Идрис Шах

Афганский караван. Земля, где едят и воюют

Idries Shah

Afghan Caravan

Afghan Caravan Original edition copyright

Copyright © T e Estate of Idries Shah, 1990

© Аранов Ю. Д., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2017

Введение

Земля, где едят и воюют

Как-то раз редактор одного журнала попросил у меня «шестьсот слов про Афганистан – ну, вы понимаете, что от вас требуется». Я проглядел номера журнала за год, чтобы понять характер его публикаций, и написал:

«За прославленным, суровым Хайберским проходом, где мрачные форты с бойницами охраняют владения воинственных пуштунских племен, лежит Богоданное Государство – Афганистан. И британский лев, и русский медведь бросали алчные взоры на краеугольный камень Азии, на страну, которую Природа наделила незабываемыми видами и семьюдесятью сортами винограда».

И тому подобное. Редактор позвонил мне: «Все это общеизвестно. Напишите что-нибудь такое, чего читатели не знают».

Я начал сызнова:

«Одна из величайших мировых религий – зороастризм – возникла в Афганистане, и там же родились некоторые из крупнейших ученых Средневековья; высоко над миром расположилась эта диковинная полиэтничная страна. Промежуточная станция на Шелковом пути из Китая в Рим, она произвела на свет таких великих мистиков, как Руми и Аттар. На протяжении веков здесь владычествовал буддизм, который распространялся отсюда по всему Востоку».

Дальше в том же духе.

Ответ пришел по телексу:

ТУМАННО. НЕВРАЗУМИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ С НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИМ УКЛОНОМ, НАПОМИНАЮЩАЯ ПРЕТЕНЗИИ РУССКИХ НА ИЗОБРЕТЕНИЕ РАДИО ПОПОВЫМ. НАПИШИТЕ, ЧТО В АФЛАНДИИ ЕДЯТ И КАК ВОЮЮТ.

Дело было за полночь; печатать под мою диктовку было некому, и машинка потревожила бы домашних. Я достал кассетный магнитофон и зашептал в него:

«Палау, который у турок и других народов получил искаженное название пилаф или плов, был изобретен, или открыт (так гласит легенда), в Афганистане. Однажды, когда люди Чингисхана, несметной ордой спустившиеся на плодородные равнины, готовили мясо, часть жидкости пролилась на рис, высыпавшийся из мешка. Монголы, никогда прежде не видавшие риса, отведали его с ароматными травами, изобильно растущими в Афганистане. Так возник палау».

Еда, война, история, местный колорит – все вместе. Я продолжил:

«Афганская пища идеальна для походных пайков. Снова и снова воины непобедимых армий, будь то войско Моголов, захватившее Индию, или люди султана Газни, который создал империю, подкрепляли силы свежей бараниной, йогуртом, белым изюмом и высушенным на солнце хлебом. Темы еды и войны, переплетаясь, звучат в горной Азии постоянно: одному воину, который ввел в питание ратников то, что британцы считают изобретением лорда Сандвича, был пожалован город Кандагар».

И так далее. Редактор затем сделал компиляцию из моих компиляций. Афганистан именно так всегда на тебя и действует: непонятно, с чего начинать, чем заканчивать. Говорить вначале о «стране высоко поднятых флагов»? О Кабуле, якобы «городе Каина»? Об Александре Македонском? О месторождениях лазурита? О бадахшанских рубинах?

Как бы то ни было, давайте начнем. Забирайтесь на вашу великолепную арабско-монгольскую лошадь и присоединяйтесь к моему афганскому каравану.

Идрис Шах

Часть первая

Глядим друг на друга

Я вышла за афганца

Мораг Марри – не первая шотландка, оказавшаяся среди афганцев: в 1890-е годы придворным врачом Абдуррахман-хана была женщина из Шотландии. Но Мораг, юная студентка из Эдинбурга, вышла замуж за сына афганского вождя и в начале 1920-х стала хозяйкой цепи крепостей в приграничной зоне, которую и ныне называют ничейной землей…

Шел 1916 год. Бушевала война. Один за другим уходили эшелоны с новобранцами. Улицы Эдинбурга были полны раненых. Все старались что-то делать для фронта. До той поры я много времени уделяла живописи, но теперь мне захотелось прекратить эти одинокие занятия и побыть среди людей, чтобы оправиться от потрясения, вызванного известием о гибели брата во Франции. Приятельница посоветовала мне устроиться бесплатной работницей на склад бинтов и сфагнума или на склад флагов. Я выбрала последнее и усердно трудилась, готовя ящики и флаги для сотен продавцов, а потом сама стала торговать флагами с пяти тридцати утра до шести часов вечера.

В один из таких дней заведующая складом предложила мне пойти на торжественный прием в университет. Были приглашены все девушки, добровольно продававшие флаги. Мой отец высказался о приглашении отрицательно и нелестно отозвался о «студентах-шалопаях», которых я там встречу. В конце концов он все же позволил мне пойти с условием, что я вернусь не позднее десяти вечера. Это значило, что мне можно провести в университете только два часа, но я, у которой прежде было крайне мало подобных развлечений, пришла в чрезвычайное волнение.

И вот день наступил. Я все свободное время посвятила наряду. На мне была юбка из розовой тафты, розовые туфли и чулки, в волосах – двойной ряд розовых мускусных роз. Когда я пришла, прием уже начался. Среди профессоров и множества студентов мне стало не по себе, и я пожалела, что явилась. Дама, которая пригласила меня, познакомила меня со студенткой и оставила нас вдвоем. Там были люди всех национальностей – я смотрела, как они входят, иные страшно нервничали, мне забавно было это видеть, и я почувствовала себя уверенней. Большой зал наполнялся, гости стягивались к стенам.

И тут вошел студент восточного вида. Он не был похож на других. Я недоумевала, какой он может быть национальности, и спросила у новой знакомой.

– А, это Саид Абдулла. Кажется, сын какого-то индийского пограничного вождя. Он жутко умный. Хочешь, познакомлю? Я хорошо его знаю.

Одно дело увидеть, другое дело познакомиться, и я нервно ответила:

– Нет, не сейчас.

Тем не менее я проводила сына вождя взглядом через весь зал.

Он шел с очень прямой осанкой и выглядел так, как по расхожему представлению может выглядеть статный, красивый шейх. Высокий, с точеным лицом и неистовой шевелюрой, он был вместе с тем лишен всякого чванства. Я видела, что он держится естественно. В его поведении вызов соединялся с беспечностью, и я не могла оторвать от него глаз. Для меня он был главным актером на сцене. Как восхитительно, думала я, он кланяется вон тем женщинам! И как жаль, что я не в их числе, что я стою в другом углу! С другой стороны, я была рада, что могу наблюдать за ним, сама оставаясь полускрытой. Он оглядел зал, как завоеватель оглядывает побежденные легионы, но в его взоре не было никакого высокомерия. Он не смотрел ни на кого в особенности.

Он двинулся в нашу сторону!

– Он идет сюда! – взволнованно сказала я студентке, вся охваченная смятением. – Не подзывай его ближе, – шепнула я, но поздно: она уже заговорила с ним, и он одарил ее своим неподражаемым поклоном.

Они стояли совсем близко от меня, но я по-прежнему пряталась за другими гостями, и девушке пришлось вытащить меня за руку:

– Познакомься, это Саид Абдулла, мы учимся вместе. А это Мораг Марри.

Он поклонился теперь уже мне, а я, оказавшись лицом к лицу с тем единственным, с кем мне хотелось тут познакомиться, вдруг смутилась настолько, что не могла поднять глаз и от всей души желала провалиться сквозь землю. Девушка оставила нас вдвоем, и мой новый знакомый предложил принести мне чаю.

Все это напоминало какой-то сон: ни с того ни с сего меня вдруг позвали на университетский прием, а теперь мне прислуживает такой кавалер! Саид Абдулла вернулся с чашкой чаю и шоколадным пирожным. Обретя дар речи, я поблагодарила его и спросила, почему он себе ничего не принес.

– Мы, горцы, пьем только зеленый чай, а черный не любим. И мы же воины, зачем нам сахарные пирожные?

Как чудесно он разговаривал! «Горцы», – сказал он. Значит, можно поговорить с ним о моих любимых шотландских горах – он поймет. Мы стали беседовать о моих и его горах, и вдруг, как Золушка, я увидела, что уже пол-одиннадцатого. Я же обещала отцу быть дома в десять, и вот, в первый раз выйдя на люди, нарушила слово!

Мне стало не по себе.

– Ох! – воскликнула я. – Мне уже следовало быть дома. Папа будет сердиться. Что делать? Уже полчаса опоздания, а еще нужно время, чтобы добраться.

– Где вы живете?

Чуть не плача, я сказала ему где.

– Я могу отвезти вас домой в своей машине с вашей спутницей.

Спутницу я нигде не могла найти и, признаться, не очень-то хотела. Несколько минут спустя Саид Абдулла и я уже мчались в его маленькой машине к моему дому. Я разрывалась внутренне между наслаждением от пребывания в таком обществе и боязнью того, что отец в этот поздний час увидит, как я возвращаюсь с незнакомым молодым человеком.

Я быстро выскочила из машины. Мой провожатый стоял передо мной. Опасаясь, как бы нас не увидел отец, я торопливо сказала:

– Спокойной ночи, и спасибо вам!

– Спокойной ночи. Надеюсь иметь удовольствие снова увидеться с вами, – ответил Саид Абдулла и поцеловал мне руку.

Боюсь, даже при свете уличных фонарей со стороны было видно, что мы не хотим расставаться.

– Мой отец не позволит мне еще раз с вами увидеться, – огорченно сказала я и взбежала по ступенькам к двери.

Открывая ее, я оглянулась на провожатого, который все еще стоял на тротуаре. Я быстро захлопнула дверь и, пока не уснула, думала только о том, как Саид Абдулла смотрел на меня, говорил со мной и заботился обо мне.

Утром я проснулась поздно. Меня ждало письмо:

«Пожалуйста, Мораг, окажите мне честь выпить со мной чаю сегодня в четыре часа в „Мэккиз“.

Саид Абдулла».

Перспектива скорой встречи привела меня в такое волнение, что день, казалось, тянулся бесконечно. Сказав родителям, что меня пригласил на чай друг семьи, я вышла из дому за час – боялась опоздать, – хотя до кафе было всего несколько минут ходу.

В три тридцать пришел Саид Абдулла, и я вдруг сделалась молчаливой. Мы сидели за столиком у окна и смотрели на парк Принсез-стрит-гарденз. Мало-помалу я рассказала ему о старом доме, откуда мы уехали год назад, о моих домашних животных в деревне… и о брате.

– Мне очень-очень жаль вас, бедное дитя, – промолвил он с таким сочувствием, что я расплакалась.

Он переменил тему и заговорил о родных местах, о форте на «ничейной земле» в Хайберском проходе, где он жил, и, заслушавшись его рассказом о соплеменниках, я забыла про свое горе.

Когда он повел речь о воинах на его родине, взгляд у него стал напряженным, испепеляющим, но, едва он вспомнил о матери и сестрах, его глаза наполнила прямо-таки женская мягкость.

Время пробежало очень быстро, подобно всякому счастливому времени, и мы оглянуться не успели, как настала пора прощаться.

– Неужели и правда пять часов? – спросил мой друг, и меня обрадовало, что для него тоже время прошло незаметно.

После этого мы встречались почти каждый день: ездили на Брейд-хиллз, где шла игра в гольф, пили там чай в отеле и были до смешного счастливы. Тем не менее он, хоть и всегда с нетерпением ждал встречи и ему явно было хорошо в моем обществе, никогда не целовал меня и говорил только о повседневных вещах. Когда мы прощались, он подносил мою руку к губам. Теперь он не был похож на восточного шейха из кинокартины! Он не произносил таких слов, какие произносят в фильмах, и даже не говорил мне, что я ему нравлюсь, хотя по его доброму, заботливому отношению я чувствовала, что это так. Иначе ему бы не хотелось видеться со мной так часто.

Примерно в это время, через несколько месяцев после нашего знакомства, мой отец сказал, что хочет поговорить со мной.

Из Франции, объяснил он, в отпуск должен приехать сын его друга детства, и два отца подумали, что мы могли бы обручиться, а когда война кончится, и пожениться. Ведь мы раньше с Роем хорошо ладили.

Я ответила, что не хочу ни обручаться с Роем, ни выходить за него.

Известно ли было уже моему отцу про Саида Абдуллу, я не знаю; если было, он вел себя очень дипломатично и хорошо скрывал свою осведомленность. Я рассказала ему про своего друга-студента. Он выслушал меня до конца и затем категорично заявил:

– Мораг, эта дружба должна прекратиться. Я запрещаю тебе видеться с этим восточным студентом, а если ты ослушаешься, непременно обращусь к университетским властям. Теперь садись и пиши, что я тебе продиктую.

Я села и написала письмо под диктовку отца, ходившего взад-вперед по комнате:

«Саид Абдулла!

Я не смогу больше с вами встречаться и надеюсь, что вы не будете пытаться меня увидеть. Я намерена обручиться и стать невестой, и в этих обстоятельствах наши встречи, как вы понимаете, должны прекратиться.

Мораг Марри».

Отец сам пошел на почту отправить письмо. Я была слишком ошеломлена, чтобы плакать. Все мое былое несчастье вернулось. Вчера я была счастлива, сегодня – в бездне отчаяния.

Вечером я стала умолять отца пригласить к нам Саида Абдуллу и поговорить с ним.

Но отец сказал, что его слово окончательное и что я, помня о недавнем горе, которое мы пережили, не должна огорчать его и мать непослушанием.

На следующий день в Эдинбург приехал Рой. После госпиталя ему дали десятидневный отпуск. Разумеется, я была рада приветствовать героя войны, но в мыслях у меня был только Саид Абдулла. Что Рой обо мне подумает? Как низко я упаду в его глазах!

Не в силах вынести разлуку и неопределенность, я письмом сообщила Саиду Абдулле, что предыдущее послание было написано под давлением отца, и попросила о скорой встрече.

Посыльный принес ответ в тот же вечер: Саид Абдулла ждет меня на вокзале Каледониан-стейшн. Не слишком романтическое место свидания!

Я торопливо надела пальто и шляпку и всю дорогу бежала. Он был на условленном месте. Я так рада была его увидеть, что хотела броситься ему на шею, но он посмотрел на меня с такой печалью, что я почувствовала весь ужас случившегося за последнее время.

– Мораг, – сказал он. – Я уже решил, что вы не придете. Я очень по вас скучал.

– Я тоже, – сказала я.

– Моя машина стоит снаружи. Давайте поедем на Брейд-хиллз и поговорим.

Мы не разговаривали, пока не оказались на холмах. Саид Абдулла пребывал в глубокой задумчивости.

– Ваше письмо, – начал он, – было для меня полной неожиданностью. Если бы вы сказали мне раньше, я не опечалился бы настолько.

– Мне пришлось его написать, мой отец был страшно рассержен, – принялась оправдываться я.

– Я хочу, чтобы вы поняли: у нас – то есть в моем племени – на женщин смотрят с огромным уважением. Заботу, которой мы их окружаем, и наше желание уберечь их от всякого вреда кое-кто понимает так, будто мы превращаем их в рабынь. Это неправда. Мы их боготворим, и в наших горах нет преступления тяжелее, чем похищение девушки. Я не хочу посягать на чужую невесту. Там, где я живу, из-за этого началась бы межплеменная война, которая длилась бы до уничтожения всех мужчин из племени виновника.

– Нет, нет, вы не должны так думать. Я ни с кем не обручена. Мой отец и его друг хотят этого брака, вот и все. Я не выйду замуж за Роя Грэма. Он не настолько мне нравится.

– Мораг, есть ли хоть один среди ваших соотечественников, за кого вы хотели бы выйти замуж?

– Нет, – ответила я.

– И вы не обязаны подчиняться отцу и выходить за того, на кого он укажет?

– Не обязана.

– Значит, вы свободны, и я хочу вам сказать, что люблю вас с первого же дня, когда увидел вас на приеме, и всегда буду вас любить. Если я добьюсь разрешения от моего и вашего отца, выйдете ли вы за меня замуж?

– Да, – сказала я.

Мы долго там простояли в тот вечер, безумно счастливые, не в силах расстаться.

На следующий день мы встретились и обсудили будущий визит Саида Абдуллы к моему отцу. Днем позже Рой должен был отправиться обратно во Францию, и мы решили устроить так, чтобы Саид Абдулла пришел назавтра после его отъезда. Моя мать сказала, что будет рада, если мой друг придет к чаю, и я предоставила ей уладить дело с отцом. День настал, и к чаю явился Саид Абдулла. Мама была очарована им, но мой отец, когда они разговаривали после чая, сказал ему, что я слишком молода для замужества, что я выгляжу старше своих лет и что он согласия не даст.

Саид Абдулла послал телеграмму своему отцу Ответ был коротким: «Категорически запрещаю».

Мы с Саидом были в смятении. Пришла новая телеграмма: «Жди важного письма». Оно явилось недели спустя. Вождь писал, что думает о переговорах по поводу брака между Саидом Абдуллой и дочерью влиятельного вождя соперничающего племени. Если согласие будет достигнуто, решение отмене не подлежит, ибо у пуштунов помолвка не может быть разорвана. Он указал и на то, что я не мусульманка. Он спросил, происхожу ли я из воинственного горского клана и смогу ли, если потребуется, оборонять форт.

Саид телеграфировал в ответ, что я принадлежу к горскому клану, хочу принять мусульманство и что он ручается в моей способности защищать любой форт!

Ответ гласил: «Если вы с ней уверены, что способны всю жизнь хранить верность друг другу, вступайте в брак и по восточному, и по западному закону, а потом мы сыграем свадьбу здесь, в древней твердыне твоих предков. Благословляю вас обоих! Храни вас Аллах! Даю вам свое разрешение».

На «Ничейную землю»

Согласие вождя успокоило и обнадежило нас, но мой отец по-прежнему и слышать не хотел о помолвке, и целыми днями до поздней ночи мне приходилось выслушивать бесконечные истории о девушках, вышедших замуж за мусульман и увидевших по приезде на родину мужа, что он уже женат, причем, может быть, и не на одной, и что судьба новой жены – рабски прислуживать новым родственникам, пока наконец ей, голодающей или брошенной, не не протянет руку помощи миссионерская организация.

Звучали жуткие истории о британских девушках, таинственно убитых или пропавших без вести. Мне было сказано, что на Востоке всех женят еще в колыбели, что с вероятностью девяносто процентов Саид Абдулла уже состоит в браке, что дома он вернется к диким обычаям своего племени и что либо мне подмешают в пищу толченое стекло, либо меня превратят в прислужницу его родни, женская часть которой будет бешено ревновать его ко мне. Вдобавок меня регулярно будут бить.

Поначалу мне стыдно было пересказывать подобное Саиду, но потом я решила дать ему возможность опровергнуть эти слухи. Он был вполне осведомлен о западных мнениях и сказал мне, что большинство таких историй исходит от женщин, которые вышли за мусульман, считая их принцами и рисуя в воображении роскошную жизнь во дворце Аладдина. А когда оказывается, что нет ни принца, ни дворца, они «пускаются во все тяжкие» с теми случайными местными европейцами, кого им удается на это подбить, и в конце концов, если им везет и хватает бесстыдства, возвращаются на родину, лишенные всяких иллюзий. Большинство знакомых уверяли меня, что на Востоке живут в глинобитных хижинах, ходят полуодетые, что они язычники и дикари.

Саиду, с другой стороны, сородичи втолковывали, что взять западную жену – большая ошибка. Мол, все западные женщины одинаковы: ждут, когда их отвезут на Восток, а там танцуют и пьют со своими соотечественниками, флиртуют с чужими мужьями, и кончается тем, что с ними просто невозможно становится жить. А потом, вернувшись домой, пишут бульварные «воспоминания», которые издатели только рады публиковать.

Саид подчеркивал, что обитатели Хайбера – не индийцы, и, послушав его рассказы о тамошней жизни, я очень захотела разделить ее с ним.

Моя тетя заявила, что у нее, когда она узнала о моих намерениях, было два приступа слабости и несколько обмороков. Она насела на меня, явившись в сопровождении адвоката, типичного дельца и крючкотвора. Он показал мне ее завещание, сулившее мне всё, чем она владела в этом мире, и все ее будущие молитвы в мире ином, если я выйду замуж за того, кому предназначил меня отец. Возражений она и слышать не желала, уверенная, что стремление получить ее солидное состояние перевесит сомнительную перспективу жизни в чужих горах, где у каждого мужчины как минимум четыре жены!

Каждый день в течение недели она приходила ко мне со своим адвокатом. Я так и не вняла ее уговорам, и в конце концов она составила новое завещание, которое мои родители подписали как свидетели. Она оставила всё приюту для бездомных кошек.

Когда мой отец увидел, что я не поддаюсь влиянию, он нехотя разрешил Саиду Абдулле бывать у нас дома. Они стали хорошими друзьями, и не прошло и трех месяцев, как мы поженились. Три влиятельных мусульманина, находившихся тогда в Эдинбурге, пришли к нам домой, и очень простой обряд был совершен в нашей гостиной. Один выступил в роли священнослужителя, двое других были свидетелями. Мне трижды задали один и тот же вопрос:

– Берете ли вы в мужья Саида Абдуллу, сына вождя Секундер-хана, и принимаете ли тысячу фунтов в качестве брачного дара?

Потом настала очередь Саида.

– Берете ли вы в жены Мораг Марри, дочь Джеймса Марри, и согласны ли передать ей тысячу фунтов в качестве брачного дара в любое время вашей жизни, когда она того пожелает, а если она такого желания не выскажет, согласны ли вы, чтобы после вашей смерти это была первая выплата из наследственного состояния?

Трижды прозвучал этот вопрос, и трижды ответ был утвердительным.

Затем спросили двух свидетелей, слышали ли они, как вступающие в брак согласились с условиями контракта, и готовы ли это засвидетельствовать. Прочли главу из Корана, предписывающую сторонам исполнять брачное соглашение и жить во взаимной любви и преданности, после чего соглашение было составлено на бумаге. Мой муж, я, духовное лицо и оба свидетеля подписали его. Церемония была окончена. Она прошла в строгом соответствии с мусульманскими законами (я до этого приняла мусульманство с его простой верой в единого Бога и пророка Мухаммеда).

В следующем году у нас родилась дочь. Это произошло во время ужасной эпидемии инфлюэнцы, когда мой муж лежал в больнице и выздоравливал. Желая его подбодрить, мой отец сообщил ему новость. В ту же ночь в двенадцать часов няня, которая была у нас, услышала какие-то звуки за дверью дома. Открыв, она увидела на крыльце съежившегося, насквозь промокшего мужчину, на котором были только пижама и халат. Это был Саид. Ему не разрешили выписаться из больницы, потому что он не вполне поправился, и тогда он просто убежал! Он проделал четыре мили пешком, и это подорвало его силы. Он несколько часов пролежал без памяти, и у него случился рецидив, от которого он едва не умер.

Вскоре после этого наступило перемирие. Колокола и сирены многим из нас не принесли той радости, которую чувствовали другие, но, по крайней мере, мы испытали облегчение и в первом порыве новообретенной свободы поклялись стать лучше, чем были прежде!

Некоторые доброжелатели советовали мне не сообщать родным мужа о рождении девочки: повсюду на Востоке, говорили они, ценятся только сыновья.

Но я, судя о будущем отклике свойственников по отклику мужа, телеграфировала им и, к своему бесконечному облегчению, получила такой ответ: «Глава племени и все его члены посылают благословения новорожденной малышке. Да пребудет благословение Аллаха и на вас! Мы надеемся отпраздновать событие в наших горах и готовимся к вашему приезду. Мир вам!»

За телеграммой последовало и письмо с просьбой приехать как можно скорее. Но долгое, утомительное путешествие с таким маленьким ребенком было бы для нас слишком тяжелым испытанием, и наши измотанные войной нервы и полуголодные тела требовали отдыха. Лишь два с половиной года спустя мы отправились в Хайбер.

Няня-шотландка оставила нас в Карачи, и я наняла индианку с гор, у которой была хорошая рекомендация.

Дорога заняла два дня; погода, к счастью, была прохладная. После того как мы пересекли Инд, местность изменилась, и нам начали попадаться мужчины иного вида, чем прежде: высокие, менее смуглые, одетые в мешковатые штаны, вышитые безрукавки и свободные, свисающие поверх штанов рубахи, с тюрбанами на голове.

Близ Пешавара я увидела пашущих крестьян с винтовками за плечами. Когда поезд остановился у обнесенного колючей проволокой вокзала, в него вошли вооруженные пуштуны из военной полиции, чтобы проверить наши документы. Было полное впечатление, что мы въехали в военную зону и находимся на подозрении. В тех краях действительно подозревали всякого, пока он не доказывал свои благие намерения.

Убедив военную полицию, что прибыли не для свержения властей, мы отправились в городской дом вождя. Снаружи он выглядел не слишком приветливо: мрачные стены, хмурые окна-бойницы. Внутри, однако, оказалось очень уютно.

Из Пешавара, последнего города перед северозападной границей, мы двинулись по Афганскому тракту. Целью нашего путешествия была «свободная земля» между Британской империей и королевством Афганистан.

Дорога шла через Хайберский проход. Громадные скалы, возвышаясь уступами где на двести, а где и на триста метров, внушают здесь путнику особый страх. Кое-где проход настолько узок, что четыре верблюда не могут двигаться в ряд. На границе как таковой стоит турникет, после которого начинается «ничейная земля». Турникет выглядит малозначительным. Ему следовало быть внушительней, ведь это ворота, ведущие в одно из наименее изведанных и самых замечательных мест на земле, в край, населенный племенами, подчиняющимися только своим вождям, где люди живут в башнях с бойницами, всегда вооружены и даже спят, не расставаясь с винтовкой. Некоторые из величайших мировых империй пытались их покорить, но тщетно.

И вот, пройдя через простой турникет, я попала в этот таинственный край. Ненадолго, должна признаться, у меня возникло чувство, что в том, о чем мне говорили в далеком Эдинбурге, возможно, есть доля истины. Несколько секунд я простояла в изумлении. Не сон ли это? Может быть, я сейчас проснусь и увижу, что я в Шотландии?

Я оглянулась на последний аванпост моей родины, и мне стало ясно, что, если события обернутся против меня, возврата не будет. Такой минуты я не пожелаю никому из тех, кто не убежден в своей способности храбро встретить все, что его ждет в этих горах.

Мой муж, кажется, понял мои переживания.

– Добро пожаловать, – промолвил он, – на землю моих отцов.

Это рассеяло мрачные чары. Я успокоилась.

– Саид, – сказала я. – Я полагаюсь на тебя. Ты понимаешь, что у меня здесь, кроме тебя, никого нет.

– Мы с тобой всегда будем вместе, Мораг, – ответил он. – Пока я дышу, я буду защищать тебя ценой своей жизни.

И мы двинулись в путь. Когда британский аванпост наконец скрылся из виду, Саид сказал:

– Если ты пожалела о своем решении, есть еще время вернуться. Есть еще время, чтобы мы вернулись.

– Нет, мы не возвращаемся, – ответила я. – По крайней мере пока что.

Трапезы и молитвы с горцами

Одно дело читать о местах за Хайберским проходом, другое дело быть там. Мрачный Хайбер теперь показался мне дружелюбным. Я почувствовала, что отдана на милость всего, что могло таиться за этими жуткими каменными глыбами. Словно я что-то оставила за этим турникетом; я могла только надеяться, что не отвагу! Ни грана приветливости не было в этих голых холмах. Впрочем, времени на все эти мысли у нас было немного: вскоре мы соединились с группой соплеменников мужа, которую послали нам навстречу, едва мы несколько углубились в Свободную землю пуштунов – так они называют этот край.

Все это были молодые люди – высокие, прямые, гибкие. Они по очереди обнялись с моим мужем, поздоровались с нами обоими и дали ружейный залп в воздух, воскликнув на своем мелодичном пушту: «Добро пожаловать на землю свободных! Привет невестке нашего благородного вождя!» Эти люди двинулись впереди, расчищая, так сказать, дорогу, мы же неторопливо ехали за ними на наших пони. Ужасы, о которых я слышала и читала на моей почти уже немыслимой родине, представились сейчас далекими и нестрашными. Даже если бы вдруг понадобилось проявить отвагу, на этих доблестных воинов можно было бы спокойно рассчитывать.

Мы ехали и ехали – скалам, казалось, не будет конца. Раньше я и вообразить не могла таких гор. Вперед и вперед, пока не настало время подкрепиться. Трудно было представить себе, где тут можно раздобыть еду, но за очередным поворотом оказалось жилище местного хана. Поистине надо быть уверенным в здешнем гостеприимстве, когда пускаешься в путь с отрядом в тридцать человек; с немалыми опасениями я поняла, что мы намерены положиться на доброту этого хана.

Когда мы приблизились к обнесенному стенами форту (до форта, где обитал мой свекор, оставалось около тридцати миль), часовые окликнули нас:

– Друзья или враги?

– Друзья, и мир вам! – ответили наши люди.

– Добро пожаловать, и мир вам! – сердечно (и, вероятно, с облегчением) отозвались часовые.

Ворота открылись, наша охрана расступилась и, дав нам въехать на пони, тут же последовала за нами и закрыла за собой ворота. Спешиваясь, я заметила, что у ворот стоят двое часовых.

Хан оказался рослым, дородным, веселым человеком, вооруженным, одетым в шальвары и долгополый расшитый кафтан, с огромным тюрбаном на голове. Он оказал нам истинно горское гостеприимство. После долгого перехода не очень-то хотелось выслушивать приветственные речи, но обычай этого требовал, и кто-кто, а старый хан умел принять людей как следует. Явилась служанка и взяла на руки Маргарет, нашу маленькую дочурку, а две другие пригласили меня следовать за ними. Мы пересекли двор и вошли в дом. Здесь нас ждало еще одно приветствие; затем нас с Маргарет отвели в женские покои, а Саид остался снаружи. В помещении были толстые стены и маленькие окна, пол покрывали персидские и бухарские ковры, к голым выбеленным стенам были прислонены огромные подушки-валики. По-видимому, это была семейная гостиная. Благодаря отсутствию картин, орнаментов и мебели она располагала к покою и отдыху.

Я сняла бурку, в которую вся была укутана, и, сев на большую подушку, вздохнула с облегчением. Здешние женщины – жена хана и три его взрослые дочери – никогда раньше не видели уроженку Запада и пришли в явное восхищение. Они окружили меня (служанки держались на втором плане), стали осматривать мою одежду, завели мои часы и не успокоились, пока я не показала им все, что ношу! Они спрашивали о ценах и говорили так много и быстро, что все мои скудные познания в языке пушту покинули меня и я в смятении умолкла.

Маргарет упоенно играла с одной из дочерей, изобретая свой собственный язык. Выглянув в окно, я увидела, что мужчины молятся, преклонив колени на своих ковриках и повернувшись в сторону священной Мекки.

Служанка постелила на полу посреди комнаты большую белую скатерть, и на безукоризненно чистых тарелках нам подали огромные порции восхитительно приготовленного риса (у нас так никогда не готовят) с маленькими кружочками жареного мяса. Мужчины ели отдельно. С именем Аллаха на устах мы, скрестив ноги, расселись на ковре и стали есть пальцами. Маргарет попросила ложку, которая у меня, к счастью, была с собой, и без дальнейших затруднений я приступила к своей первой трапезе на «свободной земле». Я заметила, что здесь не принято разговаривать и смотреть друг на друга во время еды, и этот элемент застольных манер пришелся мне очень даже кстати.

Женщины были так рады мне, что не могли скрыть разочарования, когда нам настало время двигаться дальше. Вновь они осторожно ощупали всю мою одежду и вручили мне в качестве прощального подарка расшитые золотом туфли без задников, взяв с меня обещание, что, если мне еще раз случится проезжать мимо, я непременно «принесу свет в их дом» своим посещением.

Опять облачившись в бурку, я с дочерью присоединилась к отряду. Женщины за решетчатой оградой трещали как сороки. Хан устроил нам пышные проводы. Он поблагодарил нас за честь, оказанную его дому, и усилил наш отряд эскортом из десяти своих людей. Вдобавок он подарил нам двух великолепных коней с изысканной сбруей. С их ушей свисали большие кисточки, с наглазников – серебряные полумесяцы, вокруг шеи шла широкая красная лента. Кисточками были украшены и седла, на уздечках позвякивали бесчисленные крохотные колокольчики. Эту сбрую, по словам хана, подарил его отцу бухарский эмир. Она выглядела совершенно как новая и, должно быть, хранилась так бережно, как хранят дорогие вещи те, у кого их немного. Сев на лошадь, я пожалела о былой свободе, когда мне не нужны были ни седло, ни бурка, но делать нечего – приходилось следовать обычаям края.

Наш эскорт был под стать императору. Люди были увешаны оружием, и я гадала, когда его придется пустить в ход в этой стране демонстративного гостеприимства и прохладной отчужденности. Забегая вперед, скажу, что ждать мне пришлось недолго! Обязанностью этого местного вождя было защищать нас от воинственных племен на своей территории, и охрана самим своим видом должна была показывать, что мы важные путники.

Мы отправились. Наши люди прокричали оставшимся пожелания мира и слова прощания, которые отдались эхом от холмов, и второй наш визит был окончен.

Я начала приглядываться к сопровождающим нас всадникам. Среди них даже отъявленный трус мог бы чувствовать себя в безопасности. На некоторых поверх расшитых безрукавок были надеты постины – большие меховые полушубки с серебряными пряжками. У каждого через плечо была перекинута винтовка, на поясе висел длинный кинжал, грудь пересекал патронташ. Они не полагались на везение! Их черные волосы были коротко подстрижены, большинство, несмотря на молодость, носили бороды. Каждый выглядел закаленным и бесстрашным бойцом. Они походили на орлов. Двое наигрывали на тростниковых свирелях дикие, воинственные мелодии, другие били в маленькие барабаны, а процессия наша тем временем двигалась меж иссохшихся холмов, минуя одну глубокую расселину за другой.

Мы то оказывались среди огромных каменных глыб, то шли через заросли кустарника почти без единого зеленого листочка. Время от времени вспархивала потревоженная нами куропатка или бросался прочь заяц. Потом свирель и барабаны умолкли, и наступила глубокая тишина, которую нарушало лишь цоканье подков по камням, слегка отдававшееся эхом от скал.

Через несколько часов мы, несмотря на щедрое угощение, которого нас удостоил радушный хан, опять проголодались! Мы спешились, чтобы подкрепиться. Мне как женщине разрешили сесть, где мне нравится. Казалось, что приготовление пищи займет много времени, но нет. Сложили примитивный очаг, нашли дрова, зажгли огонь. Только что зарезанных курдючных овец невероятно быстро зажарили целиком прямо в шкурах. Из багажа достали жестяные тарелки. В мясной подливе приготовили восхитительно вкусный тушеный рис.

В первый раз в жизни я увидела великое единство соплеменников, которые сели за общую трапезу невзирая на разницу в положении. По мусульманскому обычаю за едой, в бою и во время молитвы все мужчины равны.

Я была изумлена. Я словно смотрела фильм, сидя в уютном кинотеатре. Может быть, из-за голода, может быть, из-за новизны мясо показалось мне таким вкусным, какого я в жизни еще не пробовала. Ароматное и сочное, зажаренное в самую меру, оно имело отчетливый ореховый привкус свежайшего деревенского масла. Ели молча, ибо считается неприличным говорить после того, как было молитвенно произнесено имя Аллаха, и до того, как Ему будут вознесены хвалы за добрую пищу и здоровье, позволившее ее съесть.

Ни разу ни один из этих мужчин не повернул головы, чтобы посмотреть в мою сторону Я была их гостьей и могла удобно расположиться, распахнув бурку и не опасаясь пристальных взглядов. Простота этой трапезы навела меня на мысль, что столы, стулья, скатерти и столовые приборы – ненужная роскошь.

Мой муж, как почетный гость, подал знак к завершению трапезы. Считалось, что, когда он кончит, должны кончить и все остальные. Ему пришлось дать другим фору, потому что его аппетит был куда меньше, чем у сородичей. Он нарочно ел так медленно, как только мог, ведь по правилам тарелка гостя не должна пустовать.

Забавно было видеть, как Саид оглядывал чужие полные тарелки. Мне понятно было, о чем он думает: что надо жевать подольше, пока все не доедят! Но как он ни медлил, он все-таки кончил раньше других и принялся грызть корочку хлеба. Его сородичи, увидев это, мигом прекратили еду и тоже взяли корочки. Я поступила в точности как они. Когда корочки были съедены, двое мужчин омыли нам руки водой из козьих бурдюков, после чего мой муж воздел руки к небу и, повернув их кверху ладонями, медленно произнес благодарственную молитву Аллаху, источнику всякого добра. Мужчины, сложив ладони, поднесли их к лицам и повторили благодарность единому Богу, «который принес всем добро, и пищу, и мир». Трапеза была окончена – самая простая, трогательная и волнующая из всех, в которых я когда-либо участвовала. Мы встали с ковров (все мусульмане берут с собой ковры в такие путешествия) и выпили воды – это делают только после трапезы.

Мы опять сели в седла и пустились в дорогу по извилистым проходам между скал. Иные из этих теснин были неописуемо мрачны и негостеприимны, и легко было представить себе, что они ведут в логово разбойников. Пройдя узкое ущелье, мы могли вдруг оказаться над пропастью, чья глубина захватывала дух. Сбитые в нее камни падали все ниже, ниже, ниже, их удары о выступы звучали все тише, тише… Потом начиналось новое ущелье.

Следующая остановка была для молитвы. Мусульмане должны молиться пять раз в день. Мой муж вел молитву, я ему вторила. В этой суровой стране молитва поистине необходима. Оставив так называемую цивилизацию за спиной, больше думаешь о Творце всего сущего и испытываешь благодарность за такие дары, как здоровье, сила и безопасность. Мы преклонили колени на наших ковриках, обратив лица в сторону священной Мекки, и во всей простоте, со всей искренностью и благоговением восхвалили Аллаха за то, что хранил нас от бед на пройденном пути. Эта вера подарила мне новое ощущение. Не было ни громкого органа, ни мешочка, куда нужно класть монетки для успокоения совести, ни мыслей о том, одобряет ли твою одежду сидящая за тобой дама. Простота молитвы придала ей необычайную силу. Рядом со мной стоял на коленях погонщик мулов. В ту минуту мы были с ним равны, ибо молитва смирила меня, отодвинув в сторону мои обычные консервативные представления о различии классов и положений; потом, однако, погонщик вернулся к прежнему своему состоянию, не пытаясь извлечь выгод из того уровня, на который его подняла молитва.

Мы снова двинулись в путь. Помимо обилия впечатлений, я была сильно утомлена, но лишь смутно это сознавала.

Время от времени нам попадались на глаза маленькие форты, чьи обитатели вели с соседями непрерывную войну. Некая старинная распря делала здесь жизнь сокровищем, которое надо было бережно хранить. Люди, которые охотились друг за другом и при всякой встрече с неприятелем пытались его убить, вместе с тем, попроси я у любого из них убежища, охраняли бы меня, относились бы ко мне с уважением и прекратили бы вражду до моего отъезда. Гостеприимство священно.

Где-то недалеко, несмотря на дневное время, раздавались выстрелы, а выстрел на «ничейной земле» не повод для шуток. В одном месте нам пришлось задержаться, пока двое враждующих снайперов упражнялись в меткости друг на друге через дорогу. Нам они не угрожали, то была их личная война. В конце концов один упал со своей скалы, другой пожелал нам мира (что было весьма кстати) и махнул нам рукой: проходите!

Для него в этом не было ничего необычного, и думаю, что с тех пор его самого уже подстрелил какой-нибудь снайпер. Странным мне показалось то, что женщины из этих противоборствующих кланов ходят по своим повседневным делам, носят воду, гонят скот, и в них никогда не стреляют. Женщину не убьет даже самый отъявленный разбойник. Как говорят эти закаленные воины, женщины для них священны. Чтобы их видели издали, они носят алые шальвары. Эти женщины, однако, умеют стрелять не хуже мужчин, в чем я позднее смогла убедиться. Они способны оборонять крепости с непоколебимым мужеством, и не один мужчина лишился благ, которые сулила ему жизнь, из-за меткости этих воительниц.

Местные жители постоянно предлагали нам воду или шербет (сладкий напиток из фруктового сока) и готовы были для нас на все, когда узнавали, кто мы такие. Их радушие напомнило мне родину. А ведь скаредность была бы вполне простительна в краях, где фрукты чуть ли не роскошь, потому что их зачастую везут много дней из Индии или Афганистана.

Снова мы остановились – на этот раз для послеполуденной молитвы, называемой аср (предыдущая называлась зухр).

Время от время мы видели пахарей, возделывающих эту негостеприимную землю, пытающихся добыть средства к жизни в стране, которая, казалось, противилась всем людским желаниям. У всех за плечами были винтовки; вокруг высились черные скалы, глядевшие на них хмуро и злобно, с вечной враждебностью. На других участках по склонам гор росли тутовые деревья.

Несколько раз при нашем приближении делались предупредительные выстрелы; раздавался голос, казавшийся почти призрачным среди тишины и высоких скал: «Друзья или враги?» Мы всякий раз отвечали: «Друзья! Мир вам!» Я напряженно вслушивалась, ожидая ответа: «Мир вам!» Наш эскорт дважды стрелял в воздух на случай, если соплеменник не расслышал возгласа, заверявшего его в наших мирных намерениях. Так или иначе, бывают положения, в которых лишняя предосторожность не помешает. Порой, когда это требовалось, кто-либо из нашей охраны поднимал в воздух клинок, показывая, что мы принадлежим к семье вождя. После этого тот, кто караулил на склоне, трижды стрелял в воздух, приветствуя нас, приглашая на свою территорию и заверяя в своем добром к нам отношении.

Мы двигались вперед. Темнеть начало как раз к тому времени, как мы добрались до дружественных владений еще одного хана, у которого намеревались провести ночь. Назавтра после полудня мы должны были прибыть на место.

Этот хан был известен как человек чрезвычайно религиозный. Мы явились как раз к вечерней молитве, после которой, смыв с себя дорожную пыль, насытились вкуснейшим ойпалау (это блюдо из риса с ароматическими травами) и жареной курицей. Горный воздух обостряет аппетит, и мы отдали еде должное. Четыре плотные трапезы в день показались тут чем-то само собой разумеющимся. Главным образом в пищу здесь идут баранина и рис, но барашка можно приготовить столькими способами, что каждый раз это какой-то новый вкус.

После еды мужчины плясали вокруг костра, блестя кинжалами. Нам, женщинам, удобно было смотреть на пляски с высоты через зарешеченные окна. Вдруг посреди веселья раздались выстрелы. Словно по мановению волшебной палочки все мигом преобразилось. Танцоры стали воинами. «Сцена» исчезла. Женщины отпрянули в глубь комнат, мужчины выкрикивали приказы. На форт хана напал враждебный отряд. С помощью факелов неприятелю каким-то образом дали знать, что хан занят приемом гостей. Потом послышалась новая пальба, означавшая отход, и пляски возобновились. Женщины опять подвинулись к решеткам. Снова глядя на блестящую сталь и кружащиеся фигуры, кто-нибудь, пожалуй, мог бы принять интерлюдию с выстрелами за часть танца.

Ночь мы с мужем провели в крепко-накрепко запертой башенке без окон; форт стерегли тридцать вооруженных часовых. Засыпая после всех волнений этого изнурительного дня, я вдруг вообразила, что, может быть, проснусь в Шотландии. Рассвет, однако, вернул меня к действительности. Мы пробудились под звуки «смены караула», и в тот день нам предстояло еще одно долгое, волнующее путешествие.

В форте воинственного вождя

Мы позавтракали и покинули форт гостеприимного хана. Десять человек охраны, предоставленной нам первым хозяином, отправились домой, и их заменили другие десять из владений нынешнего хозяина. Им было велено сопровождать нас до дома моего мужа, куда, если все будет хорошо, мы должны были добраться к вечеру Но чем дальше мы двигались, тем больше у меня становилось опасений.

Дорога сделалась совсем голой и безлюдной – поистине дикие места. Для настоящего кошмара не хватало только жуткой грозы с громом и молнией. Впрочем, окружавшего нас отряда хорошо вооруженных людей было достаточно, чтобы даже труса из трусов избавить по крайней мере от страха перед личным насилием. Я начала постигать душу этого края. Он полюбился мне сразу. Тут мне не придется искать приключений: они сами меня отыщут. Они тут повсюду.

Сама эта тишина была таинственной, стискивающей. Иные из мужчин пели песни, другие декламировали двустишия старинных пуштунских поэтов, третьи молчали, и при этом все, казалось, были в прекрасном настроении. Если они не ждут беды, подумала я, то и мне нечего ее ждать. Временами я посматривала на них: не повернет ли кто-нибудь голову, чтобы вглядеться в подозрительную скалу или расселину, не поднимет ли глаза на вздымающиеся каменные глыбы? Но нет, они спокойно продвигались вперед.

Местность вокруг дороги становилась все более дикой. А вот на горных террасах тут и там начали попадаться возделанные участки, и ближе к вечеру, когда до цели было уже недалеко, на окрестных холмах мы увидели большие яркие костры. Это, объяснил мой муж, были приветствия нам от всех местных вождей.

– За этим поворотом ты кое-что увидишь, – предупредил он. – Угадай что.

– Разбойников! – сказала я, боясь худшего.

– Нет, наш дом.

– Дом!

Само это слово прозвучало для меня странно. Пока мы медленно приближались к повороту, я думала о мирном доме у меня на родине, о тамошней тихой, обыденной, безопасной жизни, о брате, о том, как я поймала на крючок лосося…

Кавалькада между тем остановилась.

– Ну, как тебе нравится? Чудесно, правда?

Вопрос дошел до меня как сквозь туман. Мой муж был около меня и смотрел куда-то вверх, на холмы.

– Вот твой новый дом, Мораг.

Мой новый дом! Я подняла глаза и увидела серую стену с бойницами, лишенную всякой приветливости и не внушающую никаких чувств, кроме почтительного страха. Она была увешана флажками; на вершине соседнего холма горел огромный костер. При виде этих посланных издали приветствий на глаза у меня навернулись слезы. Люди стараются изо всех сил, чтобы мне было хорошо! Мы поднимались все выше и выше. Я гадала, какими окажутся мои новые родственники. Полюбят ли они меня? А я их? Что, если я им не понравлюсь? Но я не могла долго предаваться этим тревожным размышлениям: мы были уже у самого форта.

Когда мы с мужем въехали во двор, к нам медленно, давая нам время спешиться, приблизился высокий, благородного вида мужчина. Мой муж помог мне сойти с лошади, и потом, повернувшись, я увидела, что он преклонил перед высоким мужчиной колени и поцеловал ему руки.

– Мой отец, – сказал Саид.

Я тоже поцеловала руки вождя, и он низко наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб. Его облик и рост были настолько внушительны, что я вдруг почувствовала себя маленькой и лишилась дара речи.

– Добро пожаловать домой, сын мой и дочь моя! Мы счастливы, что вы почтили нас приездом. Должно быть, вы устали после долгого пути.

Он взял на руки нашу малышку и двинулся к дому. Мы пошли следом. Мои колени стучали друг о друга. Саид успокаивающе сжал мою руку, и под грохот пальбы в воздух, которую устроили собравшиеся ради нас люди вождя, мы проследовали в наш новый дом по красивым коврам, постланным в нашу честь. Форт как таковой был громадным черным зданием, приспособленным для отражения атак; над каждым из его углов высилась серая башня с бойницами. Сегодня стены были украшены флажками, что смягчало их воинственную суровость.

Вдоль всех коридоров, по которым мы шли в гарем (женскую часть дома), стояли слуги.

Моя свекровь и ее дочери ждали нас с нетерпением и, когда мы вошли в комнату, быстро двинулись нам навстречу. Старый вождь представил меня им, и его жена тут же горячо обняла меня и расцеловала в обе щеки. Это была высокая, замечательно моложавая женщина с прелестными темными блестящими глазами и светлой кожей, свойственной женщинам ее племени. Она церемонно приветствовала меня и была так любезна и очаровательна, что мгновенно расположила меня к себе. Затем вперед выступили ее дочери, державшие за руки мою Маргарет. Внешностью и манерами они походили на мать и, в длинных нарядных блузках до колен, с завешенными полупрозрачной тканью лицами, в расшитых золотом восточных туфельках, выглядели как сказочные принцессы. Когда приветствия кончились, они отвели меня в мои покои на втором этаже и настояли на том, чтобы помочь мне во всем.

Комната была продолговатая, с низким потолком и выбеленными стенами. Главный вход завешивала плотная плюшевая штора, пол был застелен коврами, один угол занимала большая низкая кровать, похожая на тахту. Около нее стоял низкий индийский столик с латунной столешницей. На полочке над кроватью лежал Священный Коран, покрытый шелковой тканью (Коран никогда не должен находиться под другой книгой или на полу). За другой шторой были полки для одежды.

Перед прибытием сюда я воображала, что служанки, наверно, будут робко поглядывать на меня из-за двери и предоставят мне самой распаковывать вещи. Но две прислужницы, никогда раньше не видавшие западных женщин, начали, не выказывая внешне никакого интереса ко мне, разбирать мою одежду, как будто всю жизнь только этим и занимались. Из-за этого я почувствовала себя незначительной, маловажной. Пальто, юбки и платья, которые они убирали, внезапно потускнели, сделались неинтересными и неромантичными. Я вспомнила, как однажды дома надела на вечеринку восточный наряд; тогда он выглядел слишком цветастым, вычурным. А здесь такая одежда была, казалось, единственно возможной.

Из любопытства я выглянула в другую дверь и увидела, как слуги-мужчины в комнате, похожей на мою, распаковывают вещи Саида. Мои первые страхи улеглись. По крайней мере, здесь, видимо, не будет такого «гарема», какой я воображала. У нас будут собственные комнаты, и нам не придется тесниться с другими домочадцами, о чем предостерегали меня доброжелатели на родине; более того, у каждого из нас будет своя ванная.

Мои золовки прервали эти размышления, спросив меня из-за двери, можно ли им войти. Они держали полные охапки одежды всех цветов радуги, которую сшили для меня своими руками на основании размеров, которые сообщил им Саид. Они с великим интересом смотрели, как я преображаюсь в дочь вождя. Когда я надела расшитые золотом туфельки без задников, они рассмеялись, глядя на мои неловкие шаги в непривычной обуви. Потом они принялись развлекаться, примеряя мои пальто и юбки. Обе с чувством расцеловали меня и вели себя так естественно, были так непритворно веселы, что я мгновенно прониклась к ним любовью; казалось, мы уже не один год как знакомы. Все мои былые тяжкие опасения по поводу грядущей встречи со свойственниками представились мне теперь прискорбным недоразумением. Несмотря на разделявший нас языковый барьер, мы были отменно счастливы друг с другом, и нам очень хорошо было вместе.

Голубые атласные шальвары пришлись мне как раз впору; широкие в бедрах и сужающиеся книзу, искусно отделанные, они выглядели как юбка. Блузка до колен и тонкая вуаль добавляли наряду таинственности. Сделав несколько кругов по комнате, я приручила даже норовистые туфельки и почувствовала себя членом семьи.

Девушки хлопали в ладоши и смеялись, видя мое беспокойство о своей внешности. С двух сторон они взяли меня за руки, и мы прошли по балкону туда, где радостные крики и громкий плеск воды возвещали о том, что у Маргарет нет ни малейших трудностей ни с языком, ни с окружением.

В окна мне не было видно ничего, кроме диких холмов. Они манили меня, и я пообещала себе, что обследую их в будущем; позднее, когда я узнала, что это строго запрещено, они, конечно, стали для меня еще более притягательными.

Громадный двор под нами напоминал ярмарку. В него сотнями стекались отважные соплеменники Саида, прибывшие из Кохистана (горных районов). Должно быть, они не меньше нашего устали и хотели пить, но они ничем не желали нарушать торжественность случая. То и дело из двора доносились приветственные залпы. Одни приехали на пони, другие – на верблюдах, третьи – на ослах, но все были хорошо вооружены. Как, задумалась я по своему западному обыкновению, удастся разместить такую массу народу?

Селима и Халима, мои золовки, сказали мне, что вечером будет праздничный пир. «Но не для всех же этих людей?» – спросила я. «Приедет еще больше! – ответили они. – Для них поставили много шатров».

Через решетчатые перила балкона они показали на сад, где и сейчас возводились шатры. Сад уже был похож на огромный полотняный город (который на фоне холмов, правда, казался карликовым). «Какое радушие к иностранке!» – подумала я. Гостеприимство горцев повсюду одно и то же. Мое сердце преисполнилось тепла по отношению ко всем этим людям, многие из которых, судя по утомленному дорогой виду, приехали приветствовать меня издалека. Прошлое было уже мертво для меня.

Я была Мораг Абдулла и должна была соответствовать этому имени.

Женщины обороняют форт

Вскоре после моего приезда было объявлено о помолвке Селимы-ханум, моей золовки. Поистине эта помолвка оказалась событием!

Восторг следовал за восторгом. Подарки шли непрерывным потоком. Весть о том, что два мощных племени помирились и готовы породниться, вызвала смешанные чувства. Одни радовались, другие, несомненно, затаили злобу. Подарки от родственников жениха были всевозможные: от скромной кухонной утвари до дорогих украшений. Одних нарядов с избытком хватило бы для пятидесяти невест: каждая женщина племени должна подарить помолвленной девушке хотя бы один предмет одежды.

Получал подарки и жених, шли разговоры о великолепных седлах, ружьях, россыпях золотых монет, амуниции, холодном оружии. Но самым чудесным подарком был прекрасный арабский конь, предмет общего восхищения и зависти. Его называли лучшим образчиком породы из всех когда-либо виденных. Владелец, приходившийся дядей вождю форта Килла, был стар и хотел при жизни отдать коня в хорошие руки.

Женщин нашего племени пригласили в форт Килла на торжественный пир в честь предстоящего события; этим мы должны были показать другу, что распри забыты и воцарилась дружба.

Мы начали собирать в дорогу наши лучшие наряды, расшитые золотом туфельки и драгоценности. Отправиться предстояло через три дня. Эти дни были полны переживаний. Прибывали посланцы с указаниями из форта вождя, моего свекра; наши посланцы мчались к нему с ответами. Все должно быть безупречно, ни в коем случае нельзя выставить наше племя на посмешище! Я боялась испортить дело какой-нибудь глупой ошибкой, но моя свекровь с неизменным тактом руководила всеми моими приготовлениями и два дня подолгу учила меня различным приветствиям в адрес женщин из племени жениха.

Каждый вечер я, вместо того чтобы ложиться спать, устраивала в спальне репетицию. Коробки у стены изображали женщин из форта Килла, и я оттачивала приветствия до совершенства. Будучи женой сына, я шла по статусу второй вслед за матерью семейства, к тому же я была афаранги (англичанка), и поэтому тем более важно было избегать ошибок.

И вот настал день отъезда. Нашего багажа хватило бы на два кругосветных путешествия. Впереди ехала верхом моя свекровь, я следовала за ней, дальше – взволнованная Селима-ханум и ее сестра. Вооруженные люди охраняли нас спереди, сзади и с боков. За час до отправления, чтобы о нем знали в форте Килла, был зажжен сигнальный костер. Как только там увидели дым, они зажгли на своей горе ответный огонь. Мы двинулись в путь с большой торжественностью; воины дали в нашу честь церемониальный залп.

Трехчасовое путешествие прошло спокойно; наше прибытие в форт Килла было отмечено ружейным салютом, в котором участвовали, кажется, все мужчины до единого. Повсюду виднелись флажки, гирлянды роз и «листва» из цветной бумаги, изготовленная деревенскими умельцами. Кто-то особенно веселый украсил цветной бумагой даже бойницы.

Мы спешились, и нас тотчас же препроводили в женские покои, которые были увешаны украшениями. Супруга вождя Киллы была немолодая женщина с седеющими волосами, великолепными бровями и мягкими карими глазами. Она уделила очень много внимания своему наряду, но все-таки, думаю, не больше, чем мы нашему! С головы до пят она была одета в золотую ткань с яркими голубыми и розовыми вкраплениями. Ее маленькую золотую шапочку украшали искусственные розочки, и сверкающая золотая вуаль свисала с нее очень изящно.

– Добро пожаловать, и мир тебе, носительница столь славного имени! – начала она. – По этому великому случаю мой приятный долг – быть, волею Аллаха, в добром здравии, чтобы удостоить тебя приветствия, подобающего твоему роду. Эта честь для меня тем больше, что разделить веселье наших сердец с тобой прибыла твоя высокочтимая дочь, супруга твоего благородного сына. Ее мы тоже от всей души приветствуем.

Моя свекровь поклонилась, я сделала положенные приветственные жесты.

– Мир тебе, украшение столь славного союзного племени! Для меня великое удовольствие прибыть на этот праздничный пир. Да хранит всех нас Аллах!

С этими словами, низко поклонившись, моя свекровь проследовала в комнату к группе девушек и женщин. Я дважды поклонилась и поцеловала руку ханум; она поцеловала меня в лоб, и я тоже вошла в комнату.

Следом в нее вступили Селима-ханум и ее сестра с приветствиями в адрес ханум, которая подошла к нам, когда я приблизилась к группе. После представлений, поцелуев в лоб или в руку, поклонов и новых поцелуев в руку, которыми нас наградили младшие девушки, нас провели в наши комнаты. С балкона был виден костер у форта моего свекра, а внизу во дворе мужчины из здешнего племени красочно состязались в стрельбе, прыжках и борьбе. Нашей охраны с нами уже не было. Обычай требует, чтобы в пире по случаю помолвки участвовали только женщины.

Каждой из нас было предоставлено по четыре служанки, чтобы помогать нам во всем, причесывать нас и одевать. Они надушили мне запястья и складки за ушами, наложили на лицо тонкий слой пудры и немного румян, и все четыре поклялись, что никогда не видали подобной красоты. В других комнатах другие служанки, вероятно, говорили то же самое моим свойственницам! Мои золовки конечно же выглядели прелестно. Нас принимали здесь пятнадцать девушек: некоторые были дочерьми владельца форта, некоторые – его племянницами из крепости, расположенной примерно в двух милях от Киллы.

Мы пировали целых три дня и засыпали друг друга комплиментами, говоря практически одно и то же разными словами.

После празднеств нам, молодым женщинам и девушкам, разрешили посекретничать в наших комнатах. Мы обменялись амулетами, узнали последние предсказания звезд, потолковали о будущем Селимы-ханум, показали друг другу свои драгоценности. Мне задали множество вопросов про мою родину. Они не могли поверить моим рассказам о городском транспорте и сказали, что полицейские, должно быть, настоящие волшебники, раз им удается управлять движением стольких машин и пешеходов без того, чтобы люди гибли десятками! Они изумились тому, что услышали о магазинах и о западных женщинах, которым позволяют там бывать среди покупателей-мужчин, осмеливающихся разглядывать чужих жен! Ничто, дружно согласились все, не заставит их сесть в аэроплан, который их мужчины называли «дьявольской машиной» и который изобретен не иначе как самим дьяволом. В их компании я почти так же почувствовала собственную неполноценность, как может почувствовать ее зрячий, внезапно перенесенный в страну слепых. Мне надо было много чему разучиться, и чем скорее, тем лучше.

После вечерней трапезы мы сидели на балконе, пили шербет, ели сладости – и вдруг увидели незнакомца. Это оказался бродячий кузнец и ветеринар, который проверял лошадиные копыта и лечил их, если нужно. Он показал отзывы других вождей о его дарованиях, и его мигом подрядили осмотреть всех лошадей в форте Килла. Он произвел впечатление весьма умелого и усердного работника и не пожелал прервать труды даже ради ужина, заявив, что будет работать, пока не кончит, а потом сразу уедет, потому что ему надо до ночи добраться до другого форта.

Мужчины покинули его, хваля его опыт и познания, и сели за еду, но посреди ужина вдруг услыхали бешеный топот. Выбежав на балкон, мы увидели удаляющегося стремительным галопом всадника. Часовые открыли огонь с возгласами: «Арабский конь! Арабский конь!»

Двор наполнился возбужденными, ошарашенными мужчинами. Часовые кричали, что кузнец застал их врасплох, потому что было время ужина и на посту их оставалось вполовину меньше. Что это был за человек на самом деле? Куда он поскакал? Все вопросы оставались без ответа. Быстро снарядили конные отряды для погони. Вождь форта Килла отправил двадцать человек в одном направлении, двадцать – в другом, и так далее. Попрощавшись с женой и дочерьми, он и сам сел на лошадь и ускакал. Кругом стоял громкий стук копыт по твердым камням, какой часто можно услышать в этих краях. Мы были ошеломлены неожиданностью случившегося.

Темнело, а мы по-прежнему стояли на балконе и тщетно ждали возвращения отрядов, или арабского коня, или всех вместе. Настало время ложиться спать, а никого еще не было, и мы, женщины, решили лечь и отдохнуть. Возбуждение дня и теперешние тревоги обессилили нас. Как печально кончился этот праздник по случаю помолвки! Я лежала без сна и всей душой желала, чтобы люди поскорей вернулись. Что, если разбойники с гор, лучше знающие местность, напали на них и перебили, чтобы завладеть их ружьями и патронами? И теперь, довольные, едут обратно в свои убежища? Я встала и торопливо написала записку мужу:

«Арабский конь похищен. Бойцы из форта Килла отправились в погоню уже не один час назад. Боюсь, что-то случилось. Умоляю тебя, пошли людей на помощь».

Позвав служанку, я попросила, чтобы записку немедленно доставили в форт моего свекра, где Саид находился во время моего отсутствия. С облегчением я услышала, как открылись ворота и лошадь посланца твердым, быстрым галопом поскакала по горной дороге. И все же страхи томили меня. Я отправилась в комнату Маргарет, она и ее няня крепко спали. Приблизившись на цыпочках к комнате Селимы, я увидела, что она молится, и тихо отошла. Наступит ли когда-нибудь утро? Вернутся ли когда-нибудь мужчины? Почему ни одного из отрядов еще нет? Неужели они попали в засаду? Было одиннадцать часов вечера. Может быть, они все-таки вернулись, успокоительно сказала я себе. Выгляну еще раз и лягу спать. Это необычный край, подумала я, и нравы здесь необычные, а я самая настоящая трусиха.

Выйдя на балкон, я, к своему удивлению, услышала дальние раскаты грома. Тьму прорезала молния, начался ливень, но за звуками грозы я услыхала треск ружейных выстрелов. Хвала небесам! Должно быть, мужчины возвращаются.

Но наша немногочисленная охрана, часовые, снайперы вдруг открыли ответный огонь. Зазвучали быстрые, как молния, приказы. К бойницам! Рядом со мной стояла Селима-ханум.

– На нас напали! А мужчин нет. Осталось всего несколько. Стрелять умеешь?

– Да.

– Я возьму свое ружье. Бери свое и столько патронов, сколько унесешь, – промолвила она и скользнула прочь.

Вбежав в комнату, я схватила ружье и два патронташа, какие тут носят все. Гроза была ужасная. Участники налета, наверно, промокли насквозь. Сколько их приближается к нам в этой жуткой темноте? То и дело сверкала молния, гром гремел и рокотал, вспышки снова и снова выхватывали из мрака ружейные дула и стены с бойницами. Ко мне подошли мои золовки и другие девушки, способные стрелять. Боязни не выказывал никто. В голове у меня прозвучал вопрос, который вождь нашего племени задал сыну, находившемуся в далеком Эдинбурге: «Сможет ли она, если потребуется, оборонять форт?» И мой страх исчез. Клан, из которого я происхожу, не уступает в храбрости никакому горскому племени!

– Идем к бойницам, – сказала одна из женщин.

Селима, старшая, двинулась впереди. Выстрелы зазвучали ближе; судя по их частоте, нападавших было не меньше ста. Наш ответный огонь был слабым.

– Встаньте по одной у каждой бойницы и помните о чести племени, – скомандовала Халима-ханум, когда мы подошли к бойницам.

Дождь был уже не таким сильным, но гроза продолжалась. Мы видели отблески молний на кинжалах и ружьях атакующих. Девушки стреляли постоянно и сосредоточенно. Теперь под вспышками молний враги ползли к стенам форта, как змеи. Если они доберутся до стен, наша слабая оборона долго не продержится. До нас начали долетать их крики и стоны раненых. Нашим малочисленным снайперам скоро должен был прийти конец.

Вдруг воздух разорвался от яростных воплей. Меня потянуло бежать в свою комнату, но девушки держались стойко. Вдруг я опять почувствовала себя сильной. Что мне терять, если близок наш последний час? За стенами форта шла жестокая рукопашная схватка, вопли звучали, не переставая; вспышки молний высвечивали сражающихся мужчин, но наши снайперы внутри форта, которые были для нас практически последней защитой, к счастью, оставались на своих постах. Атака, похоже, была отбита: беспорядочная дерущаяся масса начала отодвигаться от стен. Очередная молния высветила лежащие на земле тела. Я подбежала к Селиме-ханум.

– Атака отбита! – воскликнула она. – Кажется, это вернулись наши люди и напали на врага с тыла!

И тут я вспомнила про свою записку мужу. Нет, это, наверно, наши воины, явившиеся искать людей из форта Килла и отбивать арабского коня! И в этой жуткой схватке, должно быть, участвует мой муж!

Я не могла оставаться внутри. Моя тревога была ужасна – трудно было поверить, что кому-нибудь удастся уцелеть в этой смертельной рукопашной. Просто-напросто они все перебьют друг друга… Спотыкаясь в потемках, сжимая ружье и патронташи, я спустилась во двор, но часовой не позволил мне пройти. Через окно я пролезла в женский открытый двор. Гроза кончилась, и тьма стала еще гуще. Стреляли со всех сторон, пули так и свистели над моей головой. Я прокралась к воротам – видимо, к главным воротам форта. Наши часовые кричали:

– Они уходят, уходят!

Я побежала обратно, боясь увидеть то, что понесут сквозь ворота. Радуясь темноте, я кое-как ощупью добралась до стены с бойницами. Девушки тоже слышали возгласы часовых и сдержанно проявляли тревогу о раненых. «Раненые… – думалось мне. – А убитые?» Кто мог остаться живым после такого боя? Ворота форта были теперь открыты. При свете высоко поднятых фонарей в них вносили бойцов.

Со всех сторон звучали победные возгласы. Я смотрела на происходящее из дверного проема на первом этаже. Для раненых отвели большой обеденный зал. Зубы у меня стучали. Вдруг я почувствовала, что все еще сжимаю патронташи.

– Убит, – произнес один из четверых, которые шли с очередным неподвижным телом. – Он был замечательный воин. Аллах велик, хвала Ему!

Долго ли тянулась мрачная процессия, не знаю. Мне почудилось, будто я всю жизнь стою и смотрю этот жуткий спектакль. Мимо прошли двое мужчин, и я узнала в них людей из нашего форта. Я хотела их спросить, но язык не слушался. Мой муж должен быть здесь! Но где он? Я пробралась в сводчатый проход у обеденного зала, откуда могла видеть каждого, кого вносили. Я впивалась глазами в фигуры бойцов.

Мои золовки и другие женщины спустились вниз с незакрытыми лицами (в таких обстоятельствах это дозволяется) и вошли в зал. Я последовала за ними. Они начали оказывать помощь раненым. Друзья и враги лежали бок о бок. Трупы клали в другой комнате. Принесли чаши с водой и рулоны ткани. Предпочтения не получал никто: всем уделяли внимание по очереди. Одни лежали без сознания, другие просили пить. Я ходила среди них, высматривая лицо, которое боялась увидеть. Зачем, зачем я написала эту записку?

– Помоги мне, свет очей моих, – услышала я голос свекрови.

Когда рассвело, нас сменили другие женщины. Мертвых похоронили. Многие все еще оставались лежать там, где погибли.

Мой муж, как выяснилось, не участвовал в бою: он находился в другом форте. Его отец послал за ним, но, к счастью, когда он появился, враг уже отступал.

Люди из форта Килла были опасны на поле боя, но снисходительны к побежденным. Забыв про набег, они помогли его раненым участникам добраться до дому. Тех, кто был ранен серьезно, впоследствии забрали друзья.

Позднее выяснилось, что кузнец был никакой не кузнец, а знаменитый главарь разбойничьей шайки. Он украл арабского коня, чтобы отвлечь внимание жителей форта Килла. Когда многие из них отправились в погоню, защита форта была ослаблена, и тут-то он и ударил со своими людьми, чтобы завладеть большим арсеналом оружия и боеприпасов. Но мужчины из форта Килла успели вернуться и напали на врага с тыла, а потом им помогли наши люди, прискакавшие на поиски коня.

Сам же конь, оставленный без присмотра, нашел дорогу к форту старого хозяина, приходившегося дядей жениху Селимы, и его со всеми церемониями пришлось дарить снова.

Как воевать с афганцами

Пуштуны из приграничных областей, которых британцы, руководствуясь неправильным индийским произношением, называли патанами, никогда не признавали над собой никаких правителей, кроме своих собственных. В эпоху империи британцам ни разу не удалось их покорить. Книга генерала сэра Эндрю Скина Passing it On («Советы на будущее»), откуда взяты нижеследующие отрывки, классические записки о войне, во время которой сорокатысячная армия была брошена против одного-единственного племени. Вероятно, британские военные не были знакомы с пуштунским проклятием: «Чтоб ты сделался налогоплательщиком!»

Страна

«Что такое Северо-западная пограничная провинция? Какова эта земля и каковы здешние бойцы?» Ответить не так просто. Обойдя пешком или объехав верхом бóльшую часть границы от Мастуджа до Калата, могу только сказать, что никакой, даже короткий ее отрезок не похож на соседний. Чтобы двадцать миль подряд шла одна и та же местность – такого не встретишь нигде.

Мили каменистых склонов и скал уступают место возделанным площадкам, ограниченным крутыми или отвесными утесами; поросшие еловым лесом, прорезанные узкими речными долинами горы сменяются округлыми холмами, покрытыми кустарником… через Майдан, лес гималайского кедра, тянутся безлесные возвышенности. Опаснее всего каменистые равнины и ущелья с островками кустарника: тактика стремительных нападений, применяемая масудами[1], получает здесь наибольший размах. Нигде по местным условиям нельзя судить о том, что ждет тебя чуть подальше.

Бойцы

Люди различаются не так сильно, как местности, где они живут. Повсюду это серьезные неприятели, с которыми нельзя не считаться. Как воинов я выше других ставлю масудов и мамундов[2], хотя военным искусством владеют все, и в целом здешние жители, вероятно, лучшие индивидуальные бойцы на всем Востоке, поистине опасные противники, недооценка которых сулит верную беду.

Они несутся по склонам камнепадом – не бегут, а скачут вниз по утесам с одной опоры на другую. Бороться с такой мобильностью, подражая ей, невозможно. Эти люди каменно крепки, чрезвычайно неприхотливы, у них нет при себе ничего, кроме ружья, кинжала и небольшого запаса патронов и еды, обувь их отлично приспособлена для быстрого и надежного передвижения.

Их способность к скрытному перемещению поразительна, причем не только к перемещению из укрытия в укрытие, но и к скольжению из света в тень, из одной среды, создающей фон, в другую. Это надо видеть, чтобы поверить.

Атака на пикет

Около шестидесяти человек стояли в пикете на холме над рекой Точи, охраняя большой участок дороги близ Мираншаха.

Шли дни; было тихо и чрезвычайно скучно. На рассвете бдительность людей ослабевала.

Однажды утром, когда дневной наряд вошел в непростреливаемую зону, мощный залп скосил его, а другой залп обрушился на сангар (бруствер), заставив тех, кто за ним укрывался, десять минут вслепую, с перерывами отстреливаться. Между тем неприятельская группа проскользнула в непростреливаемую зону, забрала винтовки и большую часть боеприпасов дневного наряда и мгновенно отступила.

Стоявшие в пикете, выйдя наружу, увидели, что неприятель находится в нескольких сотнях ярдов, а десять их товарищей убиты.

Снимаю шляпу перед участниками этой атаки. Они заслужили свои трофеи.

Как справляться с пуштунским терпением

Ответ: никогда не ослабляйте мер предосторожности. Это чертовски трудно, потому что держать нервы и воображение в напряжении, когда нет никаких видимых признаков опасности, противоестественно. В этом-то и беда: день за днем вы будете видеть только голые холмы, скалы или кусты, безмолвные как могила.

Помните, что враг всегда рядом и ждет вашей ошибки.

Легковооруженный подвижный взвод утратил подвижность. В первую ночь все было спокойно. Неприятель разделился на два отряда, каждый из которых замаскировался тем, что бойцы, кравшиеся по открытой местности, несли на спинах тонкие «щиты» из камней. Взвод был полностью уничтожен в зоне, не простреливаемой из пикета.

Нельзя не восхищаться этими людьми, и если мы не извлечем уроков из их действий, все наши неудачи будут заслуженными.

Зловредные уловки

Не стоит отчаиваться, слушая разговоры об их дьявольской хитрости и о неминуемой якобы катастрофе. Придумывайте свои маленькие зловредные уловки. Ставьте мины-ловушки. Пороховой заряд прикрепляется к длинной веревке. Ради того, чтобы сделать прочную сетку для своей супружеской кровати, наш приятель весело пробежит, сматывая веревку, четверть мили, потом дернет – и с грохотом отправится на тот свет.

Или же можно «обронить» при отступлении патронный ящик, начиненный порохом. Вокруг такой превосходной добычи наверняка соберется, чтобы ее поделить, немало народу. Извольте получить, господа! Грубый прием, конечно, но все мины-ловушки более или менее таковы…

Отчаянные атаки

Эшелонирование имеет то преимущество, что позволяет успешно справляться с неожиданными вылазками, а они могут происходить.

Опасайтесь их со стороны бойцов, притаившихся на небольшом расстоянии от основной позиции.

Это будут люди, которые сознательно идут на верную гибель, стремясь благодаря внезапности своего отчаянного броска, открывающего им дорогу в Рай, дорого продать свои жизни.

Однажды это произошло на моих глазах: шестеро жителей долины Бунер в возрасте от шестнадцати до шестидесяти неожиданно выскочили из укрытия, когда наша передняя линия примыкала штыки, готовясь к последней атаке на неприятельские позиции.

Они прятались в расщелине скалы и смогли прорваться через три наши линии. Четвертая заколола их штыками.

Эти храбрецы были вооружены только ножами и топорами.

Афганские снайперы

Точность их стрельбы подчас удивительна. Близ Макина я видел, как один снайпер свалил четверых с расстояния в полторы тысячи ярдов. Незадолго до этого, когда мы вставали лагерем в Мароби, один стрелок, прежде чем его взяли в плен, пятью выстрелами уложил двух солдат и двух мулов не менее чем с пятисот ярдов.

Организованный отход

Следите за тем, чтобы люди имели при себе провиант. В какой бы кампании ни участвовал английский солдат, он скорее выбросит свой запас еды, чем будет его носить, поскольку считает, что всегда сможет раздобыть пищу, хотя, как правило, раздобыть ее негде.

При отступлении перед командиром стоят две главные задачи. Первая – не медлить с решением об отступлении. Именно промедление стало причиной прискорбных событий при Саран Саре, и воспоминание о них заставило меня отступить, когда вход в Анаи Танги был практически у меня в руках.

Вторая – определить главные направления отхода и не допускать, чтобы части сами искали путь.

Почаще оглядывайтесь, чтобы посмотреть, не ранен ли кто-нибудь из товарищей, и убедиться, что вас не преследует неприятель с холодным оружием. Я видел, как два наших солдата неуклюже спускались по крутому склону ущелья, а их настигали, ловко прыгая с камня на камень, два масуда, вооруженные одними кинжалами.

Грабежи и поджоги

Никогда ничего не поджигайте на своем пути без приказа. От кучи фуража мигом поднимается густой дым, лишая вас всякой возможности подавать зрительные сигналы. Вам часто придется сталкиваться с тем, что кто-то из наших людей норовит что-то поджечь из чистого зловредства.

Собирая фураж, делайте это как можно быстрее и выставляйте охрану. Под Нахакки во время кампании 1908 года против момандов трое стариков, созревших для Рая, бросились из укрытия на нескольких солдат из передовой команды и пятерых прихватили с собой в качестве пропуска.

Постоянно торопите своих людей. Забирать чужое имущество – дело настолько новое и увлекательное, что они могут долго им заниматься. Пресекайте грабежи. Коран в доме – священная книга, семейная Библия, пользы грабителю от нее никакой, и взять ее – подлый поступок.

Собрав на каком-либо участке то, что вам необходимо, переходите на следующий. Собранное складывайте в удобном месте ближе к середине участка.

Разрушать строения – совсем не то же самое, что пополнять запасы в сравнительно спокойной местности. Занимаясь разрушением, вы даете острастку упрямому врагу, караете его за зловредство, длившееся годами. Многие громко протестуют против таких карательных мер, и не без причины. Мне они решительно не нравятся, но без них, сломив стойкость неприятеля и подорвав его готовность нести потери, вы не заставите его вести себя сдержанно впредь. Если и существует другой способ, мы за восемьдесят лет его не нашли.

Если враг не раздавлен полностью, он бросится защищать свое имущество или мстить за его утрату, и ярость его будет не меньше, чем ярость ос из разоренного гнезда. Во время разрушения Макина в 1920 году это проявилось очень отчетливо.

Пятьдесят одна башня и более четырехсот пятидесяти жилых строений в различных деревнях сельскохозяйственной зоны были уничтожены. Замечу к слову, что гораздо лучше не браться за разрушение вовсе, если его нельзя довести до назидательного конца.

Порой пехота предпочитает подрывать углы зданий и поджигать обломки. Зерно, если его не забирать с собой, следует бросать в воду или складывать на открытом месте, щедро спрыскивая горючим, чтобы запалить под конец.

Более опасная и столь же необходимая работа на открытой местности состоит в том, чтобы вынимать опорные камни, на которых держатся стены, ограничивающие террасированные поля. Прием осваивается быстро: вытащили один камень – и с грохотом обрушивается несколько футов стены. Земля валится следом, годичный урожай пропал, и грешник платит за свои грехи.

Подготовив постройки к уничтожению огнем, не упускайте из виду проблему дыма. По сигналу, подаваемому ракетой, все дома поджигаются систематически. Ни один дом, ни одна куча зерна не должны уцелеть. Берегитесь пчел. Однажды батальону шотландских горцев пришлось закрывать лица юбками, когда пчелы Майзара рассвирепели из-за уничтожения их ульев.

Жаркая, пыльная, опасная работа, но ею часто приходится заниматься, поэтому вы должны готовиться к ней, основательно изучая принципы наступления и отхода, постоянно думая о самых быстрых способах организации дела.

Какие уроки извлекли афганцы из британского вторжения

Афганский кавалерийский полковник Гази Хатим подготовил эти записки для сипах-салара (военачальника) более столетия назад, после второй англо-афганской войны.

Пленные офицеры захватнических войск подтвердили, что одой из главных причин нашей победы при Майванде были великолепные действия артиллерии сардара Айюб-хана.

Позднейшие события во время и после похода сэра Фредерика Робертса на Кандагар показывают, что устранимые обстоятельства склоняют чашу весов в сторону победы или поражения.

Робертс, войдя в Кандагар, пожаловался на низкий боевой дух войск. Причина – недостаток привычных удобств и такие события, как гибель бригадного генерала Брука и многих других во время безуспешной вылазки из осажденного города.

Кроме того, из вражеских сил не менее двенадцати тысяч составляли индийцы, а британцев было всего четыре тысячи. Британцы меньше боялись нашей кавалерии и были, как и мы, готовы сражаться холодным оружием. Нашим саблям они противопоставляли штыки, которые использовали даже против всадников.

Отмечу превосходство нашей кавалерии перед вражеской в отношении выучки и снаряжения, а также превосходство нашей артиллерии и канониров. Это стало для неприятеля большой неожиданностью и предопределило успех. С другой стороны, менее чем у четверти наших людей имелись ружья, и меткость их стрельбы, и без того очень низкая, ограничивалась низким качеством старых ружей и острой нехваткой патронов. Британцы же неизменно с избытком снабжают себя всем необходимым. Это добавляет им трудностей на марше, но дает им огромные возможности как для обороны, так и для атаки. Что касается нас, нам часто приходится пополнять запасы за счет врага посредством самоубийственных вылазок.

Наши военачальники выделяются платьем и лошадьми. Это делает их уязвимыми. Английских солдат учат распознавать их, массированно атаковать и убивать, лишая тем самым наших бойцов их командиров. Это трудная проблема, ведь долг командира – быть заметным на поле сражения и всегда находиться впереди.

Во время войны Шах-Шуджи (сорок лет назад) торговые и жилые районы Кабула были ограблены по приказу военного начальства. Так что у английских солдат был отличный стимул для атаки и победы: наградой им стало отнятое у жителей имущество. В Кандагаре даже рядовые солдаты сделались богачами.

С другой стороны, то, что наши бойцы после победы при Майванде накинулись на вещи британцев, помешало главному делу – уничтожению врага. Я знаю, что наши гази [герои] оправдывались необходимостью пополнить запасы оружия; но были, видимо, и другие причины.

Недостатки по части искусства пушкарей, кавалеристов и стрелков англичане возмещают очень хорошей выучкой пехоты. Как правило, они стоят и сражаются в великолепном порядке. Нам следовало бы этому научиться. Повторюсь: изобилие запасов, на котором англичане прямо-таки помешаны, великое подспорье для них – им редко приходится бояться, что они окажутся лишены необходимого.

Они храбры, но плохо подготовлены для войны в горах. Жара и бездействие не улучшают их способность сражаться. Солдаты хороши; таковы же и офицеры, когда они душой преданы делу.

То, что афганцы, чьи вооруженные отряды рассеяны между владениями множества вождей, способны собраться на поле сражения и действовать там согласованно, подлинное чудо света.

Конечно же их вера в Аллаха и понимание того, что они защищают Богоданное Государство, имеют решающее значение в борьбе с врагами, которые, если их спросить, не могут внятно объяснить, зачем они вторглись в нашу страну.

Афганец на приеме у английского короля

«Я поехал в Англию встретиться с королем. Но вначале должен был бросить взгляд на страну».

Первые впечатления афганца от Англии, ее жителей и ее монарха.

«Покажите нам ваши сердца!» – сказал американский путешественник своему английскому гиду, когда я сидел в вестибюле отеля.

Я мысленно присоединился к его просьбе. Ибо посетитель Лондона хочет видеть не только музеи и картинные галереи, но и что-то более важное. Ему нужен живой, полнокровный образ английского народа, доступный иностранцу и способный помочь ему составить едва ли не утопическую в глазах уроженца Востока картину здешней жизни.

Откровенно говоря, я напрасно пытался обогатить свои представления об этой стране, бродя по лондонским улицам. Высота зданий приводила меня в трепет (порой мне казалось, что я иду меж каменных гор), но жизнь людей как таковая таилась от меня.

Наконец один добрый друг посоветовал мне отправиться за город, где я увижу людей в естественной обстановке, а затем вернуться в сердце Лондона.

Я поехал в деревню. И мне повезло: местные жители веселились на ярмарке. Ничего общего с торопливым, суетливым, каменноликим Лондоном. Очарованный, я принял участие в общем веселье. «Отменная еда, отменная еда!» – выкрикивал торговец, предлагая отведать на пенс заливного угря. Мастеровой, стоя у будочки, советовал туда заглянуть прохожим женщинам. Двое пареньков, лихо прокатившись на карусели, осушили ради праздника по два стакана лимонада. В Англии, я заметил, лимонный сок и лимонный напиток «сквош» могут быть действительно приготовлены из лимона, а вот «лимонад» – всего-навсего газированная вода с сахаром…

Однако в стаканах юнцов плавали кусочки лимона. Один из них даже решил, что эта добавка удостоверяет подлинность напитка, но пожилая женщина за прилавком только посмеялась в ответ и посоветовала им не отнимать у нее время, а идти смотреть попугайчиков и цыган.

За углом парусиновой палатки, на лужайке посреди деревни, мужчина в летнем костюме и цилиндре продавал три большие коробки шоколадных конфет за шиллинг; одни широкие красные ленты на коробках, казалось, стоили больше. Мужчина уверял меня, что именно на этом месте триста тридцать лет назад обедала королева Елизавета. Он добавил, что по случаю праздника отдает товар практически даром.

Снова и снова внимание детей и их встревоженных родителей привлекал рев львицы, сидящей в клетке.

Заворачивая туда и сюда, петляя между кибитками и тележками цыган, люди тянулись к аттракционам – американским горкам и сталкивающимся автомобильчикам, – где все сияло разноцветными огоньками. По пути к таким соблазнам, как тир и сшибание кокосовых орехов, многие не могли устоять перед азартом лотереи и метания колец. Поставив пенс на номер или попытавшись накинуть кольцо на отломанный носик чайника, можно было выиграть красивую серебряную чашу. Казалось, это легче легкого.

Потом у меня на глазах палатки и шатры, флаги и вымпелы начали снимать и скатывать, готовясь к отъезду. Дюжие участники ярмарки складывали на свои тележки, запряженные осликами, кокосовые орехи и клоунские костюмы; огромные колеса и шесты надо было везти с помощью тягачей. Горластые мужчины покрыли все брезентом, цыгане играли на губных гармониках, наконец все расселись по своим транспортным средствам – и процессия тронулась в путь.

С грустью возвращался я в Лондон, желая проникнуть в тайну тамошнего бытия, понять, как в этом городе живут люди, что они чувствуют. Сойдя по ступенькам в некий подвальчик, я увидел микрокосм одного из миров. Шла распродажа, и это была настоящая война.

Вокруг кучи остатков шелковых тканей шуровали худая и дородная дама. Первая пыталась протиснуться к отрезу, на котором была указана смехотворно низкая цена; вторая препятствовала продвижению соперницы. Ее тактику военные теоретики могли бы назвать позиционным сдерживанием, и осуществлялась она блестяще.

Шляпки, платья, все разновидности одежды и ткани имели тут своих адептов, ибо сцена напоминала не только военные действия, но и религиозное действо. С удобной точки на лестнице (пока меня не смыла новая волна энтузиасток и энтузиастов) я мог, кроме того, различать элементы регбийной схватки, базарного воровства и революционной анархии.

Люди прибывали и прибывали. С каждой новой толпой тех, кого газеты называют охотниками за дешевизной, в подвальчике делалось все жарче. Да, это действительно были охотники и охотницы, помимо всего прочего. Они приходили хорошо экипированные, с охотничьим снаряжением в виде больших, иногда окованных металлом чемоданов, имевших двоякое назначение: ими расталкивали противников и в них складывали добычу.

В целом англичане, кажется, люди спокойные, но только не здесь. Тихо вели себя лишь те, кто упал в обморок от духоты и, возможно, от негодования, которого тут было вдоволь.

Да! Некоторые особенности англичан поистине изумляют.

Изумление конечно же порождает еще более острый интерес. Познакомившись с английской замкнутостью, английским весельем и образчиком особого поведения толпы, я вот-вот должен был получить возможность вглядеться в самое сердце того, что называют Англией.

Королевский двор

Будучи представленным ко двору его величества, я быстро усвоил две вещи. Первое: что красочность и пышность – достояние не одной Азии. Второе: что король Георг широтой познаний не уступает самым образованным людям из всех, кого я встречал. Разваливается ли империя, как утверждают иные? Судя по всему этому великолепию, нет. Пока еще нет.

Передо мной лежало королевское приглашение ко двору. Если не считать того, что оно было изысканнейшим образом напечатано, оно не отличалось от пригласительных карточек с позолоченной каймой, какие посылают многие. Но для нас, уроженцев Востока, важна не только внешняя сторона. За этими холодными буквами лежала могучая воля монарха; в них пульсировал, отдаваясь гулким эхом, голос величайшей империи на свете.

Во времена наших великих империй, таких, как империя Моголов, за получением подобного документа шли недели народных празднеств: «Нашему набобу доведется узреть, – распевали певцы в деревнях, которыми правил тот или иной наместник, – светящийся лик Тени Аллаха на Земле».

А мне было не по себе. Таковы мужчины с афганских гор: они скорее готовы стоять под градом пуль или рубить пришельцев длинным и острым, как бритва, шамширом. Вот когда они спокойны и беспечны. Так они воспитаны, и таков их инстинкт, таков их путь чести – путь сарацинского рыцаря.

Дело не в том, что у них не хватает изысканности манер для двора с его церемониальным блеском, – у многих из нас есть собственные дворы с древними обычаями, уходящими вспять дальше всякой писаной истории. Однако я, исследуя свои переживания, понял, что соотношу предстоящую аудиенцию с тем, что испытал во время нескольких повергающих в священный трепет приемов на Востоке. Застынь как мертвец, не смей пошевельнуться ни на волос, чтобы взгляд властителя не пригвоздил тебя! Ибо любая голова может мигом слететь с плеч.

Лимузин подъехал сначала к воротам, потом к дверям, и мы вошли в Букингемский дворец.

Зал, где нам пришлось ждать, был полон гобеленов, знамен, гербов и оружия. Рядом со мной сидел старый сельский джентльмен. К счастью, он молчал. За него разговаривала дочь. Как она ни пыталась, она не смогла прочесть мое имя на карточке: я держу ее вверх ногами, пожаловалась она театральным шепотом.

Судя по моей одежде, громко предположила она, я, наверно, эскимосский принц, а может быть, всего-навсего польский генерал.

Мимо пронесся высокий светловолосый придворный. Их величества скоро прибудут в тронный зал. Молодая дама спрыснула водой букет, поправила шляпку. Кто-то позади меня сказал соседу: «Выньте лучше из глаза монокль, он там не удержится!»

Раздалась звучная мелодия гимна «Боже, храни короля». Она доносилась по длинным коридорам из дальнего зала. Все встали.

Мы двинулись к монарху. Мои новые ботинки скрипели: «Кр-р-р… кр-р-р… кр-р-р…» В узком коридоре звук был слышен так явственно, что мне захотелось разуться. Мы миновали прихожую.

У меня взяли карточку, и полдюжины придворных передавали ее из рук в руки, пока она не попала к тому, кто стоял перед самым королем.

Я ждал, что мое имя, как обычно, будет исковеркано, потом услышал, как его произнесли с безупречной дикцией и с абсолютно верной интонацией:

– Саид Сирдар Икбал Али-шах.

Я подошел. Крепкое рукопожатие короля; моей нервозности как не бывало. Лицо императора озаряла благосклонная улыбка. Его военно-морская форма и свежее лицо оживляли атмосферу.

Позднее, на одном из «приемов в саду», я смог провести с их величествами больше времени. Король и королева гуляли среди гостей и успели поговорить со всеми. Они прохаживались очень непринужденно, и люди собирались вокруг них небольшими группами.

Стоя с чашкой чаю в руке и куря сигарету, король заговорил и со мной. Афганистан? Он знал, что река Гильменд три раза меняла русло. Его интересовали древние, огромные, высеченные в скале статуи Будды в Бамиане. Ему было известно и о буддийских ступах – афганских «пирамидах» – в районе Хайбера.

Голос у него был мягкий, приятный, может быть, чуть хрипловатый. Главным, что меня пленило в монархе, была простота, неофициальность. Не то, чего ждешь от короля, и вместе с тем так по-королевски!

Беседуя с ним на просторной лужайке его чудесного, освещенного солнцем сада, я думал о величии. Оно не облекается в покров тайны – зачем ему это? Поистине король Георг, владычествующий над сердцами своих подданных, монарх в полном смысле слова.

«Покажите нам ваши сердца!» – сказал в тот день американец в вестибюле отеля. Я вспомнил об этом, когда мы ехали с приема, и подумал, что побывал близ сердца сердец этого народа…

Сирдар Икбал Али-шах

Афганский властитель принимает английского посланника

В начале XIX века достопочтенный Маунтстюарт Элфинстон, английский посланник, во главе делегации прибыл в зимний дворец Шах-Шуджи, правителя Дурранийской империи. Чауш-баши (главный церемониймейстер) очень старался освоить английские имена. А затем…

Он предупредил нас, что придворные церемонии требуют чрезвычайной учтивости, и очень просил в нужные моменты сообщать ему наши имена шепотом. Затем он провел нас по наклонному проходу и через ворота, после которых, зайдя за своего рода экран, мы вдруг оказались в обширном дворе. В верхнем конце его на возвышении стояла беседка, а в ней восседал монарх.

Двор был продолговатый, с высокими стенами, расписанными изображениями кипарисов, с прудом и фонтаном посередине. Властитель сидел в высокой беседке с колоннами и мавританскими арками на очень большом золотом или позолоченном троне.

Вначале нам показалось, что монарх одет в некую броню из драгоценных камней, но, приблизившись к нему, мы увидели свою ошибку: на нем был зеленый балахон с крупными цветами из золота и драгоценных камней, поверх которого висел большой бриллиантовый нагрудник в виде двух ирисов. Руки правителя выше локтя украшали два больших изумрудных браслета, и в разных местах на нем было много других драгоценных камней.

В один из браслетов был вделан Кохинур, один из самых больших алмазов на свете. Высота короны составляла примерно девять дюймов, и в целом она была настолько сложна и ослепительна, что понять ее строение было трудно, а описать ее невозможно.

Вдоль стен двора с каждой стороны в три ряда выстроились гвардейцы, и в разных его местах, согласно рангу, стояли придворные.

Пол был устлан роскошными коврами, а по краям лежали шелковые, расшитые золотом полосы, на которых полагалось стоять ханам.

Вид из двора открывался превосходный. Прямо под ним располагался обширный сад с кипарисами и прочими деревьями, а дальше расстилалась равнина с богатейшей растительностью. Там и сям виднелись водоемы и блистающие ручейки, и всю картину обрамляли горы – одни темные, другие со снеговыми шапками.

Представ перед монархом, мы все сняли шляпы и отвесили ему глубокие поклоны. Затем мы воздели руки к небу, словно бы молясь за короля, после чего подошли к фонтану, где чауш-баши произнес наши имена без всяких титулов и почетных добавлений. Закончил он так: «Они прибыли из Европы как послы к вашему величеству, да обратятся на меня невзгоды ваши!»

Властитель ответил громким, звучным голосом: «Милости прошу», после чего мы снова вознесли за него молитвы и повторили церемонию еще раз.

Домой в Афганистан

Из неопубликованного дневника Сирдара Икбала Али-шаха – впечатления и предсказания перемен…

На холмах полыхали костры, воздух день и ночь оглашали ликующие залпы. Я попросил Мирбан-хана сделать так, чтобы люди вели себя поспокойнее: к чему эта пышность, какой в ней смысл? Я слышал, как он сказал начальнику одной из посланных для приветствия групп:

– Предписано соблюдать сдержанность и тишину.

– Почему? – спросил тот.

– Почему? Видимо, хазрат (высокая особа) не хочет пугать Кабул, создавая впечатление, что у нее есть хийял-и-падшахи.

Что у меня есть желание стать монархом? Я немедленно сказал Мирбану, чтобы они никогда этого больше не повторял, даже в шутку.

– Во-первых, это опасно, – сказал я. – Зачем вкладывать людям в голову подобные идеи? Во-вторых, в нашей семье никаких падишахов никогда не было. Я верный подданный нашего державного господина. Ислам требует, чтобы мы подчинялись поставленной над нами власти.

После этого (несомненно, по наущению Мирбан-хана) начальники групп, доставляющих назар (приношения) в виде золотых монет, все чаще и чаще, едва скрывая улыбку, использовали в обращениях ко мне наш старинный семейный титул бадшах (монарх).

– Так принято в Пагмане, – сказал Мирбан, – и это справедливо: даже при дворе в Кабуле пользуются этим титулом, говоря о членах вашей семьи.

На собрании духовных лиц в черных тюрбанах, когда у нас был большой пир с фейерверком, один высокопоставленный мулла сказал:

– В Афганистане значение имеют четыре вещи: деньги, родословная, происхождение от Пророка (мир Ему!) и сердцá людей, готовых идти в бой или нести иную службу.

Я молчал.

Он продолжал:

– Тот, у кого есть родословная, будет иметь и сердца и может получить деньги, которыми воспользуется с умом.

– Таких людей в нашей стране много, – ответил я, – и я уверен, что все они достойно и добросовестно исполняют свой долг под рукой нашего благосклонного и мудрого владыки.

У нас, как и в Европе прошлых веков, это очень старая традиция: постоянно прощупывать почву, проверяя, не зарождается ли основа для некой новой власти (или для возрождения какой-либо из бывших). Либо это желание, так сказать, сесть на поезд вовремя, либо, наоборот, рьяная готовность докладывать о новых веяниях в существующие центры власти в расчете на награду.

Разобраться в мыслях и речах афганца, стоя на западной точке зрения, по существу, невозможно. Невинные в ушах западного человека высказывания могут быть восприняты афганцами как опасные, и, что бы ты потом ни говорил, ты не разубедишь их в первоначальной интерпретации твоих слов.

В области международных отношений это проявлялось уже не раз. Сходным образом западные люди сплошь и рядом неверно истолковывают слова и поступки афганцев; мне приходилось это видеть довольно часто. Поэтому, в общем и целом, политических заявлений делать не стоит: либо те, либо другие сочтут, что ты руководствуешься низменными мотивами…

Отчасти чтобы избежать дальнейших разговоров такого рода, я отправился в северные горы посетить крепости наших родичей. Повсюду мы видели танцы с саблями, выслушивали древние истории, инспектировали военные отряды, участвовали в грандиозных пиршествах.

Мой помощник Халимджан организовал дело так, что из многих, кто явился предложить свои услуги, вскоре создалась настоящая свита с пажами, посланцами, глашатаями, музыкантами… Когда я стал возражать, они сказали мне:

– Наши лица почернели бы от горя, если бы достопочтенный старейшина нашего рода путешествовал здесь как бродячий дервиш.

Это навело меня на мысль. Долгополое одеяние и меховую шапку я заменил на простую белую одежду и тюрбан, вследствие чего люди, продолжая оказывать мне знаки глубокого почтения, поняли, что у меня действительно нет притязаний на мирскую власть.

Однако афганские способы передачи того, что у человека на уме, продолжали действовать. Рассказчик историй посреди длинного повествования вдруг пускался в длинное описание какого-то вымышленного лица, и не случайно. Один из них, например, сказал приблизительно следующее:

– Много лет назад жил человек. Его род восходил к курайшитам; он был хашимитским эмиром. Благодаря его знатности и достижениям, когда он вернулся на родину из чужих стран, люди стали стекаться под его знамя. У него были сторонники среди пуштунов и таджиков, среди хазарейцев и нуристанцев, среди западных персов-шиитов и жителей Бадахшана и Вакхана…

Тут он внимательно посмотрел на меня, и мне пришлось сказать:

– Да, понимаю. Но продолжай же.

В Афганистане не принято приступать к обсуждению чего-либо без предисловий. Обычно они представляют собой довольно длинный рассказ о том, что привело к нынешнему положению вещей. Эта часть процедуры имеет место независимо от того, знает или нет другая сторона сообщаемые факты.

Так что мне приходилось выслушивать путаные экскурсы в афганскую историю, описания наших нравов и обычаев и даже предсказания будущих событий.

Прибыв в Кабул, я прежде всего должен был отдать дань почтения монарху, поблагодарить его за милости и напомнить ему о тех случаях, когда мне довелось послужить его великому отцу на международной арене. Только после этого я отправился в Пагман, город моих предков.

Молва бежала впереди меня, и все в Пагмане хотели знать, что же мы обсуждали с его величеством. Но ничего особенно важного между нами сказано не было, поэтому я отделывался общими фразами и для поддержания беседы рассказывал о своей встрече с королем Англии.

Племенные вожди из Кох-и-Даман [предгорий], иные из которых владели обширными землями, или рудниками, или крупными скотоводческими предприятиями, были озабочены разобщенностью этнических групп страны. Туркестан, к примеру, еще недавно находился под властью вице-короля; люди не симпатизировали афганцам, как они называли поставленных над ними администраторов, говорящих на пушту. Жители других северных районов – Катагана, Бадахшана – не забыли своих прежних правителей, и там были сильны сепаратистские настроения. Не считаю ли я, спрашивали меня, что узбеки из более равнинных северных областей захотят соединить свою судьбу с узбеками Советского Союза?

Нет, отвечал я, безбожный коммунизм не привлекает мусульман.

Герат, говорили мне, персидский город, многие тамошние жители – шииты, как и хазарейцы, родственные монголам и обитающие в горах в центре страны. Иран потратил миллионы золотом на разжигание среди этих людей сепаратизма. Возможно ли отпадение? Я отвечал, что, по-моему, нет.

А как насчет полосы земли на северо-востоке, граничащей с Китаем? Вакханский коридор может отойти китайцам, если Советы предложат его им в обмен на невмешательство в Афганистане. Мне ничего об этом не было известно.

Нуристан, сказал глава депутации из окрестностей Кунара, одна из новых провинций Афганистана. Эти люди хорошо помнят, как их подчинил себе Абдуррахман-хан. Они всегда были врагами афганцев, это совершенно другой народ. Не присоединит ли их к себе Пакистан? Или даже Индия?

Я ответил, что считаю это маловероятным.

И напоследок седобородый вождь из южных приграничных земель заговорил о пуштунах. Нынешние кабульские властители – пуштуны из Кандагара и Пешавара. Второй из этих городов сейчас находится в Пакистане. К Пакистану отошла бóльшая часть племенных земель. Что, если жители Ягистана [страны мятежников] захотят присоединиться к Пакистану, соблазненные деньгами, преуспеянием и широкими возможностями?

– Что, если луна сделана из сыра? – отозвался я.

– Наши суфийские вожди и наставники, – сказал мой собеседник, – всегда знают, что лучше для нас.

– Самое лучшее для нас, – сказал я, – это сильный, просвещенный и единый Афганистан, который мы все должны создавать и укреплять.

Эти слова вызвали общее одобрение – по крайней мере, раздался общий одобрительный говор.

После поездки по стране, во время которой я посетил бóльшую часть упомянутых мест, я решил обосноваться не в Пагмане, а в Кабуле, хотя Пагман – место более приятное, с великолепным климатом, и там живут мои родичи.

Модернизация Кабула шла стремительно; вид города менялся чрезвычайно быстро. Среди интеллигенции мои книги о нашей стране, исторические и иные, были хорошо известны. Живя простой жизнью в симпатичном доме, я посвятил себя делам Афганистана, оставив все прочие заботы в стороне.

Если бы честолюбие и энергия, в которых среди афганцев никогда не было недостатка, получили достаточно возможностей для реализации, старые властные элиты постепенно сошли бы со сцены – в этом я был уверен. Пока же, имея сравнительно мало способов проявить себя, люди продолжали искать политической, военной или иной власти.

Афганистан превращался в цельное национальное государство с изобилием талантов и непревзойденными материальными ресурсами. Я был убежден, что ему суждено стать одной из величайших стран всего мира, как в прежние века, когда он был одной из осей культуры и державного величия.

Большинство людей беспокоил вопрос: оставят ли Афганистан в покое на время этого перехода другие страны? Это внешняя часть картины. Внутренняя была столь же ясна. Афганские учреждения в частном секторе, коммерческие и иные, должны развиваться с феноменальной быстротой, чтобы дать применение талантам и энергии молодых людей, желающих улучшить свое положение.

Студенты, обучившиеся на Западе, стекались на родину и видели, по крайней мере иногда, что возможности не соответствуют ожиданиям. Администрации порой трудно было угнаться за переменами. Наша земля невероятно богата, но необходим был более быстрый темп развития при весьма ограниченных финансовых возможностях. Былые источники напряжения в стране не исчезли.

Одна из причин этого напряжения – то, что у нас очень долго не было единой национальной властной структуры. В результате таланты тяготели к более мелким образованиям – к владениям ханов, эмиров, саидов, где их награждали за службу. Централизованное государство не всегда могло привлечь к себе энергичных, способных людей.

Влиятельность этих местных властных группировок объясняется опять-таки исторически. Они образовались из множества разнообразных сообществ. Пуштуны, монголы, тюрки, таджики и прочие приходили и обосновывались на этой земле с последовательными волнами завоевания. У каждого сообщества свои вожди, своя администрация, свои традиции, зачастую свой язык.

Афганистан, пусть и в усеченном виде, напоминал скорее империю, чем нацию. Национальный дух разгорелся вовсю, но имелись и сепаратистские тенденции, которые, по крайней мере иногда, поддерживались из-за рубежа.

Эта «империя» чем-то напоминала Англию в англосаксонскую эпоху, когда был король Англии, но были и другие независимые владыки, иной раз с королевским титулом. В одних отношениях наблюдалось сходство с Германией и Италией до объединения этих стран, в других – с Англией времен Иоанна Безземельного, когда местные бароны считали себя суверенами на своих землях.

Чем дальше, тем больше люди стали говорить, причем почти открыто, о неизбежном мусибат – бедствии. Слушая эти разговоры и не высказывая своего мнения, я пришел к мысли, что чему-то действительно суждено произойти. Спусковым крючком может послужить любое из многих обстоятельств. Вопрос – какое из них созреет первым?

И несомненно, когда это произойдет, люди для объяснения выберут то, что будет лежать на поверхности, не понимая, что многие факторы взаимосвязаны. Если бы удалось достичь стабильности в одном, не случилось бы другое.

Афганистан – организм, включающий в себя много элементов. Будущее зависит от сочетания и взаимодействия разных обстоятельств и от того, удастся ли уменьшить разрушительный потенциал некоторых из них.

Когда я решил покинуть Афганистан из-за семейной болезни, на южной границе было неспокойно из-за пуштунского меньшинства в Пакистане. Последствия могли быть очень серьезными. Одновременно, как и в случае других неприсоединившихся государств, здесь шло соперничество восточной и западной сверхдержав (главным образом посредством программ помощи). Если какая-либо из них вышла бы из игры, возникшую пустоту заполнила бы другая.

Если бы отступились русские, люди третьего мира могли бы подумать, что советское сотрудничество – явление временное. Если бы отступились англичане и американцы, русские попытались бы установить свое господство. В этом случае они запятнали бы себя в глазах развивающихся и исламских стран, разве только они сумели бы придумать какую-нибудь схему, придающую этому захвату власти легитимность, как они попытались сделать в старинных ханствах Центральной Азии, которые проглотили по частям.

Сегодня, в конце 1959 года, кажется вероятным, что Запад свернет свое сотрудничество с афганцами, поскольку он склонен поддерживать пакистанцев, которых, как говорят, Кабул язвит и дразнит в связи с пограничным вопросом.

Есть много шагов, которые все еще можно сделать, чтобы достичь примирения между Пакистаном, Афганистаном и пуштунами. Если западные государства примут упрощенное решение и исключат Афганистан из своей сферы интересов, может произойти крупнейшая катастрофа со времен Чингисхана.

Часть вторая

Путешествия…

Перс: что мне сказать?

Иранский студент едет в Афганистан, изучает его легенды и оставляет там сердце…

О чем мне говорить, если я веду речь об Афганистане? О его заснеженных горных цепях, таких как Гиндукуш или высокие горы Бадахшана, в складках которых прячутся легендарные рубиновые рудники? О грецких орехах восточных областей размером с мужской кулак или о виноградинах величиной со сливу? О бесценных коврах с изощренным рисунком или о скромных подстилках кочевников, вытканных искусно и с любовью? Об армиях великих завоевателей, опрокинувших гордую Индию, и не единожды, а шесть десятков раз? О мудрецах Газни, Балха, Герата, Туркестана?

Да, друзья мои, я проехал весь этот благодатный край, пил из его чистейших горных ручьев, подпевал его чарующим певцам, видел поединки искусных борцов дальнего Ханабада, спал в худжре – гостевой комнате, которую даже в крохотной деревне предоставляют путникам бесплатно. Я насыщался огромными порциями божественного палау, ел бесподобные абрикосы, дыни, яблоки, гранаты. И я делил с горным пастухом в его хижине скудную трапезу, состоящую из крутого яйца и сухой лепешки.

И как может тот, кто испытал все это, передать вам свои впечатления? Как ему выбрать главное, в чем содержится суть Афганистана?

Прежде чем отправиться туда, я, как и вы, слыхал о свирепых горцах с их обычаями кровной мести, о суровых пустынях Регистана, где бился и побеждал храбрый Рустам из нашего эпоса, о громадных медведях-убийцах Хазараджата, об отважных потомках воинов Чингисхана, не боящихся никакого врага. Как и вы, я слыхал об опасных долинах, о безжалостных грабителях, об афганцах, равно готовых и к жизни и к смерти. Конечно же мне было боязно.

Но я был заинтригован, ибо мало кто из иранцев от куполов, минаретов и прелестей Исфахана, от суеты Тегерана, откуда мы видим сверкающую, вселяющую покой вершину Демавенда, пускается в путешествие в эту неведомую страну, чьи воины шли на нас под началом безжалостных завоевателей, включая Тамерлана.

Я был и прав и не прав, как любой, кто опирается только на чужие слова. Афганистан – это, прежде всего, страна непримиримых контрастов. Летом в Кабуле вы изнываете от жары, но, проехав совсем немного на север, вы наслаждаетесь бодрящим горным воздухом Кохистана. Близ Кандагара вы будете умирать от жажды, но в прелестном Пагмане, угнездившемся у подножия Гиндукуша, вам покажется, что вы находитесь среди райских рек и садов. Если вы чем-нибудь не понравитесь бандиту, он ограбит вас. Но на одного такого вы найдете сто достойных, благородных, богобоязненных персон, ибо афганец, беден он или богат, поистине персона.

Пустившись в путь из нашего иранского Хорасана, из священного Мешхеда, я очень быстро ощутил вкус воздуха, почувствовал красоту афганского языка. Первая наша большая остановка была в Герате. Над этим красивым торговым городом, полным садов, господствуют величественная мечеть и поразительные здания – подлинные земные сокровища со времен Тамерлана. Здесь, кроме того, находится гробница Ансари, «князя мыслителей», великого суфийского богослова.

Южнее и восточнее, на земле воинственных пуштунов, не слишком благосклонных к Ирану, лежит Кандагар. Здесь влиятельный Саид Сабир-шах короновал первого афганского шаха – Ахмад-шаха Дуррани. Здесь, кроме того, в величественном здании, окруженном красивыми садами и водоемами, покоятся плащ Пророка и его знамя, которые выносят только в случае опасности или войны. Если бы я стал описывать вам изобилие плодов, орехов, овощей, вкуснейших блюд из баранины, вы бы все равно мне не поверили, так что двигаюсь дальше.

Из Кандагара я направился на север – в Кабул, проезжая места поразительной красоты, будь то леса или равнины, долины или нагорья, будь то поля, где зрел урожай, или Газни, старинный державный город Махмуда, жемчужина Востока, с его громадным суровым замком. Там, в гробнице Махмуда Газневи, я увидел огромные доспехи и знамя, с которыми великий правитель шел в битву. Я отдал дань почтения окружавшему его созвездию воинов и мыслителей, и прежде всего великому Фирдоуси, который посвятил Махмуду свою «Книгу царей».

Кабул, чье зарождение скрыто в глубинах истории (согласно легенде, его построил Каин, убивший Авеля), лежит среди гор, которые – вместе с рекой Кабул – рассекают его надвое. Здесь люди из всех частей страны – таджики, пуштуны, туркмены, язычники и прочие – встречаются и перемешиваются, занимаясь торговлей, учебой, государственным управлением и проводя досуг.

Город красив, хорошо расположен, в нем много радующих глаз строений. Прекрасное зрелище представляет собой величественный дворец Арг; стоящая на холме крепость Бала-Хиссар возникла в такой глубокой древности, что никому не известно, кто ее построил.

Из Кабула я двинулся дальше на север, через Гиндукуш, в туркестанские земли. Здесь я осмотрел Балх, «мать городов», где родился великий поэт Руми. Город, ныне разрушенный, был в свое время, судя по всему, одним из величайших на свете. Остатки дворцов и мечетей, учебных заведений и минаретов, садов и колодцев, базаров и площадей для смотра войск столь многочисленны, что едва ли кто-нибудь когда-нибудь сосчитал или сосчитает все это. Сколько же сокровищ, должно быть, лежит в этой земле, чьи хозяева перед нашествием монголов Чингисхана поспешно закапывали свои богатства – золото, драгоценные камни, – а затем гибли под копьями нахлынувших орд…

В Туркестане я увидел, кроме того, священный город Мазари-Шариф с его огромной мечетью и учебным заведением, чье здание, облицованное голубой плиткой, должно считаться подлинным чудом света. Правоверные стекаются сюда почтить память Хазрата Али, зятя и преемника Пророка.

Вся эта северная территория, которая примыкает к реке Окс (Амударье), изобилует равнинами, где разводят великолепных каракулевых овец с черным, белым и даже золотым руном, где делают бесподобные туркестанские ковры, где пасутся лошади одной из лучших пород на свете. Здесь, кроме того, выращивают лучшие на Востоке дыни, здесь возделывают хлопок и десятки других культур. Тюрки – первоклассные земледельцы и дисциплинированные воины. Некоторые из лучших афганских бойцов родились в Туркестане.

А что мне сказать о Ханабаде – «ханском городе», откуда на северо-восток по горным проходам Вакхана отправляются в Китай караваны? Скажу только, что там я повстречал мудрых суфиев, богачей и бедняков, не делающих притом между собой никаких различий, и вкусил от их великого ума.

В Ханабаде я увидел редкие изделия, сохранившиеся от времен, когда там был обширный греческий храмовый комплекс, привлекавший паломников из многих мест. Там я ел вкуснейшие тутовые плоды из всех, что мне доводилось пробовать, пил зеленый чай с кардамоном и розоватым каймаком – особыми сливками, которые умеют делать только на севере. Я отдыхал в тамошних прекрасных садах и слушал музыку многих местных ансамблей, перемежавшуюся стихами и древними легендами, которые звучали из уст длиннобородых рассказчиков, порой певших под ситар, дол и уд.

Мое путешествие продолжалось шесть месяцев. На что же я жил, переписчик и студент из бедной семьи? Меня передавали из рук в руки: суфий писал рекомендательное письмо начальнику почты, мулла – купцу, земледелец – коневоду. Сам же я не истратил ни гроша.

Многие афганцы бедны, но любой готов разделить с тобой трапезу и кров. Если у меня не было рекомендации, я шел в мечеть и сообщал о себе служителю. Тот говорил про меня мулле, и он после богослужения объявлял собравшимся о моем приезде. Это обеспечивало мне ночлег – только надо было перетерпеть толкотню людей, соперничавших за честь принять чужестранца. «Путники – гости Аллаха», – гласит одна из их пословиц.

Я повидал Джабал ас-Сирадж, основанный Александром Великим, и высеченные в скале статуи Будды в необъятной и красивейшей долине Бамиан. Высота этих колоссов – около пятидесяти метров. Поразительное зрелище! Тысячи пещер были вырыты здесь для монахов, живших до возникновения Ислама.

Я побывал в знаменитых горах Кох-и-Даман к северу от Кабула. Там меня приветствовали потомки Руми и великого Абу Бакра. Я увидел могучих борцов, танцы с саблями, лошадиные скачки и все состязания, которыми афганцы славятся по всему миру. Там, как и в других местах Афганистана, люди живут в крепостях с высокими стенами и бойницами. Чаще всего это твердыни ханов, которые правят племенами или территориями.

Еще более гостеприимные, чем большинство афганцев, здешние ханы щедро одарили меня и приняли с великим почетом, как важное лицо. Они направили меня в Пагман, во владения своих родичей, славнейших суфийских учителей и воинов. Пагман, который расположен чуть северней Кабула, надо увидеть, чтобы поверить рассказам о нем. Поистине это преизобильный край: богатейшие урожаи, непревзойденные плоды, стойкие патриоты и мудрые законоучители. С древнейших времен, при любой господствующей религии, здесь был духовный центр страны.

В Пагмане можно увидеть великий замок Джан Фишана, хашимитского саида прошлого столетия, представителя блистательного рода вождей, прозванных Шах-Саз (Творцами владык). Да будут благословенны они сами и их Дом!

О прекрасный Афганистан! О несравненный народ его! Вы подарили счастье бедному путешественнику. Незначительному человеку, оказавшемуся на этой земле, вы дали почувствовать, что он чего-то стоит. Хотя, пожалуй, наоборот. Почтив меня гостеприимством, вы показали свое величие и выявили мою нескромность. Ибо мне недостает смирения (а кому достало бы?), чтобы оценить ваши достоинства сполна.

Что мне сказать об Афганистане? Брат мой, любая попытка выразить чувства, которые я испытываю, обречена на провал. А что я скажу афганцам?

Некогда мы были подобны вам.

Когда-нибудь, волею Аллаха,

Мы снова вам уподобимся.

Русский: поездка полковника Гродекова

В сентябре 1878 года я подал командующему войсками Туркестанского военного округа рапорт об увольнении меня из Ташкента в отпуск в Одессу и Петербург и о разрешении проследовать в Россию чрез Афганистан и Персию. ‹…› На замечание генерала Кауфмана, что мне придется долго ждать разрешения эмира Шир-Али, я доложил, что, вместо того чтобы ждать это разрешение в Ташкенте, не лучше ли мне выехать оттуда вместе с нарочным, который повезет письмо генерал-губернатора к эмиру: нарочный будет ехать значительно скорее, чем я; ‹…› таким образом, пока я доеду до Мазар-и-Шерифа, местопребывания генерал-губернатора афганского Туркестана, нарочный успеет съездить в Кабул и привезти в этот город разрешение Шир-Али-хана на мой проезд. Генерал Кауфман согласился на мои доводы, и я, снабженный открытым листом за подписью и печатью генерал-губернатора, выехал из Ташкента в Самарканд на почтовых ‹…›.

Меня сопровождали: 1) в качестве переводчика и слуги, теймур Мустафа Рахметулин, родом из Гюлистана, около Мешхеда. ‹…› Знает три языка: персидский, тюркский и русский; 2) персиянин Ибрагим мулла Гуссейнов, родился в Самарканде; ‹…› 3) киргиз Сергиопольского уезда Уразалы Кожанбергенев. Говорит по-русски, исполнял обязанность конюха.

Вооружение наше состояло из кавалерийской берданки со ста патронами и револьвера Смита-Вессона с двенадцатью патронами. Впоследствии, в Мазар-и-Шерифе, были приобретены два афганских ножа, а в Мешхеде – двустволка.

Перевозочные средства составляли: четыре верховые лошади, по одной на каждого, две вьючные и одна запасная – всего семь.

Я не прибегал к переодеваниям и путешествовал в форменной одежде. Я не скрывал ни своей народности, ни чина, ни маршрута, по которому предполагал следовать. ‹…› Всякий маскарад только мог повредить делу, при неудовлетворительном знании мною восточных языков и при полном незнании обрядовой стороны, которая сопровождает каждый шаг мусульманина. ‹…›

5-го октября, после полудня, я прибыл на Аму-Дарью, к туркменскому селению Патта-Кисар, где существует переправа на каюках. На афганском берегу ко времени моего приезда в Патта-Кисар никого не было. Приблизительно часа через два на левом берегу показались всадники и началась установка двух кибиток. Бухарские чиновники тотчас сообщили мне, что кибитки предназначаются для моего приема, а всадники – для конвоирования меня в Мазар-и-Шериф. Этому сообщению я охотно верил. ‹…›

На другой день, 6 октября, я с своими людьми и лошадьми на каюке переправился на афганский берег. Здесь меня встретил ишагасы[3] Шах-Севар-хан с офицерами кавалерийского взвода, прибывшего накануне, и пригласил в кибитку ‹…› Я направился к ближайшей, у которой стояли часовые, но лишь только подошел к ней, как один часовой занес над моею головою саблю. Недоумевая, что это значит, я попросил объяснения ишагасы, и тот мне ответил, что в эту кибитку вход воспрещен, так как в ней сидят арестованные. ‹…›

Войдя в следующую кибитку, мы расселись на ковре. После обычных поздравлений с благополучным приездом и вопросов о моем здоровье ишагасы спросил меня: кто я такой, куда еду и зачем? В ответ на это я подал ему свой открытый лист, в котором на языках русском, персидском и тюркском было изображено следующее: «Предъявитель сего, полковник Гродеков, в сопровождении своих служителей, с разрешения моего, отправляется в Россию, чрез Афганистан и Персию. Поэтому я прошу всех начальников, которые будут находиться на пути следования полковника Гродекова, оказывать ему содействие и покровительство. Сентября 21-го дня 1878 года. Ташкент. Туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа генерал-адъютант фон Кауфман 1-й».

Прочитав этот документ, ишагасы сказал, что мне придется подождать здесь, на берегу, может быть, дня два, пока не придет разрешение луинаиба[4] на пропуск меня в Мазар-и-Шериф. ‹…› Я заранее уже решил, что ни под каким видом не останусь здесь ждать и одного часу; и если бы не было разрешено тотчас ехать в Мазар-и-Шериф, то я переправлюсь обратно на бухарский берег ‹…›. Все это я и высказал ишигасы, добавив, ‹…› что странно не пускать меня вперед, когда афганские подданные у нас ходят где хотят, когда наши государи находятся в дружбе ‹…›. Ишигасы ответил, что в России свой закон, а в Афганистане – свой ‹…›.

Видя мое упорство, ишагасы приходит просто в отчаяние; он хочет задержать меня хотя на несколько часов: велит зарезать барана и готовить обед. Но я отказываюсь от обеда, говорю, что буду есть только на следующей станции, наконец возвышаю голос ‹…›. Я потому позволял себе такую резкость, что боялся, как бы афганский начальник уступки мои не принял за слабость; затем мой высокий чин кернеля[5], а главное, дружественные отношения между Россией и Шир-Али давали мне уверенность, что ишагасы никакого насилия не посмеет надо мной учинить. Шах-Севар-хан поник головою и стал громко рассуждать сам с собою: «Пустить его вперед – может быть беда, не пустить – может быть еще хуже; ‹…› хорошо, поедем; только вы должны знать, что из Мазар-и-Шерифа вас не выпустят без разрешения эмира». «Это до вас не касается, – ответил я ему. – В Мазар-и-Шерифе я буду иметь дело с луинаибом, а не с вами». Через полчаса мы тронулись в путь.

‹…› Сначала около трех верст дорога идет по сырой местности, затопляемой во время разливов Аму-Дарьи и поросшей камышом и кустарником патта. С третьей версты начинаются пески ‹…›. Пески тянутся на протяжении тридцати пяти верст, до начала развалин города Сиягирда. ‹…›

Под впечатлением нашего разговора на берегу Амударьи ишагасы был в самом мрачном настроении духа. Я первый заговорил. ‹…› На вопрос «Будет ли допущено в Кабул английское посольство?» ишагасы отвечал: «Ни за что на свете». – «Ну, а если англичане объявят вам войну?» – «Мы справимся с ними, как справлялись уже не раз». ‹…›

В Сиягирде меня поместили в одном доме, рядом с ишагасы. ‹…› Когда уже смерклось, я вышел на двор, поговорить с офицерами. Один из часовых громко сказал: «Если бы была моя воля, то этого кафыра[6] я изрубил бы в куски!» Эти слова были произнесены в присутствии двух офицеров, и они не сделали часовому никакого замечания, хотя не могли не знать, что если я не понимаю по-персидски, то понимает мой переводчик и что он мне все передаст. Передав слова часового, Мустафа добавил от себя, что нет ничего мудреного, если кто-нибудь приведет желание солдата в исполнение, так как убийца кафыра наверно сделается святым. ‹…›

От Сиягирда до Мазар-и-Шерифа оставалось восемнадцать верст. Мы встали поздно, часов около шести. Я вышел умываться на двор; афганцы собрались смотреть на процесс умывания. Когда дело дошло до чистки зубов щеточкою, любопытные спросили: «Из чего она сделана?» Мустафа ответил: «Из свиной щетины». Все присутствующие начали отплевываться. Вследствие этого я сделал уступку: на будущее время решил умываться в комнате или в палатке.

Мы выехали в восемь часов утра. Через час движения перед нами открылись в отдалении Тохтапул, Мазар-и-Шериф и Туримар. Четыре голубых минарета в Мазар-и-Шерифе ясно обозначались среди серых построек этого города. Наш путь лежал прямо на святилище; но, подходя к городу, мы свернули с дороги и пошли целиком через поля ‹…›. Стало ясно, что афганцы не желают, чтобы я проехал мимо святилища. Когда мы подошли к самому городу, то ишагасы приказал солдатам обнажить сабли. Затем мы следовали по городу в таком порядке: впереди три солдата, потом трубач, все время игравший сигналы, я рядом с ишагасы, Мустафа и, наконец, взвод. Я спросил ишагасы: для чего солдаты обнажили сабли? Он отвечал: «Для вашей безопасности: наш народ дикий, необузданный, мало ли что может случиться». – «Ну вот, вы приняли меры предосторожности против покушения на меня со стороны жителей; а позвольте вас спросить: какие вы меры приняли против покушения на мою жизнь со стороны ваших солдат? ‹…› Не буду ли я прав, если скажу, что вы хотите показать в городе, что я ваш трофей, т. е. ваш пленник». – «Думайте что хотите, но я вас должен доставить целым и невредимым; я отвечаю за каждый волос, который упадет с вашей головы». ‹…›

Наконец мы приехали к дому, который предназначен был для моего жительства. В этом самом доме жили члены нашего посольства в июле 1878 года, в ожидании разрешения Шир-Али-хана прибыть в Кабул. ‹…› Мы, т. е. я, ишагасы, два офицера и один дафадар (десяточный унтер-офицер), вошли в описанные комнаты, и здесь ишагасы объявил, что эти комнаты, а также весь двор предоставляются в полное мое распоряжение. Уселись на полу. Подали чай. Я предложил его ишагасы и прочим офицерам, но они от чаю отказались. Когда я выпил одну чашку, мои посетители поднялись и начали прощаться, желая мне всего лучшего. Я поблагодарил всех за заботы обо мне во время пути и просил ишагасы доложить луинаибу, что я готов ему представиться хоть сегодня, даже очень желаю видеть его сегодня. Ишагасы, заметив, какой я беспокойный человек, обещался доложить мою просьбу Хош-Диль-хану, но сомневается, чтоб он принял меня сегодня; по всей вероятности, прием последует завтра. ‹…›

Оставшись наедине, я вышел на двор осмотреть свою резиденцию. Двор имел сто пятьдесят шагов длины и семьдесят пять ширины. Во всю длину его пересекал широкий арык, у которого росли шесть великолепных чинаров. По другую сторону арыка, в тени одного из чинаров, сделано было искусственное возвышение из глины, покрытое алебастром. Здесь же росло несколько персиковых и абрикосовых деревьев. Двор был посыпан песком и содержался в большой чистоте. Все здания, в одном из которых устроена баня, были необитаемы. ‹…›

Осмотрев двор и строения, я пошел было через соседний небольшой дворик на следующий, где оставил своих лошадей, но был остановлен одним афганцем, который почтительно доложил мне, что я туда входить не могу. Смотрю: из калитки соседнего двора выглядывают пехотинцы с ружьями. Я понял, что ко мне приставлен караул. Я вернулся на свой двор, а вслед за мною вошел секретарь луинаиба, Магомет-Мусин-хан, за которым несли два кресла, обитых кожею. Отрекомендовавшись, что он приставлен ко мне луинаибом, Магомет-Мусин-хан просил обо всем, что только мне будет нужно, обращаться к нему, сам же он будет заходить ко мне каждый день. Затем он сказал, что луинаиб, зная, что русские не привыкли сидеть по-восточному, посылает мне два кресла. Потом началось представление людей, назначенных служить при мне. Таких людей оказалось семь: назир (расходчик, мажордом) Али-Риза, старик; комнатный слуга, он же заведывающий чаем и кальяном, Яр-Магомет; повар, его помощник, судомойка, дворник и банщик. ‹…› «Отныне вы гость эмира Шир-Али хана», – сказал мне Магомет-Мусин-хан. Потом задал те же вопросы, которые задавал ишагасы на берегу Амударьи: кто я такой, зачем приехал и пр. Попросил мой вид, прочитал его и спрятал к себе в карман, говоря, что покажет его луинаибу. Я спросил, когда луинаиб назначит мне аудиенцию. Магомет-Мусин-хан ответил, что он об этом еще не знает, но пойдет испросить приказаний. Позвав Яр-Магомета, он потребовал себе чаю. Ему подали чайник и чашку другие, чем подавали мне. ‹…› Эта посуда была чистая; я же пил из той, которая была опоганена членами нашего посольства. Из подававшейся мне посуды не пили и приставленные ко мне афганцы, а по их примеру перестали употреблять ее и мои люди: киргиз Уразалы и персиянин Ибрагим. ‹…›

Али-Риза и Яр-Магомет тотчас принесли обед, состоявший из плова с анисом и бараниной, супа из баранины и соуса: баранина с капустой. Все это было прилично ‹…›. После обеда подали арбузы и дыни, наконец чай ‹…›. Мои люди были крайне недовольны афганским угощением. Пришли жаловаться и на то, что баранины дали мало, и на то, что плов был холодный. Заодно заявили, что проклятый афган не дает лошадям клевера, отпускает только солому, а им, людям, не позволяет сходить в мазар помолиться Богу. ‹…›

Как раз в это время пришел Магомет-Мусин-хан и сообщил, что луинаиб примет меня завтра, 8 октября, в восемь часов утра. Я принес жалобу насчет неудовлетворительности пищи. Магомет-Мусин-хан позвал

Али-Ризу, сделал ему строгий выговор и погрозил, что в случае новой жалобы он лишится ушей.

На другой день, в половине восьмого часа утра, явился Магомет-Мусин-хан, чтобы провожать меня к луинаибу. Я надел мундир. Мы тронулись во дворец генерал-губернатора в таком порядке: впереди, шагах в десяти, шли двое пеших солдат, за ними я, потом Магомет-Мусин-хан, Мустафа и, наконец, десять пеших солдат. ‹…›

Дорога, по которой мы шли, была полита водою, а на улице, которая пересекала наш путь, стояли полицейские, имевшие назначение никого не пропускать во время нашего следования. Оказалось, что я жил шагах в шестистах от дома генерал-губернатора. При входе в дворцовый сад стоял часовой в красном мундире и отдал мне честь. Здесь сопровождавшие меня хазадары[7] были остановлены, и мы продолжали путь втроем (я, Магомет-Мусин-хан и Мустафа). На всех перекрестках дорог обширного сада стояли часовые; таких часовых я насчитал четырнадцать; на самом деле их больше. При прохождении мимо часовых Магомет-Мусин-хан жестом показывал им, чтобы они отдавали мне честь. Перпендикулярно к дворцу, против открытой галереи, где должен был происходить прием, выстроена была рота пехоты так называемых парадеров. Парадеры – это дворцовая гвардия ‹…›. Люди были одеты в красные суконные мундиры с желтыми воротниками, погонами и обшлагами и белыми кантами по борту, воротнику и обшлагам, белые бумажные штаны, башмаки на босу ногу и войлочные каски с металлическими звездами на лбу ‹…› Народ все рослый, видный. ‹…› Лица совершенно напоминают наших старых гвардейских солдат, когда у них усы и баки нафабрены. Офицеры одеты в темно-синий однобортный сюртук, черные штаны и войлочную шляпу с широкими полями, обернутую голубою кисеею. Я прошел по фронту; чести не отдали.

Подойдя к дворцу и поднявшись на несколько ступеней, я очутился в обширной галерее, уставленной по стене креслами, совершенно такими же, какие были присланы ко мне на квартиру. Пол галереи был покрыт коврами. Хош-Диль-хан сидел на кресле. При входе моем на галерею он встал и сделал несколько шагов навстречу. Мы подали друг другу руки, и луинаиб пригласил меня сесть рядом с ним. Кроме нас на галерее сидели в отдалении: Магомет-Мусин-хан и мирза низам[8] Сафар-этдин.

Луинаиб Хош-Диль-хан – генерал-губернатор обширной провинции, в состав которой вошли все узбекские ханства, находившиеся между Аму и горами Бадахшан. Луинаиб для своего высокого положения очень молод. Ему всего тридцать лет. Это красивый мужчина с черной бородой, по афганскому обычаю коротко подстриженною; роста выше среднего; крепкого телосложения. Он был одет в синий двубортный сюртук с костяными пуговицами, синие штаны, лакированные сапоги, войлочную каску и белые нитяные перчатки; шея была повязана голубым шелковым платочком. ‹…›

По обычаю, существующему в Средней Азии, я осведомился о здоровье эмира Шир-Али-хана; но, к удивлению своему, не получил встречных вопросов о здоровье Государя Императора и туркестанского генерал-губернатора. ‹…› Я прямо заявил луинаибу, что желаю как можно скорее тронуться в путь ‹…›. Луинаиб ответил, что без разрешения эмира он не может меня пустить в Герат.

– Когда же можно ожидать этого разрешения? – спросил я.

– В летнее время, – отвечал он, – наши чапары ходят в Кабул и обратно в шесть дней. Теперь в горах, по кабульской дороге, выпал большой снег, и потому доставка депеш должна замедлиться.

– Однако ж чрез сколько времени можно надеяться получить ответ из Кабула при настоящем состоянии пути?

– Чрез восемь, десять, двенадцать, даже четырнадцать дней.

– И столько времени мне придется ждать здесь, в Мазар-и-Шерифе?

– Да.

– Конечно, я могу свободно ходить по городу и окрестностям его во время этого ожидания?

– Нет, я не могу вам позволить выходить из вашей квартиры.

– Почему?

– Потому что боюсь за вашу безопасность. Вы не знаете нашего народа, он дикий, необузданный, того и гляди, что вас убьют. Представить себе не можете, сколько вы принесли мне беспокойства вашим приездом; теперь я не могу спокойно спать, зная, что вы здесь, в гостях у эмира, и что с вами может случиться что-нибудь недоброе. А тут еще новое известие: другой офицер[9] едет в Бадахшан. Я просто не знаю, что и делать.

– Если я принес вам столько беспокойства, то, самое лучшее, я уеду на бухарский берег и там буду ждать разрешения Шир-Али-хана. ‹…›

– Теперь я не могу вас выпустить на бухарскую сторону. А что будет дальше, сам не знаю: это зависит от эмира.

– Почему вы не можете отпустить меня на бухарскую сторону?

– Потому что вас никто не просил сюда приезжать.

Признаюсь, этот отказ и этот оригинальный мотив к отказу до того меня поразили, что несколько времени я не нашелся что отвечать. Прежде всего мне пришло в голову, что я пленник и что надо бежать.

– Значит, я ваш пленник, – сказал я, – значит, я не ошибался, говоря вашему ишигасы, что он хочет показать народу, какой трофей добыл он. Вы говорите, что я ваш гость, а держите меня взаперти; так нигде не обращаются с гостем. Странная у вас манера насильно удерживать гостей. Ваши люди в нашей земле ходят куда хотят и делают что хотят. ‹…›

– У вас свой закон, у нас свой.

– Я буду писать генералу Кауфману. Надеюсь, письмо дойдет по назначению.

– Письмо будет отправлено.

Затем я встал, чтоб откланяться. Луинаиб просит посидеть. «Разве вам скучно со мной?» – сказал он. Я принял эти слова за насмешку и заметил, что в моем положении стыдно ему надо мной смеяться. Луинаиб сконфузился, стал оправдываться, что слова его я не так понял; он полагал, что мне лучше сидеть здесь, на людях, чем одному в своей квартире, что он сегодня же пошлет нарочного в Кабул и что если я имею написать что-нибудь нашему посланнику, то письмо мое с этим же нарочным будет отправлено. Спросил, где служу, в каких был походах и за что получил ордена и медали. ‹…›

Придя домой, я написал письмо генералу Разгонову, в Кабул, прося его выхлопотать как можно скорее разрешение Шир-Али-хана на пропуск меня в Герат. Передав письмо Яр-Магомету для отсылки к луинаибу, я созвал своих людей и передал им свой разговор с Хош-Диль-ханом. Конюх Ибрагим предложил свои услуги доставить письмо в Самарканд, но я сказал ему на это: если бежать, так бежать всем, ибо бегство одного ухудшит положение нас, остающихся на месте; пока подождем, посмотрим, привезут ли мое письмо к генералу Кауфману.

На другой день, 9 октября, Магомет-Мусин-хан пришел рано утром и от имени луинаиба попросил мой мундир, покрой которого понравился Хош-Диль-хану и он выразил желание сшить себе такой же[10]. Мундир был отдан и на следующий день возвращен.

9-го и 10 октября я писал донесение генералу Кауфману. 11-го утром, по обыкновению, пришел Магомет-Мусин-хан. Я подаю ему письмо и прошу отправить его в Самарканд. Он не принимает. Почему? Потому что луинаиб не может посылать мои письма с особым курьером; придется ждать, когда будет получена почта из Кабула, тогда и мое письмо отправят. Это меня взорвало. Я окончательно стал убеждаться, что я пленник, что мне отказывают в возможности дать знать о себе в Самарканд. В этом убеждении меня утверждало еще то обстоятельство, что после аудиенции 8 октября караул при моей квартире был усилен пятью человеками; что в ночь с 8-го на 9-е на дворе у моих комнат появился часовой; что в ночь с 9-го на 10-е, кроме этого часового, был поставлен новый пост и что Яр-Магомет стал спать в моей комнате у дверей. Независимо этого, чтобы сделать меня совершенно беззащитным, Магомет-Мусин-хан накануне переманивал моего переводчика Мустафу на афганскую службу, предлагая ему большое жалованье и почетную службу во дворце эмира Шир-Али-хана. Я дал волю своему гневу: упрекал афганцев во лжи, недобросовестности, измене; я найду дорогу к Шир-Али-хану – наверно он не одобрит принятых Хош-Диль-ханом против меня мер. Наконец, я сказал Магомет-Мусин-хану, что не желаю его больше видеть у себя. Покорно, не говоря ни слова, он встал и вышел из комнаты. После этой сцены он заболел и больше не показывался.

Я опять созвал своих людей, очертил им то положение, в котором мы находимся, и спросил их мнение. Все отвечали, что готовы идти со мною, куда бы я ни приказал. На общем совете решили: ждать ответа из Кабула самый большой срок, т. е. четырнадцать дней, считая с 8 октября, дня отправления чапара к эмиру; если к 22 октября ответа не последует, то это значит, что нас держат в плену и в ночь на 23-е число мы должны выйти из Мазар-и-Шерифа, направляясь к бухарской переправе Каркин, запастись огнестрельным оружием, а если его добыть нельзя, то холодным.

Холодное оружие (два афганских ножа) было добыто чрез кузнеца-узбека, призванного мною для ковки лошадей; огнестрельное же оружие он не соглашался принести ни за какие деньги. ‹…›

Мы стали изучать топографию окружающей местности. Арык, протекавший чрез мой двор, выходил из соседнего двора, отделенного высокою, сажени в три, стеною; для прохода арыка в этой стене было сделано отверстие, достаточное вполне, чтобы пролезть человеку. На соседнем дворе жило семейство, состоящее из мужчины, женщины и двух детей. Соседний двор выходил на улицу и был обнесен со стороны ее стенкою в сажень высоты. Часовых, выставляемых на ночь у моей квартиры, можно было обойти, пройдя насквозь все строения, до стены, у которой было отверстие. Больше всего нас смущал Яр-Магомет, спавший у двери в моей комнате. Выбравшись из города, мы должны были иметь направление на северо-запад; первый день скрываться в песчаных барханах; ночью идти; если бы удалось набрести на туркменское кочевье, то украсть лошадей и затем скакать, сколько вынесут кони.

Утром, 13 октября, Яр-Магомет с сияющим лицом сообщил мне, что вчера вечером прибыл чапар из Кабула и что сегодня отправляется почта в Бухару; следовательно, может быть отправлено и мое письмо в Самарканд, на имя генерала Кауфмана. Хотя письмо я отдал, но не надеялся, чтобы оно дошло по назначению; я полагал, что это все отвод глаз.

15 октября, вечером, луинаиб пригласил меня к себе. ‹…› При моем приближении луинаиб встал и приветствовал меня пожатием руки. Он слышал, что я скучаю, и потому пригласил меня, чтобы хотя сколько-нибудь развлечь. Не желаю ли я послушать афганской музыки? ‹…› Первую пьесу, которую сыграли музыканты, луинаиб назвал селямом, т. е. приветствием в честь меня. Я поблагодарил. Затем они играли последовательно тихий, обыкновенный и скорый марши, во время которых, по просьбе моей, рота маршировала. Затем луинаиб сообщил мне, что музыканты больше ничего не знают, что музыка сформирована недавно и что музыканты учатся по нотам. Играли согласно, и фальши не было слышно. ‹…› По поводу предстоящего столкновения с англичанами луинаиб заметил, что афганцы одни справятся с ними и возвратят себе не только Пешавер, но и Кашмир. На вопрос «Примет ли Шир-Али-хан в Кабул английское посольство?» луинаиб отвечал: «Нет, ни за что, никогда!»

Луинаиб спросил, не нужно ли мне чего, доволен ли я содержанием. Я попросил дозволить моим людям сходить в мазар помолиться, но получил отказ. Почему? Ведь мои люди одеты в мусульманское платье, и если мне угрожают опасности, так как я в русской форме, то им ничего подобного не грозит, у них на лбу не написано, что они русские и пришли со мною. Ответ: нельзя. ‹…›

Томительно тянулись дни сидения нашего в Мазар-и-Шерифе. Рассчитывая на безостановочное путешествие и желая иметь как можно легкие вьюки, я не взял с собою ни одной книги. От нечего делать перечитал все старые газеты, в которые были обернуты некоторые вещи. Часто брался за лопату и чистил арык. Каждое утро заметал ненавистные мне следы часовых на песке, ходивших ночью около моей квартиры. ‹…› Узнав из разговоров с Яр-Магометом, что в Мазар-и-Шерифе есть публичные танцовщицы, я просил, с разрешения луинаиба, привести их ко мне. Последовал ответ, что они уехали на свадьбу в Таш-Курган. На просьбу привести заклинателя змей последовал ответ, что в настоящую пору года они уже спят. Приходилось удовольствоваться сказками, которые поочередно рассказывали мои люди. ‹…› Кормили меня и моих людей хорошо.

18 октября Ибрагим, по обыкновению приходивший с докладом о состоянии лошадей, заметил, что сегодня лошади как-то особенно бодры, играют, должно быть, чуют поход. 19-го, утром, на обычный вопрос Яр-Магомету: не прибыл ли нарочный из Кабула? – получил ответ: не прибыл. Но в полдень приходит Магомет-Мусин-хан и ровным голосом, как будто говорит самую обыкновенную вещь, передает мне, что сейчас только прибыл курьер из Кабула, привез столь желанное мне разрешение Шир-Али-хана и что я сегодня же должен выехать в четыре часа пополудни. Затем Магомет-Мусин-хан удалился, обещаясь зайти еще раз и сообщить о распоряжениях, которые будут сделаны Хош-Диль-ханом относительно моего путешествия. Через час он вернулся и сказал, что я самый почетный гость эмира, что меня велено беречь как зеницу ока, для чего мне будет дан конвой; все путевые расходы эмир принимает на свой счет, до самого Герата меня будет сопровождать джамадар (поручик) Мир-Али-хан, ‹…› от Меймене, где большая опасность со стороны туркмен, конвой будет увеличен до трехсот человек, во внимание к моему чину при конвое будет постоянно находиться аджютан (подполковник, помощник командира полка). Он, Магомет-Мусин-хан, об одном только меня просит: слушаться начальника конвоя, так как, что он ни сделает, будет клониться к моей безопасности и моему благополучию. ‹…›

Я выразил желание перед отъездом проститься с луинаибом; но Магомет-Мусин-хан сначала ответил, что генерал-губернатор болен, а потом, когда я повторил желание видеть его, он сказал, что Хош-Диль-хану некогда, он считает деньги. ‹…›

Поблагодарив Магомет-Мусин-хана за все его заботы обо мне и вручив ему подарок и большой запас хины, я с ним простился и больше его не видел. Вспоминая теперь про этого человека, я примиряюсь с ним: он был верный слуга своего господина и в точности исполнял его приказания.

Около четырех часов пополудни прибыл назначенный сопровождать меня до Шибирхана аджютан кавалерийского полка Абасси, Ахмед-Али-Аддижан, и доложил, что конвой готов и ожидает меня у ворот. ‹…›

Сев на лошадь во дворе, я выехал на улицу, вдоль которой был выстроен конвой. Конвой этот состоял из двух джамадаров, четырех дафадаров и сорока рядовых. ‹…›

Отношения между солдатами и офицерами напоминают такие же отношения, существующие в турецкой армии. Если афганский офицер пьет чай, то несколько солдат подсядут к нему; если он курит кальян, то все солдаты соберутся около него и ждут очереди; ‹…› если солдат закурит трубку, то офицер попросит покурить. ‹…› Я встретил только одного офицера, который держал себя далеко от солдат. Это аджютан змеиного полка, Гамид-хан, по происхождению сеид, т. е. потомок пророка. Но здесь, вероятно, играл роль не столько его чин аджютана (аджютан Ахмед-Али-Аддижан держит себя на равной ноге с солдатами), сколько его происхождение. Товарищеские отношения между начальниками и подчиненными, сколько можно заметить, не вредят службе: солдат беспрекословно повинуется офицеру и так же беспрекословно переносит его побои. ‹…›

Наших лошадей, так долго застоявшихся в Мазар-и-Шерифе, насилу можно было сдерживать. Мы двигались южнее Тохтапула и Ширабада, в некотором от них расстоянии, прошли кишлак Дидаади и остановились на ночлег в степи ‹…›. Здесь, на ночлеге, я был поражен тем вниманием и тою предусмотрительностью, которые выказал Магомет-Мусин-хан при снаряжении меня в поход. Во-первых, кроме джамадара Мир-Али-хана, при мне назначены были состоять: два повара, один нечто в роде судомойки и один конюх. Во-вторых, для меня везли: две палатки[11], шубу, походную кухню, ковры, паласы, умывальник, огромной величины и веса подсвечник, сальные свечи, чайники металлический[12] и фаянсовый, чашки и пр. Все это поднималось на трех ябу (вьючных лошадей). На случай, если бы мои вьючные лошади отказались служить, двое казенных ябу велись в поводу.

На первом же ночлеге я почувствовал, что действительно состою почетным гостем эмира Шир-Али-хана и что все старания сопровождающих меня лиц клонятся к тому, чтобы мне только было хорошо и спокойно. ‹…› Даже лошади мои испытали на себе силу этого приказа: вместо соломы им стали отпускать один клевер. Это до того избаловало моих людей, что они постоянно требовали клевер, даже в таких местах, где его нельзя было достать ни за какие деньги, и чрез это у них выходили пререкания с Мир-Али-ханом, который приходил жаловаться. Мои конюхи не стали больше вести вьючных лошадей, а передали поводья афганцам; сами же ехали по сторонам и только покрикивали. ‹…›

Дорога совершенно ровная. ‹…› В десяти верстах от Дидаади дорогу пересекает река Балх, известная населению под именем Банди-барбари. Банди значит запруда; под именем же барбари у афганцев слывут дикие народы, обитающие по северным склонам Паропамиза и Гиндукуша. ‹…›

На 38-й версте мазар Зайнал-Обедин-Беймар и при нем рабат (заезжий дом). Здесь похоронен святой, имя которого носит мазар. Он родной брат Имам-Ризы, похороненного в Мешхеде. ‹…› Монахи ходят почти голые и носят длинные волосы. Кругом святилища цветник и сад. Шагах в двухстах находится рабат. Я вошел в святилище как был, т. е. в сапогах. Никто мне не сказал ни слова. Солдаты молились очень усердно; некоторые пришли в исступление: бились головами о гробницу и об пол, громко рыдали. ‹…› Подошел ко мне один монах, родом из Лагора, и спросил, не англичанин ли я. Я ответил. Оказалось, о существовании русских он никогда не слышал. Затем он начал интересоваться, много ли денег у русских, столько ли, сколько у англичан. ‹…›

21 октября предстоял большой переход до селения Сальмазар, находящегося в трех верстах к югу от Шибирхана. ‹…› Селение Сальман имеет до сорока дворов. Жители-узбеки занимаются хлебопашеством. Все селение вышло к нам навстречу и просило остаться здесь ночевать. Поднесли лепешки, арбузы, дыни. Когда я объявил, что не могу остаться, то мне подвели барана. ‹…› Дорога пересекла два небольших перевала, и мы вышли в долину, шириною от двух до трех верст, обставленную невысокими горами с мягкими очертаниями. ‹…› За неимением воды для орошения, здесь нет пашен.

Нам то и дело попадались сайги. За одним стадом, бежавшим на юг, поскакали четыре солдата. ‹…› Стреляли в стадо, но безуспешно. ‹…›

Сальмазар – селение в сорок дворов. ‹…› Вокруг Сальмазара много садов. Повсюду великое изобилие воды. В Сальмазаре есть могила какого-то святого. В трех верстах от Сальмазара к северу лежит город Шибирхан.

Мы прибыли в Сальмазар, когда уже солнце садилось. В отведенном мне помещении в саду к приходу моему была разбита огромная двойная палатка и приготовлены чай, обед и мягкая постель. Всем этим я обязан начальнику Шибирхана, джернелю (генералу) Кадыр-хану, командовавшему войсками, взявшими четыре года тому назад Меймене.

Из Сальмазара конвоировавшие меня солдаты полка Абасси должны были возвратиться в Мазар-и-Шериф, а дальнейшее сопровождение меня до Меймене возложено было на людей полка Гуссейни, квартирующего в Шибирхане. Новый конвой, под начальством меджира (майора) Гулам-Магомета, ожидал меня уже в Сальмазаре и, по прибытии нашем сюда, тотчас же сменил старый конвой. ‹…›

При сотне находился аджютан Гамид-хан, сеид по происхождению. Физиономия этого человека резко отличалась от физиономий афганцев, манеры его необыкновенно изящны, платье сидело на нем чрезвычайно ловко. Я невольно сказал Гамид-хану, что он не афганец. Он мне с гордостью ответил: «Я араб». Как потомку Магомета, ему оказывают особенное почтение и даже офицеры целуют у него руки. ‹…›

При смене конвоя солдаты первым делом интересовались знать, где я служу, в пехоте или кавалерии (пальтан или риссала), и затем, сколько у меня состоит под командой людей. Мустафа, для придания большего значения мне, а следовательно и себе, с каждым днем увеличивал число войск, находящихся у меня под командой, и в Герате число их довел, кажется, до десяти тысяч.

Английский юноша: затерянный среди волшебников

В 1840-е годы британская армия, пытавшаяся удержать на кабульском троне правителя-марионетку Шах-Шуджу, была уничтожена вспыхнувшим в результате восстанием. Среди трупов нашли живого двухлетнего мальчика с няней-мусульманкой, которая сказала, что он сын британского офицера. Афганцы нарекли его Фаранги Бача (ребенок-европеец), и его усыновил один знатный житель Кунара из семьи, родственной нашей.

Мальчик жил обычной жизнью афганца из хорошей семьи, выучился грамоте, овладел искусством войны и навыками выживания в почти средневековых условиях. И вот, будучи еще подростком, он на свой страх и риск отправился искать соплеменников-англичан.

Фаранги Бача попытался добраться до Индии, но путь преграждали сикхи. В компании работорговцев он путешествовал по высокогорному Памиру, жил в Кафиристане (Стране неверных), отправился на север, в Туркестан, побывал в фаворитах у властителей и полковником в войске правителя Герата.

Наконец он попал в Персию. Там с ним обошлись неласково, но ему удалось снестись с майором Тейлором из свиты британского посла, ехавшего в Герат. Стоял уже 1857 год; юношу отправили в Индию, где лорд Элфинстон дал ему новое имя – Джон Кембл. Оттуда знаменитый капитан Рейверти вывез его в Англию, после чего он был отдан на попечение некоему мистеру Фраю в Брайтоне, научившему его английскому. Хьюберт Освальд Фрай написал историю приключений английского подростка. Ниже приводится отрывок о его встрече с колдунами по пути к соотечественникам. Он только что вышел из леса в Центральной Азии…

Вечером, к своему великому удивлению, я внезапно набрел на странную маленькую хижину. Около нее я увидел голых людей, которые сидели на земле на корточках, обхватив руками колени и спрятав в них лица.

Что-то жуткое и потусторонее было в их наружности, и я, почувствовав безотчетный страх, положил руку на рукоятку сабли.

Существа подняли головы и спросили:

– Чего ты хочешь, юноша?

– Кто вы такие? – поинтересовался я в ответ. – И что вы здесь делаете?

Пропустив мой вопрос мимо ушей, они сказали:

– Слезь с коня и отдохни.

Я спешился и подошел к этим странным созданиям, не понимая, кто они: ногти их напоминали большие когти, тела были покрыты длинными волосами. Они снова спрятали лица и сидели неподвижно, обвив колени руками.

Я усомнился в том, что они люди, и опять взялся за саблю, просто желая проверить, знают ли они, что такое боль; но, хотя они не смотрели на меня и не могли видеть моего движения, они мгновенно подняли головы и спросили:

– Что ты намерен делать, юноша?

– Что вы за люди? – спросил я. – Сидите тут на корточках и молчите.

– Сядь и отдохни, – ответили они на это и вновь приняли свое необычное положение.

Я сел и стал наблюдать за ними. Я был очень голоден и надеялся, что они предложат мне еды. Когда совсем стемнело, они встали, и я последовал за ними в хижину, где они опять расселись так же, как раньше.

Вдруг вошел мужчина со свечой. Он имел вид обычного человека, с какими я не встречался уже довольно долго, и на нем была одежда. Вдруг он упал перед одним из голых людей наземь, стал громко плакать и целовать ему ступни. Потом встал, вытер глаза, взял свечу и жестом пригласил меня следовать за ним.

Я пошел, и он привел меня в комнату с ковром на полу и различной утварью. Оставив меня там, слуга вышел в маленький огород около дома и собрал какие-то овощи или травы. Посреди комнаты был устроен очаг из четырех больших камней. Слуга поставил на этот очаг круглую плоскую железную сковороду. Как только она нагрелась, он положил на нее нарезанные травы и изжарил их в масле, посолив и поперчив; затем он принес муки и воды, замесил лепешку и испек на сковороде с этими травами.

Когда все было сделано, он поставил сковороду передо мной. Я предложил ему поесть вместе, но он отказался. Я был слишком голоден, чтобы спрашивать, из чего приготовлена еда, так что я начал есть, и никогда за всю свою жизнь я не пробовал ничего вкуснее. Кончив, я спросил, где мне можно оставить коня, и слуга сказал, что позаботится о нем. Я заявил, что тоже пойду, и мы вышли вместе. Я почувствовал уверенность, что животное никто не тронет, и, оставив его привязанным около дома, вошел внутрь отдохнуть. Я улегся спать и вскоре остался в комнате один; слуга вышел со свечой, не сказав ни слова. Я встал и попытался открыть дверь, но она, к моему изумлению, была заперта; так что я снова лег и уснул. Мне приснилось, будто рядом со мной красивая девушка. Я смотрел на ее лицо, она была очень милая, и я поцеловал ее; но, едва я дотронулся до ее губ, внезапная боль пронзила мне зубы, и я проснулся. Я почувствовал себя очень несчастным и заплакал; девушка исчезла, но нестерпимая зубная боль не проходила. Дверь была теперь открыта, в комнате был свет, и, обернувшись, я увидел около себя слугу Он протянул мне чашку с каким-то питьем.

Я сказал:

– Благодарю тебя, но я не хочу пить.

– Если ты не станешь пить, зубная боль у тебя не пройдет, – сказал он.

Поэтому я взял чашку и проглотил содержимое, которое на вкус показалось мне похожим на вино.

Через некоторое время все мои члены сильно отяжелели; волосы казались мне деревьями, руки и ноги горами, и я буйно смеялся без всякой причины. Потом слуга принес коровий помет и сжег в очаге; пока он тлел, он положил на уголья три яйца. Мало-помалу огонь гас, и, когда он потух совсем, в комнате воцарился кромешный мрак. Тьма казалась мне плотной, почти осязаемой.

Вдруг я увидел какое-то движение среди угольев, и три яйца налились красным цветом, сделавшись похожими на рубины. Одно из них поднялось в воздух, постепенно стало расширяться и превратилось в большой пылающий шар, в котором я увидел многие страны, и царства, и народы.

Некоторое время я пристально вглядывался в эту чудную картину, а затем она мало-помалу начала гаснуть. Пылающее яйцо несколько мгновений еще оставалось висеть в воздухе, стремительно вращаясь, но потом упало на уголья. Снова комнату наполнила густая вязкая тьма, но вскоре над очагом поднялось второе яйцо и загорелось тем же алым светом, что и первое. Оно расширилось, я услыхал устрашающий шум, подобный мощному грому, и в светящемся шаре я опять увидел многие страны и народы, но на этот раз все люди были мертвы. Вдруг они встали и пустились в пляс; одни высовывали языки, другие выглядели очень сердитыми, третьи плакали. Все это время я не мог удержаться от хохота.

Потом я увидел сцены войны: все обитатели этих таинственных мест начали драться с великой яростью, стрелять друг в друга, рубить, колоть. Постепенно эта картина погасла, и яйцо, повертевшись в воздухе некоторое время, упало и оставило меня в ужасающей темноте.

Снова среди углей возник алый свет, и третье яйцо, как первые два, поднялось и стало расширяться. Возникла еще одна сцена. Я увидел красивейшие лесные заросли и сады – места, похожие на те, что я миновал, – и вдруг пейзаж оживили стайки красивых девушек, они танцевали, пели и пили вино, и среди них я приметил ту, которая приснилась мне раньше.

Она сделала движение, словно бы желая заговорить со мной, и подруги спросили ее, кто я такой.

– Он несчастный юный бродяга, – ответила она с жалостью в голосе.

Я двинулся было вперед, чтобы обнять ее, но слуга схватил меня за руки и не пускал. Я сражался изо всех сил, чтобы высвободиться, но он крикнул:

– Берегись! Приблизишься к ней – будешь безумен до самого Судного дня и никогда не покинешь этих зарослей.

– Кто эти существа? – спросил я.

Он ответил, что это духи, которых наколдовали голые люди. Кто до них дотронется, будет безумен до конца времен.

– Самое лучшее, – сказал он, – отвернуться от них, иначе ты полюбишь эти обворожительные создания и потеряешь рассудок.

К тому времени картина начала блекнуть; прекрасная девушка стала медленно удаляться, прощаясь со мной. От расставания мне сделалось грустно. Шар затем начал вращаться и наконец упал, оставив меня в кромешном мраке.

Вскоре дверь отворилась, вошел слуга со свечой и спросил меня, как мои зубы.

Я ответил, что с ними все хорошо, и спросил, который час.

– Девять часов, – сказал он.

Я был изумлен: какая длинная ночь! Я снова почувствовал голод. Вдруг в стене позади меня возникла дверь с занавеской и железной решеткой. Слуга выскочил за дверь и оставил ее открытой, и я увидел за ней яркий солнечный свет. Дверь закрылась, и, как я ни старался, я не смог ее найти.

Потом слуга снова вошел через эту таинственную дверь и начал, как и раньше, готовить мне еду.

Я предложил ему поесть со мной, но он отказался:

– Нет, я не могу.

– Ты должен поесть, – настаивал я. – Как можно жить без еды? Я не начну, пока ты ко мне не присоединишься.

Я огляделся в поисках своих пистолетов и, поскольку все они были около меня, взял один и взвел курок, намереваясь выстрелить в потолок. Но слуга вскричал:

– Нет! Не делай этого, а то мы погибнем на месте!

Я сказал:

– Я хочу выйти и позаботиться о своей лошади.

Слуга подошел, сел рядом со мной и горько заплакал. Мне стало его жаль. Он сказал мне:

– Эти четверо очень искусны в колдовстве. Если сюда приходит странник, они делают так, что он остается у них навсегда. Я, как ты, заблудился и оказался у них в руках.

– Но почему ты не убежишь? – спросил я.

– Ах! – отозвался он. – Если бы я мог! Я пробовал убежать, но кости стало жечь жутким огнем, и пришлось вернуться. Они продержат тебя взаперти десять дней. После этого ты станешь как я и многие другие, находящиеся здесь.

– Как долго ты будешь тут оставаться?

– До сегодняшнего дня.

– Если я убегу прямо сейчас, буду ли я чувствовать эту жгучую боль?

– Нет, – сказал он. – Ты тут не настолько долго.

– Знаешь ли ты какое-нибудь волшебство, – спросил я, – которое могло бы разрушить их заклятие?

– Знаю, – ответил он. – Секрет заключен в этих яйцах. Существа, которых ты видел среди сказочной местности, находятся в доме целый день, но невидимо; если бы ты выстрелил прямо сейчас, мы все погибли бы мгновенно, сгорели бы. Если ты такой хороший стрелок, что сможешь попасть в три яйца, чары будут разрушены и мы все станем свободны; но если попадешь только в одно или два, волшебство останется и ты будешь нести страшное наказание до Судного дня. Если у тебя получится, мы убьем четверых старых колдунов и все освободимся. Но многие пытались напрасно.

– Но почему, – спросил я, – никто из многих, что, по твоим словам, живут в этом доме, не может этого сделать?

– Видишь ли, – был ответ, – не у всех, как у тебя, есть конь и оружие.

Я поинтересовался, откуда в яйцах такое волшебство, и он попытался мне это объяснить, но я ничего не понял. Он говорил о сжигании жира какого-то животного и о других колдовских вещах. Не веря ему, я сказал:

– Объясни мне на примере, чтобы я уразумел твои слова получше.

– Откуда берется шелк? – спросил он.

– Из червя, – ответил я.

– Как? – спросил он. – Все черви на свете не могут сотворить его.

И он перестал говорить на эту тему, ибо я ровным счетом ничего не мог понять. Он сказал мне, что, если я хочу выстрелить в яйца, мне следует дождаться ночи; потом он принялся рассказывать истории о жутких ведьмах, которые здесь живут. Глаза у них выпирают из головы, а груди такие длинные, что они закидывают их за плечи.

– Этим злодейкам только и радости, что убивать людей и вырывать у них кишки.

Я спросил, как ведьмы попали в подчинение к этим старым колдунам, и он объяснил, что колдуны знают заклинание, заставляющее ведьм их слушаться, и им надо только позвонить в колокольчик, чтобы призвать к себе эти ужасные существа. Слуга сказал мне еще, что его господа знают такую еду, от которой у вкусившего ее вырастают крылья. Он говорил и о многом другом, что умеют эти четверо голых мужчин.

Наконец он встал со словами:

– Мне пора идти. Решай сам, попробуешь ли ты выстрелить в эти яйца.

И он вышел через потайную дверь.

Мне было страшно, и я чувствовал себя очень несчастным, потому что в комнате было совершенно темно.

Я пробыл там взаперти, кажется, три дня и две ночи. Потом вдруг услышал громкий звон колокольчика и многие голоса за дверью – детские, женские, стариковские. К ним примешивались барабанная дробь, звон музыкальных тарелок и крики множества животных. Затем раздалось красивейшее пение. Тут я почувствовал очень сильную боль во всех костях и решил стрелять в яйца при первой возможности; если промахнусь, думал я, то выстрелю в себя и смерть освободит меня из этой проклятой тюрьмы.

В тот день мне довелось услышать много странных звуков.

Ночью опять пришел человек со свечой. Мне много раз приходило на ум, что он, может быть, такой же негодяй, как его господа. Так или иначе, в одном я по-прежнему намеревался последовать его совету: выстрелить в яйца.

Я сел и стал думать: «Я не знаю, что со мной происходит, жив я или мертв, сплю или одурманен». Я пытался собраться с мыслями и понять свое состояние, но тщетно.

Слуга снова стал готовить мне такую же пищу, как раньше, и, хоть я считал, что мне надо воздержаться от еды, голод был так силен, что я наелся. Вскоре я уснул. Пробудился я в одиночестве, в комнате было совсем темно. Вдруг я вздрогнул от громкого звука, похожего на пушечный залп. Он повторился трижды, а потом все вокруг задрожало, как при землетрясении, и я почувствовал, что поднимаюсь и опускаюсь, как судно на волнах. Вошел слуга со свечой, и меня стало рвать. Он принес чашку с таким же питьем, как и раньше. Я отказывался пить, но он сказал:

– Если хочешь прямо сейчас провалиться сквозь землю, что ж, не пей.

Я проглотил напиток, и землетрясение кончилось. Казалось, дом становится все больше и больше, и у меня возникло приятное ощущение глубокого уюта, мне хотелось оставаться, где я есть, и забыть всю свою прежнюю жизнь. Я увидел, что ни ружья моего, ни пистолетов рядом нет. Я громко засмеялся непонятно из-за чего – из-за всего? из-за ничего?

Вошел слуга и сказал:

– Кто-то зовет тебя.

– Никто не может меня звать, – возразил я. – Меня никто тут не знает.

Но он повторил:

– О да, кто-то позвал тебя.

Я попытался следовать за ним, но три раза упал. Тогда он взял меня за руку, но все равно я не мог идти, и он взвалил меня себе на плечи. И все время я хохотал что было мочи. Пока он нес меня, мое лицо было наклонено к земле, и я не мог видеть, куда мы идем. Когда слуга опустил меня, я увидел, что нахожусь уже не в комнате, а в поле, и стоит светлый день. Впереди возвышалась красивая башня – точь-в-точь такая же, как та, где я ребенком жил в Кунаре.

Я был изумлен и подумал: «Отправлюсь домой и скажу: я уходил посмотреть новые места, а теперь вернулся». И я пошел и очутился в комнате, где были все мои прежние друзья, но ни один не захотел говорить со мной. Они выглядели очень сердитыми, и я испугался, что они убьют меня. Там была одна девушка-служанка, с которой мы в прошлом часто разговаривали, потому что оба чувствовали, что нас держат в Кунаре против нашей воли; я подошел к ней и заговорил, но она только рассмеялась.

Я сказал:

– Мы же с тобой друзья, ответь мне. Я хочу уйти от этих людей, которые намерены убить меня.

Тогда она дала мне книгу, показала на нее и сделала мне знак, чтобы я поскорей уходил. И я понял, что эту книгу мне надлежит читать, если я почувствую боль или окажусь в беде. Я взял у нее томик, ушел с ним и добрался до деревни. Я начал читать вслух, и многие подошли из любопытства, и слова книги заставили их смеяться.

Потом приблизился человек, который выглядел как чужестранец, и сказал:

– Пойдем со мной, я тебя отведу в мою страну, чтобы мои сородичи смогли послушать эту книгу.

– Да, я пойду с тобой, – ответил я, встал и последовал за ним, но все люди деревни были сердиты и смотрели на чужестранца с ненавистью.

Как бы то ни было, он крепко держал меня за запястье.

Потом я увидел воинов на белых конях; они были одеты в красное, и вид их был ужасен. При их приближении все жители побежали в дома.

В этот миг слуга голых мужчин подошел ко мне сзади и, тронув мое плечо, спросил:

– Как ты поживаешь? Как себя чувствуешь?

– Очень хорошо, – ответил я, – и я очень счастлив.

Он тогда протянул мне круглый белый предмет, похожий на стеклянный шарик, и велел съесть его. Я не хотел, но он сказал мне, что, если я не возьму его и не съем, воины застрелят меня.

– Нет, – возразил я, – они этого не сделают.

Но не успел я договорить, как они взвели курки и грозно на меня посмотрели.

– О! – воскликнул я. – Хорошо, я съем шарик.

Слуга дал мне его и, когда я съел, вручил мне другой такой же, который я тоже съел, затем он дал мне что-то понюхать. После этого снова началось землетрясение, меня стало рвать, и я упал.

Слуга опять подал мне чашку и с вкрадчивой улыбкой, как раньше, сказал: «Пей». Я отказывался, но он вновь заявил, что иначе я провалюсь сквозь землю. Я выпил и сделался счастлив, как прежде. Слуга затем принес другую чашку, куда налил что-то похожее на уксус. После этого он достал цепочку, похожую на цепочку для часов, на каждом конце которой был золотой треугольник. Окунув треугольники в уксус, он приложил их к моим ушам. Мгновенно все мое тело стало гореть, и я закричал:

– Нет! Не делай этого, а то я умру!

– Не бойся, – сказал слуга.

Он отнял золотые треугольники от моих ушей и внезапно исчез.

Некоторое время я стоял в задумчивости; затем, оглянувшись, увидел около себя того чужестранца. Снова взяв меня за запястье, он сказал мне:

– Почитай из твоих книг.

Я так и сделал, и мы с ним очень много смеялись.

Потом чужестранец сказал:

– Пошли, я отведу тебя в мою страну.

Я пытался идти за ним, но три раза упал, поэтому он взвалил меня на плечи и понес через пустыню. Мы подошли к насыпи, и я увидел многих из тех воинов, которые раньше казались мне такими ужасными; теперь они все построились в линию, и вид у них был очень приятным.

Они спросили у несшего меня человека:

– Доставил его?

– Да, вот он, – ответил тот с понимающим видом.

Я сел в седло и последовал за воинами, которые двинулись строем.

Мне было довольно страшно, и я спросил своего провожатого, куда мы направляемся. Он сказал:

– Туда, где ты увидишь многих слуг государства, а с ними правителя, которому эта страна платит дань. Мы сейчас недалеко от лагеря.

Вскоре мы приблизились к другой насыпи, и мой провожатый сказал:

– Погляди, вот наша стоянка.

Я увидел множество белоснежных шатров, украшенных золотыми полосами и расположенных правильными рядами. Я обрадовался, потому что обессилел от зноя и верховой езды.

– Мне очень жарко, и я хочу пить, – сказал я, и провожатый ответил:

– Ничего, скоро ты будешь там, где прохладно, и сможешь вдоволь напиться воды, но смотри, ты должен вести себя очень учтиво.

Когда мы подъехали к самому лагерю, я увидел других воинов, выстроившихся шеренгой. Ростом они были в три раза выше, чем обычные люди, очень сильные на вид, красивые молодцы. У каждого было золотое украшение на лбу, золотые нагрудники и наколенники. Все держали ружья дулами вверх, и ружья эти были начищены до яркого блеска.

Приблизившись, я услышал музыку и пение, высокие воины повернулись кругом и пошли строем, мы последовали за ними. Я начал смеяться, потому что не мог понять, где нахожусь, сплю я или бодрствую. У шатра моего провожатого я спешился и увидел начальника воинов, выкликающего их имена по списку. Я сел, и они потребовали, чтобы я почитал из своей книги. Я сказал:

– Объясните мне, где я нахожусь и что со мной случилось.

Они ответили:

– Завтра рано утром мы отправимся в нашу родную страну; когда прибудем туда, ты окажешься там, куда хочешь попасть.

Вскоре наступила ночь, и я очень проголодался. Вдруг явился слуга со свечой и, коснувшись меня, спросил:

– Как ты поживаешь?

– Очень хорошо, спасибо, – ответил я.

Он принес мне большое блюдо палау – риса с мясом.

Мне показалось, что кто-то уже ел из этого блюда, и я спросил:

– Кто взял себе часть отсюда?

Потому что мне не нравилось есть после другого человека.

Он сказал:

– Я слуга правителя, и здешний обычай требует, чтобы вначале давали есть его высочеству, а что останется – всем прочим.

И вот, когда остальные начали есть, я присоединился к ним и наелся досыта. Кончив, я увидел, что нахожусь в доме; в комнате был свет, и со мною там находилось несколько человек. Я почитал им из книги, и они были этим очень довольны. Они попросили того, кто опекал меня, не забирать меня в его страну, а оставить с ними. Но он сказал:

– Я боюсь, Аллах разгневается на меня, если я его не возьму; он должен отправиться со мной.

Утром я услыхал, как трубит множество горнов и звучит красивая военная музыка, и провожатый сказал мне, что войско выступает в поход. Я увидел, как снимали все шатры, скатывали их и грузили на верблюдов, но затем люди сделались молчаливы и печальны. Животные стояли навьюченные, готовые пуститься в путь, и воины были в походном порядке, но в лагере царила зловещая тишина. Я спросил провожатого, в чем дело, но он знаком приказал мне молчать. Я сильно рассердился и ударил его в бок. Он перенес удар очень спокойно, но мои пальцы тотчас же страшно заболели, и я закричал от этой муки.

Тогда слуга голых мужчин пришел с чашкой и подал мне ее с такой же ласковой улыбкой, как раньше. И опять я не желал пить, но он сказал:

– Как знаешь, тогда твои пальцы и дальше будут болеть.

Я выпил, и боль прошла.

Я горько заплакал, и кто-то спросил меня, из-за чего я лью слезы. Я объяснил:

– У всех этих людей такой несчастный вид. Почему?

– Потому что мы собираемся в поход, – ответили мне, – но должны ждать двух слуг, которых нет. Их ищут. Мы слышали, как протрубил горн. Пора отправляться, но их нет. По звуку горна все должны быть готовы, но этих людей не нашли. Мы ждем.

Пропавшие были фурраши (слуги верховного владыки). Но вот снова протрубил горн, оповещая всех, что их отыскали. Их привели к правителю, который сидел под открытым небом на красивом троне. Воины и прочие люди стояли вокруг, скрестив руки на груди, и я был среди них. Правитель был очень хорош собой – рослый, сильный молодой человек с длинными усами. Там все были из одной страны, и на всех была сходная одежда.

Правитель спросил слуг, где они пропадали.

Они ответили:

– Мы ходили в деревню покупать яйца и другую пищу для похода.

Правитель промолвил:

– Два дня назад я приказал, чтобы сегодня утром по звуку горна все были готовы выступать, а вы заставили нас дожидаться.

И он приказал выдрать им бороды. Они умоляли его пощадить их и не бесчестить перед всем народом. Но правитель велел убрать их с его глаз. Воины утащили их, по-прежнему молящих о пощаде, и приговор был исполнен; правитель, кроме того, приказал, чтобы они шли на родину пешком, а не ехали верхом.

Тут я услыхал грохот, с которым не смог бы сравниться и самый оглушительный гром, и от страха сердце мое ушло в пятки. Я увидел необъятную вереницу пушек на конной тяге. За ними двинулась пехота, за ней всадники, последними шли верблюды с кладью. И вновь я услышал пальбу множества пушек, вслед за которой заиграла прекраснейшая музыка, но внезапно все это грандиозное шествие исчезло, и я остался в дикой местности один. Я был сильно напуган и начал бродить, пытаясь найти воинов, но кругом было полное безлюдье и безмолвие, и вскоре мои пустые усилия меня утомили.

Я стоял под деревом и думал, что же мне делать. Тут кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел, что это тот самый слуга колдунов, а я не стою, а лежу в той самой комнатке, что была моей тюрьмой. Было темно; слуга вышел со свечой. Вначале я чувствовал великую печаль. Мне казалось, что я мог уйти с войском и избавиться от моих мучителей, и некоторое время я лежал и дивился их внезапному исчезновению; потом у меня заболел живот, как болит при поносе.

Когда я вернулся в комнатку, где меня так долго держали взаперти, я очень горько заплакал.

– Чем я провинился? – вопрошал я. – Я никому не желал зла, так за что же меня тут заперли?

– Ты сам виноват, – отозвался слуга. – Почему не стреляешь в яйца?

Я ответил:

– Если я промахнусь, мне будет еще хуже, чем сейчас; и я не верю тебе, я боюсь, что и ты обманываешь меня.

Слуга вышел и вскоре вернулся с другим человеком, который стал размеренно ходить взад-вперед по комнате, не говоря ни слова. Я спросил слугу, почему этот человек так молчалив, и тот ответил:

– О! Он разговаривает и смеется с теми, кто с ним знаком. Делай в точности то, что я тебе скажу, и он будет и беседовать, и шутить с тобой, потому что он очень забавный малый.

После этого слуга вышел и вернулся с тазиком горячей воды. Дав его мне, он велел вылить воду молчуну на голову.

– Нет, – возразил я. – Так я ошпарю его, и он рассердится.

– Делай как я говорю, – сказал слуга, – и поймешь, обманщик я или нет.

Я вылил воду человеку на голову, и он развалился на части. Я увидел, что это был всего-навсего хитроумный механизм, оклеенный бумагой. Под ней он весь был из дерева, а суставы – из чего-то похожего на каучук. Рассыпавшись так неожиданно, молчун сильно позабавил меня, и слуга спросил:

– Ну что, теперь ты мне доверяешь? Теперь выстрелишь в эти яйца?

Я пообещал поступить так при первой возможности и спросил, кто эти четыре старых колдуна.

Он ответил:

– Они называются «муннаджум» или «сахар». Они постоянно живут в диких местах и знают толк в астрологии и разнообразных чудесных тайных искусствах.

В ту ночь я увидел около постели и свое ружье, и пистолеты, и саблю. Я аккуратно зарядил ружье и стал с нетерпением ждать появления яиц.

– Ну, неси их теперь, – сказал я. – Я готов. Или останусь жить, или умру.

– Не спеши, – промолвил слуга. – И не будь так уверен, что освободишься.

Меня грызло нетерпение. Наконец он принес коровий помет и поджег, и я приготовился к меткому выстрелу. Я сидел, взведя курок ружья и положив его себе на колено. Вскоре я увидел среди угольев алое сияние. Я твердо прицелился и выстрелил. Комната мгновенно наполнилась дымом, и я почувствовал скверный запах. Поднялось второе яйцо. Я был к этому готов и снова выстрелил – с тем же результатом. Возникло еще одно яйцо, и я нажал на курок в третий раз.

После этого выстрела я оглядел комнату. Около меня лежал каравай хлеба, дверь была отворена. Я вышел наружу, но там никого не было. Колдунов и след простыл. Я увидел своего коня: привязанный, он стоял там, где я его оставил. Бедняга очень исхудал, он рыл землю копытом в поисках кореньев. Он выщипал всю траву, сколько позволяла привязь.

Я вернулся в хижину, но никого там не нашел, что показалось мне очень странным. Там была только одна маленькая каморка.

Я постепенно приходил в себя. Я понял, что мы – я и мой конь – остались в этой глуши одни. Какое облегчение, какое освобождение! Мне не верилось, что я наконец свободен; я вскочил на Занги, просто чтобы поездить туда-сюда и убедиться, что меня больше не держат никакие ужасные чары. Я проделал несколько кругов, и с каждой минутой во мне росла уверенность в подлинном избавлении. Затем я вернулся к хижине, где перенес все эти страдания, но спустя малое время снова сел на коня, чтобы как можно быстрее покинуть это злосчастное место. Я приложил руку к груди, и тут обнаружилось мое главное несчастье: и кольца, и все деньги пропали! Я не мог просто так смириться с потерей сокровища, приобретение которого стоило мне стольких усилий. Пятьсот фунтов – не пустяк. Я завел коня прямо в хижину и проспал в ней ночь.

Утром я попытался найти другие комнаты, которые появлялись в моих грезах… или как могут назвать эти видения люди более сведущие, чем я?

Я быстро убедился, что других помещений, кроме этой каморки, здесь нет и что деньги мои исчезли бесследно.

– Что ж, – сказал я наконец, – что пропало, то пропало.

И, взяв каравай, который мерзавцы, смилостивившись, оставили мне, сел в седло и двинулся в пустыню.

Приведенный здесь рассказ Фаранги Бача может показаться читателю дичайшей нелепицей; не исключено, что так оно и есть. Два обстоятельства делают его интересным. Во-первых, предшествующая ему история о том, как мальчик рос в Афганистане, звучит правдоподобно и соответствует истине во всех деталях, поддающихся проверке, включая многие привходящие частности. Во-вторых, сходные с этим рассказы о встречах с афганскими колдунами звучали неоднократно. Хотя афганцы и жители других стран редко им верят, необъяснима близость этих рассказов между собой – близость большая, но все же не настолько большая, как если бы одни послужили источником для других. Костяк истории, как правило, составляет то, чего можно было бы ожидать, если бы события и правда произошли, при этом зачастую на него нанизываются поразительно подробные, мельчайшим образом детализированные описания «колдовских» деяний…

Ирландец… Таинственное путешествие

Я встретился с моим старым другом Мирзой и тремя молодыми искателями истины на условленном месте не слишком близко от пакистано-афганской границы. Мирза до этого снабдил меня полным одеянием муллы: на мне были мешковатые штаны, очень длинная рубаха навыпуск, полы которой спускались ниже колен, нижняя рубаха, шарф, маленький тюрбан, кушак и сандалии чапли. Все эти вещи были изрядно поношенные, и некогда белая рубаха выглядела так, будто ее на долю секунды окунули в светло-голубую краску. Наконец, на плечи у меня было накинуто большое покрывало, одним концом переброшенное через левое плечо. Экипированный таким образом, с маленькими янтарными четками в руках, я перед зеркалом моей комнаты в Карачи отрепетировал ряд выражений лица (большей частью хмурых).

Я конечно же не мог произвести впечатление такого мусульманского богомольца, который полностью отринул все мирское: несмотря на приличных размеров бороду, на мне все-таки были наручные часы и носки. В заплечном мешке у меня лежали кое-какие необходимые вещи: дешевый компас, чтобы определять перед молитвой направление на Мекку; маленький, завернутый в красную ткань амулет, оставшийся от паломничества к одной святыне; сильно потрепанный Коран, напечатанный в Индии литографским способом и тщательно укутанный в большой головной платок; холщовый мешочек с сосновыми орешками; ножницы; зубочистка и прочие мелочи.

Письменных принадлежностей я с собой не взял, потому что изображал человека почти некоммуникабельного – муллу, готовящегося стать суфием. Я будто бы дал священный обет, чтобы, согласно установленному религиозному обычаю, выяснить, буду ли я принят в сообщество дервишей. Целью этой «легенды» было оградить меня от лишних разговоров. Обет заключался в том, чтобы бесконечно повторять определенные фразы в соответствии с указаниями, данными в знаменитой книге о религиозно-магических обрядах «Джавахири Хамса» («Пять драгоценных камней») – книге не вполне ортодоксальной и вместе с тем скрытно почитаемой многими.

Идея Мирзы – изобразить меня своего рода знатоком этой книги – была хороша для того, чтобы я мог свободно перемещаться по афгано-пакистанской приграничной территории и дальше по Афганистану. Существует много вариантов «Джавахири Хамса» – почти все на фарси, но попадаются и на урду Книга, как правило, издана литографским способом, не очень хорошо, на посредственной бумаге. В конечном счете вся она восходит к средневековым арабским сочинениям марокканца аль-Буни и араба Ибн аль-Хаджи; некоторые энтузиасты годами сличали свои экземпляры в надежде, что смесь магических процедур и священных фраз принесет им такие же результаты, каких добились (так, по крайней мере, гласит предание) мавританские маги.

Репутация книги бросает отсвет на тех, кто ее изучает. Не всякому хочется прослыть дилетантом от оккультизма, и поэтому исследователи «Пяти драгоценных камней» встречаются не часто или предпочитают не афишировать свой «тайный порок». По словам Мирзы, он помнит человека, о котором год за годом шла слава великого знатока «Джавахири Хамса». Вот и я был причислен к поклонникам этого удивительного сокровища.

Не все в Индии, в Пакистане, на земле пуштунов и в Афганистане знают и понимают суфиев. Уроженцы этих стран зачастую настроены враждебно друг к другу. Но кто не слышал о дивной книге «Пять драгоценных камней»? Если такой и найдется, в любой толпе его будет кому немедленно просветить.

Так что моя роль в общем и целом состояла в том, чтобы изображать из себя этакого полумага в полутрансе, сопровождающего (или в сопровождении) людей, имеющих либо такие же, либо суфийские наклонности. Практически на любой вопрос я мог отвечать одной и той же фразой: Касам хурдум (Я дал обет). В трудных ситуациях выручать меня должны были спутники. Я достаточно знал фарси, чтобы понимать большую часть сказанного, и это должно было помочь мне верно реагировать на происходящее.

Как только я пришел в караван-сарай, Мирза познакомил меня со своими друзьями и сказал, что мы не пойдем обычными маршрутами. Мы просто пересечем ночью границу, полагаясь на случай. Шансы, что мы при этом ни на кого не наткнемся, весьма высоки. Мне показалось, что едва ли кто-нибудь из нашей группы хоть раз видел в жизни паспорт, и все проявили одинаковое желание избежать официальных контактов. Трое искателей истины находились в полном подчинении у Мирзы, и у меня ни на миг не создалось впечатления, что они считают меня чужеродным элементом в своей среде.

Мы собрались в десяти с небольшим милях от границы, в точке, где сходилось несколько дорог. Поэтому для посторонних версия была следующая: после посещения маленького святилища, удобно расположенного у дороги, мы, вместо того чтобы идти прямо, повернули направо и двинулись обратно в глубь Пакистана. Такое объяснение наших передвижений получили бы те, кому пришло бы в голову о них спросить. Поначалу я думал, что версия должна была ввести в заблуждение владельца чайханы в караван-сарае, но вскоре понял, что ошибался. Когда мы сидели у стены в пустой комнате, прислонясь к своим собственным узлам, и ждали вечера, Мирза позвал владельца выпить с нами чаю.

– Сколько у тебя с собой денег, мулла-сахиб? – спросил он.

Я перестал бормотать свою вазифу и нахмурился. Я не знал, что у него на уме, но вынул две с половиной тысячи рупий, которые у меня были, и протянул ему. К моему замешательству, он передал эту солидную сумму владельцу.

– Мы их заберем на той стороне, – сказал мне Мирза.

Владелец прижал руку к сердцу. Ни расписок, ни пересчитывания денег. Так работает здешняя банковская система – если работает!

О подробностях нашего перехода на ту сторону границы я, как выражаются в некоторых кругах, комментариев давать не буду. Целью нашей были суфийские общины, получившие название от одной центральноазиатской реки. Но об этом чуть позже. Вначале о происшествии. Едва мы той ночью сошли с дороги, чтобы пересечь участок голого твердого песка в местности, где нам не положено было находиться, как, хрустя «пустынными» шинами, подъехал военный грузовик. Не дожидаясь того, чтобы нас высветили его фары, Мирза и его товарищи закружились в бешеном танце с воплями и гиканьем, как заправские дервиши. От неожиданности я застыл посередине. Пакистанский водитель остановился было, но тут же уехал, крикнув: Пагаль-лог! (Сумасшедшие!)

Амударья – так зовется эта великая река, образующая на протяжении четырехсот миль северную границу Афганистана. За ней лежит Советский Союз, в который входят утраченные туркестанские земли, где некогда процветал суфизм. Российское проникновение в центральноазиатские ханства – явление не новое; столкнувшись с натиском Запада в лице царского режима и с необходимостью развивать суфийское учение, чтобы оно в каких-то отношениях пришло в соответствие с современностью и ее технологическими новшествами, суфии в начале XX века стали перемещаться в глубь Афганистана. Некоторые из старейших сообществ существовали в районе Гиндукуша и до этого. Те же, что перебрались в Афганистан теперь, взяли себе имя Амударьи, которым стали обозначать и свое учение. Так они увековечили в имени пересечение реки и свое заречное происхождение.

Река Аму (Амударья на фарси) на большинстве карт называется Окс. Эмигрантские суфийские группы будет удобно называть «сообщества Амударьи»: выражение «суфии Окса» звучит менее удачно. Их также называют «братство Сармун» – от кодового слова, означающего «пчела» и относящегося к одному из их ритуалов.

Хотя суфии не любят пускаться в исторические или географические обсуждения своего культа, не приходится сомневаться, что ритуалы и идеи, на которые делают упор группы Амударьи, отличаются от тех, что выработаны в других местах, за исключением старых афганских суфийских братств. В некоторых отношениях амударьинские ритуалы и методы весьма сходны с теми, что практикуются другими братствами, но более четко организованы. Например, привычка составлять сложные слова из слогов других слов, которую они подняли на уровень утонченного искусства. Другая черта этих групп – сосредоточенность на вере в то, что суфийский путь – единственно подходящий для распространения по всему миру. Следует упомянуть также учение о том, что именно отсюда должны разойтись во все стороны суфийские принципы и что они должны быть усвоены во всех сообществах.

Я провел по неделе в каждом из четырех сообществ Амударьи. Монастырь, согласно господствующим в них представлениям, это прежде всего духовный организм. Здание или место как таковое играет второстепенную роль. Так что два из этих «монастырей» фактически не имеют собственных помещений. Встречи происходят под открытым небом или в жилых домах. В одной деревне, когда раздался выстрел, оповещающий о наступлении полудня, практически все население начало вполголоса произносить религиозные формулы. Это и было «собрание» амударьистов: ни монастыря, ни даже «собрания» в физическом смысле.

Этот принцип доведен в Афганистане до высокой степени развития. Хотя монастыри существуют, и халка (кружки) проводят собрания, и практикуется, как и в других местах, религиозное наставничество, все сообщество, как считается, пребывает в состоянии некоего особого раппорта, единства, означающего, что его члены постоянно находятся в духовной связи между собой, особенно в предписанные промежутки времени.

Все четыре руководителя амударьинских сообществ – Шейх Джаляль, Ахмад Баба, Ишан Али и Пир Тюрки – признают верховенство накшбандийского вождя суфиев Гиндукуша. Он, в свою очередь, является представителем Ученого Властителя – вселенского лидера, который, «изменив обличье, может оказаться почти в любой стране мира».

Ахмад Баба показал мне, как шить лоскутный плащ, который носят некоторые суфии и который еще совсем недавно был обычной одеждой тех, кто проходил стадию отшельничества. Когда зародился этот обычай, неизвестно, но мне напомнили про «разноцветную одежду» библейского Иосифа, и я подумал, что лоскутные плащи могли возникнуть в Сирии, где они также иногда встречаются. На вид Ахмаду было лет семьдесят, но, возможно, он старше. Свое отменное здоровье, поразительное для человека, хорошо помнящего дореволюционную Россию, он объясняет упражнениями, способствующими долголетию, которые составляют часть суфийской традиции. «Тот, кто будет выполнять их регулярно, не ослабеет телом, – сказал он. – Несомненно, он проживет, как шейхи нашего братства, до ста лет, а то и до двухсот».

Помимо обычных суфийских упражнений, сообщество, которым руководит Баба, практикует целительство, и суфии приезжают из разных мест за этим элементом своего «просвещения». «Конечно, – сказал мудрец, – мы можем и посылать эти знания тем, кто готов их воспринять. Так или иначе, мы владеем только долей. Это все равно что кяриз (подземный водный канал), соединенный с источником. Но мы не в состоянии ничего отправить тому, кто не созрел. Если человек лишь слегка развит в необходимых отношениях, ему следует приехать сюда».

Мне было интересно узнать, что эти суфии думают о возможности познакомить Запад со своим культом. Но Ахмад уклонился от разговора: «Такие вопросы решает Ученый Властитель».

Ишан Али – тюрк по национальности, он вдвое моложе Бабы. Его «епархия» тонкой полосой, оседлавшей Памир, протянулась через дикий северо-восток Афганистана до самой китайской границы. Он человек прямой, пользуется горячей любовью, и вместе с тем к нему нелегко найти подход. Он принял меня в костюме западного покроя, в маленькой каракулевой шапочке на бритой голове (нечто вроде дервишского колпака, но поэлегантней). «Ты не торопись, – говорил он мне много раз. – Тебе не терпится как можно больше о нас узнать. Это хорошо, и нет причин тебе в этом препятствовать. Но помни, что, если ты позволишь любопытству ослепить тебя, если увлечешься сбором фактов и обрывочных сведений, ты, может быть, напишешь хорошую книгу, но твое духовное развитие замедлится».

Я видел, как он наставлял группу молодых людей, недавно вернувшихся из армии и совершивших паломничество к нему. «Хорошенько запомните мои слова, – сказал он им, – потому что повторять их я не буду: отошлю вас домой, и дело с концом.

То, чему вы научились в армии, неоценимо для вас, хоть вы и до сих пор проклинаете день, когда вас забрали, и благословляете день, когда вас отпустили. Оба эти ощущения ложны, но я не могу ждать от вас, чтобы вы уже сейчас это поняли. Будьте внимательны ко всему, что вам говорят, и не проявляйте любопытства к тому, чего вам не говорят и не показывают. На вашей стадии развития ваши так называемые человеческие способности могут быть проклятием для вас. Когда вы вернетесь в тот мир, откуда явились, у вас будет масса времени, чтобы перейти в прежнее состояние».

Пир Тюрки, который, вопреки имени, не тюрк, а индиец по происхождению, руководит самой необычной школой из всех. У него все основано на физических упражнениях. В круге, которым обведен его миниатюрный «зáмок», вырыты ямы глубиной примерно в три с половиной метра. Спустившись в них, ученики должны орудовать тяжелыми дубинками, часто под музыку, иногда под аккомпанемент голоса наставника. Якобы это развивает в них оккультные способности; я слышал много историй о том, как они заставляли тяжелые предметы плыть по воде, видели на далеком расстоянии и т. д.

Местные деревенские жители рассказывают, будто бы один из учителей Пир Тюрки силой взгляда три дня удерживал войско в Хайберском проходе. Как бы то ни было, Пир Тюрки – ревнитель строгой аскетической дисциплины. Категорически отвергая переедание и праздные разговоры, он вместе с тем в изобилии обеспечивает едой своих учеников, хотя никто не знает, где он берет на это деньги. Сбором средств он не занимается. Какой-то источник дохода у него, конечно, должен быть, но он находится вне пределов видимости. Одно из первых высказываний, какие я от него услышал, звучало так: «Если ты чтишь кого-либо, забудь про него; только труд имеет значение».

Из всех, кого я встречал в жизни, этот человек произвел на меня самое сильное впечатление. Когда я сказал ему об этом, он взял красивую лампу, стоявшую у него на столе, и разбил.

– Я уничтожил красивую вещь, – сказал он. – Теперь ты уважаешь меня меньше? Надеюсь, что так.

Потом он позвал ученика, обвинил в краже и послал мыть комнату собраний.

– Ты заставил его страдать, желая показать мне, что и у тебя есть недостатки? – спросил я его.

– Надеюсь, ты видишь, что я мучаю его несправедливо, – был ответ.

Действенность урока в моем случае, правда, несколько уменьшило то, что, как я узнал позже, ученик, испытавший на себе «несправедливость», грубо нарушил правила и, так или иначе, заслуживал наказания.

– Ты не понимаешь, – сказал ученик, когда я заговорил с ним об этом. – Урок усвоен, а только это-то и важно.

Впрочем, наказания, судя по всему, применяются у суфиев очень редко. Не то чтобы они были совершенно к ним нечувствительны, но, поскольку им внушено, что чувство собственного достоинства зачастую только вредит человеку, они не способны сильно переживать, когда их выставляют на смех перед другими. Ручной труд в трех хозяйствах, принадлежащих сообществу, дает много возможностей для упражнений в самосовершенствовании. Весь доход от хозяйств собирает администратор и посылает в женскую благотворительную ассоциацию, так что суфии не получают от них прямой выгоды. Однако шейх, как я уже сказал, денежных трудностей, кажется, не испытывает.

Шейх Джаляль – вождь феодального типа, мощная личность, заключенная в слабом и хрупком на вид теле. Он живет на довольно-таки широкую ногу на доход от унаследованных им больших отар лучших в стране овец. Иногда он курит; ест он, как я заметил, немного. Одет всегда одинаково: на нем халат и тюрбан, похожие на те, что в старину носили афганские судьи. Ему примерно шестьдесят пять лет. Хотя он окружен слугами и впечатляющей роскошью, пользуется он всем этим умеренно. Например, когда мы однажды отправились на охоту и убили несколько сотен диких уток и серых гусей, ничего из этой дичи не появилось у него на столе. Она была подарена жителям окрестных деревень.

Джаляль, по слухам, не умеет ни читать, ни писать. Слухи получили хождение, скорее всего, потому, что его никогда не видели ни с книгой, ни с ручкой. Он наставляет учеников обычными суфийскими способами – посредством коротких обращений, упражнений, медитаций. Я совершил с ним несколько дальних прогулок, которые он затевал спонтанно, не предупреждая о них заранее, и было заметно, что немалую часть времени он проводит в мысленном поминании Аллаха (называемом зикр). Это поминание стало у него почти что второй натурой. У него несколько сыновей (все, кажется, служат в армии).

Он часто демонстрировал небольшие признаки особого видения, которое многократно упоминается в суфийских текстах как атрибут святости. Эти признаки не бросаются в глаза: их может заметить только внимательный ученик или человек, находящийся совсем рядом. Однажды, к примеру, он взял с собой на прогулку, в которой я его сопровождал, кухонный горшок. Остановившись у маленького бедного домика, он поздоровался с хозяйкой и протянул ей горшок. Старая женщина была поражена. Оказывается, она только что разбила глиняный сосуд, где готовила пищу. В другой раз, когда я вышел из дому без спичек, он подал мне коробок, хотя откуда он мог знать, что у меня нет своего? Он не мог заметить, что я забыл спички, ведь мы встретились у него в саду, когда я шел от своего жилья к его дому.

Я упомянул в разговоре с ним об этих мелких признаках прозорливости. Но он не стал их обсуждать – сказал только: «Ты хочешь сделать из меня святого и лишить меня силы становления?»

Таких случаев было много. Некоторые я заметил сам, о других мне рассказали его ученики. Что интересно, в историях, ходивших среди учеников, я не увидел преувеличений, часто они вращались вокруг крохотных событий. Это наводит на мысль, что многие из более диковинных рассказов, которые можно услышать среди сельских жителей и других людей за пределами суфизма, приукрашенные версии подлинных происшествий.

Я спросил самого Шейха Джаляля, что он думает обо всем этом.

– Это нормально, тут нет ничего необычного, – сказал он. – Сами по себе такие события особого значения не имеют, это видно, например, из того, что от них редко бывает какая-то практическая польза. На каждый подобный случай, который служит предостережением или как-либо помогает практически, приходятся сотни других, которые совершенно бесполезны. Почему? Материалисты увидели бы здесь доказательство того, что духовная сила действует судорожно, по мелочам, что ее можно не брать в расчет. Они не понимают, что это знаки. Это воодушевляющие сигналы, они показывают, что у тебя есть реальные возможности развить свои дарования. Это знаки того, что пришло время для работы над собой. В большинстве своем люди не могут ими воспользоваться, потому что не могут понять, что это всего-навсего алиф (первая буква алфавита), за которым следует ба, и так далее, до йа.

Я развлек каждого из четырех амударьинских шейхов рассказами о некоторых чертах европейской жизни и мысли, углубляясь иной раз даже в Средние века, когда Восток и Запад во многих отношениях были ближе друг к другу, чем сейчас.

Интересна реакция на эти сведения Пир Тюрки: она показала мне, что он уже размышлял на подобные темы. «Столетие с четвертью прошло, – заявил он, – с тех пор, как об этом высказался Великий хан, но работа все минувшие годы велась непрерывно». Великий хан – это Джан Фишан, властитель Гиндукуша, который вел род от пророка Мухаммеда, человек, чьи потомки считаются вождями суфизма.

– Великий хан был первым со времен султана Юсуфа Саладина, кто вступил в сношения с Западом. Он поехал в Индию и пробыл там некоторое время. В его послании, обнародованном незадолго до войны Шах-Шуджи [1838 г.], речь шла о Западе. Из того, что я слышу от тебя и других, я заключаю, что оно до сих пор не утратило актуальности.

На некоторое время он оставил тему послания Великого хана, и мы говорили о другом. Потом он сказал мне, что Запад, по словам хана, материалистичен, сила религии в нем утрачена. Этот материализм – не тот материализм, который нам понятен, а приобретательство в чистом виде. Хан предсказал нарастание философского скептицизма. Он предрек Западу великие страдания.

– И власть логики и интеллекта ужесточится настолько, что не останется почти никого, кто способен услышать голос истины.

Когда это случится, сказал Пир Тюрки, люди начнут искать истину. Тогда слова суфиев будут услышаны.

– Но западные люди христиане, – возразил я.

– Мы тоже! – Он резко повернулся ко мне. – Жители Запада материалисты, причем наихудшего толка. Да, они свободны – свободны для саморазрушения; но им, как детям, нельзя позволять разрушать себя. Если в мусульманской стране я оскорблю Иисуса, меня накажут и закон, и люди. Но на Западе, как ты мне рассказал, имя Иисуса склоняют мимоходом, даже в ругательствах. Это правда?

– Правда. Но я все-таки думаю, что и там встречаются хорошие, благонамеренные люди.

– Несомненно. И остальные, вероятно, считают их глупцами. Многие из них действительно глупцы: они способны пойти за кем угодно, считая его пророком, потому что не могут разобраться, кто пророк, а кто нет.

– Они очень самокритичны! – вступился я за западных людей.

– Самокритика бесполезна без работы над собой. А кто может их наставить на верный путь?

Я попытался несколько сузить тему беседы:

– Можете ли вы подвергнуть вопрос сосредоточенному рассмотрению, о котором говорили нам вчера, и сказать мне как человеку, приехавшему с Запада поучиться: будет ли расти сообщество суфиев в Европе, станет ли оно достаточно сильным, чтобы воздействовать на духовную эволюцию человека?

Никакого сосредоточения ему, похоже, не потребовалось.

– Да, – ответил он.

– И его кто-то возглавит?

– Возглавит.

– Западный человек?

– Нет. Это будет уроженец Востока, но он сделает наше учение частью учения Запада, как это было в древние времена.

– И когда начнется эта работа?

– Она уже началась, хоть и идет медленно. Найдутся люди, которые постараются внедрить новое учение в оболочку старого, и многие за ними последуют. – Он не стал развивать тему. – Только шейхи могут влиять на эти процессы; обсуждать их бессмысленно. Это сфера прямого взаимодействия умов. Возможно, иным, чьи идеи закоснели, надо будет окончить свой век, чтобы освободилась дорога для тех, кто моложе на много лет.

Время, проведенное в сообществах Амударьи, во многих отношениях было самым интересным за всю мою жизнь. В них чувствуется что-то не вполне восточное, и они явно ориентированы на некую деятельность, что идет вразрез с разреженной атмосферой индийской и дальневосточной мысли и приемлемо лишь для ничтожного меньшинства на Западе. В этих сообществах чрезвычайно многое можно почерпнуть, и там, безусловно, нет ни малейших попыток мистификации.

Из книги О. М. Берка «Среди дервишей» (Among the Dervishes, The Octagon Press, London)

Представления и действительность: тогда и сейчас

Генри Сарджент жил в Афганистане и путешествовал по стране в 1964 г. при королевском режиме, затем приехал снова в 1975 г., наконец, он провел немалую часть 1985 г. и начало 1986 г. среди моджахедов.

Мое представление об Афганистане, думаю, ничем не отличалось от того, что сложилось у большинства англичан. Немного Киплинга с его картинами кровавых стычек на северо-западной границе: дикие племена, ущелья и теснины, предательство и героизм. Кроме того, мысль, что, поскольку страна находится на Востоке, должны быть экзотические картины: мусульманские фанатики, великое множество полуголодных крестьян и разгул болезней под палящим солнцем.

Вот о чем я бы написал, если бы меня попросили состряпать очерк об Афганистане.

В начале 1960-х, однако, молодежь Запада была засыпана рассказами о таинственном Востоке – о диковинных ритуалах, о еще более диковинных знаниях, о цивилизациях, рядом с которыми наша выглядит ничтожной.

Эти идеи, пропагандируемые идеалистами и недовольными всех мастей (а иные были и тем и другим), захватили и меня. Мне было двадцать пять лет, и я созрел для того, чтобы отправиться на таинственный Восток.

Двигаясь в Индию по суше на старой машине, я встречал потоки бородатых, длинноволосых энтузиастов, перемещавшихся мне навстречу, – австралийцев и новозеландцев, охваченных стремлением отыскать свои английские корни. Они были повсюду – в Югославии, в Стамбуле, в Иране. В большинстве своем немытые, часто обкуренные и столь же часто эксгибиционисты, они, как правило, хотели разговаривать только о самих себе. Я не получил от них никаких полезных сведений об Афганистане – за исключением, пожалуй, того, что это единственная страна на Востоке, где практически нет нищих и где тебя по твоей просьбе всегда покормят бесплатно.

Но именно Афганистан был моей целью. Как только я въехал в восточную иранскую провинцию Хорасан, все изменилось. Люди говорили с тобой внятно и уверенно, держались прямо, даже воздух, казалось, стал иным. Да, я видел, что это жесткие люди, но у них было то, за чем я стремился в Афганистан. Как это назвать, я не знаю до сей поры…

Иран, которым в то время правил Мохаммед Реза Пехлеви, был фантастической страной. Там не жалели никаких денег на попытки вестернизации, а между тем людям нужна была еда, а не армии, образование, а не престижные здания, их заедало взяточничество и мучила коррупция, и необходимость что-то сделать со всем этим была отчаянная. Вместо этого там была запущена почти истерическая пропагандистская кампания о том, что иранцы – лучшие люди на свете, наследники старейшей цивилизации и вместе с тем им нужно срочно американизироваться.

С этим они не могли согласиться и потому обратили слух к разглагольствованиям духовенства, предложившего соблазнительную альтернативу: выбросьте все это на свалку и следуйте за нами.

Приехав в Герат, крупный город на западе Афганистана, я увидел, что афганское решение иное. Денег на модернизацию тут было немного, но люди старались. Они не строили грандиозных планов, а работали. Вместо пропаганды – добротные, честные административные усилия. Да, армия имела жалкий вид, и люди носили подержанную одежду, привезенную с Запада. Но они не выглядели грязными, смотрели тебе в глаза, и никто не голодал.

Чингисхан в XIII веке уничтожил ирригационные системы на западе и юге страны, благодаря которым она была цветущим садом Азии. На семьсот лет сад сделался пустыней. Положение теперь старались исправить, используя опыт афганцев, труд инженеров, многие из которых учились в США, и кое-какую западную помощь.

Местные жители, как я заметил, были приветливы и наделены чувством юмора, чего мне очень не хватало на протяжении большей части пути из Дувра. Ислам здесь, при всей глубине их веры, не был мрачным и тягостным. В общем и целом вопросы совести считались личным делом человека. Восточная идея «публичной совести», позволяющая кому угодно вслух оспаривать и осуждать мысли и дела любого человека, показалась мне чуждой афганцам.

Они, судя по всему, решили проблему напряженных отношений между духовенством и народом.

Где бы я ни оказался, меня неизменно приглашали переночевать в деревенской худжре – комнате или домике для путешественников, которых ислам считает священными гостями. По пути совершенно незнакомые афганцы предлагали мне разделить их полуденную трапезу. Западные люди, откуда бы они ни прибыли – из Австралии, Новой Зеландии, Европы, Америки, – бесстыдно злоупотребляли здешним гостеприимством.

Проведя некоторое время в Кандагаре, находящемся южнее Герата, я нашел, что этот город весь пропитан традициями пуштунов – представителей племен, которые в свое время боролись против расширения Британской империи в рамках так называемой активной политики (эвфемизм, смысл которого не вызывает сомнений).

Жители Кандагара в целом показались мне грубоватыми, но дружелюбными. Они ходили в традиционных тюрбанах, широких штанах и длинных рубахах, поверх которых был надет долгополый халат или накинуто покрывало. На ногах – сандалии чапли. Я со многими там подружился.

Кабул, столицу страны, я застал в чрезвычайно деятельном состоянии. Казалось, весь город перестраивается, и его уроженцы говорили, что раз за разом просыпаются и обнаруживают, что очередное привычное с детства здание снесено. Расположенный между горами, охраняемый могучей крепостью, наделенный прекрасным климатом, Кабул был торговым центром дольше, чем говорят любые письменные источники. Есть мнение, что название происходит от древнего арийского слова, означающего загон для овец.

Как столица страны Кабул был местом, откуда исходили все импульсы, касающиеся планирования, управления и образования. Афганцы – умелые администраторы, и благодаря этому промышленность, сельское хозяйство, наука и здравоохранение довольно быстро подтягивались к мировому уровню.

Афганистан – пестрая смесь сообществ, многие из которых столь различны между собой, что можно только удивляться. На генетическом наследии страны оставили отпечаток все сменявшие друг друга цивилизации (персидская, монгольская, греческая, исламская и т. д.). В Кабуле можно увидеть хазарейцев и узбеков соответственно монгольского и тюркского происхождения, высоких горбоносых пуштунов из южных областей, светлокожих нуристанцев с востока и людей, в которых смешались все эти национальности.

Царила атмосфера ожиданий, оптимизма, веры в то, что «мы добьемся!», отражавшая мощную жизненную силу людей, которые, казалось, попали на Восток лишь по недоразумению. Энергия афганцев поразительна. В прошлом они вкладывали ее в завоевания, в литературу, а в Средние века даже и в науку. В 1960-е годы они направили ее на развитие страны и на попытку объединить разношерстные сообщества, из которых состояло ее население.

Десять лет спустя я вернулся в Афганистан. Я жил в Англии и создал бизнес, давший мне средства для новой поездки. Связей на родине у меня не было, и Афганистан позвал меня еще раз.

Кое-что в Афганистане не меняется вовсе, в других отношениях перемены были заметны. Одна из них – ослабление контроля правительства за политическими течениями. На жителях сельской местности это не сказалось, но на города, особенно на Кабул, повлияло.

Иностранцы, жившие в стране, были встревожены. Афганская молодежь, лишенная доступа к надежной информации о том, как идут политические процессы в тех государствах, где они способствуют благу общества, слушала безответственных, нередко полубезумных теоретиков, стремившихся не к развитию демократии, а к созданию систем власти для себя самих.

Афганистан был тогда одним из самых демократичных государств на земле. Выразителями мнений и, следовательно, проводниками важных судебных решений и всех необходимых перемен были конечно же те или иные авторитетные фигуры. При этом в целом никто не мог надолго удержаться у власти, если в нем не видели человека справедливого и честного. С другой стороны, тупоголовые теоретики выдвигали дичайшие идеи. Избавимся от духовенства (или чиновничества), и все разом станем богаты и счастливы! Вот к чему, если коротко, сводилось то, что неопытные люди считали политической мудростью.

Ситуация для третьего мира, конечно, не новая. Советские специалисты по пропаганде оценили положение и послали в страну специально обученных сотрудников, чтобы агитировать за перемены, часто – за насильственные перемены.

Власти не знали, как им быть. Они не хотели выглядеть отсталыми и вместе с тем не могли ввязываться в полемику, отвечая на обвинения в глупости и медлительности, – не могли хотя бы потому, что такие обвинения в принципе невозможно опровергнуть, особенно если их повторяют оппозиционеры, зарабатывающие на этом очки.

Меня особенно интересовали мнения тамошних иностранцев, порой весьма опытных, проживших в стране годы и годы; возможно, они прожили в ней слишком долго. В большинстве своем они считали афганцев слишком консервативными, слишком «обработанными духовенством», как выразился один из них, чтобы когда-либо измениться. Поэтому, говорили они, в полной свободе для тех, кто пропагандирует анархию, нет ничего страшного.

Иные утверждали, что русские ни во что не вмешиваются. Аргумент приводили такой: мол, никто не восхваляет ни коммунистическое учение, ни Маркса, ни Советский Союз. Когда я (как и некоторые другие) указывал на то, что расчет русских, несомненно, был построен не на словах как таковых, а на их воздействии, надо мной смеялись, причем даже западные дипломаты с весьма солидным стажем.

Прошедшие учебу в России военные, с которыми я встречался, явно подверглись тщательной идеологической обработке. Иные говорили мне: «Кастро на Кубе со своими передовыми идеями показал, как маленькая страна может стать идейным лидером всей Латинской Америки; точно так же Афганистан способен повести за собой всю Азию».

В СССР им внушали, что афганцы, наследники великих цивилизаций и мощных империй, могут вернуть себе былое значение. Нужно только следовать советской линии.

Наивно? Может быть. Но чтобы понять ситуацию, надо знать образ мыслей народа, стиснутого посреди континента, образ мыслей утративших прежнюю славу потомков завоевателей, которых некогда боялась и уважала вся Азия.

Русских в Афганистане так не любили, что почти никто открыто не высказывался в их пользу. Бабрак Кармаль, советский агент, которого русские после военного вторжения сделали президентом, был тогда еще ничтожной фигурой. В 1967 г., всего за два года до того, как Кремль дал ему власть[13], авторитетный специалист Джон К. Гриффитс писал в книге «Афганистан» о политической партии Бабрака:

«Самая маленькая и незначительная на краю левого фланга, она состоит из „господина Бабрака“ и горстки сочувствующих. Путь естественного превращения в коммунистическую партию для этих неомарксистов полностью закрыт конституцией, содержащей ясный запрет на любую оппозицию исламу. Так или иначе, нет никаких признаков сколько-нибудь существенной или хотя бы потенциальной поддержки такой партии в стране, хотя у нее есть несколько приверженцев среди студентов Кабульского университета».

Через несколько месяцев после того, как я прочел в Кабуле эти строки, я бежал из столицы в Пакистан через заснеженные горные перевалы, чувствуя за спиной дыхание русских, превративших Бабрака в нового афганского лидера.

Прошло еще одно десятилетие, миллион афганцев (из населения в четырнадцать миллионов максимум) погиб, и вот я снова в Пакистане.

Испытывая боль за свою вторую родину, сочувствуя ее страданиям, я читал и вырезал все заметки и статьи о русско-афганской войне, какие мог найти. Я побывал в Америке, Германии, Франции, Испании и Японии. Подобно дипломатам и сотрудникам международных организаций, с которыми я в прошлом встречался в Кабуле, журналисты почти всегда видели ситуацию в неверном свете.

Что афганцы будут сопротивляться, одерживать победы, держаться до конца, я знал не только по личному опыту общения с ними, это было мне ясно и из сообщений прессы.

Проглядывая их, я видел, как первые уверенные предсказания (сделанные экспертами), что афганцы будут раздавлены, сходят на нет и уступают место утверждениям, что борьба продлится год, два года, три года…

Затем стали появляться интервью, взятые экспертами у политических эмигрантов либо в Пакистане, либо во время их широко освещавшихся поездок на Запад. Некоторые из этих эмигрантов были ничтожествами, которым удалось убедить арабских и западных лидеров, что они играют важную роль в этой войне. Я знал их по Кабулу – одних лично, других по отзывам. Рьяные интервьюеры зачастую готовы были поверить всему, что они говорили о своих планах, о своем значении и влиянии на партизанскую борьбу.

Я решил поехать в Пакистан, чтобы попытаться еще раз пробраться в Афганистан и посмотреть, что там происходит на самом деле.

В Северо-западной пограничной провинции наследники британского владычества мужественно сражались с трудностями, вызванными присутствием как минимум трех миллионов беженцев. Лагеря протянулись более чем на тысячу миль, вдоль всей границы – от Белуджистана на Аравийском море до Читрала на севере, недалеко от Китая.

Некоторые эмигрантские лидеры постарались перейти с местного уровня на национальный или международный. Делалось это вот как: вожди, сравнительно мелкие в бытность свою на родине, переехав в Пакистан, сколачивали группы последователей, создавали движения и открывали штаб-квартиры, после чего приглашали иностранных журналистов, непривычных к тому, чтобы людям невысокого пошиба воздавали царские почести. Журналисты затем писали об этих «национальных лидерах» взволнованные статьи. «Лидеры» возили репринты этих статей в арабские и другие страны, «доказывая» с их помощью, какие они важные шишки. Арабы, проникшись уважением, давали им деньги, по крайней мере часть из которых шла на дальнейшую пропаганду и порой на поездки по свету.

Я не утверждаю, что так происходило или происходит всегда. Но такое бывало; и пока что большинство, если не всех, самозваных «лидеров» принимают не за то, чем они являются на самом деле.

Совершенно очевидно, что во время войны подобные вещи случаются везде. Не следует думать, что афганцы в меньшей степени заслуживают доверия, чем кто бы то ни было. Но факт остается фактом: через несколько лет после советского вторжения налицо острая необходимость выправить ситуацию.

Следующая проблема, с которой я столкнулся, состоит в том, что «красные афганцы» и русские засылают шпионов и дезинформаторов прямо в штаб-квартиры повстанческих групп. О действиях иных из этих групп почти все было известно Кабулу и Москве. В результате (это один из результатов – есть и другие), как правило, безопаснее было иметь дело с повстанцами в самом Афганистане, чем с их «руководителями» в Пакистане, если только не было полной уверенности в отсутствии утечки.

Даже внутри страны действуют специально обученные спецназовцы, которые принимают вид моджахедов и нападают на те или иные партизанские отряды. В результате в мировой прессе появляются сообщения, что повстанцы враждуют между собой.

Есть даже подозрение, что некоторые на первый взгляд объективные западные журналисты принимали деньги от русских или подпали под их влияние. Один перебежчик-афганец говорил мне, что видел в кабульском министерстве печати иностранных корреспондентов, которых щедро угощали, поили вином, превозносили до небес, успешно добиваясь от них того, чтобы они распространяли ложь о счастливой жизни афганцев при новой власти. «Ведь всем известно, – сказал он мне, – что эти журналисты, имея низкий рейтинг на Западе, не могут устоять перед комплиментами».

Естественно, такие обвинения трудно поддаются проверке.

Беженцев тревожила, помимо прочего, молва о грядущем расчленении Афганистана. Северная его часть, как говорили, должна после «плебисцита» отойти к советскому Туркестану. Запад будто бы собираются отдать Ирану, как, возможно, и центральный массив, населенный хазарейцами, в определенной степени близкими иранцам. Юг страны якобы могут предложить Пакистану, решая тем самым проблему разделения надвое пуштунского народа.

Возможно, подобные слухи, не добавляющие, конечно, людям спокойствия, специально распространяют русские.

Оружие, которое афганские силы сопротивления покупают на мировом рынке, некие элементы в Пакистане будто бы перехватывают и заменяют старым. По другим сообщениям, агенты КГБ якобы проникают в повстанческие группы и либо портят оружие, либо извещают советское командование о его поступлении, в результате чего оружие утрачивается.

Действительно некоторые ценные партии оружия были захвачены, едва они появились на афганской территории, хотя маршруты их доставки считались секретными.

Вывоз афганских детей в СССР при содействии просоветских властей в Кабуле идет полным ходом. С точки зрения «красных афганцев», в этом есть прямой смысл. Они сами прошли идеологическую обработку и хотят иметь дело с молодым поколением, разделяющим их взгляды. Образцом служит промывка мозгов юных армейских курсантов, обучавшихся в России; именно они затем временно захватили в стране власть и пригласили в нее русских.

Для того чтобы западная помощь афганцам стала более эффективной, крайне необходимы две вещи. Первое: помощь беженцам должна быть отделена от поддержки политико-религиозных лидеров, которым фактически принадлежит власть в лагерях. Второе: необходимо установить и поддерживать связь с повстанцами в самом Афганистане, многие из которых недовольны пакистанскими «лидерами».

Я побывал в Афганистане и провел четыре месяца в различных партизанских отрядах. Их участники не похожи на деятелей, с которыми я встречался в Пешаваре и около него. Многие из бойцов – дезертиры из старой афганской армии. Хорошо обученные, знающие, за что воюют, они образуют подлинное ядро сил сопротивления. Они отчаянно нуждаются в помощи и с недоверием относятся к фундаменталистам и мелким политиканам-сектантам, которых охотно слушают на Западе.

В Афганистане я увидел, что за границей о состоянии и сути тамошнего сопротивления создалось неверное представление. Самые крупные и эффективные партизанские движения никак не связаны с эмигрантами. Обширные области страны, по площади равной Франции, – до восьмидесяти процентов – находятся в руках повстанцев. Многое из необходимого, включая оружие, эти люди получают от русских. Дешевле купить автомат Калашникова за доллары или золото у продажного русского снабженца, чем ввезти из-за границы.

Настолько слабо обеспечена безопасность и настолько сомнительны некоторые из афганских групп за рубежом, что остро необходима новая инициатива в налаживании связи со сражающимися внутри страны и помощи им.

Что интересно, отдельные подлинно боевые группы пытались напрямую установить контакт с заграницей. Увы, западные деятели, как правило, переадресовывали их в тот или иной якобы представительный орган в Пакистане. Эмигрантов слушают в первую очередь. Изменить впечатление, которое они создали, будет невероятно трудно, если вообще возможно.

Часть третья

Как, почему, что…

Что мы сегодня приготовим на ужин?

Говорят, что, отдав должное невероятно сытному обеду – рису со специями и зарытой в его холмах курятиной, ароматному соусу с мясными шариками, другим блюдам, изобилию фруктов на десерт, – эмир Хабибулла-хан поворачивался к придворным и спрашивал: «Ну, господа и друзья мои, что мы сегодня приготовим на ужин?»

Афганцы любят поесть, и настоящая афганская кухня – одна из лучших в мире. Накормить человека – важнейший элемент гостеприимства; по размаху и значимости это чуть ли не мания.

Сегодня вечером мы попробуем афганское блюдо под названием…

ПАЛАУ (НЕ ПИЛАФ, НЕ ПЛОВ, НЕ ПИЛАУ, НЕ ПАРЛОУ)

Главное блюдо должно быть гордостью кухни; из-за него рождаются и гибнут репутации. Добейтесь верного произношения: палáу. Если вы не научитесь произносить это слово правильно, афганцы будут смотреть на вас с подозрением. Странная еда, порой даже содержащая кусочки кокоса, какую вам могут предложить под этим названием в индийском или пакистанском ресторане, имеет мало общего с афганским палау.

Вот Великий Рецепт от калифа ашпаз (главного повара) Гиндукуша. По этому рецепту регулярно готовили только у моего прадеда (иногда для четырех тысяч гостей).

Рис с бараниной или птицей, приправленный специями

На 6 человек (афганские порции).

ИНГРЕДИЕНТЫ

Рис: 2 фунта[14] высококачественного риса (сорт басмати или лучше).

Мясо: 2 фунта нежной баранины,

2 голубя,

1 курица.

Лук: 1 фунт, тонко нарезать.

Бульон: Жидкость, в которой варились мясо и птица;

6 семян кардамона (смолоть),

4 чайные ложки молотого кориандра,

¼ чайной ложки молотого белого перца,

4 целые почки гвоздики,

4 чайные ложки соли,

1 чайная ложка семян аниса,

2 чайные ложки сахара,

1 столовая ложка уксуса,

1 столовая ложка лимонного сока.

Обсыпка (для мяса перед жаркой): молотый имбирь.

Амезиш (добавка) непосредственно перед подачей на стол:

– ¼ чайной ложки шафрана, развести в чашке горячей воды,

– 1 столовая ложка бланшированного, тонко нарезанного миндаля,

– 1 столовая ложка бланшированных фисташек,

– 1 столовая ложка кишмиша (предпочтительно зеленого),

– растительное масло лучшего качества.

СПОСОБ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Нарежьте мясо и птицу; размеры кусочков не должны превышать одного квадратного дюйма[15]. Наполовину сварите по отдельности в подсоленной воде.

Слейте жидкость, полученную после варки, в одну кастрюлю, добавьте ингредиенты для бульона и отставьте в сторону.

Изжарьте мясо и птицу по отдельности, доведя их до очень хорошей степени готовности. Предварительно слегка обсыпьте молотым имбирем. Отставьте в сторону.

Поджарьте лук до очень темного цвета и хрустящего состояния. Отставьте в сторону.

Приготовьте добавку и отставьте в сторону.

Положите мясо в большую кастрюлю и поставьте на довольно сильный огонь (или готовьте в духовке при высокой температуре).

Промойте рис шесть раз или больше – до чистой воды.

Слейте воду и всыпьте рис поверх мяса.

Влейте бульон со специями до высоты, на полтора дюйма превышающей уровень мяса. Оставьте некоторое количество бульона для доливки. Если его недостаточно, используйте куриный бульон. Плотно закройте кастрюлю крышкой и готовьте.

Время от времени проверяйте, не дошел ли рис до состояния дана-дар: возьмите одно-два зернышка и потрите между большим и указательным пальцами. Дана-дар – это когда рис слегка крошится, разделяясь на твердые и мягкие частички.

До тех пор доливайте по необходимости бульон со специями.

Когда достигнуто состояние дана-дар, снимите кастрюлю с огня, положите на рис ткань, сложенную в четыре раза, и придавите сверху крышкой. Поставьте на средний огонь. На этой стадии, называемой дампукт, ткань вбирает в себя пар, избавляя палау от лишней влаги, чтобы рисовые зернышки не слипались.

Когда рис станет мягким, выложите на очень большое блюдо. Добавьте и равномерно размешайте лук, разведенный в воде шафран, миндаль, изюм и фисташки.

По желанию можно добавить:

– гранатовый сок – 1 столовую ложку и/или сухую молотую апельсиновую или лимонную кожуру – 3 столовые ложки.

Дополнительными блюдами в афганской трапезе могут быть:

– простой йогурт (ни в коем случае не фруктовый!) с кусочками огурца;

– мясные шарики со специями (кофта);

– омлет;

– ашак (большие равиоли, начиненные луком-пореем);

– кичри курут[16];

– салан (горячий соус);

– салат, заправленный уксусом;

– найрн (хлеб);

– огромное количество свежих фруктов в сезон;

– фруктовый салат;

– халва;

– чай-и-сабз (зеленый чай).

Но чтобы узнать обо всем этом, вам придется дождаться моей поваренной книги…

И прошу вас, никогда не забывайте: на все тарелки еда накладывается помногу, всего должно быть в изобилии. Порции, которые иногда подают за пределами Афганистана, могут в отдельных случаях даже считаться проявлением чуть ли не сознательного желания обидеть…

«Ленивый» палау

Но как быть, если у вас нет всех ингредиентов или приспособлений для Великого Палау?

Один афганский ученый-эмигрант, тоскуя по цивилизованному обеду, провел в своей крохотной нью-йоркской квартирке обширный цикл экспериментов.

Как часто бывает в научном мире, вначале одна за другой шли неудачи. Но однажды ему удалось совершить прорыв. Попробовать, что получилось, он пригласил других кулинарно обездоленных афганцев. Гости осторожно поднесли к губам частички кушанья, не смея надеяться на невозможное. Миг спустя теснящиеся (и мечтающие поскорее выйти на свободу) люди совершенно преобразились. «Наконец-то я опять почувствовал себя человеком! – признался мне потом один из них. – Мне хотелось смеяться, плакать, пройтись в танце с саблями „аттан“».

Вот он, секрет триумфа профессора Ибрагима: ниже следует рецепт «ленивого» палау. Вы можете приготовить его сами, причем с меньшими усилиями, чем требуют многие западные блюда. Вам необходимо следующее:

– от ¼ до ½ фунта нарезанной кубиками баранины слегка отварить, затем поджарить и отставить в сторону, по возможности сохраняя мясо теплым;

– ¾ фунта длиннозерного риса сварить наполовину (до состояния дана-дар – см. предыдущий рецепт), слить воду и отставить рис в сторону, по возможности сохраняя теплым;

– довести до кипения 1 литр или больше бульона, содержащего:

– жидкость, оставшуюся после варки мяса,

– куриные бульонные кубики – по вкусу (скажем, три),

– соль – по вкусу (скажем, 1½ чайные ложки),

– 2 целые почки гвоздики,

– 4 очищенных семени кардамона, хорошо растолченных или молотых,

– 1 чайную ложку «луковой соли» (соли, смешанной с луковым порошком),

– 2 столовые ложки пасты из обжаренных помидоров,

– 1 столовую ложку лучшего растительного масла.

СПОСОБ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Выложите полусваренный рис на противень как можно большего размера, чтобы только поместился в духовку или под гриль (и то и другое надо включить на полную мощность). Бортики противня должны возвышаться над рисом как минимум на один дюйм: вам придется доливать бульон, и рис в процессе приготовления разбухнет. Доливайте и размешивайте приготовленный заранее (предпочтительно очень горячий) бульон, пока рис не станет влажным на вид.

Поставьте противень в духовку или под гриль; рис будет продолжать готовиться, впитывая бульон. Время от времени, по мере испарения влаги, «поите» рис бульоном и хорошо размешивайте вилкой.

Когда рис станет достаточно мягким по вашему вкусу и рассыпчатым, снимите противень с огня.

Добавьте мясо и подайте к столу. Оставшийся бульон можно использовать как подливу, каждый берет столько, сколько захочет.

Это блюдо особенно вкусно, когда подано с простым йогуртом (без добавок) и салатом, куда входят оливки и мелко нарезанный сырой лук. Большое количество хорошо обжаренного лука тоже не портит удовольствия. Если у вас есть время и возможности, в последний момент можете подмешать в основное блюдо такие приправы:

– тонко нарезанный бланшированный миндаль,

– сосновые орешки (джальгоза),

– мелкий изюм, размоченный в розовой воде,

– очень мелко размолотую кожуру одного апельсина (без мякоти),

– 1 столовую ложку сливочного масла или бараньего жира.

Это блюдо можно приготовить и по-вегетариански. Вместо мяса в ход идут поджаренные или испеченные шарики из соевого мяса. Рис готовится как сказано выше, но для вкуса следует увеличить количество томатной пасты, для пышности – добавить дрожжевой экстракт.

Итак, господа и друзья мои, имшаб чи пукта бекунем? Что мы сегодня приготовим на ужин?

Когда вы подаете пищу вашим афганским друзьям, они говорят вам: «Живите тысячу лет!»

Вы на это, конечно, отвечаете: «Живите вечно!»

Идрис Шах, неопубликованная рукопись

Книга талисманов и джиннов

Как и в других странах, в Афганистане живы магические предания. Связанные с ними книги и ритуалы в большинстве своем возникли в Средние века, и многие из них восходят к деятельности арабского мудреца Ибн аль-Хаджи. Он повлиял и на некоторые средневековые – и даже относительно недавние – европейские тексты. Часть этого материала обсуждается в моих книгах Oriental Magic («Восточная магия») и The Secret Lore of Magic («Тайная магическая наука» – о верованиях и ритуалах Запада), которые в больших количествах покупали антропологи.

Идрис Шах

Афганцы, которые являются глубоко верующими мусульманами, в большинстве своем не одобряют интерес к магии и чудесам, при том что о «черной магии» в западном понимании в любом случае речь не идет.

На Востоке основанием для «законной магии» служат некоторые высказывания, приписываемые пророку Мухаммеду, например изречение, содержащееся в авторитетном собрании хадисов (преданий) «Мишкат» (xxi. c. i): «Нет ничего дурного в использовании чар, если только ты не связываешь ничего (молитвенно) с Аллахом».

То, что можно назвать стандартными магическими ритуалами, дошло до афганцев благодаря книге Ибн аль-Хаджи, а также через написанный по-персидски более тысячи лет назад труд шейха Абу-ль Мувейда «Джавахири Хамса» («Пять драгоценных камней»).

Люди используют чары и заклинания для лечения душевных и телесных болезней, для сотворения амулетов и талисманов, для защиты и процветания. Главным инструментом служат таблицы магических сил, одна из которых приведена ниже.

Вооружившись этой таблицей, маг работает с соответствиями. Вот некоторые типичные процедуры:

Определение магического имени человека

Имя человека разбивается на буквы, и их числовые значения в традиционной системе абджад складываются. Предположим, сумма равна 265. Разбиваем ее на сотни, десятки и единицы: 200+60+5. Находим буквенные эквиваленты этих чисел в системе абджад:

200 = ра

60 = син

5 = ха

Получается: Рсх. Чтобы сделать имя произносимым, между согласными вставляется гласная «а»: Расах.

Джинны

Как показывает таблица, трем полученным буквам покровительствуют джинны Раахуш, Файюш и Хуш. Заручиться их содействием помогает заклинание, которое пишется на амулете или произносится вслух: «О Раахуш, Файюш и Хуш, помогите Расах во имя Господа, Слушающего, Направляющего» (в конце стоят три атрибута Аллаха, с которыми связаны джинны). Чтобы узнать, сколько раз надо повторить заклинание, складываются численные значения атрибутов:

ра = Господь = 202

син = Слушающий = 180

ха = Направляющий = 20

Всего 402 раза.

Волшебное слово, произносимое в конце заклинания, можно узнать так: 402 = 400+2 = та + ба = Таб.

Любовный амулет

Однажды я купил очень красивый амулет или талисман у торговца-кочевника. Когда я его хорошенько почистил, стали видны написанные на меди и украшенные серебром цифры и буквы. Это был любовный амулет, сделанный следующим образом.

Мужское имя Исмаил и женское Надима были написаны так, что вместе образовали ромб. Численные эквиваленты каждого шли непрерывной двойной линией вдоль краев квадратного медальона.

Слово ишк (любовь) появлялось вдоль ромбического контура пять раз.

И наконец, Кадьюш – имя джинна, с которым связан божественный атрибут Кафи (Достаточный), – начертано на обратной стороне амулета. В нем было проделано два отверстия, чтобы его можно было носить на шее.

Таблица, содержащая буквы арабского алфавита, численные и смысловые значения божественных атрибутов, их наименования, имена соответствующих им джиннов и значения букв в системе абджад.

* Г – грозный, Д – дружественный, С – смешанный (Д и Г). (Прим. автора)

Травяная наука Гиндукуша

Иностранные агрономы обнаружили в Афганистане ни много ни мало пятьдесят разновидностей пшеницы и как минимум двадцать сортов гороха. Смешивая их в определенных пропорциях, мы, как утверждают местные специалисты, получаем совсем иной диетологический и лечебный эффект, чем при сборе и использовании одной-двух разновидностей.

Ревматизм

Для борьбы с ревматическими болями и нарушением подвижности суставов людям советуют регулярно есть свежую, сушеную или вареную дикую дыню, которая растет в Афганистане в изобилии. Плоды не сладкие, маленькие, и чаще всего их варят. В Пакистане как профилактическое средство от ревматизма используют тыкву-горлянку. Замечено, что те, кто раз в неделю ест пищу такого рода, на удивление редко страдают симптомами ревматизма.

Если, однако, такие симптомы все же есть, прекрасное лечение – отвар листьев крапивы и одуванчика, которые кипели несколько часов на очень слабом огне. Отвар пьют три раза в день в течение месяца.

В Бадахшане (на северо-востоке Афганистана) я был свидетелем поразительного облегчения у больной ревматизмом, тем более замечательного, что она думала, будто средство предназначено совсем для другой цели.

Мы приехали в одну деревню, и к столу, который мы поставили для консультаций, приковыляла с помощью двух палок женщина лет семидесяти. Она явно страдала ревматизмом или артритом, но хотела получить не лекарство для себя, а «благословение» для сына, собиравшегося в Мекку. Сам он не пришел, объяснила она, «потому что не верит во всякое такое».

Врач-травник посоветовал ей пить чесночную настойку с добавлением измельченного имбирного корня по чайной ложке утром и вечером. Когда она ушла, я спросил его, как это может подействовать на судьбу паломника.

– Никак, – ответил специалист, – но я решил помочь ей с суставами. Увидите, что произойдет.

Год спустя мы оказались в той же деревне, и женщина пришла поблагодарить нас. Ее сын благополучно вернулся из Мекки. И ее ревматизм совершенно перестал давать о себе знать!

Она ревностно исполняла предписание. Болезнь отпустила ее, сказала она, из-за харака (чистоты намерения): она желала чего-то не для себя, а для сына.

Успешное применение этого средства я видел потом снова и снова, причем не раз бывало так, что жена регулярно подмешивала его мужу в пищу без его ведома.

Если оно не давало результата, больному начинали готовить еду с красным перцем (мурч), со свежеразмолотым и сваренным сельдереем и горчицей. Хотя афганцы, как правило, не любят «острую» пищу вроде карри, широко распространено мнение, что те, кто ее ест, редко страдают ревматическими заболеваниями.

Профилактика аппендицита

Хаким (врач) Гази-хан говорил мне, что в тех частях Афганистана, где люди обычно сидят на корточках, аппендицит встречается очень редко. Чаще им болеют в Нуристане (который в прошлом называли Кафиристаном), где принято сидеть за столами и на табуретках. Когда я спросил его, почему тогда это заболевание так распространено среди живущих в Афганистане уроженцев Запада, пусть даже они и сидят на корточках, он ответил, что причина в слишком нежной диете.

Случаев аппендицита, несомненно, меньше в тех районах Афганистана, жители которых едят пшеницу, нежели там, где они налегают на дыни и бобы. Между прочим, по поводу бобов наблюдается странная противоположность представлений. Если на Западе насмешники часто утверждают, что люди, помешанные на здоровом питании, в огромных количествах потребляют горох, фасоль и другие бобовые, в Афганистане распространено мнение, что любители бобовых делаются из-за них помешанными на почве собственного здоровья!

На индийцев, среди которых многие озабочены своим здоровьем и нередко встречаются чудаки, указывают как на жертвы пристрастия к далу (чечевице).

Составные диеты

Нам часто попадались люди с несколькими жалобами сразу, что порой требовало назначения особых составных диет. Прыщи плюс депрессия плюс импотенция в типичных случаях лечились смесью шалфея и лука (от прыщей), нарезанными и прокипяченными виноградными листьями (от депрессии) и мускатным орехом, смешанным с борщевиком (от импотенции).

Последнее из упомянутых растений, по-научному называемое Heracleum spondylium, принадлежит к семейству, куда входят также кориандр, любисток и фенхель, которые считаются весьма полезными для здоровья, особенно если долгое время принимать их отвар. Эффект становится заметным через тридцать дней.

Потения

На нее, как утверждают, благотворно действуют размолотые сельдерей и стручковый перец, иногда – с корицей. Примерно по чайной ложке их помещают в ступку и растирают до образования равномерной смеси, которую затем помещают в растительное масло и оставляют на солнце на неделю. После этого процеженное масло добавляют к пище, принимаемой в середине дня.

Это средство называется шах-тирийяк (царский эликсир). Оно также, как считается, великолепно помогает в борьбе с усталостью.

Боли в спине

Они часто с успехом лечатся смесью кресс-салата и кунжутного масла. Для приготовления масла необходимо растолочь семена кунжута, положить их в растительное масло и три недели держать в темном месте. Затем добавляется кресс (горсть на пол-литра масла) и растирается между пальцев. Полученное средство втирают в спину.

Столь же хороший эффект наблюдается, если эту смесь применять в припарках и оставлять под бинтами, которые необходимо менять раз в два дня.

Другое средство от болей в спине – горячие ванны. В ванну с горячей водой добавляется крапива (четверть килограмма), листья боярышника (половина этого количества) и 600 граммов измельченного сырого лука. Такую ванну следует принимать через день.

Иногда вдобавок применяется «вибротерапия». Берут большой металлический лист и, расположив его в 50 см от спины, бьют по нему примерно по пять минут три раза в день. По металлу (иногда это простой кусок рифленого железа) ударяют дубовой колотушкой, которую обматывают замшей, чтобы звук получался глухим.

Сердечные заболевания

Их лечат разными способами. Очень слабую настойку персидской вероники (Veronica persica), называемой в Афганистане зудкхуш («быстро-хорошо» – почти перевод английского названия speedwell), принимают раз в сутки в чашке зеленого чая. Количество лекарства минимально: один растолченный лист на десять минут погружается в кипящую воду и затем добавляется в чай, и несведущему человеку может показаться, что сильного эффекта это не даст. Однако персидская вероника – сильный коронарный стимулятор, содержащий дигиталис и родственный наперстянке, также применяемой при болезнях сердца.

От заболеваний сердца имеется также полоскание для горла, которое, по общему мнению, предотвращает сердечные приступы. Готовится оно так: 25 граммов крапивных листьев и такое же количество розовых лепестков розы настаиваются в горячей воде, затем жидкость процеживают и полощут горло три раза в день.

Считается, что хорош для сердечников и добавляемый в пищу кориандр. Местные медики называют его настойку «китайским сердечным чаем».

В этой медицине определенные травы и специи используются так широко, что я однажды спросил главного целителя нашей передвижной врачебной команды, почему они не сделали людей невосприимчивыми к целому ряду заболеваний. Его ответ заинтересовал меня. Он сказал, что эти средства действительно сделали многих невосприимчивыми; более того, рост количества определенных заболеваний в стране может быть отражен на карте, показывающей, что именно в тех регионах, где люди изменили рацион и уменьшили потребление тех или иных трав (из-за дороговизны или из-за распространения зарубежных привычек, касающихся еды), соответствующая болезнь начала возникать и «укоренилась до того, как мы смогли восстановить равновесие».

Когда я заметил, что в этом случае здоровье людей на Западе должно было бы в такой же мере улучшиться, потому что они теперь едят гораздо больше иноземной пищи, мой собеседник не согласился. «Одно не обязательно следует из другого, – сказал он, – потому что от эпизодического потребления определенных продуктов необходимого равновесия не возникает. Здоровье, создаваемое травами, результат неизменных привычек в еде. Например, жители нашей страны, которые иногда едят картофель, но не сделали его постоянным элементом своего рациона, страдают всевозможными заболеваниями, не встречающимися среди тех, для кого картофель – повседневная еда».

Я тогда предположил, что, поскольку картофель и в самой Европе продукт относительно новый, люди там должны были бы страдать от осложнений, вызванных этим «новым» питанием. «Не сейчас, – возразил он, – потому что все, для кого картофель по-настоящему ядовит, уже успели умереть. А в нашей стране он появился меньше столетия назад, и его вредное воздействие еще заметно».

Так как я был – и являюсь по сей день – любителем картофеля, я стал настойчиво просить его сказать мне, нельзя ли это вредное воздействие как-нибудь уменьшить. По его словам, единственное, что смягчает отрицательный эффект, мята или кардамон, добавляемые в воду при варке картофеля или в готовое блюдо.

Мята, разумеется, используется здесь, как и во многих других странах, против несварения желудка, хотя есть и другие средства. Весьма популярны, например, семена тмина.

Слабость, каковы бы ни были ее причины, хорошо снимается смесью меда и шафрана, которую надо оставить на ночь в емкости с зеленым чаем и выпить во время обычного афганского завтрака, состоящего из орехов, йогурта и сырых злаковых хлопьев. Я своими глазами видел впечатляющие результаты такого лечения.

Лактация, как у женщин, так и у самок животных, намного увеличивается благодаря использованию сырого бурачника.

Симптомы астмы во многих случаях снимаются с помощью пасты из цветков тимьяна и жимолости, которую принимают раз в день. В высушенном виде ее употребляют и зимой, смешивая с небольшим количеством воды и зеленым чаем.

Арабское омолаживающее и тонизирующее средство, изобретенное в VIII веке, называется затар. Оно состоит из равных долей обжаренных семян кунжута, тимьяна и соли. Все это смалывают в порошок и затем добавляют в тесто для маленьких бездрожжевых хлебцев. У лошадей они несомненно улучшают дыхание и состояние шкуры.

Желтый апельсин из окрестностей Джелалабада – один из полезнейших фруктов при любых заболеваниях. Его едят и сырым, и термически обработанным, и те, кто торгует им и делает отвар из высушенных плодов, клянутся, что сами не нуждаются в других лекарствах. Вне Афганистана я таких апельсинов не видел.

Желтая пагманская вишня назначается в сыром или сушеном виде от апатии, бородавок, вялости ума и слабости в ступнях. Этот плод породил немало легенд. В их числе поверье, будто первые суфии, прибывшие в страну из неких неизвестных краев, поселились именно в Пагмане, ибо наличие желтых вишен показало им, что местность здоровая. Эти вишни якобы располагают к «высшему духовному пониманию»; правда, сами суфии этого не подтверждают.

Тутовые ягоды, составляющие важную часть питания людей в некоторых частях страны, лечат, как считается, целый ряд заболеваний. Я видел, как их назначали для облегчения боли, при трудных родах и для улучшения настроения людей со злобным характером. Но необходимо быть специалистом по тутовым плодам, чтобы знать, какие сорта из громадного разнообразия помогают против чего, где и когда эти плоды собирать и как употреблять.

Смотритель Королевского ботанического сада сказал мне, однако, что белые, очень сладкие, лишенные семечек плоды «царского тута» (шах-тут) – тонизирующее средство общего действия; что «тигровый тут» (шер-тут) дают от анемии и некоторых форм слепоты, с которыми не может справиться даже западная медицина; что горсть обыкновенного красного тута, смешанного с грецким орехом продолговатого гератского афганского сорта, помогает при простатите и трудностях с мочеиспусканием.

Афганские женщины на удивление редко испытывают менструальные проблемы любого рода. Это явление, когда я о нем спросил, мне объяснили тем, что все они едят виноград хусейни. По-видимому, он обладает некими свойствами, которые приводят эту систему организма в равновесие. Поскольку все об этом знают, виноград, конечно, нельзя назвать частью лечения, назначаемого врачами.

Виноград хусейни, который получил название от далекого предка афганских саидов, живущих в Пагмане, имеет тонкую кожу, слегка золотистый цвет и не очень сладкий вкус. К сожалению, он плохо сушится, поэтому его стараются есть побольше в сезон, чтобы запастись здоровьем на зиму и весну. Его, как и многие другие плоды, травы и цветы Афганистана и близлежащих стран, стоило бы хорошенько изучить, чтобы выявить лечебные факторы.

В Афганистане одно растение, использовавшееся еще древнегреческими медиками, считается хорошим средством от подагры. Оно называется безвременник; его назначают сейчас и некоторые западные врачи.

Цистит во множестве случаев и с почти полным успехом лечится настойкой из листьев подорожника, хотя врачами из других стран это пока что не подтверждено.

Для стимуляции роста волос применяют компрессы со смесью лавсонии, ивовых листьев, крапивы и петрушки в равных долях.

Смесью из семян моркови, петрушки и дыни лечат анемию. Из нее приготовляют довольно концентрированный отвар и принимают два раза в день.

Цикорий, особенно листья в сыром виде, якобы во многих случаях помогает улучшить зрение.

Семена лука едят страдающие геморроем.

Всевозможные раны, язвы, экзему и многообразные кожные заболевания лечат прикладыванием лимонной цедры. Я наблюдал, как очищались участки кожи, которые, по словам больных, беспокоили их многие годы, в одном случае – более четверти столетия.

Мокнущая кожа подсыхает от высушенного и измельченного в порошок корня солодки.

Больным дизентерией дают пасту, приготовленную из плодов опунции.

Лихорадку облегчают с помощью аптечной ромашки (Matricaria recutita). Из ее листьев делают чай, который нужно пить так часто, как только возможно.

Кориандр (кинза) и вербена в виде салата, который нужно есть три раза в день, смягчают, как считается, последствия укусов насекомых. Этот салат также назначают от дурного запаха изо рта и изнуряющей потливости.

Хорошее средство от простуды и бронхита – лепестки фиалки, которую в огромных количествах выращивают в медицинских целях в этом регионе и поблизости.

Для залечивания всевозможных ран используют алтей. С помощью его измельченных листьев делают припарки. Через несколько дней, особенно если менять припарку раз в два дня, рана станет чистой и зарубцуется.

В одном лекарственном справочнике, который постоянно используют врачи-травники региона, перечислено не менее шестисот пятидесяти восьми растений и специй и более двухсот заболеваний, которые ими лечатся.

Наджиб Сиддики

Имена: мистер сэр Кавалер

Наш посол объяснил мне, как быть афганцем в Англии.

Как изменились времена! Сейчас можно заказывать афганскую еду в ресторанах, где меню содержат подробные описания блюд, что позволяет любителю новых кулинарных веяний запоминать ингредиенты и затем дома просвещать гостей-пленников по гастрономической части. В Лондоне можно купить изысканный зеленый прозрачный кандагарский изюм и даже сосновые орешки, и на тебя, когда ты спросишь о чем-то подобном, продавец не посмотрит как на сумасшедшего.

Люди, которые в прошлом высмеивали наш зеленый чай, сегодня пьют его с восторгом: авторитетные журналы убедили их в том, что это вкусный и даже целебный напиток.

Если раньше только желчные отставные полковники знали (приблизительно), где находится Афганистан, то сейчас газеты публикуют карты этой страны, причем – чудо из чудес! – на них изображены горы и долины близ Пагмана, где жили мои предки.

Изображены, конечно, потому, что Пагман фигурирует как место одного ожесточенного сражения за другим. И русские, и афганцы держат в уме поговорку: «Кто владеет Пагманом, владеет Афганистаном».

Слушая во время железнодорожной поездки, как некий напористый англичанин доводит соседку до зевоты научным (то есть довольно запутанным) объяснением того, как надо готовить мясо афганских курдючных овец, я испытывал смешанные чувства. Прежние времена (до Рождества 1979 года[17]) были в каком-то смысле более увлекательными. Интерес был острее – возможно, из-за скудости сведений.

Ныне уже не услышишь обычного некогда потока слов из английских уст: «Афганистан? Да-да, ваш милый маленький император и эти противные итальянцы…»[18] Объектом такой путаницы сейчас становятся сами англичане.

Вот письмо мистера Фоли в редакцию «Таймс», где он рассказывает, как некий эквадорский чиновник, взглянув на его дипломатическое удостоверение, процедил: «А, британское посольство… Это Германия, да?»

В те прошедшие дни, которые сегодня кажутся такими далекими, я однажды сидел в кабинете нашего посла по адресу Принсез-гейт, 31, пил чай с ароматом кардамона и слушал его рассказ об английских обычаях.

– Прежде всего, – сказал он, – вам придется привыкнуть к тому, что эти франки будут коверкать ваше имя и позорить вас своими мистерами.

Его превосходительство сардар Фаиз Мохаммед-хан Зикрия, следуя афганскому обычаю, на самом деле, вероятно, обращался не ко мне, ведь я уже и так знал об англичанах довольно много. У нас принято, особенно после общей трапезы, во всеуслышание говорить то, что лежит у тебя на сердце, или то, что ты хочешь сообщить кому-либо из членов компании.

Среди нас были два кабульских коммерсанта, впервые приехавших в Англию. Подчеркнуть их незнакомство со страной было бы неучтиво.

– Своими мистерами, господин посол?

– Да, своими мистерами. В Афганистане, как и в других странах, все господа: это вежливое обращение. Мы говорим: «господин сардар», «господин принц», и в континентальной Европе говорят: «Herr Baron» или «Monsieur le Prince»[19]. Но в Англии «мистер Принс», «мистер Лорд», «мистер Дьюк» или «мистер Барон» означает, что перед вами никакой не принц, лорд, герцог или барон, а обычный человек.

Коммерсанты недоверчиво переглянулись. Они кое-что слыхали про таинственный Запад, но это было уже чересчур. Человека можно унизить почтительным наименованием? Поразительно.

– Даже американцы, – продолжал посол, – ведут себя по-человечески. У них «Mr Ambassador» – «господин посол» – звучит вежливо. Но здесь это означает, что у тебя такая фамилия: Амбассадор. Скажем, Джордж Амбассадор.

Он торжествующе оглядел комнату.

– Но почему они так поступают, ваше превосходительство? – спросил более храбрый из двух коммерсантов.

– «Почему» мы не обсуждаем. Нас интересует не «почему», а «что», – ответил сардар. В прошлом он был министром иностранных дел Афганистана и имел на вооружении все тонкости дипломатической речи и мышления; кроме того, он был очень сильным теологом.

Кабульский бизнесмен, поспешно извинившись, стушевался, и посол продолжил:

– Наши имена чрезвычайно просты. «Сардар» – мой титул; но «мистер Сардар» – так могут звать пакистанского бакалейщика, потому что на индийском субконтиненте наши титулы используют как фамилии. – Он посмотрел на меня. – Они могли бы даже назвать вас «мистер Шах».

Незадолго до этого я получил письмо от одного английского чиновника с обращением «мистер Сардар». Ответ я адресовал «мистеру Баронету» (баронет – это его титул). И что же? Не поняв намека, он велел секретарю позвонить мне и указать на мою «оплошность».

– Но, ваше превосходительство, – сказал я, – они так и не узнáют, как нас правильно называть, если мы им не объясним.

Посол пожал плечами:

– В этом-то все и дело. Они не знают – ну, в большинстве своем, скажем так. А мы считаем невежливым поправлять людей. Безвыходное положение.

– Мне трудно поверить, что гордость монаршего двора Богоданного Государства, человек, искушенный как в дипломатии, так и в нюансах старшинства и титулования элиты, иными словами, вы, ваше превосходительство, можете испытывать затруднения из-за необходимости общаться с франками в рамках их понятий об этикете, – отважился заметить я.

– Соблюдая вежливость, – сказал посол, – я попросил второго секретаря дать ответ.

Выдержав паузу, он дождался, чтобы мы хором сказали:

– Естественно, господин посол.

– Наш ответ, – продолжил он, – гласил: «Его превосходительство сардар Фаиз Мохаммед-хан Зикрия полагает, что его имя и титул должны правильно указываться в официальной корреспонденции. Поступать иначе – значит наносить ущерб достоинству афганского королевского двора, представителем которого он является.

Мне стало известно, что одно должностное лицо в этой стране либо решило не обращать внимания на эту необходимость, либо не было должным образом проинструктировано в отношении протокола.

В этих обстоятельствах, не желая передавать вопрос на рассмотрение моего начальника – первого секретаря (который, возможно, передал бы его еще выше), я неофициально прошу вас, если это неверное словоупотребление будет продолжаться, принять надлежащие меры. Имею честь, мадам, быть вашим покорнейшим слугой». И подпись: второй секретарь постоянного дипломатического представительства Королевства Афганистан при Сент-Джеймсском дворе.

Кабульские коммерсанты ошеломленно повернулись ко мне, желая видеть мою реакцию. Затем, придя в себя, пробормотали слова восхищения.

– Превосходно, ваше превосходительство! – воскликнул я.

Усвоив этот ценный урок, я пересказал историю за обедом у начальника отдела британского министерства иностранных дел. Он поблагодарил меня за совет и добавил, что его отдел (не буду его называть) уделяет особое внимание этикету и титулованию.

У нас состоялся полезный разговор и на другие темы, в конце которого помощник министра пообещал сообщить мне письмом некие сведения, о которых я просил.

Письмо пришло через два дня. Я прочел следующее: «Шаху, Саиду Идрису. Уважаемый мистер Шах…»

Я достал копию машинописного письма, которое послал ему раньше. Нет, оно не было адресовано «сэру Баронету», так что нельзя было сказать, что он отплатил мне за мою невежливость. И я продиктовал озадаченной стенографистке: «Уважаемый мистер сэр кавалер ордена св. Михаила и св. Георгия…»

Наверняка он впоследствии веселил гостей за обедом рассказом о том, как смехотворно невежественны эти афганцы.

А я скажу: мозговитый народ эти англичане.

Идрис Шах

Как по-быстрому сделаться ковроведом

Сразу вас огорчу: за несколько минут стать специалистом по коврам невозможно. Но если усвоить некоторые сведения, действовать как надо и принимать правильные позы, можно ввести в заблуждение даже профессионального торговца коврами. Откуда я знаю? Я проделала это с несколькими добровольцами, и все было тип-топ.

Прежде всего учтите, что купля-продажа ковров требует апломба. Ни в коем случае нельзя выглядеть неуверенно, проявлять нерешительность, поддаваться напору, позволять кому-либо произвести на вас впечатление авторитетностью тона. Так что прежде всего отрабатывайте стиль поведения.

Имейте, однако, в виду, что шарлатаны, как правило, переигрывают. Вы не шарлатан, поэтому ведите себя спокойно, твердо и с достоинством.

Мир полон всезнаек, которые расскажут вам о коврах все, если думают, что вы в них не разбираетесь. Прежде чем они возьмутся за свое, четко дайте им понять, что вы кое о чем осведомлены.

Далее: обзаведитесь несколькими книгами об афганских коврах или книгами о восточных коврах, где есть раздел об афганских. Рассмотрите картинки. Текст, помимо названий ковров, пока не читайте. На этом этапе вы знакомитесь с основами. Позднее вы, возможно, увидите, что книги противоречат друг другу в истолковании узоров, в описании традиций и во многом другом. Зеленый новичок не должен погружаться в эти смущающие тонкости.

Обращайте внимание и на цвета, и на рисунок.

Затем прочтите о том, как отличить настоящий афганский ковер от персидских (иранских), турецких и пакистанских копий. Составьте список отличий, например: «У афганских ковров фон обычно темно-красный, важный элемент узора – восьмиугольник, материалы основы и утка более плотные…» и так далее.

Вы уже почти готовы к посещению ковровой лавки. Но, прежде чем идти, вам надлежит узнать о некоторых фразах, которые продавцы бросают, чтобы удивить вас; не то чтобы эта информация была очень важной, но настоящего знатока, которым вам предстоит стать, невозможно удивить чем бы то ни было.

Примите, например, к сведению, что бухарские ковры никогда не делались в Бухаре. Как правило, это афганские ковры, а Бухара была местом, куда торговцы ездили их покупать. «Золотые» афганские ковры обычно создаются с помощью обесцвечивания. Восьмиугольник («медальон») называется фил пой («слоновья ступня»). Грубо сработанные румынские и пакистанские подделки встречаются повсеместно. «Пакистанская Бухара» – название, в общем-то, бессмысленное. Это ковры, сделанные в Пакистане по образцу тех, что в прошлом продавались в Бухаре. Изделия, продаваемые как молитвенные коврики, очень часто (возможно, в большинстве случаев) таковыми не являются.

Торговцы любят, достав ковер, заявить: «Это – КОРОЛЕВСКАЯ Бухара!» Такого нет в природе. Ответить на это следует так: «Только в том смысле, в каком афганский ковер действительно высокого качества называют „королевской Бухарой“, верно?»

К сожалению, многие торговцы коврами почти ничем не отличаются от лошадников. Поэтому за первые несколько походов ни в коем случае не покупайте ничего вообще. Торговец идет на все: пытается создать у вас чувство вины, внушить вам, что вы уже взяли на себя обязательство. Он предлагает вам чаю или кофе; намекает, что вы малоденежный; раскатывает перед вами ковры десятками, заставляя вас почувствовать, что убирать их на место он будет всю ночь. Не поддавайтесь ни на эти, ни на прочие уловки. Другие торговцы (они составляют важную часть его клиентуры, поэтому он ничего не будет иметь против того, что вы из их числа) выпивают чай и просят еще, клянутся, что у них нет ни гроша, и заставляют его раскатывать все новые и новые ковры. И очень часто они в первый раз (или даже за первые несколько посещений) ничего не покупают. Словом, если вы будете вести себя как обычный покупатель, он сделает вывод, что вы не разбираетесь в коврах.

Во время этих пробных вылазок вы не только постараетесь выглядеть знатоком, но и поучитесь кое-чему у торговца. Приглядитесь к тому, как он поворачивает изделие, как смотрит изнанку, какие движения делает, когда оценивает ковер. Вернувшись домой, попрактикуйтесь перед зеркалом на своих коврах.

Навязчивая привычка многих торговцев к обману и манипуляции имеет интересные социологические (или, может быть, антропологические) последствия. Результатом их беззаветной преданности своему «искусству» стало то, что сравнительно немногие обыкновенные люди, как в Британии, так и в других странах, отваживаются заходить к ним в магазины. Поэтому они продают ковры друг другу. Следовательно, если вы успешно изображаете из себя собрата-знатока, вы в его глазах тот, кому он с большей вероятностью сможет что-то продать. Ради вас я недавно постаралась проверить этот факт, и торговцы подтвердили его мне.

Вы можете спросить: люди, которые все-таки заходят в ковровые лавки, кто они? Торговцы говорят, что чаще всего это праздношатающиеся: человеку надо переждать где-нибудь дождь, или он испытывает психологическую потребность доказать себе, что никто не в состоянии ничего ему «впарить».

Когда торговец спрашивает: «Сколько вы рассчитываете потратить?», ни в коем случае не отвечайте словами. Все, что вам нужно, если хотите произвести впечатление, это широко развести руки ладонями кверху и поднять их при этом повыше. Строить ли соответствующую мину – решать вам.

На его заявление: «Вот красивейшая вещь» – всегда отвечайте: «Да, конечно! Отложите пока этот ковер в сторону, мы к нему еще вернемся. Покажите мне из всего, что у вас есть, то, что подороже, то, что подешевле, и несколько вещей посерединке. Посмотрим, может, и сговоримся».

Если он скажет: «Ковры – это имущество, растущее в цене. Их изготовление – трудоемкий процесс. Вы знаете, сколько часов потратили ткачи вот на этот?», говорите в ответ: «Не ткачи, а ткачихи. И мне не нужно растущее в цене имущество. Просто у меня есть кое-какие свободные деньги, и мне не хочется, чтобы они застаивались».

Это на Западе. А на Востоке, если вам говорят: «Ковры – это пожизненная инвестиция», отвечайте: «Э, да что такое наша жизнь? Как сказал поэт, „Я – только возглас на ветру…“». Ну, вы поняли идею.

И никогда не покупайте ковер у того, кто приносит огромную жертву, у этакого странствующего рыцаря, готового ради вас на все. Подобные персонажи, перемещающиеся от дома к дому, встречаются нередко. Обычно у него в багажнике «лендровера», припаркованного за углом, имеется большой запас этого добра.

Насмотревшись на ковры (не забывайте про музеи и выставки) и наслушавшись цен, вы заметите одну вещь. Некоторые торговцы продают товар по разумным ценам. Не всегда, но часто.

«Но, – слышу крик вашей души, – как такое может быть? Ведь вы сами очень плохо о них отозвались!»

Я не отзывалась о них очень плохо. Это вы в своем воображении истолковали мои слова в чересчур оборонительном духе. Да, я говорила о навязчивой привычке к манипуляции, о традиционном стремлении слупить при случае с покупателя баснословную цену. В какой-то мере это «искусство для искусства»; по тем же причинам восточному лавочнику непременно нужно поторговаться, иначе он будет чувствовать себя ужасно.

Итак, откуда возьмутся разумные цены? Во-первых, хотя торговец, возможно, чуточку махинатор, он вместе с тем человек. Если, например, он недавно продал ковер с хорошей выгодой, он не будет пытаться облапошить всех и каждого – скорее наоборот. Ему, как и вам, нужно зарабатывать на хлеб насущный. Если за день у него побывало слишком много праздношатающихся и перекупщиков, он может слегка остыть и подумать об арендной плате, или о счете за телефон, или о расходах жены, или обо всем сразу. Это подходящий момент для удара.

И последнее обнадеживающее соображение: в Англии ковры часто стоят дешевле, чем на Востоке. Причина – в тех самых накладных расходах, о которых я только что упомянула. Торговцу, нравится ему это или нет, надо продавать товар, чтобы жить и, что немаловажно, быть не хуже людей. Проиллюстрирую различие таким эпизодом:

Однажды я зашла в ковровую лавку в одном городке на Среднем Востоке. Цены были смехотворно высокие, и я сказала об этом владельцу. Он ответил:

– Я знаю, но уверяю вас: рано или поздно туристы раскупят все эти ковры по моим ценам.

– Вам придется долго ждать, – говорю я. – При более низких ценах вы продавали бы множество ковров. Оборот – великая вещь.

– Очень может быть, но за двадцать лет, что я здесь торгую, у меня сложилась своя система. Если набраться терпения, на туристах можно заработать больше. К тому же мотаться за новыми партиями хлопотно…

На закуску хочу предостеречь вас от того, чтобы вы бездумно употребляли восточные слова и фразы, пусть даже они взяты из вроде бы надежного источника. При мне недавно одна покупательница вскрикивала от восхищения: в такой восторг привело ее заявление торговца, что ковер – настоящий пумба-пашмина. Я, в отличие от нее, знаю язык и понимаю, что это означает всего-навсего «шерсть и хлопок».

На Бонд-стрит я однажды видела чудовищно дорогой и никудышный по качеству ковер для пола, взятый в рамку и снабженный табличкой: «Халис бафтаги. Гарантировано». Халис бафтаги в переводе с персидского означает «цельнотканый», и только. В том же ключе могу посоветовать вам способ производить впечатление на Востоке: называйте себя «первостатейным жуликом». Там это будет звучать вполне фешенебельно.

Селима Исфандиари

Рука в реке

Султан Мубарак-шах, сын Саида Хидр-хана, властителя Дели в XV веке, был знаменит своей проницательностью, позволявшей ему решать трудные загадки. Согласно нашим семейным анналам (султан Мубарак был представителем нашего рода), одним из его достижений стала разгадка «тайны руки в реке»; правда, иные утверждают, что это произошло многими столетиями раньше и загадка была решена его дальним предком – халифом аль-Мустасимом.

Однажды рыбак, закинув в реку сеть, вытащил расшитый мешочек, утяжеленный кирпичами. В нем он обнаружил… кисть человеческой руки. На пальцах были кольца с драгоценными камнями. Кисть, пролежавшая в воде недолго, была окрашена хной.

Перепуганный рыбак предъявил находку стражам порядка, но они не знали, как быть, и доложили начальнику. Тот, в свой черед, сообщил султану.

Мубарак-шах, возмущенный преступлением, решил применить свои розыскные способности.

Он приказал положить кисть в некий состав, обеспечивающий сохранность. Предварительно с нее сняли кольца, которые, по словам ювелира, были не местной работы. Затем султан, взяв мешочек и изменив внешность, обошел в городе лавку за лавкой и всюду спрашивал, кто мог продать подобное изделие.

Наконец он добрался до мастера, который после долгих окольных и несущественных разговоров упомянул о том, что обычно продавал такой товар изготовителям благовоний. Тогда султан, обойдя всех парфюмеров Дели, разыскал купившего этот мешочек. Парфюмер узнал мешочек по отметине, которую он обычно ставил.

Султан-сыщик стал спрашивать, кто купил благовония в этом мешочке.

– Я хорошо его знаю, – сказал парфюмер. – Это один из моих лучших покупателей, знатный человек из хашимитского рода, живущий в нашем городе.

В своей торговой книге парфюмер, конечно, записал дату и имя покупателя.

Султан пришел в смятение: хашимит и его родственник! Дальнейшее расследование показало, что этот богатей прославился пьянством и тем, что любил приглашать к себе домой танцовщиц. Мубарак-шах, хотя визирь советовал ему замять дело, решил докопаться до истины.

Султан, по-прежнему переодетый, расспросил слуг хашимита и выведал, что приходили родственники некой красивой танцовщицы и спрашивали о ней. Хозяин ответил им, что она действительно была в его доме, но уехала, сказав, что хочет попытать счастья в другом городе.

Султан, идя от дома к дому, от лавки к лавке, от гостиницы к гостинице, от мечети к мечети, всюду спрашивал, кто знает что-либо о пропавшей танцовщице.

Наконец ему попалась женщина, которая давно искала свою исчезнувшую дочь. Приведя ее во дворец, султан показал ей кольца и кисть руки, и она разрыдалась, сразу их узнав.

Тогда Мубарак-шах послал отряд стражников за своим родичем. Те застали его посреди попойки в компании бражников.

Перед лицом улик он сознался, что убил танцовщицу в приступе ярости, когда она отказалась отдаться ему. Ее тело, сказал он, похоронили в пересохшем колодце около его дома.

– Ты погубил невинную! – вскричал султан. – За горе ее семьи и позор, который ты навлек на наш род, ты заслуживаешь жесточайшей кары!

Тот взмолился:

– Великий господин! Я твой родич, твоя плоть и кровь, а она была жалкая плясунья!

Султан пришел в такую ярость, что приказал посадить преступника в темницу, пока его монарший гнев не умерится. Наутро, послав за убийцей, Мубарак-шах сказал:

– Все твое имущество, сколь бы велико и обширно оно ни было, переходит к этой несчастной, поруганной семье. Что же касается нашего семейного бесчестья, мы можем только уповать на ее милосердие.

После чего убийцу по приказу властителя-сыщика отвели обратно к его дому и там повесили.

Диковинно красивый восточный мотив

Эмиру Афганистана, прибывшему в Индию с визитом в 1907 году, устроили торжественную встречу Британские оркестры должны были играть афганский национальный гимн.

Верховному главнокомандующему генералу Китченеру доложили, что капельмейстеры в смятении: никто не смог разузнать мелодию.

Армейский ум генерала, привыкший к принятию быстрых решений, выдал следующее: «Сыграйте несколько тактов чего-нибудь массивного, торжественного и медленного, и хватит с него».

В результате афганского монарха встретили маршем из старой немецкой оперы, который играли затем во всех крупных индийских городах, которые он посещал.

«Музыка имела такой успех, – писала газета „Нью-Йорк Таймс“ 7 июня 1916 года, – что газеты Бомбея, Мадраса и других городов, где побывал эмир, печатали колонки о „диковинно красивой мелодии афганского национального гимна“».

В официальном дневнике, который вела афганская сторона, читаем: «Английские франки питают пристрастие к одному мотиву, который по малейшему поводу исполняют музыканты, усвоившие стиль и манеру старинных турецких военных оркестров. Эти звуки больше всего напоминают крик верблюдицы. Франки то и дело интересуются, понравилась ли нам музыка, напрашиваясь на похвалу».

«Схватить козла»: самая буйная игра на свете

Даже те, кто уже слыхал о бузкаши, зачастую просто не могут поверить своим глазам, когда это случается. «Случается» – пожалуй, самое подходящее слово: хотя лошади доведены до пика формы, а всадники знакомы с мельчайшими тонкостями игры, случайностям тут нет конца и края. Игра бузкаши, что означает «схватить козла», существует, не поддаваясь краткому описанию, много веков.

Когда англичанин пишет о чем-либо, результат довольно редко оказывается несвязным; порой, однако, он не может произвести на свет ничего лучшего, нежели вялое сравнение типа «конного регби». Один англичанин, посмотрев матч бузкаши, сыгранный в присутствии афганского короля Надир-шаха (1929–1933), написал в своем выверенно-сдержанном отчете:

«Я много раз видел игру в поло… Никаких картинных формальностей, подобных тем, что мы видим перед матчем поло, этой афганской игре не предшествует, и в сравнении с ее резкой, грубой стремительностью поло выглядит теннисной партией в саду у приходского священника».

Если он и преувеличил, то совсем немного. Игровое поле для бузкаши – долина протяженностью от двух до четырех миль посреди суровых гор; с каждой стороны в игре, которую любой, кто ее видел, согласится назвать самой буйной на свете, участвует до двухсот всадников, причем все они, как и их кони, закаленные ветераны.

«Цель» игры для обеих команд одна: тушу теленка (она и есть тот самый «козел»; козлиных туш, по крайней мере в наши дни, не используют) нужно обнести вокруг шестов на дальнем краю поля и вернуть на место, где она лежала вначале.

Кто принес этот «мяч» обратно, тот «забил гол». Это кахраман – герой, чемпион.

Порой борьба оказывается такой ожесточенной, что игра заканчивается без единого «гола».

Начальная точка – неглубокая яма, в которую кладут тушу теленка без головы и конечностей. Часто она весит не менее шести афганских сиров, то есть около ста десяти фунтов.

Вокруг этой ямы противоборствующие команды выстраивают своих всадников. В Баграме к северу от Кабула каждая команда из трех, участвующих в матче, обычно состоит всего из пятнадцати – двадцати человек.

На дальней стороне поля, примерно в полутора километрах от ямы, стоят три флагштока. По сигналу начала игры всадники начинают бороться за тушу; тот, кому удается ее схватить, скачет стремительным галопом к флагштокам, чтобы обогнуть их и вернуться обратно.

За ним, конечно, идет бешеная погоня. Каждый старается перехватить «мяч».

Лишь если выучка и физическая форма как у всадника, так и у лошади наилучшие из возможных, у них есть отличные от нуля шансы. В эту игру не играют просто так, забавы ради; чтобы добиться хоть какого-то результата, и человек, и животное должны быть достойны победы.

На того, кто держит тушу, обрушивается лавина игроков. «Мяч» переходит из рук в руки, снова и снова образуется подобие регбийной «схватки».

Время от времени кому-то удается завладеть обмазанной жиром тушей, и тогда он несется неистовым галопом, стараясь не выронить скользкий трофей, в то время как товарищи по команде пытаются задержать погоню, а соперники – прорвать защитные порядки. В ход идут утяжеленные хлысты, но животным опасаться нечего: любой, кто ударит лошадь, будет дисквалифицирован всадниками-судьями, в которых нет недостатка. Англичанин пишет:

«Это был захватывающий старт, ибо афганцы держатся в седле так, как мало кто из участников наших конных шоу. У меня на глазах они прыгали с таких откосов, что кинохроника, если бы знала, приехала бы за сотню миль, и взбирались на крутые склоны точно горные козлы. И все это – с великолепным безразличием светской девицы и ее жениха на Роттен-роу[20]».

Само игровое поле, по словам англичанина, может представлять собой сильно пересеченную горную местность.

Соревнующиеся имеют на вооружении множество тщательно отработанных приемов. В игре участвуют лошади двух типов: тяжеловесы таранят толпу и в тесноте могут в нужный момент встать на дыбы, позволяя всаднику схватить добычу и перекинуть ее «форварду», сидящему на более легкой и быстрой лошади. Соперники, разумеется, не дремлют и стремятся перехватить брошенный «мяч».

После каждого такого перехвата толкотня возобновляется и тяжеловесы опять вступают в игру.

Лошади, в большинстве своем с дикого севера, стоят немыслимых денег. Часто они принадлежат богатым землевладельцам или племенным вождям – баям, которые могут использовать в качестве игроков подчиненных им людей или играть сами.

В игре случаются необычайные, невероятные повороты. Кто-то оказывается ранен, кто-то оглушен, кто-то вышиблен из седла. «Мяч» могут разорвать надвое, и тогда зовут судей, чтобы решить, какая половина «настоящая». В огромную толпу с гиканьем, со взмахами хлыстов, с невиданной целеустремленностью может врезаться лавина из двух сотен всадников:

«Один всадник, выбитый из седла, лежал оглушенный. На поле к нему выбежал врач, за которым следовали два санитара с носилками. „Козел“ упал на землю самое большее в двадцати шагах от него, и прочие игроки, когда медики добрались до упавшего, уже вовсю толкались, сражаясь за трофей. Его положили на носилки, подняли – и тут он сел, огляделся, понял, что уже не в седле, спрыгнул с носилок, схватил за поводья чужую лошадь без всадника, вскочил на нее и вклинился в толпу, в то время как потрясенные служители милосердия, спасая свои жизни, со всех ног бежали от надвигавшейся на них конной массы».

Каково происхождение этого ужасающего, прекрасного, более чем ошеломительного зрелища, точно не знает никто. Иные утверждают, что такой способ тренировки был выработан в XIII веке в монгольской орде Чингисхана. Но легенда гласит, что игра гораздо древнее.

Когда Афганистан звался Арианой (якобы за четыре тысячи лет до нашей эры), тамошние всадники были людьми столь значительными, что некоторые из самых древних царских семей добавили к своим родовым именам слово аспа (лошадь). Тогда-то и зародилась эта игра.

Согласно легенде, жители Арианы мигрировали на запад и на юг. От переселившихся на запад произошли скифы и саки, от перебравшихся на юг – арии, позднее индусы. В Индии через тысячи лет после предполагаемого заселения страны ариями неглубокую яму называют тем же словом джухр, что и яму для игры, в которую по сей день играют афганцы в отдаленных горах северной Арианы.

Хотя бузкаши означает «схватить козла», туша всегда используется телячья: она крепче, и кожа у нее толще. Момент, когда произошла замена, не сохранился в людской памяти.

Побеждают чаще всего команды с севера: тамошние магнаты, чтобы привлечь знаменитостей, предлагают чрезвычайно щедрые награды. Вместе с тем бузкаши – игра демократичная. Соединяя скачки, войну и поло с небольшими дозами регби и гимнастики, она за два часа может сделать никому не известного новичка национальным героем и местным эквивалентом миллионера.

После матча, который ветераны назвали средненьким, один американец повернулся ко мне и сказал: «Я объехал многие страны, чтобы увидеть побольше захватывающих зрелищ. Но после этого дня я стану иным, чем был до сих пор!»

Исталиф Великолепный

Видя невероятное изобилие винограда и помня про долгий период греческого культурного влияния, некоторые считают название городка Исталиф афганским вариантом персидско-эллинистического слова истафил, означающего виноград.

Когда суматоха приемов и званых обедов миновала и наш бизнес начал действовать, мы дружно решили посетить Кох-и-Даман и Кохистан – прославленные предгорья, расположенные к северу от Кабула.

Эмир весьма охотно предоставил нам разрешение на поездку и приказал одному влиятельному лицу сопровождать и охранять нас: некоторые тамошние области, особенно к северу от реки Гхорбанд (то, что называется собственно Кохистаном), были покорены лишь недавно.

Мы выехали из Кабула утром 13 октября и остановились в Карез-и-Мире. Примерно на пятнадцать миль оттуда, теряясь в подернутой дымкой дали, тянулась обширнейшая панорама садов: тридцать – сорок миль в длину, вполовину меньше в ширину, а границей служит не что иное, как белоснежный Гиндукуш.

На следующий день мы прибыли в Шакардару, где расположен монарший сад, правда пришедший ныне в упадок. Наша следующая остановка была в Кахдаре, а оттуда мы двинулись в Исталиф – это великая достопримечательность.

Никакое описание не может отдать должного этим чудесным, восхитительным краям. На протяжении всего пути мы находились среди красивейших фруктовых садов, обрамленных скоплениями диких цветов и растений, многие из которых часто встречаются и в Европе и которыми здесь изобилуют также берега бесчисленных ручейков, стекающих по склонам долин.

На дороги отбрасывают тень благородные, величественные ореховые деревья, которые прекрасно защищали нас от солнца, неизменно жаркого в здешнем климате. На каждом холме, если у него есть удобный южный склон, имеется виноградник; темный изюм лежал прямо на земле, придавая холмам лиловый оттенок. Певчих птиц при этом очень мало; бóльшая часть пернатого племени улетела в более теплые края.

Разлитая в воздухе прохлада, прогнавшая их на юг, бодрила и радовала нас, лишь увеличивая наше удовольствие. Не буду, однако, описывать в подробностях эти чарующие места, да и сады Исталифа, молва о которых разнеслась очень далеко, не нуждаются во мне для того, чтобы доказать свою несравненность.

Мы разбили лагерь на склоне долины, а примерно в тысяче ярдов на другом склоне, прямо напротив нас, громоздился террасами, напоминая пирамиду, город Исталиф, увенчанный святилищем, которое окружено раскидистыми платанами.

Между нами и Исталифом лежала глубокая и узкая долина, по дну которой течет быстрый, чистый, ласкающий слух ручей. Оба ее склона засажены плодороднейшими фруктовыми садами и виноградниками.

Если смотреть вниз по течению ручья, то долина постепенно расширяется и открывает взору обширную равнину, богатую деревьями и прочей зеленью, усеянную бесчисленными фортами с башенками; еще дальше – скалистые горы, покрытые свежим, только вчера выпавшим снегом; а над ними высятся одетые в вечные снега громады Гиндукуша.

Вид настолько же величественный, насколько приятный и чарующий. Легкий ветерок шелестел пожелтевшими осенними листьями, кристальные воды ручья струились по неровным камням с журчанием, доносившимся до верха долины. Даже Темпейская долина в Фессалии не могла сильнее радовать взор ионийца, чем Исталиф порадовал беотийцев из Британии[21].

Вечером жители ради гостей иллюминовали свой город. Смотрелось очень мило, но искусственная красота не могла, по нашему мнению, соперничать с природной.

Однако у тех, кто составлял наш эскорт, на уме было другое: они заявили, что Исталиф во все времена был местом удовольствий и что надо выпить вина, иначе не только иллюминация изрядно потускнеет, но и сама Природа не будет стоить ни гроша.

Поэтому мы выделили им несколько бутылок вина, которому они воздали должное в полной мере, хотя в их числе был мухтасиб – глава кабульской полиции.

На следующий день я попенял ему за это нарушение правил его религии. Он перенес мое подтруниванье с полной невозмутимостью и, приняв шутливо-величественную позу, ответил: «Кто, мой господин, посмеет заподозрить меня – меня, мухтасиба – в злоупотреблении вином? Моя обязанность – исправлять людские нравы».

Английский путешественник

Часть четвертая

Услышано в чайхане…

Может быть, и нельзя утверждать, что афганская чайхана способна дать человеку полное образование, но на свете осталось немного мест, где можно услышать столько историй.

Великодушие

Один кандагарский купец ввозил товары с юга, из Индии, и перепродавал их гератскому купцу, который торговал вещами из Ирана, расположенного на западе. Они крепко дружили между собой, хотя ни разу не встречались, ведя дела посредством переписки и обмениваясь караванами.

Наконец житель Кандагара решил отправиться в Герат в гости к своему другу. Тот принял его с восторгом и радушием, и их личная и коммерческая связь стала еще теснее.

Прожив в Герате несколько дней, гость увидел на улице закутанную, но обворожительную девическую фигуру и в тот же миг безнадежно влюбился. Он признался в этом своему другу и добавил, что либо женится на ней, либо умрет. Купец из Герата навел справки и заявил:

– Пусть никто не смеет говорить, что дружеской преданности и великодушию гератца есть предел! Я выясню, испытывает ли она ответное чувство.

Если любовь обоюдна, я сделаю все необходимые приготовления к свадьбе.

Он утаил от друга, что сам был помолвлен с этой девицей. Она согласилась выйти за кандагарца, и брак был заключен.

Молодожены отправились в Кандагар. Несколько месяцев спустя купца из Герата постигло коммерческое бедствие. Он стал нищим в полном смысле слова и, прося у людей пристанища, прибиваясь к караванам, добрался до Кандагара в надежде, что друг поможет ему в беде.

Но, подойдя к дому кандагарского купца, он увидел, что того уводят в цепях.

– Его подозревают в убийстве, – объяснили ему стражники.

Гератец, не располагая для облегчения участи друга ничем, кроме собственной жизни, вскричал:

– Берите меня вместо него! Это я совершил преступление, а он невиновен!

И его бросили в темницу.

Кандагарец, которого освободили, день за днем стоял у ворот тюрьмы и, хотя был невиновен, твердил, что это он убил человека.

Суд объявил кандагарца сумасшедшим, а купца из Герата приговорил к повешению.

Настал день публичной казни. Приговоренного подвели к виселице. На площади стоял настоящий убийца. У него на глазах невинный человек должен был погибнуть в петле, а его друг, тоже невинный, предлагал в обмен на его жизнь свою.

Преступник бросился вперед с криком:

– Я из Мазара! Если гератец и кандагарец способны проявить великодушие, то и я не хуже! Это я убил! Вешайте меня!

Судья, который наблюдал за казнью, приказал, чтобы всех троих желающих пойти на виселицу отправили к Шах-Шудже, тогдашнему монарху.

Властитель, поговорив с каждым наедине и взяв с каждого самую сильную клятву, установил истину.

После этого он велел глашатаям довести историю до всеобщего сведения, чтобы увидеть реакцию людей. Мгновенно родственники убитого подали прошение о помиловании убийцы. Они были из Джелалабада и ревниво относились к своей и городской чести.

– Мы никому не уступим в великодушии! – кричали они в один голос.

И тогда Шах-Шуджа помиловал преступника и щедро одарил жителя Герата, который затем снова влюбился и вступил в брак. Убийца исправился, у кандагарского купца дела пошли еще лучше, жена родила ему красивых детей, и все жили долго и счастливо.

Невозможно

В Афганистане, как и во многих других странах Востока, властитель нередко вызывал подданных на состязание, которое происходило на дурбаре (торжественном приеме).

Однажды эмир Абдуррахман объявил, что даст сотню серебряных монет тому, кто заставит его произнести слово «невозможно».

Когда настал день состязания и все собрались при дворе эмира, некий плут, выступив вперед, нагло заявил:

– Ты потомок разбойника!

Он знал, что в такой день все, что он ни скажет, сойдет ему с рук.

Эмир заколебался, брови его нахмурились. Потом он опомнился и ответил:

– Не исключено. Все зависит от того, что ты понимаешь под словом «разбойник».

Затем слово взял философ:

– Мир не существует!

– Вполне возможно, он сплошная иллюзия, – сказал эмир. – Но если ты так думаешь, зачем тебе такие мирские вещи, как серебряные монеты?

Странствующий дервиш, приблизившись к эмиру, прокричал:

– Все эмиры бесполезны, их надо лишить власти!

– Это тоже вполне возможно, – отозвался эмир, – хоть я и не уверен, что имеет смысл затевать обсуждение этой темы.

Наконец поднял руку мулла Насреддин.

– Твой отец, – сказал он, – занял у моего отца сто золотых монет, и срок, когда ты должен вернуть этот долг мне, как раз сегодня.

– Это, – улыбнулся эмир, – поистине невозможно! Ибо твой отец, которого я хорошо помню, был таким же оборванцем без гроша за душой, как ты. Но ты выиграл. Уж лучше я отдам тебе сто серебряных монет, чем сто золотых.

Судьба

Бухарского эмира, возвращавшегося к себе в столицу из паломничества, застигла в горах свирепая гроза, и ему пришлось ночевать в гостевой комнате маленькой деревушки.

Ворочаясь на жестком ложе, он вдруг услыхал голос:

– В этой деревне родился ребенок. Он умрет в младенчестве.

Другой голос возразил:

– Ребенок проживет несколько лет и будет убит собственным отцом.

Третий голос заявил:

– Мальчик вырастет, убьет бухарского эмира, женится на его дочери и займет его трон.

Утром эмир приказал своим слугам, разбившим лагерь здесь же, обыскать деревню и доставить ему всех недавно родившихся младенцев.

В деревне жили по большей части старики, и младенец был только один. Он родился несколькими неделями раньше.

Эмир велел привести его родителей.

– Дайте мне ребенка, – сказал он, – и вы получите за него тысячу динаров. Если откажетесь, все трое будете убиты.

Перепуганные родители согласились, эмир взял у них сына и отправился в путь верхом с младенцем на руках.

Когда кавалькада ехала по мосту над глубоким ущельем, он бросил ребенка вниз.

Но случилось так, что одна бедная крестьянка, собирая хворост на склоне горы, услышала крики младенца, нашла его и принесла в свою хижину. Другая женщина, у которой был свой новорожденный, выкормила найденыша, которому дали имя Саугхат – «подарок».

Саугхат вырос в сильного и красивого юношу. Он стал учеником кондитера в ближнем городке и рассказал историю своего загадочного появления в долине и спасения всем и каждому. В конце концов молва достигла ушей бухарского эмира.

Тот послал Саугхату от вымышленного имени отравленное варенье и приложил письмо с просьбой приготовить кондитерское изделие, имеющее точно такой же вкус.

Саугхат уже готов был попробовать варенье, но его остановил хозяин:

– Кто тут главный, по-твоему? Пробовать и готовить – мое дело.

С этими словами он взял в рот ложку варенья – и упал мертвый.

Через некоторое время эмир узнал, что Саугхат все еще жив. Взяв с собой слугу, отъявленного убийцу, и изменив внешность, он отправился в город, где жил Саугхат.

Расположившись в караван-сарае, эмир послал юноше записку с настоятельной просьбой немедленно прийти к конюшне. «Того, кто появится у конюшни среди ночи, сразу же убей», – приказал он слуге.

Но, к несчастью для себя, эмир, услышав беспокойное ржание лошадей, подумал, что оно означает конец Саугхата, выбежал наружу и пал от кинжала своего слуги. А юноша не послушался записки и остался дома.

Это только начало истории, которая показывает, что события могут происходить, а могут и не происходить; и человек, прежде чем верить пророчествам, должен очень многое узнать.

А пока что вы можете сами попрактиковаться в сочинении историй: попытайтесь придумать продолжение, которое кончается тем, что ученик кондитера женится на дочери бухарского эмира и садится на его трон.

Двенадцать мудрых слов

Человек по имени Дехкан, уроженец дикого Бадахшана, понял, что на родине может лишь еле-еле сводить концы с концами, собирая сосновые орешки и продавая сушеные белые тутовые ягоды соседям на размол.

И он решил отправиться на заработки в афганский Туркестан, в город Ханабад. «Поработаю несколько лет кем придется, – сказал он себе, – а потом вернусь обратно. Может, и ума наберусь, и окончу дни в мире и довольстве».

Дойдя до Ханабада через горные перевалы и пустыни, через густые леса, Дехкан брался там за всякую работу, жил бережливо и откладывал на будущее все деньги, какие мог.

Трудясь год за годом, Дехкан оставался таким же простодушным, каким был. И вот, спустя много лет, он отправился домой с тремя сотнями серебряных монет, и по пути внимание его привлек своей безмятежностью мудрый старец, сидевший у дороги.

– Подари мне толику ума, я хочу у тебя поучиться, – сказал Дехкан мудрецу, поклонившись с должным почтением.

– За пять мудрых слов – сотню серебряных монет, – проговорил старец.

Дехкан дал ему деньги и услышал:

– Под скалой ты в опасности. А теперь ступай!

И Дехкан двинулся дальше, ломая голову над смыслом этих слов. Через несколько дней он увидел на обочине дороги еще одного старца.

– Торгую мудростью, – сказал старец. – За четыре драгоценных слова – только сотню серебряных монет.

Дехкан отсчитал деньги, и мудрец промолвил:

– По мосту иди смело. А теперь ступай!

Дехкан отправился дальше, раздумывая об услышанном.

Через несколько дней Дехкан прибился к компании, которая шла в ту же сторону. Это были купцы, направлявшиеся в Вакхан, к древнему Шелковому пути в Китай. Идя вдоль реки, путники увидели третьего мудреца.

– Куплю у него толику ума, – сказал Дехкан, вынимая последние сто монет.

Дехкан уже успел рассказать купцам про первых двух мудрецов и их советы, и они вдоволь над ним посмеялись:

– После всех мытарств и лишений, после долгих лет трудов, когда ты берег каждую монету, ты готов все отдать старому дурню, умному в одном – в вытягивании денег из прохожих!

Но Дехкан, твердо решившись, подошел к третьему старцу, протянул ему деньги и попросил поделиться с ним мудростью.

– Того, что ты заплатил, хватит на три слова, – сказал старец, пряча деньги. – Лезь на дерево. А теперь ступай!

Когда Дехкан передал разговор товарищам, они высмеяли его еще пуще:

– Двенадцать слов за три сотни серебряных монет! Да мы бы за одну монету наболтали тебе этих слов целую тысячу! Жаль, что ты уже отдал все до последнего, – потешались они.

Вскоре путешественники, которые изрядно проголодались и хотели пить, увидели красивую чайхану, укрытую в тени огромной скалы.

– Здесь и передохнем! – воскликнули купцы.

– Не случилось бы беды из-за этой скалы, – предостерег их Дехкан.

Но они только расхохотались:

– Эта скала стоит здесь уже тысячу лет. Пошли выпьем чаю.

Может быть, скала и правда простояла тысячу лет. Но теперь она рухнула и раздавила чайхану, а с ней и половину спутников Дехкана.

Похоронив погибших, потрясенные купцы продолжили путь. Они переходили вброд реки, преодолевали горные перевалы, шли вперед и вперед, и вскоре их дух окреп. Тут-то они и очутились перед канатным мостом через зияющую пропасть. Мост выглядел страшно ненадежным. Все остановились в нерешительности, но Дехкан сказал:

– По мосту иди смело! Такой совет дал второй мудрец. Пойдемте же.

Он благополучно прошел по мосту и с той стороны пропасти увидел, что на его товарищей из засады напали свирепые, вооруженные до зубов разбойники. Он ничем не мог помочь купцам, которых разбойники, связав, повели в свое логово. И Дехкан двинулся дальше в Бадахшан, столь же обездоленный, как и его спутники, но – подбадривал он себя, – по крайней мере, свободный.

Когда он добрел наконец до родной деревни, он увидел, что на обезумевших от ужаса крестьян напали львы. Звери вытаскивали людей из жилищ и уносили в зубах. Львы не могут залезать на деревья, но ни один из жителей не воспользовался этим, чтобы спастись. Дело в том, что многие деревья в тех местах с незапамятных времен считались священными. Забраться на какое-либо из них было бы святотатством.

Но тут Дехкану очень вовремя вспомнился совет третьего старца: «Лезь на дерево!»

Несколько мгновений – и Дехкан уже на верхних ветвях высокого дерева. Он оставался там до тех пор, пока львы не ушли. И что же? Он увидел, что к трем веткам со стороны ствола привязаны три больших глиняных горшка. В каждом лежало по сотне золотых монет.

Когда Дехкан пришел продавать монеты, лицо золотых дел мастера, к его изумлению, показалось ему знакомым. Диковинным образом оно было лицом каждого из трех мудрецов.

Раскаяние

В городе Джелалабаде, который находится на юге нашей страны у пакистанской границы, с давних времен существует выражение: «Раскаялся, как Забардаст». Вот история, объясняющая, как оно возникло.

Начальник местного гарнизона Забардаст был необузданным самодуром: говорил все, что взбредет в голову, делал все, что захочется, забирал все, что понравится.

Афганцы – страстные голубятники, и Забардаст не был исключением. Однажды, прохаживаясь по базару, он увидел мальчика с тремя ручными голубями и спросил их цену.

– Это мои голуби, я их не продаю, – ответил мальчик, которого звали Интикам.

– А если я тебе заплачу за каждого по золотому ашрафи, тогда продашь?

Отец Интикама за целый год столько не зарабатывал, и мальчик подумал, что за эти деньги он купит себе новых голубей и еще много всякой всячины.

– Хорошо, продам.

– Тогда бери птиц и иди за мной.

Забардаст продолжил прогулку, мальчик плелся позади. Наконец они приблизились к большому дому, где жил начальник гарнизона. Забардаст взял у Интикама птиц и вошел внутрь. Мальчик попытался войти следом, но привратник не пустил его.

Интикам понял, что его обворовали. Что он ни делал, никто не обращал внимания на его жалобы. Привратник захлопнул перед ним дверь, затем охранники прогнали его прочь, и даже местный судья, заволновавшись, посоветовал ему не добиваться в этом деле справедливости.

Интикам день за днем наблюдал за домом Забардаста и скрытно следовал за ним, куда бы он ни пошел. Через некоторое время у мальчика возник план. Забардаст часто ходил к одному колодцу полюбоваться на молодых женщин, набиравших воду, и мальчик, переодевшись девушкой, стал ждать его там.

Когда солдафон самодовольной походкой приблизился к колодцу, Интикам, у которого лицо было завешено тканью, стал громко плакать и жаловаться:

– Ай-ай-ай! Я уронила в колодец наш бесценный семейный кувшин, украшенный золотом и серебром! Если я его не достану, меня побьют! Помогите!

Забардаст, рассчитывая на благодарность, выступил вперед:

– Я, несравненный Забардаст, залезу в колодец и вытащу его для тебя, прекрасная моя.

– Он лежит на выступе чуть пониже поверхности, – всхлипывал Интикам. – Надо просто встать там, наклониться, и твоя рука нащупает его. Такая мужественная рука… – льстил ему мальчик.

Мало-помалу, хваля и раззадоривая подлеца, Интикам добился того, что Забардаст мог потерять равновесие и шлепнуться в воду от малейшего толчка. Так и случилось.

Интикам не напрасно был пуштуном и к тому же жителем пограничья. У этих людей с жаждой мести может сравниться только восхищение человеческим великодушием. «Проклятие тебе, Забардаст-хан! – крикнул он в колодец. – Я Интикам, у которого ты украл голубей на прошлой неделе!»

Разъяренный Забардаст изрыгал такие вопли, такие угрозы, что женщины, пришедшие за водой, в страхе разбежались: он клялся, что, когда выберется, десять дней будет убивать каждого встречного.

Несколько часов просидел в колодце Забардаст; в конце концов слух о его положении дошел до гарнизона, и ему на выручку был послан отряд воинов.

Забардаст вернулся домой – но в каком состоянии! Мало того что весь в ушибах и синяках, наглотавшийся воды, едва не утонувший, он еще и буйствовал, рвал и метал как помешанный.

Убедив себя, что подхватил в колодце какую-то ужасную, трудноизлечимую болезнь, что там обитают демоны, Забардаст поглощал все мыслимые пилюли и лечебные настойки, звал к себе новых и новых врачей. Но от всего этого ему делалось только хуже.

Так продолжалось несколько недель. Потом Интикам, притворившись горбатым и волоча ногу, подошел к дому Забардаста и назвал себя странствующим лекарем. Его мгновенно впустили: врачей-калек считают самыми лучшими.

Интикам, когда его привели к начальнику, первым делом спросил, сколько у него слуг и помощников. Затем он каждого отправил с тем или иным поручением – купить для лечения то, принести это. Когда они остались в доме одни, Интикам отбросил маскировку и сказал:

– Знай же, о Забардаст, я Интикам, у которого ты украл голубей. В болезни твоей больше всего виноваты суетность и вспыльчивость, которыми ты страдаешь. Пообещай, что заплатишь мне и перестанешь гневаться на меня за то, что я столкнул тебя в колодец! Тогда здоровье к тебе вернется.

– Ни за что! – рявкнул мерзавец. – Я буду тебя проклинать, пока не умру!

– Раз ты не способен к честности и великодушию, – сказал Интикам, – то мой долг как пуштуна – покончить с тобой, ибо ты пятнаешь мой народ.

Он выхватил кинжал и заколол начальника насмерть.

Веская причина

Об одном афганском эмире давних времен рассказывают, что он три дня посвящал делам государства, потом три дня его нигде не могли найти, потом он опять три дня исполнял обязанности монарха, и так далее в течение многих лет.

Никто не отваживался спросить его о причине столь странного поведения, но догадок было множество. Одни говорили, что он уходит в молитвенное затворничество, другие – что он занимается чем-то предосудительным, третьи – что он страдает припадками безумия…

Потом, как часто бывало прежде, в страну вторглись варвары с севера. Эмир, его военачальники и придворные бежали в высокие горы, чтобы оттуда вести борьбу.

Условия там были очень суровые, и не только вельможи, но даже и воины, непривычные к такой жизни, нередко падали духом. Единственным, кто вселял в людей бодрость, был эмир, проявлявший необычайную стойкость и приспособляемость.

Когда враг был изгнан и двор вернулся к обычному распорядку жизни, визирь восхвалил эмира за то, как он терпел лишения и тем самым поднимал дух остальных.

– Это было совсем не трудно, – возразил эмир. – Ведь я много лет почти половину дней проводил вне двора. Я жил тогда жизнью обычных людей, полной невзгод и тягот. Разве можно править народом, если не знаешь по личному опыту, каково ему приходится?

Когда же наконец придет лис?…

Есть люди, которые считают, что старинные сказки и притчи любопытны, и только, что к современности они неприменимы.

Но однажды в афганской чайхане я услышал, как древнюю сказку, которая часто встречается в средневековых книгах, применили к нашему времени.

На рассказчика наседал один из слушателей. Он говорил так:

– Времена изменились. То, что раньше было запрещено, теперь разрешается, и наоборот. Прогресс, понятное дело, но трудно привыкнуть к такой эпохе. И что твои сказки? Разве они нам в этом положении помогают? По-моему, нет.

– Они помогают тебе настолько, насколько ты видишь их связь с нынешним днем, – ответил мудрец и продолжил:

– Шел как-то раз человек по лесу. Вдруг на поляне он видит удава, которого кто-то привязал к дереву. Несправедливо, решил человек. И отвязал удава.

Едва он совершил это доброе, по его мнению, дело, удав обвился вокруг него и начал его душить.

Человек закричал: «Зачем ты губишь меня, твоего спасителя?»

«Такова моя природа, – ответил удав. – К тому же я думаю, что это и для тебя лучший удел!»

Человек, который воображал, что поступает правильно, а теперь увидел последствия своего поступка, стал звать на помощь.

На крик пришел лис и спросил, в чем дело. Каждый из двух участников изложил свой взгляд на происходящее.

«Давайте я рассужу вас», – предложил лис.

Человек и удав согласились.

Лис сказал:

«Я не могу вынести решение, опираясь на одни слова. Надо опять привязать удава, и тогда станет понятно, что к чему».

Человек привязал удава к тому же самому дереву. И тогда лис сказал человеку:

«Вот так его и оставь; ибо, сколь бы велик ни был соблазн изменить, казалось бы, к лучшему положение вещей без точного понимания последствий, нехватка у тебя мудрости, умеющей отрешиться от эмоций, лишает тебя права вмешиваться в существующий порядок. Не выработав в себе проницательности, ты возомнил, что можешь действовать, поставил воображение на место здравого смысла и подверг себя из-за этого смертельной опасности».

Так лис сохранил жизнь человеку и обезвредил удава.

Но к нам, увы, наш лис еще не пришел…

Герой и таинственная царица

Жил некогда на свете бедный юноша. Родители ничего ему не оставили, и он отправился искать лучшей доли. Взяв с собой дорожный камень как память о родной земле, крепкий посох и лук со стрелами, он пошел в страну, где, по слухам, доблесть и труд вознаграждаются по достоинству.

Придя туда, он работал так усердно и умело, что, несмотря на молодость, стал визирем у могущественного и властолюбивого царя.

Проводя много времени с монархом, юный визирь вновь и вновь слышал от него рассказ о таинственной царице, правившей соседней страной.

– Когда я был в твоем возрасте, – говорил царь, – я страстно мечтал жениться на этой поразительной женщине. Приманок было сразу несколько – впрочем, они и теперь существуют. Во-первых, ее красота; во-вторых, возможность присоединить ее царство к моему; в-третьих, она никогда не стареет, и тот, кто на ней женится, навечно сохранит молодость или вернет ее себе; в-четвертых, чтобы завоевать ее сердце, нужно преодолеть трудные препятствия, а может быть, и чары, и это хорошая проверка того, насколько ты достоин царского и воинского звания.

Наслушавшись этих рассказов, молодой визирь сам воспылал страстным желанием жениться на загадочной красавице. Царю он говорить об этом не стал, потому что старый монарх жаждал брака с царицей еще сильней, чем в юные годы, – не в последнюю очередь из-за омоложения, которое сулила легенда. Однако визирь дал царю клятву отдавать службе каждый день своей жизни…

Когда ему пришло в голову, что клятва оставляет ночи в его распоряжении, он взялся за осуществление своей мечты.

И вот однажды ночью он оказался перед первым из трех великих препятствий, которые чаровница воздвигла перед искателями ее руки. Это был широкий ров с водой, озаренный светильниками. Надпись на берегу гласила:

«Если ты вознамерился получить в жены царицу земли и небес, знай, что ты должен преодолеть этот ров не на судне и не вплавь, не строя моста и не используя волшебных заклинаний!»

Молодой человек попытался было заставить войти в воду своего коня, но тот бросил на ров взгляд и заартачился. Визирь спешился, привязал коня и подошел к самой кромке воды. Ткнув в блестящую поверхность посохом, он, к своему полному изумлению, почувствовал, что посох, уйдя под воду всего лишь на ширину ладони, ударился о твердый хрусталь.

Почти не замочив ног, он смог перейти на полоску земли, окружавшую стены замка.

Там он увидел еще одну надпись:

«Мало кому удалось одолеть ров и выйти на этот берег. Но берегись! Тебя окружают тысячи рассекающих воздух сабель! Тот, кто хочет стать супругом царицы, должен проявить и храбрость, и смекалку. Лишь такой человек станет мужем красавицы и разделит с ней бремя государственной власти».

Он огляделся и увидел лес сверкающих ятаганов, укрепленных на шарнирах и расположенных во множество рядов, – ятаганов, готовых изрубить всякого, кто их коснется. Что за механизм приводит их в движение, он не понимал.

Визирь рассеянно засунул руку в карман и нащупал там камень, принесенный с родины. Он швырнул камень в один из ятаганов, и звук оказался не звонким, а глухим. Сабля на поверку оказалась деревянной, и к тому же шарнирный механизм не действовал.

Быстро пройдя через лес фальшивых сабель, молодой человек замер в ужасе: перед ним, освещенное множеством светильников, возникло огромное войско припавших к земле тигров! Глаза их сверкали, пасти были приоткрыты, готовые издать свирепый рык.

Не смея даже вздохнуть, он прочел третью надпись:

«Иные смогли одолеть ров, пройти сабельный лес и остаться в живых, чтобы прочесть эти слова. Но никому до сей поры не удавалось совладать с тысячей яростных тигров, сколь бы велико ни было его желание сочетаться браком с великой царицей!»

Юноша взял свой лук и пустил стрелу в дерево так, что она пролетела на волосок от носа одного из тигров. Но зверь не пошевелился. Подойдя ближе, визирь увидел, что он, как и другие животные, высечен из камня и чрезвычайно искусно покрыт тканью и раскрашен. Молодой человек так и ахнул, восхитившись тонкостью работы.

И вот он наконец вошел в замок, где его встретила царица, чью красоту легенда нисколько не преувеличивала; и конечно же они поженились.

Все эти события произошли в течение одной ночи. Верный своей клятве и опасаясь царского гнева, визирь впоследствии исполнял днем свои обязанности, а вечером тайком отправлялся к молодой жене.

Вскоре к царю прибыл важный гость. Переговоры и пир затянулись до глубокой ночи. Визирь смог покинуть своего господина только перед самым рассветом. Поспешив в замок царицы, он вошел в ее покои и увидел в первых лучах солнца, что она лежит в постели, а рядом с ней – мужская фигура.

В смятении и ужасе визирь ринулся прочь, уронив на пол свой посох.

Проснувшись и увидев посох, царица поняла, что произошло. Манекен, который она положила к себе в кровать, чтобы укорить молодого мужа за опоздание, он принял за живого мужчину. Вернется ли он теперь? А если вернется, поверит ли ей?

Несколько дней она ждала, но супруг не появлялся. Тогда, одевшись в дорожное платье, она оставила замок и пошла бродить по свету, ища беглеца, который не вернулся к своему царю.

Спустя долгое время, преодолев горы и пустыни, обыскав леса и проплыв через моря, царица узнала, что ее муж стал отшельником, живущим в пещере высоко в горах. Она отправилась к нему.

Но крутой подъем оказался для нее слишком труден. Она сорвалась в пропасть и разбилась насмерть. Бывший визирь даже не узнал, что она пыталась его найти, и конец его жизни оказался еще более жалким, чем начало. Ибо существование отшельника, стремящегося спрятаться от своей печали, гроша ломаного не стоит.

Так, говорят умные люди, кончают жизнь те, кто принимает скоропалительные решения, кто берет обязательства, мешающие ему раскрыть свои возможности, кто, пусть даже и будучи наделен сноровкой, храбростью и смекалкой, пытается служить двум господам. И еще они говорят, что в конечном счете незавидна судьба тех, кто хочет властвовать и слышать лесть, кто действует наобум или из ревности: такой человек умирает, не исполнив своего предназначения.

Волшебный порошок

Жил когда-то красивый и способный юноша, и вышло так, что на заре его дней, использовав злые чары, его подчинила себе ведьма. При помощи недобрых заклятий она заставила его забыть, кто он такой и откуда родом. Он знал одно: что он слуга ведьмы и должен подчиняться ей во всем.

Однажды ведьма, решив, что вполне подготовилась к тому, чтобы добиться своих целей, сказала ему:

– Дорогой мой, сходи и отыщи для меня кувшин, в котором никогда не иссякает вода. Именно для этого ты создан, этого требует твоя служба. Не сделаешь, как я велю, – умрешь.

Околдованному юноше требование показалось совершенно естественным. Он отправился из дома ведьмы по дороге и шел час за часом, день за днем. Иногда сердобольные люди его подкармливали, иногда он что-то зарабатывал себе на пропитание.

И всех, кого встречал, он спрашивал о кувшине. Ответы, разумеется, были самые разные, один противоречил другому. Ведьма, впрочем, предупреждала его, что в жизни так оно и бывает, и, ненадолго огорчившись, он всякий раз заново обретал веру в успех.

Однажды он увидел старика, сидевшего у обочины.

– Где мне найти неиссякаемый кувшин? – спросил юноша.

Старик вначале попытался отговорить его от дальнейших поисков, но, поняв, что это бесполезно, достал из мешка глиняный кувшин и подал ему со словами:

– Возьми и отнеси твоей госпоже. Но на этом твои поиски не кончатся.

Убедившись, что из кувшина и вправду непрестанно льется вода, молодой человек сердечно поблагодарил старика и поспешно вернулся к ведьме. Не успел он отдать ей кувшин, как она схватила пленника за руку:

– А теперь поторопись! Ведь ты знаешь, что твоя судьба – найти кошелек, где всегда водятся золотые монеты, сколько их оттуда ни вынимай.

Задание показалось бедолаге вполне осмысленным, и он немедленно пустился в путь. На сей раз ему пришлось обходить страну за страной. Он всюду спрашивал о кошельке, но получал противоречивые ответы.

Наконец, совершив чуть ли не кругосветное путешествие, он вновь набрел на того самого мудрого старца. Сев рядом с ним, юноша описал свои странствия и объяснил, что ищет.

– Жизнь моя нужна для того, – добавил он, – чтобы верой и правдой служить этой старой женщине и добыть для нее кошелек.

– Ты ничего не помнишь о том времени, когда искал кувшин? – спросил мудрец.

Но юноша не уразумел, о чем он спрашивает.

– Твои слова непонятны мне, отец, – ответил он.

Тогда мудрец запустил руку в свой мешок и вынул кошелек.

– Вот неистощимый кошелек, который ты хочешь найти, – промолвил он. – Отнеси его своей госпоже. Но знай: может наступить такой день, когда нечто заставит тебя вести себя по-другому.

На мгновение – не больше – юношу посетила смутная мысль, что в словах старика содержится что-то важное. Мысль мелькнула и пропала. Скорее из вежливости, чем по какой-либо другой причине, он сказал:

– Благодарю тебя за кошелек. Прошу тебя, дай мне мудрый совет.

– Я дам тебе больше чем совет, – проговорил старец и, достав крохотный матерчатый мешочек, протянул страннику. – Помни: если ты бросишь порошок, который сюда насыпан, в огонь, тот, кто сидит у огня, погибнет навеки.

Юноша поблагодарил его еще раз и положил мешочек в карман. Торопясь к ведьме с волшебным кошельком, он вскоре позабыл о мешочке.

– Хорошо! – прокаркала ведьма, когда проверила кошелек, одну за другой вытаскивая из него монеты. – А теперь поспеши! Найди мне девушку по имени Хикма. Она живет в такой-то и такой-то земле, и она очень красива. Как только разыщешь, приведи ее ко мне, она должна стать такой же моей собственностью, как ты. Это судьба ее.

Юноша, конечно, счел приказ вполне разумным и тут же отправился его выполнять. Придя в далекую страну, где жила Хикма, и отыскав ее дом, он был очарован ее красотой. Но хоть он и влюбился в нее, ведьмино колдовство по-прежнему мощно на него действовало, и он, схватив девушку, потащил ее к своей госпоже.

Добравшись до жилища ведьмы, они увидели, что оно наполнено золотыми монетами, которые она, сидя у очага, исступленно вытаскивала из волшебного кошелька.

– Госпожа моя! – сказал ей юноша. – Вот я привел к тебе девушку Хикму, чтобы она, как я, стала твоей собственностью.

Но Хикма, которая пошла с ним по доброй воле, потому что он ей понравился, но еще не была околдована ведьмой, воскликнула:

– Спаси меня, о добрый юноша, ведь я люблю тебя!

Едва он услышал эти слова, как воспоминания обо всем, что с ним было, потоком хлынули в его голову. Он развязал мешочек, который дал ему мудрец, а ведьма между тем уже начала колдовать, чтобы подчинить девушку своей воле. Но он успел бросить порошок в очаг, подле которого она сидела.

Миг – и старуха исчезла.

Юноша и Хикма поженились и счастливо жили до глубокой старости во дворце, который построили на те деньги, что ведьма извлекла из волшебного кошелька.

И они никогда, благодаря волшебному кувшину, не испытывали недостатка в свежей воде.

Своенравная царевна

Один афганский царь считал все, чему его учили, и все, во что он верил, абсолютной истиной. Он был во многих отношениях человеком справедливым – только очень ограниченным.

Однажды он сказал своим трем дочерям:

– Все, чем я владею, ваше или будет ваше. Благодаря мне вы обрели жизнь. Моя воля определяет ваше будущее, и, следовательно, моя воля определяет вашу судьбу.

Две девушки из трех, проявляя дочернее послушание и вполне соглашаясь со словами отца, не стали ему перечить.

Третья, однако, сказала:

– Отец! Хотя мое положение требует от меня покорности закону и обычаю, я не могу поверить, что мою судьбу всегда должны определять твои мнения или мнения кого бы то ни было еще.

– Ну, это мы посмотрим! – грозно промолвил царь.

Он велел запереть девушку в крохотной каморке, и она протомилась там год. Тем временем царь и две его послушные дочери свободно тратили ту долю богатства, что предназначалась третьей.

Царь на протяжении года много раз говорил себе:

– Девчонка брошена в тюрьму; это не ее воля, а моя. Всякому разумному человеку это доказывает, что моя воля, а не ее, определяет ее судьбу.

Жители страны, узнав об участи царевны, говорили друг другу:

– Должно быть, она сказала или сделала что-то очень дурное, иначе властитель, от которого мы видим только добро, не стал бы так обращаться со своей плотью и кровью.

Имеет ли царь право поступать подобным образом – такой вопрос им в голову не приходил.

Время от время царь навещал узницу. Хотя она побледнела и ослабела в тюрьме, она всякий раз подтверждала свои первоначальные слова. Наконец терпение царя лопнуло.

– Твое упрямство, – сказал он ей, – будет только злить меня еще пуще. Некоторые даже могут подумать, что оно ослабляет мою власть, но я милосерден. Поэтому я просто изгоняю тебя в земли, прилегающие к моему государству. Это глухомань, где обитают только дикие звери, а из людей – одни чудаки и отщепенцы, неспособные существовать в нашем упорядоченном обществе. Там ты очень быстро поймешь, имеется ли у тебя хоть какая-нибудь жизнь, отдельная от жизни твоей семьи. Образумишься – можешь вернуться.

Его приказ был исполнен немедленно, и царевну препроводили к границам государства. Там, в диком краю, совсем не похожем на царские покои, где она росла, она оказалась предоставлена сама себе.

Но мало-помалу царевна поняла, что укрытием может послужить и пещера, что орехи и фрукты можно не только брать с золотых тарелок, но и находить на деревьях, что источник тепла – солнце. И в глухомани шла своя жизнь.

Вскоре она научилась брать воду из источников, отыскивать съедобные плоды и коренья, хранить огонь, зажженный от тлеющих деревьев, в которые ударила молния.

– Здесь, – сказала себе царевна, – идет жизнь, чьи составные части связаны между собой, образуют целое; и тем не менее ни по отдельности, ни вместе взятые они не подчиняются повелениям царя, моего отца, и не берут с него пример.

Как-то раз один путешественник, человек очень богатый и умный, набрел в лесу на царевну-изгнанницу Они полюбили друг друга, он отвез ее к себе на родину, и они поженились.

Через некоторое время они решили вернуться в ту глушь, где встретились, и построили там большой и процветающий город. Мудрость, изобретательность и вера получили в нем наивысшее развитие, и все его жители были счастливы. Чудаки и отщепенцы, многих из которых раньше считали сумасшедшими, гармонично и с пользой вписались в его многостороннюю жизнь.

Город и цветущий край, в который превратилась окружающая его местность, стали знамениты по всему миру. Вскоре они по могуществу и красоте, по мудрости обитателей оставили далеко позади государство афганского царя.

Царевну и ее супруга люди единодушно избрали правителями этой новой, безупречной страны.

В конце концов отец изгнанницы решил посетить это странное и таинственное царство, возникшее в диких местах и населенное, как он слышал, людьми, которых он и его придворные презирали.

Медленно, со склоненной головой приблизившись к подножию трона, где сидела молодая чета, он поднял глаза, чтобы посмотреть на тех, кто, по общему мнению, намного превзошел его по части справедливости, терпимости и понимания. И тут царь услышал тихий голос дочери:

– Теперь ты видишь, отец, что у каждого своя судьба и право на собственный выбор.

С того дня афганский царь стал другим человеком, а свою страну он превратил в то, что впоследствии всегда называли Мамликат-и-Худадад – Богоданное Государство.

Часть пятая

Люди…

Как судить о характере по лицу

Сэр Александер Бернс, глава британской миссии при Кабульском дворе, с увлечением собирал информацию об Афганистане, его жителях и их обычаях. Он так заинтересовался физиогномикой в изложении афганцев, что включил в свою книгу «Кабул» перевод большого труда о значении различных особенностей человеческого лица. К несчастью, сам дипломат погиб 2 ноября 1841 года во время восстания против британских оккупантов. «Кабул» был опубликован в Англии после его смерти. Приходится сделать печальный вывод, что умение посла судить о нраве людей по их лицам не смогло выручить его в трудную минуту.

Это наука, позволяющая распознавать тайные склонности и свойства характера людей по тому, как выглядят их лица и конечности. Например, взглянув на человека, вы можете немедленно определить по его чертам, хорошие у него привычки или дурные и что ему близко…

Те, кто занимается выучкой лошади, верблюда, ястреба, сокола и так далее, умеют определять по виду этих животных их хорошие и дурные качества, благодаря чему им удается быстро приручить их. Если это приносит пользу в случае с животными, то должно быть чрезвычайно полезно и при общении с людьми.

Лоб

Если у человека низкий лоб, это показывает, что он груб и неумен. Если лоб ни мал, ни велик и к тому же нахмурен, это свидетельствует о вспыльчивости, ибо сильное чувство, охватывающее человека, меняет его облик. Высокий лоб говорит о том, что человек обуян страстями либо ленив. Если на лбу есть ряд морщин, мы можем заключить, что человек склонен к бахвальству. Если морщин нет, это значит, что человек полон недоброжелательства.

Волосы

Изобилие волос – признак скорби и пустословия. Кроме того, иногда люди с густой шевелюрой бывают чрезвычайно вспыльчивы.

Брови

Если брови длинные и спускаются к ушам, это показывает, что их обладатель хвастлив и эгоистичен. Если брови изгибаются к носу, это говорит о глупости.

Глаза

Если глаза большие, это признак лености. Большие и выпуклые глаза говорят о невежестве и глупости. За глубоко посаженными глазами скрываются темная душа и злой нрав. Если глаза маленькие и черные, они говорят о том, что человек таит недобрые мысли. Если глаза красные, как вино, это признак крутого нрава и храбрости. Голубые и вообще светлые глаза выдают холодное сердце. По открытому и прямому взгляду можно заключить, что человек задирист. Желтые бегающие глаза показывают, что их обладателя легко встревожить. Если в глазах есть крапинки, это говорит о нечистоте души. Если около глаз мы видим черные круги, нам должно заключить, что этот человек всегда дурно думает о других. Если веки неровные, человек любит обманывать и драться.

Нос

Тонкий нос заставляет подозревать в человеке склонность к бесчестию, злобе и драчливости. Если кончик носа толстый и мясистый, это доказательство неумения понимать других. Широкие ноздри говорят о раздражительности. Если толстый нос к тому же длинен, это означает недостаток великодушия. Если переносица выгнута дугой, то человек вздорен и обладает дурным характером.

Рот

Если рот большой или приоткрытый, то человек жаден и склонен к обжорству. Толстые губы означают, что он глуп, но отважен.

Зубы

Если зубы мелкие и редкие, нам следует заключить, что человек слаб и ленив. Если зубы многочисленны, человек силен; кроме того, он алчен и недостоин доверия.

Лицо

Если лицо мясистое, мы должны сделать вывод, что человек лишен мудрости. По худому лицу можно заключить, что человек постоянно раздумывает и сомневается, ибо неуверенность вызывает безумие, а безумие иссушает плоть. Если лицо сурово и изборождено морщинами, это говорит о печали и разбитом сердце. Если оно жесткое, широкое и длинное, человек этот скверного нрава, несчастен…

Уши

Если уши длинные, человеку суждено жить долго, но он бестолков.

Шея

Толстая и сильная шея говорит о привычке впадать в ярость. Если шея тонкая, человек низок душой. Если она крепкая и короткая, следует знать, что человеку свойственны склонность к мошенничеству и напускная любезность.

На свете очень мало людей с правильными чертами лица, свободных от всех перечисленных недостатков.

На портрете сэра Александера Бернса, помещенном в его книге, мы видим человека с высоким, широким и гладким лбом и большими глазами. Переносица его выгнута дугой. Черные круги около глаз, возможно, добавлены художником.

Кабульский продавец дров

Каждое утро к шести часам все лавки на базаре уже открыты, но продавец дров, чоб фарош, всегда начинает работу первым. Еще нет пяти, а он уже машет своим топором, непропорционально огромным для его тщедушной фигурки.

Он торопится наколоть дров, потому что знает манеру своих ленивых покупателей – в основном это слуги из ближайших домов, которые тянут до последнего момента, а потом приходят целой толпой и просят, чтобы им отпустили товар без проволочек. Он человек решительный, знающий себе цену и трудолюбивый – человек, который привык сам за себя отвечать.

Его лавка не больше обычного гаража. В ней умещаются сложенные в поленницы дрова и низкое сиденье для хозяина, хотя у него редко находится время, чтобы присесть. В этой тесной лавчонке нет никаких личных вещей, если не считать маленького жестяного чайника, угольной жаровни, чайничка для заварки и совсем крошечной баночки с чаем.

Пол земляной, стены тоже. Освещения нет, но лето здесь долгое, почти семь месяцев, а зимой хватает и одной скромной масляной лампы.

Чоб фарош – невзрачный человечек, похожий на гнома. Он выглядит пожилым, чтобы не сказать стариком, но только пока не начнет орудовать топором – тогда сразу становится ясно, что он в совершенстве овладел искусством колки дров. А это и вправду искусство, поскольку чурбаки толстые и крепкие, а тяжелый топор кажется не таким уж острым. Ни разу за много лет я не видела, чтобы его точили.

Ровные сноровистые удары, мощные и уверенные, понемногу превращают здоровенные чурбаки в маленькие поленца, которые удобно класть в кабульские печки.

Если кому-нибудь вздумается сказать, что он мастер своего дела, он неторопливо опустит свой инструмент топорищем вниз, выпрямит спину и скажет: «Такая-то ханум, я ведь из тех, из старых». А потом слегка улыбнется, будто намекая, что молодым до него далеко.

Он, безусловно, беден, однако всегда опрятен; это касается и его самого, и его одежды. Его широкие хлопковые штаны – синие, зеленые или белые – дешевы, но без единого пятнышка, а заплат ему стыдиться нечего, хотя по цвету они подобраны не совсем точно. Его жилетка, тоже залатанная, служит скорее для того, чтобы хранить в ее внутреннем кармане дневную выручку, чем для защиты тела. Она плотно застегнута, какая бы жара ни стояла на улице. Курточка когда-то была синей, а может, и зеленой. Теперь она вылиняла настолько, что дальше некуда. И на ней тоже заплаты. Рубашка застегнута до самого горла, хотя иногда, если отлетит пуговица, ему приходится заменять ее английской булавкой. Он не большой умелец наматывать тюрбан – этот предмет одежды явно не добавляет изящества его костюму. То серый, а то голубой или белый, этот головной убор сползает на лоб ниже, чем принято. Его болтающиеся концы мешают хозяину работать, и он избавляется от этой помехи, завязывая их либо на макушке, либо на шее. А когда захочет вытереть нос, распускает их для этой цели и потом завязывает снова.

Он добавляет грош-другой к своим доходам, приторговывая деревенским табаком. Широкая низкая корзина с этим товаром стоит сбоку перед входом в лавку; табак, дрова и корзина примерно одного цвета.

Когда все готово к утреннему наплыву клиентов, дрова аккуратно сложены, а рассыпанные по полу щепочки собраны до последней, невзрачный человечек берет горсть щепок и разжигает жаровню. Потом кипятит на ней воду для чая. Если ранних посетителей немного, ему удается выпить его более или менее спокойно. Но чаще всего покупатели появляются, как только он наполнит свою маленькую голубую пиалу. Порой их бывает сразу с десяток, и все громко требуют, чтобы их обслужили немедленно.

Продавец дров словно не замечает этой суматохи. Он не спешит: его дело не любит спешки. Торговцы народ солидный – пусть суетятся слуги, над которыми висит угроза наказания.

Абдул-Алим, сам себе хозяин, держит свою лавочку уже без малого сорок лет. Хотя покупатели и приносят ему деньги, они все равно стоят рангом ниже:

«Ассаламу алейкум: мир вам, господин продавец».

«Валейк ассалам: и тебе мир».

«С вашего позволения, мой господин велел мне поторопиться – я должен затопить печь».

«Спешка, сынок, от шайтана».

Взвешивание – ответственная процедура, и покупатели вынуждены ждать. Весы здесь особые, можно даже сказать – уникальные. В любой другой стране они вызвали бы удивление, но на наших базарах все только такими и пользуются. Они состоят из двух больших жестяных тарелок, на одну из которых кладут дрова, а на вторую – грузы. Эти тарелки привязаны веревками с множеством узлов к горизонтальной палке. К ней, в свою очередь, тоже привязан кусок веревки, за который ее и держат во время взвешивания.

Но самое оригинальное в этом приспособлении – грузы. Роль гирек играют круглые камни и гайки всех размеров. Каждый груз имеет определенный вес, заверенный в специальной конторе. Если надо отмерить, скажем, двенадцать фунтов, две гайки вдвое меньшего веса скрепляются огромным болтом, который ввинчивается в них для пущей надежности. Вес болта тоже учитывается. Маленькие камни весят по четверти килограмма, а крупные, бывает, и в десять раз больше.

Я часто покупала в этой лавке дрова, взвешенные с помощью этого устройства, приносила их домой, клала на свои абсолютно точные весы и убеждалась, что меня не обманули ни на фунт.

Процесс взвешивания неизменно собирает вокруг лавки праздношатающихся. Вытянув шеи и разинув рты, они наблюдают, как хозяин добавляет на тарелку поленце или снимает лишнее либо проделывает подобную операцию с грузом, словно видят все это первый раз в жизни.

Маленький человечек не любит болтать попусту, но иногда клиенты затевают перебранку, требующую его вмешательства. Вообще-то он убежденный пацифист, однако в такие моменты в его голосе слышатся интонации оскорбленного диктатора. Ему редко приходится выражать неодобрение дважды.

Обслужив ранних посетителей, он внимательно изучает полученные от них монеты. После скрупулезных мысленных подсчетов – хотя после каждой совершенной сделки эти деньги уже пересчитывались, причем не менее тщательно, – убедившись, что все в порядке, он прячет их глубоко во внутренний карман. Потом снова прибирает поленницу и только после этого возвращается на низкое сиденье рядом с чайником.

Чай в пиале уже остыл; он выливает его обратно в чайник, ставит посудину на почти потухшую жаровню и раздувает угольки. Но даже в эти минуты он, кажется, не перестает думать о своей работе. За исключением тех эпизодов, когда он предотвращает готовый вспыхнуть скандал, вся его жизнь уходит на хлопоты, связанные с делом. Опять и опять подливая в пиалу чаю, он без устали оглядывает сложенные у стен дрова, как будто прикидывая, хватит ли их на сегодня.

Иногда поблизости от его лавки случаются настоящие битвы, с громкими криками и даже блеском ножей. Тогда он выходит за порог, неторопливо озирает открывшуюся перед ним картину, точно планирующий атаку генерал, а потом пересекает дорогу, устремляясь в самую гущу сражения.

По крикам он понимает, что носильщики не поделили деньги, которые получил за работу их бригадир. Чаще всего продавцу дров удается утихомирить драчунов, но порой, когда страсти разгораются не на шутку, он быстро заключает, что его вмешательство бесполезно, и так же быстро возвращается к своему топору. Драки для него больше не существует.

Четыре раза в неделю лесорубы привозят ему дрова. Они приезжают в четыре часа утра, но когда их ослы останавливаются перед лавкой, он уже там.

Он внимательно осматривает привезенный товар, уделяя особое внимание тем чурбакам, которых не видно сразу. Если качество его устраивает, дрова разгружают, взвешивают на его стареньких весах, и он медленно, со всей приличествующей делу серьезностью, расплачивается за них.

Взвешивание тянется долго, и ослы, привязанные под соседним деревом, успевают перекусить травой, которую захватил для них погонщик, и отдохнуть. Конечно, так бывает лишь в том случае, если дрова соответствуют требованиям продавца, а в этом смысле он очень строг. Он продает только плотные, увесистые дрова, которые хорошо горят. Если же ему привезли легкую, «картонную» древесину, которая наполняет кухню ароматным дымком, но плохо годится для стряпни, он ее не берет.

Чоб фарош никогда не опускается до пререканий и ругани. Он говорит погонщику одну фразу и решительно поворачивается к нему спиной. Тот может сколько угодно переубеждать его, расписывая прелести своих дров, – продавец его просто не слушает, и вскоре погонщик торопится увезти товар куда-нибудь в другое место.

Продавец дров не склонен вести долгие беседы и с прохожими. Он лишь обменивается с ними короткими приветствиями. У входа в большинство других лавок досужие сплетники могут присесть на стульчик – здесь его нет. Топливо в Кабуле всегда в дефиците, и если уж ты занялся торговлей дровами, тебе не до светской жизни, не до разговоров и прочих пустяков, которыми тешат себя остальные.

Очень-очень редко его навещает какой-нибудь сельский житель, старый друг, которого он по-настоящему рад видеть. Тогда секрет раскрывается: его запросто, по-приятельски называют Абдул-Алим, раб Всеведущего. Может, мы и знаем, как его зовут, но для нас панибратство исключено, и мы всегда будем с должной официальностью именовать его ага-и чоб фарош – господин продавец дров.

Друзья садятся на подвязанную веревкой деревянную раму перед лавкой и раскуривают кальян.

Когда этого человека нет на привычном месте, трудно представить себе, что он может быть где-нибудь еще. Да и не хочется представлять его в каком-то другом тесном жилище, таком же сером, как он сам, с безобразной маленькой старухой женой, которая иногда приходит в лавку за деньгами. Она не моложе его – это заметно даже под паранджой. Однако у нее, кажется, нет ни его охоты, ни его умения следить за собой и за своей одеждой; нет у нее и такого чувства собственного достоинства, и такой любви к миру.

Стоит ей прийти, и сразу делается ясно, что муж не рад этой помехе. Обычно он говорит с людьми спокойно, но ей отвечает тоном выше. Она тоже обращается к нему далеко не тихим голосом – видимо, в нем есть что-то такое, что раздражает ее. Он слушает ее некоторое время, пока ее речь набирает обороты, становясь почти невыносимо пронзительной. Несколько раз он безуспешно пытается прервать поток ее брани.

Где, кричит он между ее угрозами, где ему взять столько денег, сколько она требует? Он же продавец дров, вопит она в ответ, а разве это не значит, что он должен зарабатывать? Наверное, заявляет она с отвратительным смехом, он сидит на базаре только для того, чтобы смотреть, как в джуи, арыке, течет вода. Слушая эти вопли, дивишься силе ее легких. Неужто торговля дровами приносит только те жалкие гроши, которые он так неохотно ей отдает? Разве у нее нет желудка, как у него самого? Вот что она хотела бы знать! И разве желудки не требуют еды независимо от того, за кого выходят замуж их обладательницы? Пусть он ответит ей на этот вопрос! Неважно, повторяет она, чем занимаются их такие-сякие мужья и насколько они скаредны, так их и этак! Или он не согласен, что ей тоже нужна еда, как вот этим ослам, что проходят мимо?

Он отвечает ей с горящими глазами, что ослы приносят пользу и заслуживают, чтобы их кормили. Услышав этот оскорбительный намек, старуха обращается к теперь уже многочисленным зрителям, которые громко смеются, поощряя ее нападки. «Посмотрите-ка, – приглашает она их, – посмотрите на самого скупого человека, какого только Аллах ставил на две ноги! Ни к чему слишком пристально его разглядывать, – добавляет она, – потому что он такой старый и безобразный, что его ни с кем не спутаешь даже в темную ночь».

Это вызывает новые взрывы смеха, и старый продавец, разгневанный сверх всякой меры, трясет дрожащим пальцем перед ее закрытым тканью лицом и просит честной народ послушать, только послушать – больше ему ничего не надо, – что говорит эта дочь лжи, обмана и всех прочих мыслимых пороков! Его агатовые глаза пылают, и его седая, клочковатая козлиная бородка трясется заодно с пальцем.

«С женщинами надо обходиться ласково, ибо они слеплены из более нежного теста», – советует проходящий мимо мулла в попытке восстановить мир.

Чоб фарош, к которому уже вернулось спокойствие истинного праведника, обращает на него невинный взор. «Господин, я тридцать лет пытался следовать вашему совету. Хорошо не то снадобье, о котором написано в книгах, а то, которое исцеляет больного». Мулла шагает прочь, рассерженный недостатком уважения к своей священной особе, и вслед ему тоже летят смешки. Зрители знают, кто победит в очередной схватке, потому что раньше видели подобное много раз.

Старуха продолжает вопить, и ее рука под складками заляпанной паранджи мечется, словно крыло грязной трепыхающейся птицы.

Уже ясно, что продавец дров проиграл спор. Он отворачивается от жены и бережно, неспешно вынимает из своего заветного хранилища, внутреннего кармана, немного денег. Потом скорбно склоняет над монетами голову, точно прощаясь с ними. «Нечего так долго раздумывать, – язвит старуха, – потому что за сорок лет ты ни разу не дал мне ни одной, даже самой мелкой лишней монетки». Наблюдатели снова довольно посмеиваются. Отдавая деньги, муж роняет их в руку, похожую на клешню. Жена хватает монеты и дважды пересчитывает их. Потом громко сетует на то, как мало ей досталось.

Тряся пальцем, бороденкой и головой с подпрыгивающим на ней тюрбаном, он грозит, что когда-нибудь, очень скоро, она сведет его в могилу. Тогда уж ей, дочери невозможного, больше не у кого будет брать деньги, и куда она денется? Он будет лежать мертвый, холодный и неподвижный, не в силах ни колоть дрова, ни продавать их, а она будет стоять с протянутой рукой на этом самом месте и просить милостыни у правоверных, да сделает их Аллах более щедрыми к ней, чем она во всех своих речах и поступках когда-либо была к нему…

Она помалкивает, но всем вокруг понятно, что это молчание вызвано отнюдь не размышлениями о печальном будущем, а зажатыми у нее в кулаке монетами. Пока жена поправляет паранджу, готовясь уйти, муж предупреждает, чтобы она тратила деньги экономно, не забывая о пролитом ради них поте и о законе жизни, гласящем, что, если мы чего-то не ценим, у нас это отбирают. С этим веским замечанием он удаляется обратно в лавку, а старуха, хрипло хихикнув ему в спину, направляет свои стопы к базарным рядам со снедью.

Некоторые из зрителей, и мужчины, и женщины, восхищенно смотрят ей вслед, а другие поджимают губы и чуть покачивают головой, словно радуясь, что у них нет на шее такого ярма.

Немного подождав для надежности, Абдул-Алим выходит из лавки на середину дороги и вглядывается в даль, точно лишь собственные глаза могут убедить его в том, что она и вправду ушла. «Нет бога, кроме Аллаха, – набожно говорит он, – и Мухаммед, да будет на нем мир и благословение, раб и пророк его».

Как и положено, он молится пять раз в день, совершая омовение, прежде чем расстелить перед лавкой чистую дерюжку Став на колени лицом к святой Мекке, он, без сомнения, приносит Аллаху благодарность за дарованные ему хлеб, чай и силы, нужные для того, чтобы их заработать.

В самое жаркое время, когда отгремит выстрел пушки, возвещающий полдень, продавец дров позволяет себе часок вздремнуть. Его койку из веревочной сетки трудно назвать удобной, но после семи часов утомительного махания топором полежать на ней, должно быть, очень приятно. Он обходится без матраца и одеяла, только прикрывает лицо концами тюрбана, чтобы защититься от назойливых мух.

В самую знойную пору весь Кабул спит, и покупателей, скорее всего, не будет, но если они и придут, то застанут его на месте, так что он чувствует себя вправе отдохнуть до вечерней суеты.

Рабочий день завершается ровно в семь – часов у продавца нет, но он безошибочно ориентируется по солнцу. Заперев двойную дверь в лавку, он внимательно оглядывает дорогу в обе стороны, проверяя, нет ли на ней запоздалого клиента.

Повернув ключ в тяжелом ржавом замке, он в последний раз озирается вокруг: нет ли перед лавкой какого-нибудь непорядка, за который его можно было бы упрекнуть? Иначе заведующий базаром спуску не даст. И только потом продавец дров отправляется домой, где безраздельно властвует его жена.

Когда смотришь, как исчезает вдали его маленькая прямая фигурка, хочется надеяться, что эта леди не будет к нему чересчур сурова, что супруги, как нередко бывает в некоторых семьях, честили друг друга лишь в шутку, ради красного словца, скрывая под руганью взаимную нежность, что она не исполнит своего обещания оставить его без ужина и приготовит ему что-нибудь вкусное. Он это заслужил.

Мораг Марри

В битву на носилках – генерал Надир-хан

Афганский патриотизм основан на вере в то, что любой афганец отвечает за судьбу других афганцев. В каждом из нас живет глубокое убеждение, что быть афганцем значит иметь неразрывную связь со своей родиной и всеми своими соотечественниками.

Как я могу судить по собственному опыту, ярче всего это проявляется в годину тяжелых испытаний.

Прекрасным примером этого может служить история военачальника Надир-хана и его семьи. В страшную зиму 1929 года мошенник Хабибулла (Бачаи Сакао – «сын водоноса») вместе с бандой своих приспешников захватил кабульский трон. Генерала Надир-хана, полного решимости изгнать узурпатора, доставили на носилках с его больничного ложа во Франции на борт корабля британской компании P amp;O в Марселе. В феврале он прибыл в Пешавар, город близ индо-афганской границы.

Преодолевая невероятные трудности, генерал со своими братьями одерживал победу за победой в боях со сторонниками Хабибуллы на фоне все усиливающихся опасений, что Британия или Советский Союз, а может быть, и обе империи разом ворвутся в Афганистан и объявят его своей территорией.

В это время женщин и детей из семьи военачальника держали заложниками в Арге, огромном укрепленном дворце в Кабуле.

Когда войска освободителей уже приближались к столице, некий Мулави Абдул-Латиф, весьма противоречивая личность, прибыл в лагерь главнокомандующего с посланием от тирана. В нем говорилось, что все влияние Надир-хана будет восстановлено, его родные отпущены, а земли и имущество возвращены, после чего он сможет править страной совместно с узурпатором.

Ответ был таков:

«О тиран, сын водоноса!

Я получил твою депешу и сделал вывод, что твои советники неверно информировали тебя о моих мотивах. Единственная цель, ради которой я выступил против тебя, состоит в том, чтобы уничтожить губительный раздор, посеянный тобой среди нашего народа. Мое самое большое желание – восстановить в нашем государстве мир и покой.

Я полагаю, что в достижении этой цели мне способен помочь каждый мой соотечественник, даже ты…

Я хочу, чтобы ты потрудился на благо своей страны. Однако в первую очередь тебе следует отказаться от притязаний на верховную власть, ибо ты не обладаешь для этого достаточным умением и вдобавок неугоден народу… Я буду сражаться против тебя до последнего вздоха… Больше мне нечего сказать тебе по этому поводу…

Что же касается моих близких, то я могу лишь заметить, что все они находятся на попечении всемогущего Аллаха…»

Когда освободители подошли к Кабулу и приготовились обстреливать крепость из пушек, мятежники отправили Надир-хану второе письмо. За каждое ядро, пущенное в сторонников Сына водоноса, они обещали казнить по одному члену генеральской семьи.

Госпожа Самарут-Сирадж, жена Сардара Шах Вали-хана, брата Надир-хана, тайком передала своему мужу такую записку:

«Во имя Аллаха, стреляй! Иди на штурм и избавь страну от этого негодяя. Мы не боимся».

Вознеся молитву, братья-воины атаковали крепость и спасли заложников живыми и невредимыми. Узурпатор бежал, разбросав за собой золотые монеты в расчете задержать погоню, но вскоре был схвачен.

Генерал Надир-хан вступил в город с триумфом, и его немедленно возвели на престол. В дальнейшем он правил под именем Мухаммеда Надир-шаха.

Восточные хитрости

Однажды послы королевы Виктории в накрахмаленных париках и тесных официальных костюмах прибыли в Кабул для переговоров с эмиром Абдуррахман-ханом, который слыл жестоким и самовластным правителем, проявляющим чересчур большой интерес к России.

Доверенные люди эмира в Индии заранее сообщили ему об этом визите, и он успел хорошо к нему подготовиться.

Делегатов провели в тронный зал Арга, кабульского дворца-крепости, и усадили по правую руку от монарха, который занимался своими повседневными делами.

Придворные, слуги и стражники стояли или сидели вокруг в зависимости от своего ранга, храня чинное молчание и неподвижность, как положено в присутствии восточного правителя.

Эмир благосклонно беседовал с гостями, представляя им видных государственных деятелей, поминая цены на зерно, выражая надежду, что им без особенных приключений удалось миновать Хайберский проход и головокружительный перевал Латабанд.

Вдруг властитель замер.

«Ты слышал?» – спросил он своего первого министра.

«Да, ваше величество».

Министр ничего не слышал, но монарху нельзя говорить «нет»…

«Начальника стражи ко мне!» – взревел эмир.

Тот подбежал.

«Видишь вон ту группу вельмож? С их стороны только что донесся шорох, как будто кто-то пошевелился».

«Да, повелитель».

Все посмотрели на кучку пышно разодетых людей у стены – если судить по сверкающим драгоценностями кинжалам и султанам на головных уборах, это были самые влиятельные представители местной знати. Британские послы уже обратили на них внимание и пытались запомнить их лица, полагая, что среди них могут оказаться даже особы королевской крови.

«В моем дворце не место подобной бесцеремонности. Расстрелять их!»

Начальник повторил приказ не моргнув глазом; его стражники прицелились и выстрелили. Человек десять рухнули как подкошенные.

Подозревая, что это обман, задуманный, дабы произвести на них впечатление, англичане бросились к распростертым на полу фигурам. Но выстрелы оказались настоящими – люди были мертвы.

Когда выносили тела, эмир обратился к гостям с широкой улыбкой: «Продолжайте, пожалуйста, и извините меня за эту досадную помеху».

Целью визита было проинформировать афганцев о могуществе британской власти в соседней Индии. Однако вся делегация, как один человек, поняла, что такого деспота едва ли можно чем-нибудь напугать. Главный посол заметил: «Ваше величество весьма суровы…» – но эмир лишь снисходительно улыбнулся и сказал: «Я управляю сильным народом». На следующий день гости поспешили отбыть в более безопасные земли.

Однако они не слишком обрадовались, когда узнали, что эмир взял из своих тюрем несколько приговоренных к смертной казни, одел их как придворных и устроил этот спектакль, дабы устранить всякие сомнения в том, что он полновластный хозяин своей страны.

Хотя всех афганцев объединяет то, что они называют афганийят – «афганскость», они имеют самое разное этническое происхождение. Постоянная смена культур, набеги завоевателей, чередующиеся с захватами власти местными кланами, населили страну греками, турками, монголами, арабами и представителями многих других народов.

У людей разных народностей есть свои лидеры, иногда это религиозные деятели, иногда аристократы-землевладельцы, иногда племенные вожди, а порой и то, и другое, и третье сразу. Как и в средневековой Европе (некоторые утверждают, что здесь в период своих древних миграций оседали саксы, сакасун, и даже англы), местные государи в своем стремлении сохранить власть вынуждены были полагаться не только на силу, но и на хитроумие.

Афганским правителям, претендующим на безраздельное владычество всей страной (чаще всего оспариваемое), требовалась недюжинная изобретательность. Кроме своего собственного народа, они должны были ладить с персами, русскими и англичанами.

Множеством прекрасных образчиков афганского политического лукавства мы обязаны эпохе «Большой игры» – периоду, когда Британия и Россия вели борьбу за гегемонию в Центральной Азии. Афганцы не придумали для подобной тактики специального термина – они просто пользовались ею, как рыбы, которые живут в воде, не зная ее названия.

В своих сложных отношениях с собственным народом и могучими соседями очень многие афганские правители прибегали примерно к таким же уловкам, что и Абдуррахман-хан.

В начале двадцатого века, когда эмира Хабибуллу-хана пригласили в Индию, он прознал, что англичане собираются его удивить, и твердо решил ничему не удивляться. В британском отчете об этом путешествии сквозит явное недовольство. Лорд Китченер рассчитывал, что полет в корзине воздушного шара заставит афганского дикаря как следует задуматься. Однако после приземления в ответ на вопрос, что он думает об этом чуде, гость лишь сказал: «Если быть честным, по-настоящему я хотел посмотреть только на море».

Ему показали Бомбей, и там, на побережье, чиновники с надеждой спросили его: «Ну разве это не грандиозно?»

«Город и правда немаленький, спорить не стану», – отозвался эмир.

Той же линии поведения, согласно афганским хроникам, придерживался после Первой мировой войны и правитель Аманулла-хан. У него была универсальная, хорошо обученная армия, и он собирался напасть на Индию, если англичане не признают, что афганцам можно иметь посольства за рубежом. Англичане устроили в Северной Индии учебные маневры и – возможно, в качестве любезности, но, скорее всего, ради устрашения – предложили Аманулле выслать туда военных наблюдателей. От главнокомандующего пришел ответ: «Приедут трое гражданских полковников» (в Афганистане есть такое звание).

И на словах, и на деле афганцы всегда полагались на свои нерегулярные, партизанские силы, так что Аманулла не случайно отправил на учения именно этих людей.

Афганцев пригласили на обед в столовую одного знаменитого британского полка. Когда они при шли, все увидели, что это здоровенные, широкоплечие молодцы под два метра ростом. Поверх безупречных черных мундиров, отдаленно напоминающих казацкие, на них были огромные дубленки мехом внутрь и с золотыми позументами снаружи. Каждый имел при себе винтовку новейшего образца и патронташи, перепоясывающие грудь крест-накрест. Ручные гранаты висели у них на поясе, на плечах и даже на локтях.

Как только они уселись, старший группы сказал британскому полковнику: «Надеюсь, вы понимаете, что мы не привыкли к вашей пище. Поэтому я прошу вас разрешить моим слугам принести немного нашей. Ее будет очень мало: мы все нездоровы, потому что здешняя вода плохо на нас подействовала, так что мы только для приличия съедим кусочек-другой».

Разумеется, полковник согласился. По команде гостя бригада афганских поваров, рослых и вооруженных до зубов мужчин, внесла в зал огромные блюда риса с зарытыми в нем цыплятами. Затем на столах появились тефтели, овощи нескольких видов, хлеб, фрукты, кувшины с йогуртом, фляги с соком… снеди все прибывало и прибывало. Потом, снова извинившись за плохой аппетит, наблюдатели и повара дружно принялись за трапезу, которая, казалось, никогда не завершится.

Наконец главный афганец повернулся к полковнику и сказал: «Видите, мы люди воздержанные. Но к войне мы питаем гораздо больший аппетит, чем к еде».

Удивительно, что этот трюк снова и снова с успехом разыгрывался афганскими делегациями, которые приезжали к британцам в Индию. Возможно, пресловутая английская сдержанность мешала имперским официальным лицам в подробностях передавать эту историю своим преемникам. Наверное, они просто говорили: «Эти афганцы – хамы и дикари».

Однажды афганскому правителю, который собирался посетить королевский прием в Дели, сообщили расписание этого торжественного мероприятия, не слишком его устроившее. В согласии с протоколом, первыми должны были прибыть и занять свои места индийские принцы, потом афганский монарх, а потом британские офицеры и высокопоставленные чиновники. Каждый раз при появлении очередного гостя присутствующим полагалось вставать, тем самым подчеркивая расстановку приоритетов. Это означало, что, когда явится вице-король Индии, все, включая владыку афганского государства, должны будут приветствовать его стоя.

Нечего и говорить, что, с точки зрения афганца, сам он превосходил по рангу представителя британской короны. Однако индийский протокол не оставлял места для сомнений: афганскому монарху следовало приехать раньше вице-короля и встать при исполнении национального британского гимна.

Но афганец понимал: если в Кабуле узнают, что он встал перед вице-королем Индии – а это практически неизбежно, – там вполне может разразиться революция. Афганцы правили Индией с незапамятных времен, и у них были свои вице-короли…

Когда большой день наступил, поначалу все шло как по маслу. Гражданские и военные деятели прибывали согласно своему рангу и занимали отведенные места; за ними следом приехали индийские князьки. Афганского монарха ожидал экипаж с адъютантом, тревожно поглядывающим на часы, как перед стартом любой торжественной процессии в Лондоне. До него докатились слухи о том, что афганец может попытаться задержать выезд, и он на всякий случай приготовил запасных лошадей и кареты. Даже слуг и верховых из афганского эскорта щедро оделили рупиями, посулив им еще, если все пройдет без сучка без задоринки.

Точно в положенное время, минута в минуту, афганский властелин сел в экипаж. Ровно в назначенный час экипаж прибыл ко дворцу, и высокий гость спустился на землю.

И вдруг, вскрикнув от боли, он замер на месте. «Я не могу ступить ни шагу: мне в сапог попал камешек», – объяснил он. «Но так нельзя, ваше величество, – забормотал сопровождающий. – Вам следует попасть в залу до появления вице-короля, а он уже выехал из своей резиденции».

«Мне очень жаль, сын мой, – лучезарно улыбнулся афганский государь. – Но что поделаешь!» И с помощью солдат, секретарей и прочих членов свиты он принялся снимать сапог со своей царственной ноги, в то время как поодаль уже слышался стук колес вице-королевской кареты.

Останавливать кавалькаду вице-короля было немыслимо, и она благополучно процокала к концу своего пути. Вице-король вошел в залу для торжественных приемов, и под звуки гимна «Боже, храни короля!» все, кто там уже был, поднялись на ноги. Афганский правитель в этот момент сидел во дворе, пытаясь стащить сапог и не имея никакой возможности встать.

Эта история произошла на глазах у моего деда. Он мне о ней и рассказал, а кстати уж вспомнил и о том, как его представляли королю Георгу Пятому.

– Церемониймейстер предупредил меня, что в присутствии короля я должен буду снять шляпу, – рассказывал он, – но на Востоке, как тебе известно, это считается признаком неуважения. Поэтому я кое-что придумал. Когда я пришел в Букингемский дворец, лакей забрал мой головной убор. Но, приблизившись к королю, я сказал: «Ваше величество, я прошу вашего милостивого разрешения оказать вам почести согласно нашим древним обычаям». Он улыбнулся и кивнул, и тогда я достал из внутреннего кармана сложенную каракулевую шапку и надел ее себе на голову. Он явно был знаком с нашими традициями, потому что улыбнулся и поблагодарил меня за то, что я веду себя с ним как со своим соотечественником.

Времена меняются, и национальные обычаи становятся известны далеко за пределами тех стран, в которых они родились. Когда расписываться в гостевой книге Букингемского дворца пришел мой отец, он был в афганской шапке и не снял ее. Никто даже не попытался ее отобрать.

Сафия Шах

Джан Фишан-хан

На Западе трудно найти параллели восточной традиции, согласно которой выдающиеся воины одновременно играют роль духовных лидеров, сочетая решимость полководца со смирением святого. Эта двойственность заложена в исламском идеале самим Пророком – правитель должен отличаться благочестием, поощрять веру и образование, но также уметь управлять обществом и вести за собой войска.

Полтора века тому назад мой прапрадед Джан Фишан-хан прославился тем, что объединял в себе все эти качества и вдобавок был известным суфийским мистиком.

Любопытно, что в самом его имени сочетались концепции вечного и преходящего. Джан Фишан означает «повергающий души», и для неискушенных за этим титулом сразу встает образ великого воителя. Однако он ведет свое происхождение из суфийской религиозной поэзии, где мы читаем:

Гар даст дихад хазар Джанам

Дар паи мубаракат Фишанам!

Вся ода из пяти строк переводится так:

О мой обожаемый!

Я так люблю тебя,

Что сомневаюсь, существую ли я сам;

Хотя я слаб и немощен, и все же,

Имей я тысячу душ,

Я поверг бы их все к твоим ногам.

Прозвище Джан Фишан-хан – «господин, повергающий души» – получил Сайед Мухаммед-хан, сын Сайеда Кутубуддин-хана из Пагмана. Кроме того, его знали как Шах-Саза («делателя королей»), ибо он зарекомендовал себя и как видный государственный деятель.

Он был исключительно яркой личностью, но при этом любил повторять: «Со мной очень часто обходятся лучше, чем я заслуживаю, и это не вызывает у меня возражений. Так почему я должен возмущаться, когда со мной обходятся хуже, чем я заслуживаю?»

Хотя на Востоке каждому следует жить так, чтобы не уронить достоинства своих предков, Джан Фишан и это правило переосмыслил в суфийском духе. Как-то раз, будучи у себя во дворце, он сказал:

«Люди вроде нас, принадлежащие к длинному роду знаменитых аристократов, всегда обязаны помнить о тех, кто не в силах похвастаться столь блестящим происхождением.

Также полезно помнить, что иногда представители нескольких поколений внешне ничем не выделяются и трудятся в безвестности, взращивая величие, которое затем проявится в их потомках.

Глупцы говорят: „Да что может быть особенного в этом человеке, если мы никогда не слыхали ни о его отце, ни о деде?“

Но драгоценные камни порой остаются скрытыми в почве на протяжении долгих лет».

Некоторые изречения Хана сохранились благодаря устной передаче или записям его учеников. По поводу предков он сказал еще вот что:

«Не гордись своим происхождением, пока ты не совершил чего-либо, достойного памяти твоих предков. А если совершил, то ты поймешь, что не стоит гордиться своими достижениями, ведь ими ты обязан своим предкам».

После Первой англо-афганской войны Джан Фишан стал навабом индийской Сардханы, которая по традиции считается едва ли не самым древним религиозным центром в стране. В этом она схожа с афганским Пагманом.

Джан Фишан-хан не только собрал у себя в свите огромное количество великолепных наездников, но и сам был прекрасным знатоком лошадей. Он называл себя рабом этих животных. Когда кто-то спросил, как владелец может быть рабом, он ответил: «Если вы хотите стать собственностью тирана, заведите себе лошадь».

Однажды он был с визитом у наваба соседней провинции. Его привели в конюшню полюбоваться на арабских скакунов. Остановившись у одного стойла, он сказал: «Зачем такому выдающемуся человеку держать у себя такого жалкого коня?»

Наваб находился на некотором отдалении от него, но в этот момент незаметно подошел ближе и услышал слова Джан Фишана. Он сказал: «Разве пристало благородному наместнику говорить подобные вещи, когда он в гостях?»

Джан Фишан повернулся к своему старшему министру и попросил: «Объясните его светлости, почему я так сказал».

Министр пояснил: «Мой господин, зная принятый среди правителей обычай дарить гостю то, что он похвалит, намеренно недооценил этого коня, чтобы он остался при вас».

Что бы ни говорил Джан Фишан, афганцы все же придают родословной очень большое значение. Все отчеты, посылаемые бухарскому эмиру, турецкому султану и персидскому императору их доверенными людьми, опирались именно на наследственный фактор. Вот что, например, писал своему повелителю самаркандский придворный Диван-Беги:

«Выражая свое нижайшее почтение, я сообщаю лишь о том, что заверено и подтверждено самыми именитыми свидетелями.

Джан Фишан-хан – правитель Пагмана, однако у его рода множество поклонников и приверженцев по всему Востоку. Его землю называют также Пагван и Памган. Он происходит по прямой линии от святого имама Мусы аль-Казима, благословенного наследника Пророка, и от представителей императорского дома Ирана».

В тайной депеше, отправленной в Константинополь, говорится:

«С тех пор как имам Хусейн, внук Пророка (да будут на нем мир и благословение!), взял в жены дочь персидского владыки, его священный род скрестился с императорским. Таким образом, не подлежит сомнению, что в жилах Джан Фишан-хана течет кровь императоров-персов и самого великого Мухаммеда. К сему прилагается генеалогическое древо, по коему можно проследить безупречное происхождение этого суфийского святого и воителя, заверенное накибом аль-ашрафом – старейшиной знати…»

А в послании эмиру Бухары начала 1830-х годов читаем:

«Этот хан обладает всеми наследственными качествами прекрасного воина и государя. Его имя – Сайед Мухаммед-шах, сын Сайеда Кутубуддин-хана. В военных походах он облекается в доспехи, усыпанные бриллиантами, но, подобно всем своим предкам, проводит много времени в простой одежде, ибо печется о своем духовном благополучии, так что многих бахвалов приводит в замешательство его смиренность. Он босиком совершил паломничество в святую Мекку, занявшее полтора года…»

Сто пятьдесят лет спустя одного высокопоставленного чиновника, представляющего афганское правительство в США, попросили дать обо мне отзыв. Он написал:

«Я, Сардар Фаиз Мухаммед Зикрия, бывший министр иностранных дел, министр образования, посол и представитель законного афганского правительства, сим заявляю и удостоверяю, что:

1. Афганские Мусави-Саиды и ханы Пагмана считаются прямыми потомками Пророка, да будет на нем мир.

2. Они признаются одними из самых благородных представителей ислама и почитаются как суфийские наставники и широкоэрудированные ученые.

3. Саид Идрис Шах, сын покойного Саида Икбала Али-шаха, лично известен мне как уважаемый человек, чьи титулы, ранг и происхождение официально засвидетельствованы и общепризнанны.

7 октября 1970 г., Нью-Йорк».

Я наткнулся на заверенный оригинал этого отзыва, перебирая бумаги, относящиеся к моей поездке в Соединенные Штаты. Интересно, как отнеслись к нему американцы, в руки которых он попал?

Как сказал однажды Джан Фишан-хан: «Полагать, что ты не являешься обузой для других, не догадываться о том, сколько в тебе неприятных другим черт, – это не лучше, чем видеть в себе постоянный источник беспокойства для всех окружающих».

Впрочем, на полпути к Америке исторические справки о моей персоне, похоже, возымели некое действие. В Англии меня предложили принять в члены одного научного общества, хоть я и не имел соответствующей квалификации. Одним из моих спонсоров (это оказалось его идеей) был профессор Кодрингтон, который проводил в Афганистане важные археологические изыскания. Заодно он до некоторой степени изучил и мою родословную.

Когда меня избрали, я выразил Кодрингтону свое удивление. Он ответил: «Сначала они не хотели вас принимать, но я послал им кое-какие данные из моего архива».

Я сказал: «Что же это за данные? Я ведь не ученый».

«Я нашел заверенное заявление Сардара Фаиза М. Зикрии из Нью-Йорка, – пояснил профессор. – Оно-то их и убедило».

Идрис Шах

Верблюжий караван генерала Арнольда

Из хроник Первой афганской войны

Бригадный генерал Арнольд из индийской армии, долго страдавший от болезни печени, испустил свой последний вздох в Кабуле вскоре после нашего прибытия.

Этот командир имел репутацию завзятого бонвивана; перед кампанией он запасся большим количеством всего необходимого и был почти единственным, кто жил в роскоши среди всеобщих лишений.

Во время всего похода он держал великолепный стол, приглашение к коему почиталось одной из тех редкостных удач, при помощи которых фортуна демонстрирует людям свою благосклонность.

Тем не менее приятная жизнь не спасла генерала от его печальной судьбы, и в Кандагаре он пал жертвой недуга, в котором зачастую видят следствие подобной невоздержанности.

Его перенесли из Кандагара в Кабул в паланкине, и он не принимал никакого участия в событиях [марш к крепости Газни и ее штурм, центральные события Первой англо-афганской войны], разыгравшихся между этими точками на карте.

Усопшего погребли на армянском кладбище под стенами города, а несколько дней спустя его имущество было распродано на публичном аукционе.

Генерал покинул Бенгалию с караваном примерно из восьмидесяти верблюдов, груженных всяким добром; ко времени продажи из них уцелело около двадцати пяти.

В этих тюках было такое множество отличной посуды, такой богатый запас сигар и нюхательного табаку и столько превосходного белья, что аукцион продолжался два дня кряду.

Кухонные принадлежности из генеральского багажа оказались столь разнообразными и хитроумными, что нам даже не удалось разгадать назначение отдельных мелких предметов необычного вида, входящих в их набор.

Цены, за которые было продано все это имущество, могут изумить европейского читателя, но следует помнить, что стоимость этих вещей увеличилась благодаря дефициту, то есть практически полной невозможности приобрести что-либо подобное.

Сигары пошли с молотка приблизительно по два с половиной шиллинга за штуку, табак по десять шиллингов за унцию, несколько бутылок пива и ликера (при том, что ни у одного другого командира во всей армии не было ни капли спиртного) по тридцать шиллингов каждая, а некоторые тонкие вина – по три-четыре фунта за бутылку.

Остальные вещи были оценены пропорционально: например, за каждую сорочку организаторы получили от тридцати до сорока шиллингов. Общая выручка, должно быть, достигла невероятных размеров.

Часть шестая

Юмор…

Похождения неподражаемого Муллы Насреддина

Суфии и дервиши рассказывают истории о Мулле Насреддине, чтобы проиллюстрировать особенности человеческого поведения и работу сознания. Притча об осле, ставшем судьей, показывает – хоть и в сильно преувеличенном виде, – до какой степени абсурдные идеи могут повлиять на способность людей мыслить разумно.

Кому верить

Мулла Насреддин имел неодолимую тягу к знаниям, однако не знал, что это, собственно, такое. Поэтому он все время задавал местному мудрецу глупейшие вопросы, основанные на самых нелепых предположениях.

Однажды у него пропал ишак, и Мулла тут же побежал к мудрецу.

– Ну, Мулла, что стряслось на этот раз?

– Мой ишак исчез! Где мне его найти?

Мулла уже надоел мудрецу хуже горькой редьки.

– Насреддин, – сказал он, – твой ишак сбежал, превратился в человека и получил должность судьи в соседнем городе.

Поблагодарив мудреца за помощь, Мулла поплелся в суд. Увидев там судью, он погрозил ему кулаком и закричал:

– Иди сейчас же домой, глупое животное!

Судья пришел в ярость:

– Кто ты такой и как смеешь говорить мне такие вещи? Я отправлю тебя за решетку!

– Я честный Мулла Насреддин, и мне достоверно известно, что ты мой ишак.

– Это просто смешно! Ни один человек в здравом уме не поверит в такую чушь!

Насреддин выпрямился во весь рост.

– Говори что хочешь, – ответил он. – Я все равно скорее поверю словам мудреца, чем словам осла.

Как считают суфии, мудрость может приобрести лишь тот, кто созрел для нее, хотя людям и кажется, что стоит лишь пожелать – и на них снизойдет просветление. Таким образом, суфийский наставник должен передавать знания нужным образом, в нужное время и только людям, готовым его воспринять.

Услышать не значит понять

Мулла Насреддин и несколько его друзей отправились послушать известного суфия, который приехал к ним в город, чтобы обратиться с речью к своим ученикам.

Речь была длинной, и все выслушали ее с почтением, но друзья Насреддина не поняли ни слова из того, что сказал мудрец.

Когда они шли домой, один из приятелей спросил Насреддина:

– Эй, Мулла, а о чем он говорил?

– Ах, – ответил тот, – если уж он сам не смог объяснить, то я и подавно не смогу!

Одна из задач, стоящих перед послушником, заключается в том, чтобы победить лукавство рассудка, который постоянно его предает. Доминирующее «я», бремя накопленного опыта и инстинктов мешают постигать истину.

Я-то помнил

Будучи в Дамаске, Мулла Насреддин получил от купца из родного города письмо с просьбой привезти ему немного шелка и благовоний, но забыл об этом и ничего не сделал.

Вернувшись обратно, он увидел посреди улицы того купца и воскликнул:

– Я не привез тебе товаров, о которых ты просил: твое письмо не дошло!

Верное средство

Некоторые утверждают, что Насреддин жил во времена великого завоевателя Тамерлана и был одним из его советников.

Как-то раз, говорят они, Хромой Тимур позвал Муллу к себе и сказал:

– Насреддин, в моей империи полно клеветников. Как нам искоренить это зло?

– Нельзя избавиться от преступления, пока не накажешь всех преступников, – ответил Насреддин.

– Ты имеешь в виду клеветников?

– А также их соучастников – тех, кто их слушает, – уточнил Мулла.

Ножницы и сласти

Султану понадобилось множество пышных одеяний для некоей торжественной церемонии, и, чтобы справиться с этой работой, старшему портному его двора пришлось взять себе несколько помощников. Одним из них был Мулла Насреддин. Он не слишком хорошо умел шить, и начальник отправил его с каким-то поручением.

Пока Муллы не было, работникам прислали из дворца сладкие лакомства, чтобы подбодрить их.

– О Насреддине можете не думать, – сказал старший портной, когда раздавали сладкое, – он все равно не любит халву.

Когда Мулла вернулся и ему рассказали, что произошло, он решил отплатить начальнику.

Одного из придворных поставили надзирать за работой, чтобы никто не украл ценные ткани и чтобы все было закончено вовремя.

Насреддин отвел его в сторонку.

– Не дай бог случится беда, – сказал он. – Тот, кто нами руководит, страдает очень неприятным недугом, из-за которого весь наш труд может пойти насмарку.

– Недугом? О чем это ты?

– Дело в том, что у него бывают припадки бешенства. А когда на него находит, он портит и уничтожает все вокруг.

– Но это просто ужасно! Шелк привезли из самого Китая, он изготовлен по особому заказу…

– Тогда, о благороднейший, позволь дать тебе совет, – сказал Насреддин. – Такие болезни лечатся встряской: старшего портного следует схватить и хорошенько избить в тот момент, когда у него появятся признаки надвигающегося припадка.

– Какие же это признаки?

– Он начинает переворачивать все вещи, как будто что-то потерял, и водить руками по ткани, словно нащупывая неровности.

Придворный поблагодарил Муллу и принялся внимательно следить за старшим портным.

Насреддин потихоньку взял у того ножницы и спрятал. Вскоре портной начал повсюду их искать, оглаживая ладонями ткань, чтобы нащупать бугорок, поднимая предметы и заглядывая под них…

– Схватить этого человека, связать и отдубасить, живо! – воскликнул надзиратель.

После экзекуции, когда портному объяснили ее причину, он кинулся к Мулле и завопил:

– С каких это пор я сумасшедший?

– Ты стал им тогда же, когда я разлюбил халву, – ответил Насреддин.

Мнение и факты

Склонность путать факты с собственным мнением – одна из самых распространенных и загадочных человеческих черт. Все мы знаем, что порой даже абсолютно здравомыслящие люди, сами того не замечая, ставят свое мнение выше фактов.

Некоторые истории о Насреддине призваны исправить это положение. Благодаря заключенным в них шуткам абсурдность конфликта между мнением и фактами застревает у нас в памяти, и мы уже дважды подумаем, прежде чем сказать какую-нибудь нелепицу.

Как-то раз Мулла Насреддин попросил жену:

– Дай мне кусочек сыру. Сыр питателен, приятен на вкус и легок для пищеварения.

– Мулла! – воскликнула она. – У нас в доме нет сыра!

– Сыр быстро портится и дурно пахнет, – продолжал Насреддин. – От него снятся кошмары, и вдобавок он слишком дорог.

– А теперь, – сказала его супруга, – объясни мне, какие из твоих слов правда?

– Это зависит от того, есть ли в доме сыр, – отозвался Мулла.

С полными руками

Однажды Насреддин отправился в путешествие по опасной долине, кишевшей разбойниками.

Для защиты он взял в одну руку пистолет, а в другую – меч.

На полпути через долину Муллу остановил разбойник, обшарил его карманы, забрал все ценное и удрал.

– Эх, – сказал Мулла Насреддин, – если бы у меня не были заняты руки, он бы ни за что со мной не справился!

Латиф-вор

В одной старинной книге рассказывается о том, как человек, известный своим благочестием, стоял перед виселицей и кланялся болтающемуся на веревке мертвому телу. Случайный прохожий спросил его, почему он отдает дань уважения преступнику, который получил по заслугам. «А как же иначе! – ответил тот. – Ведь он умер за свои убеждения».

Саади из Шираза в своем трактате «Плодовый сад» пишет, как однажды кто-то сказал ему: «Воровство лучше клеветы».

«Странно! – воскликнул Саади. – Почему вы считаете, что оболгать человека хуже, чем обокрасть?» Его собеседник сказал: «Воры рискуют ради куска хлеба; клеветники же творят зло, ничего за это не получая». Действительно, воры пользуются дурной славой во всех странах. Но если клеветником быть позорнее, чем вором, никогда не порочьте других! Правильно говорят мудрецы: «Если тот, кто хулил своих сограждан, становится вором, это уже перемена к лучшему!»

Как и представители всех остальных человеческих сообществ, воры умеют подвести под свои поступки разумное обоснование. Передают, что величайший жулик всех времен, известный под именем Латиф-вор, однажды рассказал историю, которая, по его мнению, доказывала полезность и даже необходимость его ремесла. А кое-кто видит в ней подтверждение тому, что на многое – пожалуй, даже слишком многое – в этом мире можно посмотреть со слишком многих сторон.

Незаменимые

Как-то раз уже удалившийся от дел Латиф сидел под деревом и поучал новичков.

– Знайте, о счастливцы, – промолвил он, – что без нашего брата вора на земле справедливость иногда оказывалась бы поруганной и страдали бы невинные.

Есть среди наших древних воровских преданий одна мудрая история, которая укрепляла дух и повышала рвение многих увальней и лентяев, вставших на нашу нелегкую стезю; она помогала нам пополнять наши ряды и уменьшала количество тех, кто малодушно возвращался к честной жизни.

Это история о благочестивом селянине и воре. Однажды некий вор, желая размяться, дабы не утратить сноровки, но не находя ничего такого, что действительно стоило бы украсть, наткнулся на простого богомольца верхом на осле, с фонарем в руке и сумкой, в которой сидел захваченный ради пропитания петух.

Вор следил за этим почтенным старцем, пока тот не устроился под кустом на ночлег. Тогда он тихонько подобрался к спящему и украл у него осла, фонарь и птицу.

Очнувшись и заметив пропажу, странник горько возроптал и проклял того, кто похитил его вещи. Несмотря на свою набожность, он не мог похвастаться просветленностью. Во-первых, он был слишком привязан к материальным благам этого мира, а во-вторых, не подозревал, что их утрата может сослужить ему добрую службу.

Даже достигнув ближайшего городка и обнаружив, что прошлой ночью монголы вырезали в нем все население, включая женщин и детей, он не понял того, что мгновенно сообразил прячущийся неподалеку вор.

Ночью осел мог закричать и привлек бы внимание убийц. Фонарь, если бы странник зажег его, проснувшись посреди ночи, выдал бы его местонахождение. А петух мог бы закукарекать и таким образом стать причиной гибели своего владельца.

Волшебный мешок

– Привычка лгать, – продолжал ветеран, обращаясь к новичкам, которые слушали его разинув рот, – часто считается вредной. Но мы с вами можем лгать смело, ибо для нас это вещь вторичная. Ложь, о сыны удачи, это всего лишь форма воровства. Да вот, например: я живо припоминаю случай, когда ложь подарила мне одно из моих любопытнейших приключений, хотя прибыль от него и была поскромнее, чем от хорошей, профессионально выполненной кражи.

Как-то вечером я прятался на крыше одного дома, дожидаясь возможности проскользнуть внутрь и что-нибудь украсть. Я видел, как на закате дня хозяин дома куда-то уехал; вскоре, полагал я, его жена отправится спать и я без помех обшарю почти все комнаты.

Вдруг раздался осторожный стук в дверь. Женщина впустила своего любовника и усадила его за стол, на котором вскоре появились многочисленные аппетитные яства.

Они уже собирались приняться за свою роскошную трапезу, но тут горн одного из всадников, сопровождавших мужа, возвестил о его нежданном возвращении. Перепуганная хозяйка затолкала своего возлюбленного в большой шкаф, а всю снедь поскорей убрала на полки рядом с ним, наказав ему сидеть тихо, покуда она не найдет возможности выпустить его без риска.

Заинтригованный, я продолжал наблюдать. Муж вошел в комнату и сообщил жене, что человек, с которым он намеревался побеседовать, был вызван в другое место и отправил к нему гонца с предупреждением. «Гонец встретил нашу кавалькаду на полпути и избавил нас от бесполезной поездки», – сказал хозяин, усаживаясь и раскуривая трубку. Затем он попросил еды, и его жена, виновато покосившись на шкаф, ответила, что в доме нет ни крошки.

В тот же миг – ведь настоящий мастер нашего дела должен соображать быстро – меня посетило вдохновение. Я проворно слез с крыши и смело постучал в парадную дверь. Прислужник впустил меня, и я решительно направился к сидевшему на диване хозяину, который встретил меня удивленным взором.

«Не опасайтесь, о достопочтенный господин, – сказал я самым медоточивым голосом из своего арсенала, – ибо перед вами известный провидец и кудесник. Проходя мимо, я почувствовал сверхъестественное побуждение завернуть в этот дом и предоставить свои магические способности в распоряжение его владельца. Осмелюсь предположить, что именно его я и вижу перед собой в вашем благородном лице?»

Несколько смущенный, хозяин подтвердил, что дом и вправду принадлежит ему.

«В таком случае, – продолжал я, – моя интуиция подсказывает мне, что вы голодны и вас следует попотчевать достойным ужином, отвечающим вашему высокому рангу и образцовому благочестию. – Повернувшись к жене, которая стояла поблизости с ошеломленным видом, я сказал: – Уважаемая, если вы откроете вон тот шкаф, то найдете там превосходную, только что сотворенную снедь, достойную вашего блистательного супруга, коего милостиво осенила своими чудодейственными крылами волшебная птица феникс».

Она замешкалась, и ее муж, подстегнутый любопытством – а может быть, и голодом, – сам подошел к шкафу и отворил его. Разумеется, он увидел там множество блюд с изысканными деликатесами, приготовленными для любовника его жены.

Только он вознамерился взять оттуда тарелку с кебабом, как я повелительно поднял руку.

«Стойте! – воскликнул я. – Негоже человеку с такой родословной, такими достижениями и талантами собственноручно подавать себе кушанья. Загляните поглубже в шкаф, и вы обнаружите там духа в человеческом облике, который по моему приказу будет вас обслуживать. Предоставьте всю работу ему».

Он заглянул внутрь и, естественно, увидел там любовника своей жены; тот поспешно выбрался наружу и начал переносить блюда с полок на стол. Хозяева принялись есть и пить, а затем поблагодарили меня за мою щедрость.

«Это пустяки, – ответил я скромно. – Я почитаю себя обязанным исполнять веления своего сердца. Кстати, коли уж мы об этом заговорили, внутренний голос нашептывает мне, что ваша почтенная супруга задолжала одному бедняку в городе семь золотых монет. Мне суждено стать тем посланцем, который вернет ему деньги. Вы ведь не забыли о своем долге, моя драгоценная госпожа?» – спросил я, повернувшись к ней и подмигнув так, чтобы муж ничего не заметил.

«Нет-нет, конечно, я помню. Просто на минутку вылетело из головы», – пробормотала она и отдала мне золото.

Слушая этот захватывающий рассказ из уст самого магистра, ученики восхищенно зашептались. Однако Латиф осадил их грозным взглядом.

– В присутствии лучших представителей воровского ремесла новичкам не подобает нарушать тишину, – прорычал он. – За такую невоспитанность я вполне мог бы оставить вас без продолжения.

Пристыженные, ученики взмолились, чтобы он простил их и закончил свою историю.

Тогда Латиф промолвил:

– Пожалуй, вы думаете, что я получил достаточное вознаграждение за свою вечернюю работу. Однако что-то подсказывало мне, что, если я задержусь в этом доме хотя бы на полчаса, в моем кошельке сегодня зазвенит еще больше славных золотых кругляшей, похожих на полную луну. И я сидел там, пришпоривая своим молчанием коня хозяйского любопытства.

Наконец муж спросил: «Поведай мне, о многоуважаемый чародей, как нисходят к тебе эти поразительные откровения? Это началось само собой или ты был вынужден долго и упорно трудиться, оттачивая свои способности к восприятию сверхъестественного?»

Не заставляя себя ждать, я ответил: «Я был бы последним невежей, если бы вздумал скрывать даже столь интимные подробности своего тайного знания от такого выдающегося человека, как вы, снизошедшего до беседы со мной! Поэтому я расскажу вам все до мельчайших деталей».

Тут я вынул из рукава прочный шелковый мешок, который всегда носил с собой в скатанном виде, и развернул его перед ним. «Вот, – сказал я, – о мой господин, от чьей проницательности не укроется даже след, оставленный в полночь ногой муравья на черной скале, именно это и есть единственный виновник того чуда, свидетелем коего вы стали нынче вечером».

Он потрогал мешок, и я почувствовал, как его терзает алчность. Потом он сказал: «За обладание столь драгоценным предметом я отдал бы все на свете».

«Знайте же, о благороднейший из мужей, источающий аромат сандалового дерева, – немедленно ответил я, – что если бы я не предложил вам взять этот волшебный мешок в качестве подарка, надеясь на ваше великодушное согласие принять его как на последний знак снисходительного внимания к моей жалкой и недостойной персоне, то в наших магических кругах это было бы расценено как грубейшая неучтивость, не заслуживающая прощения».

Не помня себя от восторга, он вложил в мою сопротивляющуюся руку кошель с пятью сотнями золотых монет. Предупредив этого простака, что мешок потеряет свою чудесную силу, если использовать его чаще, нежели раз в сутки, я отправился восвояси. Напоследок я добавил, что вызванный мною джинн имеет злобный и мстительный характер, а потому его следует регулярно усмирять побоями и по возможности держать связанным.

Золотая лошадь

Когда ученики собрались на следующую лекцию, Латиф широко улыбнулся и сразу же начал свою речь:

– Сегодня, мои дорогие друзья, мы поговорим об обмане. Люди недалекие видят в нем тяжкое прегрешение и порок. Однако если вы не ограничитесь поверхностным взглядом, а вникнете в суть дела, то скоро поймете, что обман, как и простая ложь, не более чем вспомогательный инструмент для кражи. Иными словами, это вторичная форма воровства. Хотя сам по себе он и не заслуживает того, чтобы называться искусством, порой его применение бывает полезным. Он может даже осыпать вас золотым дождем, причем без всяких неприятных последствий.

Я подкреплю свои слова примером из собственной практики. Как-то раз мы вместе с другим вором прибыли в некий городок и поселились в караван-сарае. Я надеялся найти там богатый улов, но вскоре меня постигло разочарование. Отправившись на базар за съестными припасами, мой друг вернулся с нежданным сообщением: оказывается, весь городок уже знает о том, что в их гостинице остановился прославленный Латиф-вор.

Я спросил у товарища, как он сумел это выяснить.

«Это было несложно, – ответил он. – Не успел я зайти в лавку, как ее хозяин заявил мне, что я путешествую с величайшим вором в мире и мне должно быть стыдно».

Это подало мне идею. Я сказал другу:

«И кем же эти почтенные купцы сочли тебя? Во всяком случае, не вором».

«Да, – отозвался он, – похоже, они все подумали, что я твой слуга. Видишь ли, на тебе ведь костюм из дорогой парчи, а на мне всего-навсего моя грубая воровская одежда».

Я велел ему пойти в лавку самого богатого купца в городе и завязать с ним разговор. Поскольку мы не могли организовать прямую кражу, я решил прибегнуть к содействию ее младшего брата – обмана.

На следующий день мой спутник нашел самого богатого купца, который страшно любил послушать диковинные рассказы о дальних странах, и стал описывать ему свою жизнь в Кашмире, где купец никогда не бывал, как, впрочем, и мой приятель, но это уже другая тема.

Потом купец заговорил обо мне примерно в том же духе, что и остальные: он выразил удивление тем, что такой приятный и порядочный человек, как его собеседник, служит у вора, пользующегося столь дурной славой.

«Ах, – сказал мой друг, – это потому, что очень уж меня привлекает его лошадь».

«Лошадь? – спросил купец. – Что же особенного может быть в лошади?»

«Мне нельзя выдавать эту тайну», – сказал вор.

Но купец принялся всячески улещивать и умасливать его, и наконец мой друг, якобы поддавшись на эти уговоры, выложил ему историю, которую мы придумали вместе.

«Латифу больше нет нужды воровать, – заявил он. – Дело в том, что он умудрился выкрасть у прежнего владельца волшебную лошадь. Она ест сено, а испражняется золотыми монетами. Вот почему Латиф так роскошно одет».

Конечно, купец пришел в большое волнение: ему сразу же захотелось заполучить эту драгоценную лошадь, но он опасался обмана. Тут и настала пора привести в действие вторую часть моего хитроумного замысла. Купец попросил моего приятеля посидеть в лавке, а сам тайком пробрался в караван-сарай, чтобы посмотреть, как я кормлю лошадь.

Я рассчитывал, что именно так он и поступит. Поэтому, задав лошади корма, я собрал ее навоз и, промыв его в сите, с радостным возгласом извлек оттуда десяток сверкающих монет.

Наутро купец явился ко мне с визитом. Он предложил за лошадь десять тысяч золотых, но я отказался. Вскоре он поднял цену до двадцати тысяч и вдобавок пригрозил выдать меня властям, если я не уступлю: ему, мол, прекрасно известно, что я и есть тот самый Латиф, которого везде ищут. С притворной неохотой я согласился, но, прежде чем мы ударили по рукам, попросил его нанять меня конюхом, пояснив, что у меня нет сил расстаться с чудесным животным. Когда я поставил это условие, глаза купца заблестели от удовольствия. Я буквально читал его мысли и понимал, что он намерен избавиться от меня сразу же, как только завладеет моим сокровищем. В конце концов он увел лошадь, взяв с меня обещание приступить к обязанностям конюха на рассвете нового дня.

Однако буквально через считаные минуты, – заключил Латиф, – мой товарищ-вор и я уже отряхнули прах этого города со своих ног.

Ученики изумленно покачали головами, выслушав рассказ Латифа, а один из них, известный тугодум, спросил:

– Господин Латиф, но как в лошадиный навоз, который вы собрали, попало золото?

Латиф улыбнулся:

– Возьми лошадь, заправь в нее спереди несколько золотых монет, и ты увидишь, что выйдет из нее сзади.

Воображение

Когда Латиф перешел к обсуждению третьего из китов, на которых держится воровство, его лицо, обращенное к внимательным ученикам, стало чрезвычайно серьезным.

– Знайте, о благородные специалисты по незаконному изъятию ценностей, что моя сегодняшняя речь затронет самую суть нашего ремесла.

Сегодня я собираюсь поговорить с вами о воображении. Правильное отношение к этому предмету быстро позволит вам понять, что работа воображения – это всего лишь форма обмана, который мы сочли формой лжи, в каковой я уже помог вам распознать особую форму воровства.

Допустим, человек что-то вообразил. Если этот человек – вор, то он уже на полпути к успеху. Он может представить себе, как крадется по крыше с намерением украсть дорогую вазу. Может представить, как удирает от погони, не говоря уже о предварительном переживании того душевного подъема, коим сопровождается захват вожделенной добычи.

Не менее ценным является и самообман, при котором человек, по сути, похищает нечто – пусть даже это лишь здравый смысл, время и перспективы – у самого себя.

И наконец, наиболее важным я полагаю прием, доступный только истинным мастерам, – внедрение своих фантазий в умы других людей, с помощью чего вор может проторить дорогу к удачной краже и даже спасти себе жизнь. В качестве иллюстрации к последнему тезису я приведу вам пример из собственного опыта.

Здесь Латиф сделал паузу, и слушатели затаили дыхание, понимая, что находятся в присутствии гения, оставившего неизгладимый след в истории и готового поделиться с ними частью своих секретов.

– Однажды, – снова заговорил Латиф, – я угодил в крайне тяжелую ситуацию. Меня поймали – да-да, и Латиф порой давал маху – и бросили в темницу. Этому способствовали ловкость главного визиря и предательство, но, поскольку детали моей поимки никак не связаны с воображением, я не стану сейчас тратить на них время.

Властный и хитроумный визирь содержал меня в отдельной камере: он хотел вскорости торжественно объявить царю, что ему удалось схватить самого Латифа-вора, и надеялся получить за это хорошую награду.

Через слугу визиря, сочувствующего всем несчастным, попадавшим в лапы к его хозяину, я отправил весточку своим товарищам по профессии, однако их ответ оказался неутешительным. Вся наша компания скрывалась на некотором отдалении от города, и кое-какие дополнительные трудности мешали организовать мой побег в ближайшие два дня, так что мне приходилось рассчитывать только на собственную смекалку и воображение.

Двух дней я ждать не мог. Визирь, снедаемый нетерпением и предвкушающий свой триумф, собирался заявить государю о моем пленении уже нынче вечером, а тот, безусловно, потребовал бы привести меня и казнить на месте, ибо я заронил у народа сомнения в его всемогуществе тем, что не один год водил за нос его прислужников.

В своем воображении – ведь именно о нем, не забывайте, мы и толкуем – визирь рисовал меня лежащим в темнице. Таким же образом он видел и себя – видел, как он докладывает обо мне царю и получает свою награду, скажем, в тысячу золотых. Как раз воображение этого злокозненного министра я и решил использовать против него самого, подключив к делу свое собственное.

Я догадался, что по пути во дворец, на высочайшую аудиенцию, визирь зайдет ко мне поглумиться и похихикать. Я также знал, что больше всего на свете, если не считать власти и денег, визирь любит… чеснок. И я уговорил своего тюремщика добыть мне немного самого свежего, самого лучшего чесноку, какой только можно было найти в городе.

И вот визирь появился в темнице, он был облачен в свои парадные одежды, лучился самодовольством и весело потирал ладони. Увидев его, я встал и притворился смущенным, спрятав руки за спиной. Естественно, он шагнул вперед и потребовал показать, что у меня там. Будто бы с неохотой я протянул ему чеснок.

Едва увидев любимое лакомство, он схватил его и принялся жевать без остановки, покуда не съел все до конца. Первая часть моего плана была успешно выполнена. Теперь следовало перейти ко второй. «Мой господин, – сказал я после того, как он известил меня о своем намерении сообщить царю, что меня взяли в плен, – я принимаю свою судьбу с должным покорством. Однако позвольте мне смиренно посоветовать вашей милости, съевшей немалую порцию чеснока, не дышать царю в лицо во время беседы с ним: вы ведь знаете, что чесночный запах не назовешь райским дуновением».

«Ты прав, собака», – благодушно согласился визирь и прошествовал дальше. Третья часть моего плана опиралась на то, что царь, подобно многим монархам, вынужденным мириться с постоянной угрозой обмана, мятежей, заговоров и прочего в том же духе, должен быть крайне подозрительным человеком. Я рассчитывал, что воображение царя ошибочно истолкует странности в поведении его главного министра.

И действительно, когда визирь приблизился к царю, дабы нашептать ему новости, он отвернул лицо, стараясь не дохнуть в монарший лик чесноком. Как я и предполагал, царь счел это признаком того, что у визиря есть некий тайный умысел. Его распаленное воображение нарисовало ему такую картину: придворные задумали переворот, и визирь, зная об этом, не хочет создать у них впечатление, что он чересчур близок к царю, надеясь, что тогда они пощадят его после низвержения законного монарха.

Ничем не объясняя своих действий, царь отпустил визиря и приказал отменить все дворцовые церемонии: по его соображениям, предполагаемые заговорщики должны были решить, что их предали, и смертельно испугаться.

В результате никто не узнал, что я схвачен, и вскоре мои товарищи спасли меня из заточения.

Итак, о мои юные друзья и достойные продолжатели нашей славной профессии, никогда не забывайте о могуществе человеческого воображения и его тесной связи с воровством.

Латиф улыбнулся и окинул благосклонным взглядом обращенные к нему лица учеников. Дальнейшие истории о его похождениях извлечены из книг и воспоминаний близких к нему людей – как тех, кто одобрял, так и тех, кто порицал подвиги этого знаменитейшего вора всех времен и народов.

Труп

Был предрассветный час, и Латиф истратил все деньги, которые принесла ему последняя кража. Он оглядел свое крошечное жилище и обнаружил, что у него остались лишь тонкое, потертое одеяло, листок бумаги и кусок угля. «Да я все равно что умер», – подумал он.

Эта мысль пробудила его воображение. Когда взошло солнце, перед жителями города открылась душещипательная картина. Под одеялом на обочине дороги вырисовывались контуры человеческого тела, а сверху лежала нацарапанная углем записка:

ПОЖАЛЕЙТЕ ЭТОТ ТРУП:

НА ЕГО ПОХОРОНЫ НЕТ ДЕНЕГ!

КЛАДИТЕ ПОДАЯНИЯ В ЖЕСТЯНУЮ КРУЖКУ.

Латиф лежал неподвижно, как мертвый, а прохожие, стар и млад, с грустными, сочувственными вздохами опускали в сосуд медные, серебряные и золотые монеты. И все это время рука Латифа сквозь дыру в одеяле – ибо у кружки не было дна – украдкой переправляла деньги к себе в карман.

Когда солнце почти достигло зенита, царь, направляющийся в большую мечеть на полуденную молитву, увидел на обочине закутанную в саван фигуру и остановил процессию. Он послал своего старшего советника разобраться, в чем дело. Когда тот вернулся к паланкину и доложил о результатах, царь очень разгневался.

– Подобные вещи оскорбляют честь и достоинство нашего трона! – прогремел он. – Мало того, они наносят урон общественной морали, на которой зиждется благополучие государства!

– Благополучие государства, о фонтан мудрости! – нараспев повторили придворные.

– Вызовите здешнего муллу – говорят, он человек набожный и порядочный – и отчитайте его хорошенько. Затем пусть возьмет тело этого бедняги, тщательно вымоет и похоронит как положено. Если он вздумает ослушаться, то будет жестоко высечен!

– Жестоко высечен, о вершитель истинного правосудия! – закричали льстецы, следуя древнему восточному обычаю повторять последние слова, изреченные правителем.

– А когда мулла все исполнит, – присовокупил монарх, – пускай явится к дворцовым воротам, чтобы получить за свои старания десять золотых!

– Десять золотых, о щедрейший из государей! – восторженно завопила толпа, потрясенная тем, какую мудрость и здравомыслие проявил их возлюбленный властелин, столкнувшись со столь необычной проблемой.

И после традиционного, необходимого в таких случаях оглушительного рева: «Да здравствует наш всемогущий владыка!» – царь отправился дальше.

Мулле передали царский приказ. Он взял ручную тележку и привез то, что казалось трупом, к себе домой. Там он водрузил тело на стол и принялся его обмывать. Вскоре он обнаружил, что у него кончилось мыло. Бормоча себе под нос: «Вот незадача! Теперь надо идти на базар за мылом, это займет не меньше получаса…», он вышел из дому.

Латиф-вор воспользовался своим шансом. Отыскав парадный халат муллы и его самый большой тюрбан, он облачился в них, умастился благовониями и зашагал ко дворцу. Назвавшись муллой и получив десять золотых из рук самого царя, Латиф купил новую одежду, которая не так бросалась в глаза, и скрылся в лабиринте городских улочек.

Тем временем настоящий мулла вернулся с базара и поначалу решил, что мертвец ожил, а причиной этого чуда стало его собственное благочестие. Однако потом он рассудил, что чудо какое-то странное, ведь оживший труп украл его лучшую одежду! Вспомнив, что царь угрожал ему поркой, мулла поспешил во дворец.

Выслушав его рассказ, монарх пришел в ярость.

– Я никому не позволю так дерзко над собой насмехаться! – закричал он.

– Так дерзко насмехаться! – эхом откликнулись придворные.

Начальник полиции немедленно принялся за поиски Латифа…

Царские драгоценности

По всему городу разослали глашатаев, выкликающих: «Найдите вора! Это приказ царя! Тому, кто поможет его схватить, наполнят рот драгоценными камнями!»

Латиф услышал это, сидя в надежном убежище, и ему в голову пришла новая идея. Если царь может угрожать ему, то и он сам может угрожать царю!

Он написал письмо и перекинул его через дворцовую ограду. В письме говорилось:

«Знай, о владыка, что у погонщика верблюдов могут быть свои планы, но они есть и у верблюда! Присматривай хорошенько за своими драгоценностями.

Подпись: Латиф-вор (воскресший)».

Письмо упало к ногам царя, который в это время гулял у себя в саду, и встревожило его. Он взял свои лучшие драгоценности и положил в сумку Потом сказал супруге:

– Латиф может пробраться в казну Поэтому я спрятал сумку с твоим бесценным жемчугом и моим алмазным ожерельем под шкаф. Ее можно вытащить, если потянуть за привязанную к ней ниточку, тонкую, как волосок.

– О мой герой, мой премудрый властелин! – воскликнула царица, ибо даже она не была освобождена от обычных славословий. – Ты всегда знаешь, что делать!

Но Латиф знал, что казна хорошо охраняется, и специально потревожил царя, чтобы заставить его перепрятать драгоценности…

В ту же ночь Латиф поймал большую ящерицу и привязал к ее хвосту тонкую, но очень прочную веревку. Потом он перебросил животное через высокую стену рядом с царской опочивальней. На ногах у ящерицы были крепкие присоски; она прилепилась к стене, и Латиф залез наверх по веревке, конец которой остался у него в руках.

Войдя в опочивальню, Латиф увидел, что царская чета спит глубоким сном. Он обыскал комнату, но ничего не нашел. Тогда он на цыпочках подобрался к царице и прошептал ей на ухо:

– Любимая, ты не помнишь, куда я спрятал наши драгоценности?

Царица, так толком и не проснувшись, ответила не задумываясь и даже обошлась без привычных восхвалений:

– Ну и ну! По-моему, у тебя начинается старческое слабоумие! Ты же сам сказал мне, что они под шкафом и их можно вытащить оттуда за ниточку!

Подавив смешок, Латиф тихонько пересек комнату, забрал сумку с драгоценностями и скрылся тем же путем, каким пришел.

Утром царь хотел надеть алмазное ожерелье, но под шкафом ничего не оказалось.

– Здесь был Латиф! – взревел он. – Стража!

Стражники обыскали весь дворец сверху донизу, но нашли только ящерицу с привязанной к хвосту веревкой…

Когда начальник полиции, дрожа от страха, предстал перед государем, тот повелел ему найти вора не позднее чем через неделю.

– Иначе тебе отрубят голову! – пригрозил он и добавил, обращаясь к церемониймейстеру: – А ну-ка дайте ему хорошую затрещину, чтобы поторапливался!

Бедняге отвесили такую оплеуху, что у него загудело в голове, и он поскорее убрался долой с царских глаз. Потом он стал день и ночь бродить по улицам столицы в поисках преступника – он уже понял, что это не кто иной, как пресловутый Латиф-вор, которого еще никому не удавалось поймать.

Сережки

Изучая свою добычу, Латиф обнаружил, что ему досталась нежданная премия: в жемчужных бусах запуталась дорогая изумрудная сережка. Вторая сережка выпала на ковер во время кражи. «Жалко, что у меня только одна», – подумал он. Продавая драгоценности, он оставил непарную сережку у себя.

Тем временем царь наткнулся на вторую сережку, и у него в уме созрел план. Он послал придворного к городскому ювелиру. Посланец сказал: «Государь просит вас положить эту вещь на видное место в вашей витрине. Если кто-нибудь проявит к ней интерес, задержите его разговорами, а сами немедленно отправьте своего помощника во дворец, и вы будете щедро вознаграждены».

Через день-другой Латиф, как обычно, вышел на разведку в город и увидел пару к своей сережке. Он побежал домой, взял ту, что хранилась у него, и вернулся в лавку. Как только он попросил показать ему драгоценность с витрины, хозяин тайком отправил своего подручного во дворец.

Пока ювелир болтал, чтобы задержать покупателя, Латиф подошел к двери лавки. Там он вдруг принялся кричать:

– Помогите, люди добрые! Меня ограбили!

У входа быстро собралась толпа, и Латиф показал ей две сережки:

– Знайте, о любители правосудия, что этот бесстыжий человек хотел продать мне пару к сережке моей жены – посмотрите, вот она, – которую он, наверное, украл или купил у какого-нибудь вора!

Ювелир пытался что-то возразить, но Латиф сказал:

– Ты согласен, что эта сережка лежала у тебя на витрине и что я сам принес с собой другую?

– Да, но… – промямлил хозяин.

Толпе было этого довольно. Когда придворный с сыщиками прибежали, чтобы арестовать Латифа, они едва успели спасти ювелира от толпы, которая собиралась его растерзать.

Латиф и Афиф

Теперь у Латифа было много денег, но ему все равно не сиделось дома. На следующий же день, прогуливаясь в гриме по городу, он увидел на рыночной площади огромную железную клетку. В ней сидел знаменитый разбойник по имени Афиф. Начальник полиции велел привезти его сюда из темницы – это было частью его сложного и хитроумного плана.

Латиф практически не знал Афифа, но полицейский рассудил, что вор вряд ли удержится от попытки спасти разбойника.

– Если он украл у вашего величества драгоценности, он тем более захочет украсть этого человека прямо у нас из-под носа, – сказал он царю. – Но мы его перехитрим. Я поставлю около клетки охрану, которая будет дежурить день и ночь. Когда Латиф придет, мы его схватим.

Царя очень обрадовала такая перспектива, и он благосклонно кивнул.

– Только не дай ему одурачить нас и на этот раз, – предупредил он.

Начальник полиции отвесил низкий поклон.

– Да будет мне позволено предложить свою жизнь в дар вашему величеству… – забубнил он.

– Если у тебя ничего не выйдет, я заберу твою жизнь! – снова разозлившись, воскликнул царь.

А тем временем Латиф, не замеченный ни стражами, ни шпионами, скрывался в толпе зевак, которые обступили клетку, чтобы поизмываться над несчастным Афифом. Он понял, что пытаться спасти разбойника слишком рискованно. Вокруг было чересчур много народу, и даже если бы ему удалось вызволить Афифа из клетки, они все равно не смогли бы сбежать.

Вдруг какая-то старуха с кувшином молока, услышав слова: «Это Афиф, завтра утром его казнят», принялась рыдать и причитать. Это была мать Афифа, она принесла ему молока – и узнала Латифа, хоть он и изменил свою внешность. Схватив его за рукав, она взмолилась:

– Латиф, спаси моего сына!

– Я ничего не смогу сделать, если ты меня выдашь! – прошипел Латиф.

В тот же миг он услышал, как в толпе зашептали: «Латиф, Латиф!», и увидел, что к клетке приближается сам начальник полиции.

Быстро, как молния, Латиф вырвал у старой женщины кувшин с молоком, разбил его о камни и пустился наутек.

Полицейский схватил старуху и сказал:

– А ну-ка пойдем на допрос. Почему ты плачешь? Наверно, ты как-то связана с этим делом. И кто из этих людей Латиф или в какую сторону он убежал?

Афиф – он был сообразительный малый и к тому же очень не хотел, чтобы его мать допрашивали злые полицейские, – выкрикнул из клетки:

– О чем ты говоришь? Какой еще Латиф?

Полицейский обернулся к нему:

– Разве не это имя все только что повторяли?

Афиф рассмеялся:

– Они ошиблись, дурень. Эта женщина воскликнула: «Нациф!»

– И зачем же ей было кричать «Нациф», о сын козла? – поинтересовался другой.

– «Нациф» значит «чистое», – ответил Афиф.

– Без тебя знаю, обезьянья задница! – завопил начальник полиции. – Но зачем кому-то кричать «чистое»?

– Затем, о невежа из невеж, – ухмыльнулся Афиф, – что она продает молоко, вот и говорит про него, что оно чистое.

– А почему она плачет? – подозрительно спросил полицейский. – Зачем ей плакать, если она тут ни при чем?

– Да у тритона в пятке и то мозгов больше, чем у тебя в голове! – возмутился Афиф. – Разве не видишь: кто-то выбил у нее из рук кувшин, и она лишилась всего своего товара! Отпусти ее сейчас же!

– Да-да, отпусти бедную женщину! – зашумели горожане, среди которых вряд ли нашелся бы хоть один любитель полиции.

Озадаченному полицейскому ничего не оставалось, кроме как уйти. Так он и поступил, постаравшись по мере сил сохранить достоинство. Вечером его вызвал царь, встревоженный донесшимися до него слухами.

– Говорят, в городе едва не вспыхнул бунт после того, как ты попытался арестовать бедную старуху, потерявшую все свое молоко, – сказал он. – Имей в виду: еще одна такая дурацкая выходка, и я прикажу отпилить тебе голову тупым ножом!

– Всем людям свойственно ошибаться, ваше величество. Я просто веду расследование…

– Я тебе покажу расследование! – завизжал царь. – Только и знаешь, что мучить несчастных старух! А как насчет того, чтобы поймать Латифа-вора?

– У меня есть план, ваше величество, – промямлил испуганный полицейский. – Он связан с монетами…

Но царь так рассердился, что не мог больше выносить даже вида этого человека.

– Хватит молоть чепуху про монеты! – рявкнул он. – Раз уж тебе так хочется, придешь и расскажешь все завтра, когда я немного успокоюсь. – И он махнул рукой, отпуская измученного хранителя правопорядка.

К тому времени уже весь город знал, как находчивые воры провели блюстителей закона, и в чайханах и караван-сараях было много шуток и смеха по этому поводу. Латиф успел перегримироваться заново и смеялся вместе со всеми. Теперь, убедившись в том, что Афиф очень смышлен, он твердо решил спасти его.

В поздний час, когда луна стояла высоко и на рыночной площади не осталось никого, кроме двух стражников, Латиф начал подготовку. Он вымазал лицо сажей, нацепил на голову бумажные рога и оклеил рваный халат черными перьями. Потом, лениво похлопывая руками по бокам, он приблизился к охраняющим клетку солдатам.

– А ну брось валять дурака и убирайся отсюда! У нас здесь пленник самого царя! – прикрикнул на него первый стражник.

Латиф еще сильнее захлопал руками и подошел вплотную к его товарищу.

– Неужто вы вздумали препираться со мной – с тем, кто может в один миг утащить вас в преисподнюю и предать вечному огню? – прогнусавил он.

Тот вылупился на него, и тогда первый стражник хрипло воскликнул:

– Берегись! Это, должно быть, сам ангел смерти вышел на ночной обход! Прошу тебя, о великий ангел, пощади нас – мы люди подневольные! Прояви милосердие!

Латиф испустил мерзкий смешок:

– Так-то оно лучше, парень! А теперь дай-ка мне твои ключи.

– Ключи? Я не могу отдать ключи от клетки!

– Если ты не отдашь их, я не смогу забрать пленника, верно? А у меня строгий приказ: время этого бедняги пришло, и я должен немедленно доставить его в ад. Конечно, если долг запрещает тебе расставаться с ключами, я могу вместо него взять кого-нибудь из вас двоих в надежде, что стражи преисподней его примут. Знаешь, отвлеку их разговором… В общем, если хотите…

Перепугавшись до полусмерти, простак сунул ключи в протянутую руку Латифа. Тот отпер дверь клетки и поманил Афифа наружу, а стражники, охваченные паникой, кинулись бежать куда глаза глядят.

Назавтра ни царь, ни начальник полиции не осмеливались показаться на столичных улицах, потому что все знали, как Латиф обвел их вокруг пальца. Царь был так подавлен, что даже не стал по-настоящему наказывать полицейского, которого притащили к нему связанным по рукам и ногам. Ему просто было не до того.

Однако на следующий день униженный полицейский снова предстал перед очами своего властелина и промямлил, что у него есть «великолепная идея с золотыми монетами», которая наверняка поможет им изловить Латифа.

– Пожалуй, придется дать тебе еще один шанс, – расстроенно сказал царь, – потому что больше у меня нет никого, кому можно было бы это поручить. Но предупреждаю: у тебя всего несколько дней.

– Теперь у нас все получится, ваше величество, – пообещал полицейский.

Золотые монеты

Зная, что Латиф обязательно примет брошенный ему вызов, начальник полиции позаимствовал у царя дюжину золотых и положил их на главную площадь перед дворцом.

– Понимаете, ваше величество, – объяснил он царю, – Латиф узнает, что они там лежат, и придет, чтобы взять их. Больше никто на это не отважится. А как только он их возьмет, мы его схватим.

– По-моему, отличная мысль! – Царь заметно приободрился. – К завтрашнему вечеру он будет у нас в руках.

Весь следующий день начальник полиции вместе с царем сидели в башне, наблюдая за дворцовой площадью.

Вскоре после полудня они с растущим волнением увидели, что какой-то незнакомец вышел на площадь и двинулся поперек нее.

– Я дал своим людям твердые инструкции не трогать никого, пока он не поднимет монету, – возбужденно объяснил царю начальник полиции. – Когда этот человек – а он наверняка и есть Латиф – нагнется за золотым, они тут же на него бросятся. Они у меня повсюду, прячутся за расставленными вокруг площади телегами.

Но хотя ни двое сидящих в башне, ни другие наблюдатели не спускали глаз с фигуры незнакомца, он словно бы не видел монет и уж во всяком случае ни разу не нагнулся, чтобы поднять какую-нибудь из них. Вскоре он исчез вдали.

– Значит, это был не Латиф, – заключили они.

Но больше в этот день так никто и не появился. На закате царь отправил начальника полиции на площадь за монетами.

– Кто-нибудь может утащить их в темноте, а ведь мы этого не хотим, правда? – сказал он. – По крайней мере, мы доказали, что Латиф не способен украсть деньги средь бела дня, когда их тщательно охраняют.

Однако тем подозрительным незнакомцем был именно Латиф – он намазал свои подошвы патокой, и монеты прилипли к ним, когда он прошел перед дворцом. То, что царь сказал начальнику полиции, вернувшемуся с известием, что золотые исчезли, нельзя перенести на бумагу, иначе она вспыхнет огнем…

Полицейский был в жалком состоянии, и Латиф решил, что сейчас самое время показаться ему на глаза и раздразнить еще сильней. Поэтому, увидев беднягу на городской площади, Латиф подбежал к нему и принялся плясать, выкрикивая:

– Ну-ка, поймай меня, если сможешь!

Полицейский вытащил саблю, но Латиф только запрыгал еще веселее. Отчаянно махая саблей, полицейский сумел отсечь половину длинного Латифова уса, после чего вор легко убежал от него.

– Ага, теперь-то он у меня попался! – радостно воскликнул начальник. – Мне надо лишь издать приказ о том, чтобы всех, у кого не хватает половины уса, брали под арест и тащили ко мне!

На следующий день в городе была устроена облава: полицейские прочесывали улицы в поисках людей с обрезанным усом. Они арестовали человек шестьдесят, прежде чем сообразили, что у половины мужчин, живущих в столице, не хватает пол-уса. Предыдущей ночью Латиф вооружился ножницами и стал переходить из дома в дом, отрезая у спящих хозяев их мужские украшения…

После этой очередной неудачи у начальника полиции начались истерические припадки: он кричал и плакал, а иногда принимался выть, как собака, или безудержно хохотать. Он явно был на грани помешательства.

В лавке аптекаря

Через пять дней после того, как царь объявил начальнику полиции свой ультиматум, главному сыщику повезло: он наткнулся на Латифа в городе. Латиф устал сидеть взаперти да к тому же был уверен, что, если преследователи окажутся слишком близко, ему на помощь придет вдохновение.

Краем глаза Латиф увидел начальника полиции, узнал его и зашагал быстрее. Его мозг лихорадочно работал. Когда полицейский был уже в сотне ярдов позади него, Латиф заметил прямо впереди аптечную лавку. Кинувшись туда, он бросил на стол золотую монету и поспешно сказал аптекарю и двум его помощникам:

– Мой бедный брат, за которым я присматриваю, страдает приступами безумия. Сейчас он идет за мной и может впасть в буйство. Возьмите эти деньги, добрые люди. Когда он войдет сюда, схватите его, привяжите к стулу и не отпускайте, пока он не уймется!

Потом он выбежал из лавки через заднюю дверь.

Начальнику полиции не дали ни единого шанса. И аптекарь, и его подручные были настоящими здоровяками и быстро скрутили свою жертву Они связали его по рукам и ногам, и вдобавок влили ему в горло опиумной настойки. Когда он снова пришел в сознание, они решили пустить в ход шоковую терапию и избили его бамбуковыми палками.

Собрав последние крохи разума, несчастный полицейский примчался к царю и попросил отсечь ему голову без промедления. Он причитал: «Я больше не могу, лучше смерть… Латиф-вор – самый умный человек в мире!»

Видя, что бедняга окончательно сломлен, царь отправил его работать на конюшни и разослал по всем улицам и базарам глашатаев, приказав им кричать:

«Слушайте, слушайте, и пусть никто не говорит, что не слышал! Его величество повелевает Латифу-вору явиться во дворец и обещает ему полное помилование в обмен на рассказ о его приключениях!»

Государь сдержал слово. Когда Латиф предстал перед ним и поведал о своих приключениях, он был назначен… начальником полиции.

Два слова

Даже возглавив сыскное ведомство, Латиф не утратил сочувствия к своим прежним собратьям по профессии. Один из них, опасный разбойник, был схвачен, и Латиф не мог добиться его освобождения, как ни старался. Разбойник не только грабил и бедных, и богатых – он еще и разразился бранью в присутствии самого царя, когда его притащили к нему в цепях.

Разбойника приговорили к смерти через повешение.

В день казни отряд вооруженных до зубов стражей привел осужденного на эшафот. Латифу, как официальному лицу, тоже полагалось присутствовать на экзекуции.

– Латиф, спаси меня! – взмолился злодей.

Латиф грустно покачал головой и указал на воинов и полицейских, которые кишмя кишели на площади.

– Но как же твое вдохновение, Латиф? – спросил несчастный.

Когда на шею разбойнику уже надели петлю, Латифа вдруг осенило.

– Царь умер! – изо всей мочи закричал он.

Услышав эти страшные слова, люди в толпе стали громко причитать, а полицейские и воины со всех ног кинулись к своим казармам. Преступник, разумеется, сбежал.

Когда суматоха улеглась, царь велел привести к нему Латифа, закованного в цепи.

– Да как ты смел заявить, что я мертв? – Лицо царя было багровым от гнева. – Твоя выходка ничем не отличается от государственной измены!

– Ваше величество, – отозвался Латиф, – если с помощью двух слов я могу спасти человеку жизнь, ни причинив вреда никому другому, отчего же мне не сказать их?

– Но казнить и миловать – мое право, – сердито промолвил царь.

– Обычные люди могут делать то же самое, что и государи, только государи делают это лучше, – заметил Латиф.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что не способен действовать с той легкостью и простотой, какие доступны лишь самым могущественным владыкам, – пояснил Латиф. – Ведь того, чего я добился двумя словами, ваше величество могли бы добиться одним-единственным, просто сказав: «Прощен!»

– Что бы ты ни натворил, ты всегда выкрутишься, – усмехнулся царь и отпустил Латифа, щедро наградив его за лесть, но все же освободив от должности начальника полиции.

Попугаи

Говорящие попугаи были на родине Латифа в большой моде – иметь их стремились все. На немых же птиц никто и смотреть не хотел, так что Латиф легко раздобыл двух попугаев, которые не сказали бы ни слова даже под угрозой смерти.

Потом он отправился в караван-сарай.

Репутация Латифа была хорошо известна, поэтому в целом свете едва ли нашелся бы такой смельчак, который отважился бы вступить с ним в сделку. Вот почему все только смотрели, как он сидит посреди комнаты с двумя огромными клетками, накрытыми тканью, но никто не предлагал купить их.

Однако, как обычно бывает на Востоке, почти любой был готов потолковать о делах.

– Что это у тебя там, Латиф? – спросил один богатый купец, указывая на клетки. – Должно быть, говорящие попугаи?

– Да, о величайший из купцов, – ответил Латиф, – самые что ни на есть говорящие.

– Наверное, они знают больше слов, чем любые другие?

– Да, по крайней мере сотню слов.

Купец решил позабавиться за счет Латифа. Он не сомневался, что птицы вора знают одно-два словечка, а может быть, и полдюжины. Что же касается сотни, тут их владелец, конечно, преувеличивает. И он сказал:

– Какая жалость! А я-то искал парочку попугаев, которые не могут сказать ни единого слова, как ни бейся, чтобы заставить их говорить!

– Это очень редкая разновидность, – отозвался Латиф. – И сколько бы ты заплатил за пару таких необычных птиц?

Чтобы поддержать шутку, купец ответил:

– Я отдал бы за них вот этот кошель с золотом!

– Спасибо, – промолвил Латиф, забирая золото. – Если тебе удастся заставить хоть одного из этих попугаев хоть что-нибудь сказать, я заплачу тебе вдвое больше!

Сокровищница

Латиф был представителем очень древнего рода воров, корни которого уходили в прошлое на много столетий. От своих предков он унаследовал старинный пергамент, передававшийся от отца к сыну, – его разрешалось вскрыть лишь мастеру воровского дела после того, как он продаст неговорящего попугая. Латиф распечатал свиток.

В пергаменте говорилось о потайном ходе в подземную сокровищницу царя. Строители заложили это место гранитными плитами, так плотно пригнанными друг к дружке, что между ними нельзя было просунуть даже лезвие ножа. Но одна плита поворачивалась на шарнирах – надо было только знать какая именно.

Латиф нашел этот потайной ход и несколько раз посетил сокровищницу, неизменно возвращаясь оттуда с мешками золота.

Вскоре главный казначей заметил, что золота становится все меньше, и удвоил охрану у входа, но безрезультатно. Тогда, дрожа от страха, он пошел к царю, чтобы рассказать ему об этой загадке.

– Это может быть только Латиф, – сказал монарх и призвал к себе мудрейшего из своих визирей.

– Должно быть, в сокровищницу есть другой вход, – рассудил тот. – Я найду его для вашего величества.

Он велел принести в подземелье большую охапку соломы и поджечь ее. Став снаружи, визирь наблюдал за гранитными плитами, пока не заметил, как из единственной трещинки между ними поднимается струйка дыма.

Визирь пришел в сильное возбуждение и решил схватить Латифа собственноручно, чтобы получить огромную награду, обещанную царем за его поимку.

Спрятавшись неподалеку от потайного хода, он принялся ждать, пока глухой ночью не услышал шаги Латифа. Вор забрался в сокровищницу, а визирь все выжидал. Когда Латиф опять появился наверху с мешком золота, визирь пошел за ним в его убежище, роняя наземь зернышки из захваченной с собой сумки, чтобы пометить дорогу.

Но Латиф не уступал ему в сообразительности. На рассвете он выглянул из окна и увидел разбросанные по улице зернышки. Мигом выскочив на задний двор, Латиф взял оттуда трех куриц и отправил их клевать зерно. К тому моменту, когда визирь в сопровождении царя вернулся к сокровищнице, чтобы пойти по следу, они нашли там лишь несколько куриц, которые копались в земле, ища червяков.

Горбун

Как-то ночью Латиф крался по кладбищу: он прослышал, что один скряга имеет обыкновение прятать там деньги. Но в ту же ночь, как назло, царь отправил туда на дежурство трех своих воинов, чтобы научить их не бояться темноты перед предстоящей атакой на врага.

Они увидели Латифа и, поскольку всем честным людям в этот час полагалось сидеть по домам, арестовали его как бродягу.

– Я щедро награжу вас, если вы меня отпустите, – взмолился Латиф. – Я всего лишь навещал могилу своего благочестивого предка…

Но воины, надеясь на повышение по службе, отвергли его просьбы.

– Мы не можем покинуть свой пост, – сказал один из них, – поэтому привяжем тебя к дереву, а утром отведем в тюрьму.

Связав его крепкой веревкой, воины ушли в стоящую неподалеку хижину и заснули.

Перед рассветом на кладбище появился тот самый скряга: он направлялся к своему тайнику с деньгами и по дороге увидел привязанного к дереву Латифа.

В тот же миг и Латиф увидел его; он сразу заметил, что этот человек горбун, и к нему на помощь, как всегда, пришло вдохновение.

– Эй, брат, – сказал он, – посмотри, он еще не исчез?

– Что значит «исчез»? – спросил скряга.

– У слова «исчез» только одно значение, – проворчал Латиф. – Я говорю о своем горбе! Меня привязали к этому волшебному дереву, которое, как всем известно, чудесным образом исцеляет горбунов в считаные часы. Будь так добр, посмотри, исчез ли уже мой горб или нет?

Скряга посмотрел – и, разумеется, увидел совершенно прямую спину.

– У тебя нет горба! – в изумлении воскликнул он.

– Отлично! – отозвался Латиф. – А теперь развяжи меня поскорее, потому что мне пора идти.

Дрожащими от волнения руками скряга развязал веревку. Потом он захныкал:

– Уважаемый господин, ты, наверное, заметил, что и я тоже горбун. Пожалуйста, привяжи меня к этому дереву, чтобы излечить, и вернись за мной днем. Окажи мне эту услугу, и я отплачу тебе сторицей!

– Ладно, – сказал Латиф. – Раз уж ты так просишь…

Когда воины проснулись и обнаружили, что их пленник превратился в горбуна, они приняли его за волшебника и отпустили, заставив пообещать, что он не будет наказывать их при помощи своего колдовского искусства.

Знакомство с Арифом

Как-то раз к Латифу подошел человек по имени Ариф и сказал:

– Я специалист по части воровства и хочу присоединиться к вам с Афифом. Один человек – это просто вор, каким бы умелым он ни был. Двое – уже партнеры, ну а трое – это целая шайка. А шайка воров – это гораздо эффективнее, да и больше соответствует традициям, чем один вор или даже партнеры.

Латиф посоветовался с Афифом, и тот сказал, что идея хорошая. Но друзья решили, что не примут Арифа в свою тесную компанию, пока не проверят его на деле.

У Арифа был план, и он познакомил с ним остальных.

Вскоре после этого все трое пришли к ростовщику по имени Бахил, снискавшему дурную славу своей скупостью, и заявили, что им нужно с ним побеседовать.

– Мы все купцы, – сказал Латиф, представив хозяину Афифа с Арифом, – и собираемся ехать в Бухару с изрядной суммой денег. Мы хотим спросить у вас совета: как уберечь ее от грабителей?

Бахилу стало любопытно.

– А зачем вы едете с деньгами в Бухару?

– Разве вы не знаете? – спросил Латиф. – Там сейчас большой спрос на золото. Мы хотим накупить там разных товаров, привезти их сюда и продать с огромной прибылью.

– А нельзя ли и мне с вами?

– Ну, не знаю… Ведь чем больше у нас будет денег, тем вероятнее, что об этом пронюхают разбойники…

В конце концов Латиф с товарищами дали ростовщику себя уговорить и пообещали взять его с собой в Бухару. Он предложил нанять отряд вооруженных людей для защиты от грабителей.

– Во-первых, это обойдется нам в целое состояние. А во-вторых, разве мы можем быть уверены, что эти охранники сами нас не ограбят? – сказал Афиф.

– Между прочим, – заметил Ариф, – я и вам-то не слишком доверяю. А вдруг вы вдвоем или втроем на меня наброситесь? Мы ведь не так уж хорошо друг друга знаем!

После обсуждения они решили, что все мешки с золотом погрузят на одного мула и каждый участник экспедиции будет следить за остальными. Доля ростовщика оказалась самой внушительной. А тяжелые мешки воров были набиты ничего не стоящим железным ломом…

Наконец они отправились в дорогу – каждый следил за всеми своими компаньонами и за тяжело нагруженным мулом.

Через несколько часов изнурительного пути караван подошел к постоялому двору, где была прекрасная турецкая баня. После сытной трапезы Латиф предложил товарищам помыться, чтобы снять усталость.

– Но нам всем придется пойти туда одновременно, – сказал скряга, – иначе один из нас может удрать с деньгами.

– У меня есть еще одна мысль, – сказал Афиф. – Давайте попросим истопницу присмотреть за мулом и не отдавать его никому из нас, если он захочет забрать его в одиночку. Пусть отдаст животное только всем четверым вместе.

Все согласились с ним, объяснили женщине, что от нее требуется, и пошли в баню.

После горячей ванны, потом холодной, потом парилки и массажа с благовонными маслами Афиф сказал:

– Жаль, что у нас нет с собой гребня! Не помешало бы расчесать бороду, да и голову тоже…

– Верно, – сказал Латиф, – но меня так разморило, что мне уже все равно.

– Сходи попроси истопницу дать нам гребешок, – сказал Афиф.

– Слушай, принеси гребень! – обратился Ариф к ростовщику.

– А сам-то что не идешь, лентяй? – отозвался Бахил, разнежившись в тепле и не желая прерывать сладкие грезы о прибыли, которую он получит благодаря их экспедиции.

– Ладно, так уж и быть, – проворчал Ариф и, выйдя из бани, направился к истопнице.

– Я должен забрать мула, – сказал он.

– Нельзя, пока на это не дадут разрешения все ваши друзья: таков уговор, – подозрительно нахмурилась женщина.

– Но мы изменили наши планы.

– Все равно не отдам, пока остальные не подтвердят.

– Ну что ж, – сказал Ариф, – послушайте сами! – И крикнул: – Эй, друзья, никто не против, чтобы она мне его отдала?

– Нет-нет, никто! – дружно закричали в ответ его товарищи.

Тогда Ариф оделся, взял мула и покинул постоялый двор.

Когда все заметили, что его нет, он был уже на полпути к их общему воровскому логову.

Так Ариф доказал свое мастерство и стал полноправным членом шайки.

Эликсир молодости

Латиф долго старался проникнуть в дом богатого старика по имени Джуки, но его жилище слишком надежно охранялось. Чтобы разлучить богатея с его деньгами, вору пришлось придумать особый план.

Однажды по пути домой Джуки увидел согбенную фигуру с длинными седыми волосами и плакатом в руках. На плакате было написано: «Я знаю секрет эликсира жизни! За сотню золотых я готов открыть все. Узнайте мой секрет!»

Латифу было известно, что Джуки интересуется омоложением и пуще всего на свете боится смерти.

Джуки остановился перед загримированным вором и прочел объявление. Потом он рассмеялся.

– Если ты умеешь делать стариков юношами, почему бы тебе не начать с себя? – презрительно бросил он.

– О почтенный господин, – простонал Латиф, – у меня только один пакетик чудесных омолаживающих трав на две порции, и я не могу сам воспользоваться этим волшебным снадобьем. Но если ты разрешишь испробовать его на себе, я докажу, что никого не обманываю!

Скряга был неглуп, и у него тоже возник план.

– Отлично, – согласился он. – Пойдем ко мне домой, и я внимательно тебя выслушаю.

Как только они добрались до жилища Джуки, хозяин отвел трясущегося Латифа в погреб и запер там.

– Ну вот, – сказал он через прорезь в двери, – дай мне твоего зелья, и я выпущу тебя, когда оно подействует.

– Но откуда мне знать, что ты не оставишь меня без награды, да и вообще выпустишь? – спросил Латиф.

– Что же ты предлагаешь? – откликнулся богач.

– Укрепи в этом погребе высокую полку и положи на нее ключ от двери и сто золотых монет. Сейчас я немощный старик, и мне всего этого не достать. Я приму половину своих трав, а ты – другую. Если снадобье подействует на меня, то и на тебя тоже, и в этом случае я смогу взять ключ и деньги.

Латиф отдал ему пакетик с сушеными травами.

– Сделай из них отвар, и к утру ты станешь на тридцать лет моложе, – сказал он.

Когда скряга ушел, Латиф дождался ночи, чтобы хозяин заснул, а потом сбросил свою личину, забрал ключ с деньгами и был таков.

Голова верблюда

Конечно, Латиф прекрасно умел менять свой облик. Как-то раз пришедший к нему в гости приятель сказал, что обитатели улицы Торговцев Шелком – сборище воров или, по крайней мере, обманщиков, и Латиф решил стать одним из них.

Переодевшись курдским торговцем и замотав лицо шарфом, он взял тюк с дорогими шелковыми тканями и отправился на эту улицу, выкликая:

– Эй, покупатели! У меня отличный товар!

Купцы собрались вокруг него. Подобно всем мошенникам, они были очень подозрительны и спросили Латифа, набит ли весь тюк только шелком или там есть что-нибудь еще.

– Конечно есть! – воскликнул Латиф. – Там внутри голова верблюда!

Тот купец, что его спрашивал, рассмеялся и заплатил требуемую цену.

Он развязал тюк прежде, чем Латиф успел покинуть улицу. Плюясь и вопя, что их обманули, торговцы шелком схватили переодетого курдом Латифа и поволокли его к судье.

– Да я всего-навсего сказал правду, – заявил Латиф.

Обвинение было снято.

Идрис Шах

Страна Дураков

Предания о Стране Дураков родились так давно, что уже никому не под силу отыскать их корни, но сама эта страна и ее обитатели по-прежнему с нами. Многие из анекдотов о Мулле Насреддине и о простаках из мифического города Готама имеют к ней самое прямое отношение. То же можно сказать и про статьи о чиновниках, политиках и всякого рода «экспертах» – статьи, которые ежедневно появляются в газетах в нашем сегодняшнем мире.

На Востоке говорят, что многие разумные с виду люди претендуют на то, чтобы считаться полноправными гражданами Страны Дураков, и виной тому бывают их тщеславие, напыщенность и алчность.

Это убедительно подтверждает случай, который произошел недавно с одним чересчур уважающим себя ученым. Он получил от компании Би-би-си письмо с таким предложением: «Приглашаем вас выступить на телевидении с речью по вашей теме: „Ничто не существует, а стало быть, нельзя ничего ни о чем сказать“. Плата составит сто фунтов». Придя в восторг, мыслитель тут же ответил согласием.

Он написал так: «Согласен выступить за сто фунтов. Пожалуйста, сообщите, куда прислать деньги».

Граждан Страны Дураков можно встретить практически везде. Однажды редактор некоего журнала заказал мне статью, к которой я приложил несколько фотографий. На обороте каждого снимка стоял штамп: «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ВОСПРОИЗВОДИТЬ БЕЗ ПИСЬМЕННОГО РАЗРЕШЕНИЯ АВТОРА». Редактор позвонил мне и попросил добыть разрешение фотографа. Я ответил: «Так это же я!» Последовала долгая пауза. Потом редактор сказал: «Извините, но мне что-то не верится. В конце концов, вы могли бы просто предупредить меня об этом, а не заказывать резиновый штамп!»

Вспоминая, сколько чудесных цивилизаций канули в прошлое, не оставив по себе почти никаких следов, я черпаю глубокое утешение в мысли о том, что жителям и обычаям Страны Дураков явно не грозит подобная судьба.

Однако у них, похоже, не было традиции записывать свои приключения, так что я решил хотя бы отчасти исправить этот недосмотр.

Как там внизу

Трое обитателей Страны Дураков наткнулись на глубокий колодец.

– Полезай-ка туда и посмотри, как там внизу, – сказал старший из путников самому молодому.

Тот прыгнул в колодец, упал на дно и разбился насмерть.

Остальные прождали его два часа.

Потом старший скомандовал:

– Пойдем за ним. В конце концов, если бы ему там не понравилось, он бы уже давно вернулся.

Выводы, сделанные из поверхностных наблюдений, отнюдь не редкость и в наши дни. Мистер Рей Булл рассказывал на совещании Британского психологического общества, как это бывает. Например, когда людям демонстрируют фотографии других людей со шрамами, первые часто подозревают вторых в непорядочности…

Даже великий Гарри Гудини, прославившийся своим умением находить выход из самых безнадежных положений, как-то раз, очутившись в тюрьме, повел себя как настоящий житель Страны Дураков. В своей книге «Гудини» Гарольд Кейлок повествует, что однажды знаменитого фокусника посадили в тюремную камеру и предложили оттуда выбраться, но он никак не мог отпереть дверь. Перепробовав все известные ему уловки, он устало прислонился к двери, и та вдруг распахнулась. Оказывается, она вовсе не была заперта.

Игральный камень

Один хитрый купец, продав людям множество бесполезных товаров, собрался покидать Страну Дураков, и тут к нему подошел местный житель.

– Ты кто? – спросил дурак.

– Я странствующий торговец, продаю разные вещи.

– Ну продай мне что-нибудь.

Купец решил, что такой шанс нельзя упускать. Действуя по наитию, он поднял с земли камень и сказал:

– Он стоит всего два динара. Это игральный камень.

– Как это?

– Смотри: ты берешь молоток, который у тебя с собой, и если сможешь расколоть этот камень, он отдаст тебе в десять раз больше денег, чем ты поставил на кон, обещая его разбить.

– Ага, – сказал житель Страны Дураков, – тогда я его покупаю. Молоток у меня тяжелый, а этот камень выглядит не таким уж крепким. На нем я заработаю ни за что!

Торговец взял свои два динара и поспешил прочь.

Дурак поднял свой молоток и сказал:

– Ставлю десять к одному серебром, что расколю тебя с первой же попытки!

Он нанес по камню могучий удар, но тот даже не треснул.

– Ах так? Ну ладно, в этот раз ты победил. А теперь спорю с тобой на десять к одному ЗОЛОТОМ, что сейчас ты не выдержишь! – И он ударил еще сильнее, но снова без всякого результата. – Ладно. Я должен тебе десять золотых монет и десять серебряных. Ставлю все вместе – или выиграю, или задолжаю вдвое больше! – И дурак, собравшись с силами, бабахнул по камню изо всей мочи, так что руки у него загудели до самых плеч.

Но камень по-прежнему остался целехонек.

– Да ты просто вор и негодяй – заманиваешь легковерных своими посулами! Поэтому я не буду тебе платить. Мало того, – продолжал доблестный тупица, – возьму вот и заброшу тебя вон в те кусты, чтобы никто тебя не увидел и не соблазнился твоими лживыми обещаниями!

Порой люди чересчур увлекаются рассуждениями, не имеющими ровно никакой связи с реальностью. В ноябре 1981 года в редакцию канала ITV поступили сотни звонков от взволнованных телезрителей. В очередном выпуске сериала «Перекресток» был показан пожар в мотеле, и они хотели узнать, уцелела ли героиня – вымышленный персонаж по имени Мег.

Ты жульничаешь!

Один из жителей Страны Дураков встретился на дороге с другим.

– Угадай, что у меня в руке! – сказал он.

– Верблюд!

– Ты жульничаешь – ты видел, как я его подобрал!

Коли уж мы заговорили о нелепостях, можно вспомнить, как первого августа 1969 года в Локборо одного менеджера по продажам обвинили в том, что на собрании Партии молодых консерваторов он украл у лорда Лейнсборо его трость. В защиту обвиняемого было заявлено, что он «глава крикетной команды своего города и капитан хоккейной. Он пришел на собрание после игры в крикет».

Справедливость

Один житель Страны Дураков подал в суд на другого. «Этот человек ударил меня и выбил мне глаз», – пожаловался он.

Обвиняемый сознался в своем преступлении.

После долгих размышлений о том, какую назначить компенсацию, судья постановил: «Выньте оставшийся глаз, и пусть его возят по стране, пока не найдут кого-нибудь с таким же. Купите у него тот, и мы оштрафуем обвиняемого на соответствующую сумму».

Но мы не должны удивляться тому, что обитателям Страны Дураков бывает так трудно справиться с некоторыми проблемами. Один участник лондонской конференции, проводимой Ассоциацией учителей частных школ, сообщил на своем выступлении, что почти неграмотные ученики «обычно получают на выпускном школьном экзамене очень низкие оценки, но им все равно выдают аттестат».

Съедобная собака

В Стране Дураков есть малоизвестный обычай: овец там называют собаками, а собак – овцами.

Один плут взял с собой облезлую овечку и отправился в Страну Дураков, надеясь втридорога продать животное ее легковерным обитателям.

– Эй, дружище! – воскликнул первый дурак, попавшийся ему навстречу. – Куда это ты идешь со своей собакой?

– Болван! – сказал плут. – Это не собака, а овца, причем очень хорошая.

Он пошел дальше и вскоре увидел на обочине еще двоих местных жителей.

– Отличная у тебя собака, вернее, была бы такой, если б ее немножко подкормить, – добродушно заметил первый дурак.

Плут нахмурился. Потом второй дурак добавил:

– Из собак иногда получается вкусная еда.

Плут совсем растерялся. Встретив поблизости полицейского, он сказал:

– Злые люди пытаются убедить меня в том, что овца – это собака.

– Какая овца? – спросил полицейский.

– Да вот эта!

– С вашего позволения, уважаемый, это СОБАКА. Похоже, кто-то пытался убедить вас в том, что собака – это овца!

С диким воплем плут повернулся и кинулся бежать, бросив свою овечку.

– Невостребованная собственность, – сказал полицейский, и дураки сделали из овцы шашлык.

Британскому Министерству иностранных дел следует помнить об опасностях, которые несут с собой языковые различия. В отчете Комиссии по иностранным делам при Палате общин от 21 июля 1981 года указывалось, что лишь половина сотрудников британского посольства в Париже говорит по-французски. Из сотрудников посольства в Бонне немецкий знала только треть. На следующий день «Таймс» привела слова сэра Энтони Кершо о том, что у некоторых дипломатов с языками «просто беда», и заключила, что посольские работники вынуждены объясняться с местными жителями на языке жестов.

Тяжба

Обычный человек отправился на охоту и случайно забрел в Страну Дураков. Неподалеку от маленькой деревни он подстрелил птицу.

Не успел он ее подобрать, как вокруг столпились местные жители. Его отвели в суд и обвинили в убийстве, назначив ему в помощь адвоката.

Когда началось слушание дела, один дурак-истец сказал:

– В эту птицу переселилась душа моего отца. Я ждал его, чтобы погасить семейные долги. Теперь он убит, и нам придется ждать много поколений, потому что он попал в конец списка тех, кто дожидается очередного перевоплощения…

Второй дурак сказал:

– А еще, как владелец пруда, где жила птица, я требую возместить мне стоимость всей рыбы, которую она съела.

Другие истцы выдвинули свои жалобы.

Подсудимый был в отчаянии. Но адвокат отвел его в сторонку и объяснил, как нужно защищаться.

Когда судья спросил, может ли подсудимый сказать что-либо в свою защиту, он ответил:

– Я признаю себя виновным и готов выплатить любые компенсации, какие назначит суд. Есть только одна трудность. Мой собственный отец, при жизни очень богатый, перевоплотился в тритона, и нам всем придется подождать, пока не наступит его очередь снова стать человеком, чтобы он мог сказать нам, где спрятал свои сокровища.

– Это вполне разумно, – согласился судья. – Истцам придется подождать, только и всего.

Конечно, у английского законодательства имеется свой, особый взгляд на человеческую жизнь. В пору написания этой книги разрешено напиваться по воскресеньям после приобретения спиртного, однако может случиться так, что вы отморозите при этом ноги, поскольку в священный день отдыха дозволяется торговать пивом, но запрещено продавать носки…

Простая логика

Один чужак (так называют в том краю всех иностранцев) прибыл в Страну Дураков со своим сообщником, задумав разыграть местных жителей и как следует нажиться на их глупости.

Они облачились в дорогие одежды, чтобы произвести на дураков более сильное впечатление.

Вскоре они повстречали какого-то простака с овцой.

– Эй, друг, – сказал первый пройдоха, – отдай нам свое животное.

– С чего бы это? – спросил дурак.

– Разве ты не слышал? – вмешался второй чужак. – Через три часа будет конец света. Тогда уж ни мясо, ни шерсть никому не понадобятся.

– В таком случае, – сказал хозяин овцы, – не лучше ли нам ее съесть? Я приготовлю нам завтрак на троих.

Начать день трапезой из жареной баранины показалось обманщикам очень неплохой перспективой, и они согласились. Пока дурак собирал дрова для костра, они обнаружили поблизости прохладный ручей. Сбросив одежду, они с наслаждением погрузились в воду.

Вдруг они заметили, что костер, который еще недавно весело пылал, стал ужасно дымить, и вылезли из ручья посмотреть, что случилось. Они подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть, как их халаты, тюрбаны и туфли обращаются в пепел.

Прыгая от ярости и отчаяния, чужаки закричали:

– Зачем ты это сделал?

– А что? – спокойно спросил дурак. – Если конец света так близко, как вы говорите, одежда вам больше не нужна, верно? Вы ведь сами сказали, что шерсть уже никому не понадобится…

Волшебные палки и горшок

Лишившиеся одежды плуты сумели раздобыть себе новую, одурачив каких-то случайных прохожих, и зашагали дальше, полные решимости возместить все свои потери.

Они выманили у одного дурака золотую монету, заявив ему, что ее взяли из библиотеки на определенный срок, который давно истек. В качестве доказательства они показали ему год, выбитый на монете, и обещали сами вернуть ее куда положено.

Прибыв в столицу, Город Дураков, они взяли две палки и принялись колотить ими друг о дружку Вокруг быстро собралась толпа.

– Что это вы делаете? – спросил один дурак.

– Мы путешественники, а деньги с собой носить опасно: могут ограбить. Вот мы и пользуемся этими волшебными палками.

– И как они работают?

– Надо просто стучать ими друг об дружку, приговаривая «тилла-тилла», и тогда наземь падает золотая монета.

Один плут застучал палками, а второй незаметно для дураков уронил монету, которую они обещали вернуть в библиотеку.

В толпе оказался король дураков.

– Я дам вам за эти палки десять золотых, – предложил он.

– Ладно, раз ты король, мы отдадим тебе их за эту цену, – сказал один пройдоха, а второй добавил:

– Но запомни, что можно добывать только по одной монете каждые три часа, поэтому сейчас мы не можем повторить эту процедуру.

– Все понятно, – сказал король и, довольный, ушел восвояси.

Через три часа он попробовал повторить фокус и рассвирепел, когда у него ничего не вышло.

– Меня надули! – взревел он и приказал немедля отыскать обманщиков.

А жулики, взяв свои десять золотых, поспешно убрались из столицы и вскоре увидели богатую деревню. Один из них спрятался в лесу, а другой отправился на базар.

Зайдя к гончару, он купил дешевый глиняный горшок и стал произносить над ним странные заклинания.

– Что это ты делаешь? – спросил хозяин.

– Превращаю твой горшок в волшебный, – объяснил плут.

– Как это?

– А вот так. Хочу, чтобы он готовил сам, без дров и без огня.

«Если я буду торговать такими горшками, то заработаю кучу денег!» – подумал гончар и спросил чужака:

– За сколько продашь свой секрет?

– А сколько у тебя есть?

– Я накопил примерно сотню золотых монет.

– Ладно, сойдет. Ты только купи мяса и трав, и я покажу тебе, как он действует.

Когда все необходимое было принесено, гончар уселся, чтобы посмотреть на чудо.

– Здесь у нас ничего не получится, – сказал чужак. – Готовить с помощью волшебства можно только в лесу. Есть у вас поблизости лес?

– Есть, совсем рядом, – ответил гончар, и они вместе отправились в ту рощу, где прятался второй мошенник.

Чужак велел гончару сесть на землю и запоминать волшебные слова, а сам поставил горшок с положенными туда сырыми продуктами за кусты.

– Теперь считай до ста, – велел он.

Сообщник первого жулика незаметно подкрался к горшку, опорожнил его и положил внутрь только что приготовленное тушеное мясо, а потом на цыпочках ушел прочь.

Придя в восторг, гончар быстро отсчитал золотые монеты, схватил волшебный горшок и со всех ног побежал с ним обратно в свою лавку.

Мошенники проспали до утра в другой части леса и уже направлялись домой, но им не повезло: они случайно наткнулись на гончара, который всю ночь безуспешно пытался сварить что-нибудь в волшебном горшке.

– Вы меня обманули! – завопил он. – А ну отдавайте мои деньги!

– Неужели горшок не хочет для тебя готовить? – спросил первый чужак.

– Да, не хочет!

– Ты, наверное, положил в него мясо с жиром?

– А как же!

– Это было очень глупо с твоей стороны. Разве ты не заметил, что я не клал туда жир?

Дурак почесал в затылке:

– Да, верно.

– Вот видишь, какой ты дурень! Надо было в точности следовать моим инструкциям. В том блюде, которое сделал я, жиру хватало, ты согласен? Волшебный горшок добавляет свой собственный жир – это один из его плюсов. А теперь убирайся, пока я не отнял у тебя мое сокровище!

Испугавшись, что у него отберут волшебную посуду, гончар бросился наутек.

Но нежданная помеха задержала мошенников, и патруль, высланный королем на поиски людей, продавших ему «волшебные палки», успел поймать одного из них, хотя другому удалось сбежать.

Дочь короля

Понимая, что в руках у них находится очень опасный преступник, воины посадили его в мешок. По пути во дворец они зашли в чайхану, чтобы подкрепиться, а мешок, крепко завязанный, оставили снаружи.

Через несколько минут какой-то дурак, проходя мимо, увидел мешок и принялся в него тыкать.

– Кто там? – спросил изнутри чужак.

– Просто прохожий. А что ты делаешь в мешке?

– Я угодил в беду, – пожаловался мошенник.

– Ладно, я тут ни при чем… – начал было дурак.

– Я тебя не виню, дружище. Иди своей дорогой и скажи спасибо, что тебе не надо жениться на дочери короля и потом мучиться, управляя половиной королевства.

– Поэтому ты в мешке?

– Ну да. А воины там, в чайхане. Самые главные мудрецы страны сказали им, что первый, кого они сегодня встретят, должен будет взять в жены принцессу. О, моя горькая судьба!

– Слушай, – сказал дурак, – а я бы не прочь на ней жениться. Если я тебя выпущу и займу твое место, никто ничего не узнает. Как ты на это смотришь?

Они поменялись местами, и хитрый чужестранец вышел сухим из воды.

Конечно, на свете есть воины и поумнее тех, что оставили своего пленника перед чайханой. Мы знаем об этом, несмотря на такой отрывок из судебного отчета, опубликованный в «Лестер меркьюри» в 1971 году:

«Мистер Д. Баркер, адвокат Сварана Синга, сообщил, что у последнего нет ровно никакого образования, но он много лет прослужил в армии, показав себя с самой лучшей стороны».

Коза

В Страну Дураков узким перешейком вдавался кусок обычного мира, который дураки нередко пересекали, чтобы сократить дорогу из одной части своего королевства в другую.

Как-то раз король дураков купил козу – раньше этих животных в столице еще не видели. На целые мили вокруг не было ни одного человека, умеющего ее доить, и двое придворных получили приказ отвести ее на дойку к единственному обитателю страны, знающему, как это делается. Они тут же отправились по назначению.

Пересекая территорию чужаков, дураки наткнулись на постоялый двор. День был жаркий, и они решили выпить по чашечке чаю, а козу привязали снаружи.

По их необычной одежде и глупым разговорам хозяин постоялого двора догадался, что его гости прибыли из Страны Дураков. Потом он услышал, как горячо они обсуждают свою важную миссию, и ему захотелось подшутить над ними. Такая опасность витает над всеми жителями Страны Дураков, вот почему в их поведении иногда проскальзывает подозрительность. Хозяин украдкой выбрался из дома, подоил козу и привязал на ее место козла.

Когда дураки привели животное к своему умельцу, тот сказал, что это не она, а он. «Должно быть, тут какая-то ошибка», – пробормотали они и пустились в обратный путь.

По дороге они снова задержались на том же постоялом дворе, и хозяин опять совершил подмену.

Когда они вернулись во дворец, король убедился, что перед ним коза, и в гневе отправил их обратно, не забыв хорошенько отчитать за глупость.

Разумеется, все то же самое произошло еще раз, а потом еще и еще. Наконец король лично повел козу на дойку, но и его путешествие закончилось с тем же результатом, что и предыдущие.

Тогда у него родилась догадка, что территория чужаков – волшебная страна, где козлы превращаются в коз, и наоборот. Это стало не только доказательством существования волшебства, но и основанием для принятия закона, строго-настрого запрещающего дуракам даже ненадолго покидать свою родину.

Кстати, некоторые считают, что именно благодаря этой истории в Афганистане появилась пословица: «Если у тебя нет забот, купи себе козу».

Любители животных утверждают, что коза должна была каким-то образом намекнуть придворным о своих приключениях с хозяином постоялого двора. Однако и среди этих любителей, как и среди нас, встречаются люди, очень похожие на уроженцев Страны Дураков. В июле 1981 года на одну ферму под Барселоной проникли воры. Ферму охранял только пес, доберман-пинчер, но вместе со всем остальным украли и его.

Персидский воин

Однажды житель Страны Дураков взял себе жену из обычного мира, которая скоро поняла, что больше не может его терпеть. Но он не давал ей развода, так что она была вынуждена пойти на хитрость.

В соседнем доме жил молодой красивый парень, и они полюбили друг друга. Она велела ему прокопать между их домами туннель и не выказывать удивления, что бы потом ни случилось.

Когда потайной ход был закончен, женщина сказала своему мужу-дураку:

– Что-то я нынче устала, но мне передали, что моя сестра-двойняшка, которая живет в соседнем доме, хочет меня видеть. Пожалуйста, сходи к ней и скажи, что у меня все хорошо, но я предпочла бы отложить визит.

Дурак встал, отправился в соседний дом и сказал, что пришел повидаться со свояченицей.

Его провели в гостиную – там на диване сидел хозяин, а рядом с ним точная копия жены дурака. Конечно, это и была его жена, которая успела переодеться и прибежать сюда по подземному ходу.

Дурак обратился к женщине, и она отвечала ему абсолютно таким же голосом, какой он привык слышать у себя дома. Видя его изумление, она улыбнулась.

– Мы с вашей женой похожи как две капли воды, только одеваемся чуть-чуть по-разному, – пояснила она.

Все еще не до конца убежденный, дурак кинулся домой и обнаружил там свою жену, которая спокойно дремала на их собственном диване.

– Ну что, передал? – спросила она.

После этого не проходило дня, чтобы дурак не придумывал какие-нибудь уловки, стараясь уличить жену во лжи, – например, он подарил ей бусы в надежде, что она будет носить их и там и там, поскольку подозревал в ней колдовские способности, позволяющие волшебным образом переноситься с места на место.

В конце концов он решил, что его ревность просто глупа, и пришел к соседу с извинениями.

– Ничего страшного, дружище, – сказал сосед, который только и ждал возможности перейти к выполнению второй части плана.

Он накормил дурака пирогами с гашишем, и вскоре тот крепко уснул. Тогда хозяин переодел своего гостя в форму персидского воина, выбрил ему голову, сунул в карман соответствующие документы и вытащил его на улицу.

Когда к дураку вернулись те крохи разума, какие были у него от природы, он не узнал сам себя. Посмотрев на свою одежду, бедняга задумался: неужто он и вправду персидский воин? Решив выяснить это наверняка, он постучался к себе в дом и спросил свою жену:

– Да кто ты вообще такой? – удивилась она. – Я что-то не пойму. Иди и спроси своих дружков.

По профессии дурак был кожевником, так что он направился в ремесленный квартал. Увидев его издали, другие кожевники принялись кидать в него камнями, потому что не любили персидских воинов за их подлые повадки.

– Убирайся отсюда, персидский пес! – закричали они.

Тогда он сел на обочину и стал смотреть, что у него в карманах. В одном из них обнаружилась официальная бумага, предписывающая наемнику Фирозу Бахтиари ровно через два дня явиться к командиру персидского полка в Абадане. По контракту ему должны были выдавать паек из хлеба и мяса и платить по сотне серебряных монет в месяц. Хотя дурак этого и не знал, его сосед работал в армейском штабе, так что ему было очень легко оформить такой приказ.

Почесав свою бритую макушку, дурак снова вернулся домой и сказал жене:

– Похоже, я превратился в персидского воина. Судя по этим документам, я должен очень скоро быть в Абадане, иначе меня накажут.

– Согласно условиям нашего брачного договора, – ответила она, – если ты покинешь меня больше чем на несколько дней, мы считаемся разведенными.

Она обратилась к местному судье, который одобрил и зарегистрировал их развод, после чего они с дураком-мужем благополучно расстались навсегда. Дурак хорошо проявил себя на службе, а она была счастлива со своим новым супругом.

Если бы в Персии в ту пору существовала бесплатная юридическая консультация, дурак мог бы прибегнуть к ее услугам. Впрочем, и здесь надо быть осторожным. В 1972 году в Верховный суд Англии обратились с просьбой выплатить компенсацию человеку, который уже семь лет пользовался бесплатной юридической помощью в борьбе со своими бывшими работодателями. Раньше это дело уже рассматривалось в суде низшей инстанции. Но только когда оно попало в высший орган правосудия, выяснилось, что никакого несчастного случая, от которого якобы пострадал истец, не было и в помине.

Орехи и абрикосы

Житель Страны Дураков случайно пересек границу своего государства и побрел по дороге куда глаза глядят. Вскоре ему встретился придворный, перед которым стояла важная задача. Он только что вспомнил, что у его короля день рождения, а он не позаботился о том, чтобы отправить ему подарок.

Прохожий, которому явно нечего было делать, показался ему посланцем небес.

– Хочешь немного заработать?

– Хочу, ваша честь.

– Отлично. Вот тебе несколько золотых. Иди в ближайший город и купи там кокосов. Потом отнеси их королю – он их обожает – и скажи, что это ему от меня на день рождения. Все понял?

– Да, господин, в этом нет ничего сложного.

Найдя фруктовую лавку, дурак показал золото и потребовал самых лучших кокосов.

– А почему бы тебе не взять абрикосы? – спросил хозяин. – Они гораздо вкуснее!

Ему хотелось сначала избавиться от скоропортящегося товара.

Дурак решил, что это хорошая мысль, и купил полную корзину абрикосов.

Явившись во дворец, он объяснил страже, зачем пришел, и его провели к королю.

– Ваше величество, меня прислал такой-то и такой-то с подарком для вас, – объяснил он.

Король рассчитывал получить орехи и, увидев абрикосы, страшно разъярился. Бедного дурака схватили, и король швырял в него спелыми плодами, пока те не кончились. Потом его выкинули из дворца.

– Слава богу, – пробормотал дурак, ковыляя восвояси. – Если бы я купил орехов, он проломил бы мне голову!

Возможно, дурак преуспел бы больше, если бы вместо фруктов взялся покупать произведения искусства. В 1978 году главную премию на одном конкурсе – три тысячи фунтов – получила картина Уильяма Тернбулла «Без названия. Номер 9», представляющая собой обычный холст, замазанный обычными белилами.

Правда, сначала холст был загрунтован голубой краской – может быть, это и стало для художника ключом к успеху.

Информация

Большое значение для жителей Страны Дураков, как и для всех нас, имеет правильность полученной информации. Как-то раз один из них отправился в соседнее государство и был вынужден остановиться на ночь в караван-сарае, полном незнакомцев.

Когда его привели в спальню, он забеспокоился. «Если я и впрямь засну, – подумал он, – то как мне понять утром, который из этих людей я?»

Кто-то спросил его, почему он выглядит таким озабоченным, и дурак объяснил.

– Это очень просто, уважаемый, – сказал его собеседник. – Возьми вот этот воздушный шарик и привяжи его к своей лодыжке. Когда проснешься, человек с шариком на лодыжке и будет тобой.

– Спасибо, друг, – поблагодарил его дурак, привязал к себе шарик и тут же заснул глубоким сном.

Тогда второй человек отвязал шарик от его ноги и прицепил к своей.

Утром дурак проснулся, увидел шарик на лодыжке соседа и стал соображать, что это значит.

– Я вижу, что ты – это я, – недоуменно сказал он спящему, – но кто же тогда я сам?

Правильность информации крайне важна и в нашем мире. В феврале 1974 году в «Таймс» было напечатано сообщение Майкла Мейсона о том, что в популярном справочнике Уитакера издания 1973 года есть ошибка:

«Телефонный номер 01 639 9239 указан как принадлежащий Национальному суду по вопросам отношений в промышленности. Позвоните по этому номеру, и вам ответит администратор китайского ресторана, торгующего навынос».

Когда я позвонил по этому номеру через двенадцать лет (24 июня 1986 года), то действительно попал в китайский ресторан: было хорошо слышно, как в зале звенят посудой… Тот же самый человек подошел к телефону и 1 мая 1990 года, спустя целых шестнадцать лет.

Кто умнее

Не стоит удивляться тому, что в Стране Дураков, как и у нас, есть свои мудрецы. Я заметил, что их наследие не хранят в пыльных томах, а передают из уст в уста, ибо наследие – это плод личного опыта, а вовсе не умозрительных теорий, столь любимых философами.

Почетное место в истории Ближнего Востока занимает один знаменитый житель Страны Дураков по имени Маймун, герой множества поэм, шуток и песен, имеющих хождение на всем огромном пространстве от Испании до Афганистана. Нам повезло, что бродячие рассказчики – вроде того, которого я встретил на Памирском нагорье близ афганско-китайской границы и который поведал мне нижеследующий анекдот, – хранят память о его мудрости по меньшей мере тысячу лет.

Если верить этому сказителю, тайное учение Страны Дураков гласит, что в так называемом нормальном мире на самом деле все шиворот-навыворот. Большинство обитателей этого мира и есть настоящие дураки. Чтобы проиллюстрировать эту истину и убедить в ней своих соотечественников, Маймун некогда путешествовал по нашим краям, выдавая себя за местного жителя.

Он нанялся в услужение к одному мудрецу, который сказал ему:

– Я возьму тебя на испытательный срок. Но запомни: я хочу, чтобы ты предугадывал каждое мое желание.

Маймун поклонился, и хозяин отпустил его. На следующее утро он снова позвал его к себе и сказал:

– Уже полдня прошло, лентяй ты этакий! Вставай наконец и займись уборкой!

– Сначала я должен пообедать, – сказал мудрец из Страны Дураков.

– Чего? – взревел хозяин. – Да сейчас только пять утра!

– Вы только что сказали, что прошло полдня, а в моем договоре значится, что я имею право на сытный обед в полдень, – ответил ему Маймун.

– Ну хватит болтать! – рявкнул хозяин. – Немедленно встань и отопри входную дверь.

– Это невозможно, – отозвался Маймун.

– Невозможно? Почему это?

– Потому что она уже отперта. Вы же велели предугадывать каждое ваше пожелание. Так вот, вечером я догадался, что сегодня вы прикажете мне отпереть дверь, и сделал это заранее.

По словам Маймуна, «нормальный» человек оказался настолько непоследователен, что выгнал из дому своего новоиспеченного слугу. Но мудрец из Страны Дураков нисколько об этом не пожалел, ведь меньше чем за день он приобрел весьма впечатляющие доказательства того, что все мы полные безумцы.

Голова с плеч!

Как мы только что видели, среди уроженцев Страны Дураков порой встречаются весьма рассудительные люди. Однако способность здраво рассуждать поддерживается и сохраняется там благодаря непрерывному процессу обучения – чему-то вроде непрекращающегося семинара. Иногда за пренебрежение логикой – или просто за ее недостаток – приходится платить очень высокую цену.

Однажды король Страны Дураков приказал человеку, который без разрешения сел в его присутствии, немедленно встать.

– Отрубить ему голову! – добавил государь.

– Но, ваше величество, – заикаясь, пробормотал несчастный, – я же выполнил ваш приказ!

– Это верно, – согласился король, – но я не обещал сохранить тебе жизнь, если ты подчинишься!

Находясь в Англии, я сделал открытие, имеющее нечто общее с этой мрачной афганской притчей.

Согласно британским законам, фермеры, обнаружившие на своей земле растение под названием «бодяк полевой», должны известить об этом власти и уничтожить сорняк либо понести наказание.

Те же законы обещают покарать любого, кто причинит вред так называемой «заразихе сетчатой».

Но заразиха сетчатая паразитирует на бодяке полевом. Если вы подчинитесь первому закону, избежав наказания благодаря своей бдительности, вы можете заодно вызвать гибель охраняемого вида и тем самым совершить противоправный поступок, предусмотренный вторым законом[22].

Идрис Шах

Часть седьмая

Мудрость…

Золотой кинжал

Пуштунские пословицы и поговорки

Кинжалом из чистого золота врага не заколешь.

Если не можешь дать мне грош, хотя бы придержи своих собак!

Кошки ловят мышей не для того, чтобы угодить Богу.

Дармовым вином и судья напьется допьяна.

Он тащит на себе свою важность, как слон бревна.

Без куста не будет и ягоды.

Лягушка запрыгнула на стену и воскликнула: «Я вижу Кашмир!»

Дрова сгорели, а куда девать золу?

Пока мясники спорили, корова сдохла.

Сандалия не башмак, а шапка не тюрбан.

Когда у торговца нет работы, он взвешивает грязь.

Он тонет в ложке воды.

Заслушаешься трубадура – обед подгорит.

Желтый пес – брат волку.

Хромой краб ползет прямо.

Осел твой, но тебе все же надо вытащить его из канавы.

Хочешь удержать молоко в решете и еще жалуешься на невезение?

Золотой туфлей можно побить любого.

Сохранил уши, но потерял голову.

Умный враг лучше глупого друга.

Когда муравей видит лужу, он говорит «море».

От одного холостого выстрела целая толпа разбежится.

Выучил голубиный язык, да забыл свой.

Когда курица жиреет, она перестает нестись.

Слепой просит у Бога два глаза.

Будешь перечить портному – останешься без рубашки.

Хорошую вещь задешево не отдадут.

Если ты роза, воспевать тебя – дело соловья.

Набил себе живот и думает, что умеет говорить по-персидски.

Хочешь чего-то от меня добиться – проси, но не жалуйся.

Пахнет дыней, но смотри, как бы тебя не стошнило.

Хочешь держать верблюдов – сделай дверь побольше.

Не показывай мне пальму, лучше назови сроки.

Учение превращает одного в муллу, а другого – в шайтана.

Уходи из нашей деревни, но не дай нашей деревне уйти из тебя.

Если хозяин гложет кости, что же достанется псу?

В лавке слепого ювелира что рубины, что галька – никакой разницы.

Повздорили мать с дочерью, а дурак решил, что это всерьез.

Ворона умна, но погляди, что она ест!

Обжегшись на молоке, дует на йогурт.

Ястребы дерутся – голубь не мешай.

Мышцы у слабых ноют и ропщут.

Пусть ночь темна, да яблоки сочтены.

Конечно, племянник – вор, но дядя-то у него судья!

Мечты в небесах, а мозги в ногах.

Что в одной стране грязь, в другой – снадобье.

Знатному намек что бедняку посох.

Где торговля, там и обман.

Тот же осел, только под другим седлом.

Роза прекрасна, но корень у нее в грязи.

Афганцы и ученые

Люди часто удивляются, почему ученые так жарко спорят друг с другом. Мне кажется, это не потому, что они ученые, а потому, что они тоже люди. Так что удивляться тут особенно нечему. Мой друг, суфий Абдул Хамид-хан, рассказал мне старую кабульскую историю на эту тему.

Сидели однажды пятеро афганцев и о чем-то спорили. Первый сказал второму:

– Ты вообще не имеешь права на свое мнение, потому что ты не афганец: ты не говоришь на пушту, а только на дари.

Второй сказал:

– Раз так, тогда ты тоже не афганец, потому что родился в Туркестане!

Третий сказал второму:

– Какой же ты афганец – ты ведь шиит, а значит, еретик!

Четвертый сказал третьему:

– Ты тоже не настоящий афганец, потому что был за границей во время Войны за независимость!

А пятый сказал четвертому:

– Но ты ведь и сам не афганец: твой отец родился в Индии!

Тогда первый сказал пятому:

– По-моему, и ты тоже не афганец, потому что много лет учился и работал за рубежом, на Западе!

Попрепиравшись так некоторое время, они решили устроить перемирие и пошли к уважаемому саиду (потомку Пророка), чтобы тот их рассудил.

Саид сказал:

– Вы все афганцы, ведь разнообразие присуще афганскому народу.

– Не слушайте его, – сказал первый афганец. – Эти саиды по крови – арабы, так разве они могут знать, какими должны быть настоящие афганцы?

И снова все зашумели.

Второй афганец сказал:

– Афганцы появились здесь еще до саидов.

Третий афганец согласился и добавил:

– Многие из них родились за границей, в самых разных краях, – как же назвать их членами афганской семьи!

Четвертый взмахнул рукой и сказал:

– Среди них немало еретиков.

Пятый похлопал его по спине и сказал:

– А еще они все время толкуют о мире, поэтому нельзя быть уверенным, что они захотят воевать, когда понадобится!

И они ушли из дома саида, очень довольные собой. Тогда гость, который был там, сказал:

– Но вы не решили их проблемы: кто же такие афганцы?

– Я решил их главную проблему, – ответил саид, – которая состояла в том, что они не могли поладить друг с другом. Сами видите, теперь они помирились. Что же касается того, кто такие афганцы, – да вот сейчас к нам и приходила компания типичных афганцев. Это те, кто считает себя не хуже других и кому в любой момент может померещиться, что он лучше соседа, но горе тому, кто их рассердит, ибо они ополчатся на него все, как один, и таким образом обретут свою целостность!

– А как насчет того, что саиды – не афганцы? – спросил озадаченный гость.

– Саид, – сказал его друг, – это человек. Если афганец меньше чем человек, то саид не может быть афганцем. Афганец тоже человек. Если он больше чем человек, то он не может быть саидом.

Мне самому однажды пришлось очень нелегко в общении с парочкой ученых, которые сделали относительно меня свои предположения и пытались действовать, исходя из них. В конце концов они стали в тупик – к счастью, с моей стороны никаких усилий для этого не понадобилось. Хотя такое поведение ученых отнюдь не редкость, многих афганцев оно здорово раздражает. Можно только порадоваться тому, что у ученых короткая память и они не слишком страдают от того, что у них называется «борьбой за истину».

Именно этой теме посвящена одна старинная афганская история, которую я с удовольствием вам расскажу.

Жил да был один ученый, и вот как-то раз забрел он на базар, где было полным-полно обыкновенных людей. Не все из них знали, что к мыслителям следует относиться с уважением, а подшучивать над ними – дурной тон. Ученый же был человек широкообразованный, но ничего не знал о фруктах.

Бродя по базару, ученый зашел во фруктовую лавку, где среди прочего товара было несколько крупных дынь. Раньше он никогда не видел дыни, а потому обратился к хозяину:

– Объясните мне не откладывая и во всех подробностях, какова природа этих предметов, выставленных вами на продажу.

Владелец лавки, не знающий, что с образованными людьми нужно вести себя вежливо, решил, что перед ним круглый идиот.

– Как, уважаемый господин? Разве вы не слыхали, что слоны несут яйца? Так это они и есть!

– Неужели? Какой удивительный факт! Я возьму одно из них домой и подожду, пока из него не вылупится слон. У меня складывается впечатление, что это может иметь положительные утилитарные последствия.

Ученый купил дыню и понес ее домой. Однако по дороге он споткнулся, и дыня, вырвавшись у него из рук, покатилась вниз по склону холма.

Ученый побежал за ней. Он уже почти поймал ее, как вдруг спелая дыня налетела на камень и раскололась пополам.

Неподалеку спал заяц – от шума он проснулся и, выпрыгнув из своего убежища, помчался прочь.

Ученому показалось, что заяц выскочил из слоновьего яйца, и он вполне логично заключил, что это новорожденный слоненок. Не желая расставаться со своей собственностью, он устремился за ней вдогонку.

Разумеется, ему так и не удалось догнать зайца.

Когда ученый наконец вернулся домой, жена спросила, как он провел день.

– Не так удачно, как хотелось бы, – ответил он. – Я узнал несколько новых любопытных фактов, но мое слоновье яйцо разбилось, и детеныш, который был внутри, оказался проворнее меня…

Конечно, так поступают не только ученые или афганцы. Подобное грозит каждому, кто вздумает делать выводы, не располагая для этого достаточной информацией.

Идрис Шах

Мудрость слона

На Востоке есть старинная притча, распространению которой на Западе по мере сил способствовал и я, ее часто называют «Историей о слоне в темноте».

В этой истории несколько человек залезают ночью в цирковой шатер, желая узнать, что там находится. Они слышали, что приехавшие на гастроли циркачи привезли с собой нечто, именуемое слоном. Но они не знают, каков слон на самом деле.

Итак, эти люди пытаются определить на ощупь, что такое слон. Одному из них попадается хвост, и он думает, что слон – это змея. Второй возражает, потому что нащупал ногу. «Нет, слон похож на столб», – говорит он. Третий, потрогавший хобот, заключает, что загадочное животное должно быть чем-то вроде шланга. И хотя они приблизились к слону вплотную, им так и не удается понять, как же он выглядит по-настоящему.

Эту историю часто используют как введение в нашу философию, и она отлично подходит для этой задачи. Люди, искушенные во многих других науках, написали о нас уйму книг, утверждая, что мы мистики, или что мы напоминаем греческих, индуистских и буддийских мыслителей, или что мы возникли как реакция на ислам или даже пропагандируем какой-то гипертрофированный ислам. Разве это не напоминает вам тех, кто бродил вокруг слона в темноте?

Так что в первую очередь мы, естественно, говорим о том, что вы можете попытаться осмотреть – или ощупать – слона по частям, но вам не следует делать из этого поспешные выводы. Постепенно вы сложите эти части воедино, и в результате у вас получится не набор разрозненных понятий (змея, столб и так далее), а нечто, о существовании чего вы раньше и не подозревали, – тот самый «слон».

Чтобы подготовить людей к постижению «слона», символизирующего собой нашу философию в целом, мы вынуждены поначалу объяснять, из каких частей он состоит, как поступили бы и вы, если бы вам пришлось описывать слона людям в темноте. В нашем случае этими отдельными частями служат беседы, лекции, книги, а также методы и идеи, которые излагаются преподавателями нашего учения уже много сотен лет подряд.

Однако, для того чтобы обеспечить какой-то прогресс, нам прежде всего необходимо убедиться, что наши слушатели подготовлены к пониманию. Нам нужно двигаться медленно, шаг за шагом. Если бы, к примеру, во тьме под цирковым шатром, где держат слона, собрались люди, не знающие, что такое шланг или столб, мы даже не смогли бы воспользоваться этими аналогиями. Перед нами были бы слушатели, не достигшие даже уровня тех любопытных горожан, которые прокрались ночью в цирк, чтобы узнать, как же все-таки выглядит таинственное животное по имени слон. Поэтому сначала суфийское учение предоставляет интересующимся письменные и устные материалы, составляющие его основу. Поскольку эти материалы могут быть запечатлены на бумаге и таким образом переданы в удобной форме, их следует прочесть и осмыслить, прежде чем приступать к чему-либо еще.

Этот процесс можно назвать освоением. Чтобы помочь людям освоить то, что им нужно знать, мы должны сначала узнать многое об этих людях. Потом мы составляем письменные материалы в соответствии с их нуждами. Вот почему суфийские тексты заново перелагаются знатоками этой философии для каждого поколения и в каждом культурном регионе.

В большинстве своем люди наивно полагают, что если им под силу задать вопрос, то они столь же легко могут и понять ответ на него. Ведь учиться, задавая вопросы, – обычная практика. Однако эти люди совершают ошибку, считая, что раз на свете есть вопросы, на которые легко получить конкретный ответ, то к этому же типу относятся вообще все вопросы. Вдумайтесь, и вы поймете, что это совсем не так. Если я спрошу вас, что такое стул, вы можете показать мне на этот предмет мебели, и нам всем будет ясно, что вы имеете в виду. Это пример простого вопроса и ответа. Но если я спрошу вас, что такое вкус клубничного варенья, как вы мне ответите?

Конечно же это означает, что есть разные типы понятий – с одной стороны, понятие «стул», легко доступное большинству людей и не требующее для своего постижения особых условий, а с другой – понятие «вкус клубничного варенья» (или еще чего-нибудь), которое можно постигнуть лишь при наличии варенья и вкусовых сосочков.

Так как же угостить желающих вареньем и натренировать их вкусовые сосочки?

В суфийском учении это делается при помощи так называемых импульсов. Источником импульса может быть притча, событие или утверждение. История о слоне в темноте дает такой импульс. Всякий подобный импульс служит для того, чтобы проиллюстрировать что-то (суть проблемы со слоном), либо для того, чтобы закрепить это у вас в памяти, как бывает с притчами. Импульсы производят и другой эффект, который мы пока можем назвать только «тренировкой вкусовых сосочков», поскольку общепринятого термина для него нет.

Ближе всего к описанию этой разновидности жизненного опыта можно подойти, если сравнить ее с особым навыком или умением – когда оно у вас появится, вы сможете им пользоваться.

Пожалуй, для введения в нашу философию сказано уже вполне достаточно. Теперь пора ее изучать. А путь для ее изучения таков: надо читать сборники историй, которые мы публикуем, и подмечать, где их герои делают поспешные выводы, или задают вопросы, не умея правильно их сформулировать, или воображают, что наши идеи можно описать в терминах, позаимствованных из других областей.

На раннем этапе очень важно привыкнуть к нашим притчам и тому, как их следует понимать. Каждый год мы получаем из всех уголков мира буквально тысячи писем с вопросами, ответы на которые уже есть в книгах. Порой – и тоже совсем нередко – нам присылают истории, далеко не удовлетворяющие тем требованиям, каким должны отвечать полноценные притчи в нашем понимании этого слова. Научитесь улавливать характерный аромат мудрой притчи, потому что это принесет вам огромную пользу.

Помните нашу пословицу: «Из кувшина нельзя ничего налить, пока его не наполнишь». И это содержимое имеется в тридцати с лишним книгах, составленных ради того, чтобы подготовить людей к постижению нашего знания. С нашей стороны было бы несправедливо ждать, что без этой базовой подготовки вы сможете понять ответы на те разнообразные вопросы, которые нам задаете. Точно так же и вам бессмысленно задавать вопросы, пока у вас нет информации, на которую вы должны опираться, когда задаете их.

Помните и то, что, кроме анализа и обсуждения письменных текстов, необходима еще и восприимчивость. Наши притчи не требуют ни механического заучивания, ни слепой веры. Они предназначены для того, чтобы открывать в вас новые возможности. Дайте им проникнуть в ваше сознание.

Помните также, что в притчах содержится отнюдь не все суфийское учение. Поскольку теперь суфийские истории гораздо чаще находят дорогу в печать, некоторые самозваные эксперты взяли моду легкомысленно утверждать (даже в серьезных справочниках), что «суфизму учат только посредством притч». Не надо слушать этих невежд, но знайте, что притча играет в нашей традиции очень важную роль.

История о рисе и карри

Давайте познакомимся с традиционной притчей в одном из ее вариантов – историей о рисе и карри.

Герой этой индийской притчи, проголодавшись, зашел в харчевню и заказал себе рис и карри.

– Я тороплюсь, – сказал он подавальщику.

Тот ушел и вскоре вернулся.

– Вот карри, – сказал он, – а рис будет готов с минуты на минуту.

Запах карри еще сильнее раздразнил аппетит посетителя. Не выдержав, он съел соус просто так.

Через несколько минут ему принесли рис.

– Вареный рис без ничего? – сказал едок. – Дайте к нему карри!

Подавальщик отправился за карри, но голодный посетитель не утерпел и набросился на рис. Едва он очистил тарелку, как услышал:

– Вот ваш карри. А рис уже съели?

– Принесите мне еще немного рису, я съем его с этим соусом, – попросил клиент…

И так далее.

Эту историю часто рассказывают как анекдот те, кого интересует лишь ее шуточное содержание. Многих она весьма забавляет. Что ж, почему бы и нет?

Есть, конечно, и до боли знакомая реакция педанта: нужно было сразу сказать подавальщику, чтобы он принес рис только вместе с карри. Но тогда мы не имели бы этой истории, иллюстрирующей…

Иллюстрирующей что? То, что люди хватают вещи, которые кажутся им привлекательными, и поглощают их «без разбору».

Кое-кто пытается поступать так и с суфийскими текстами. Суфии, которые определенно не уступают ученым в уме, а зачастую и в образованности, без устали порицают последних за уверенность в том, что метод педантов – единственный метод, дающий какие-либо результаты. Ведь с помощью этого метода можно получить лишь результаты одного типа.

Узколобые теоретики и прочие умники также очень любят приводить эту историю в доказательство «ущербности» суфийского учения. «Если суфийская мудрость подается ученикам только хаотически, как рис и карри в этой истории, она, должно быть, столь же неудовлетворительна!» – брюзжат они. Если вы согласны с ними, пожалуйста, немедленно оставьте свои попытки проникнуть в суть суфизма, потому что все равно этим дело и кончится – если не сейчас, так потом. Умники почему-то забывают, что многие поколения мыслителей посвятили всю свою жизнь изучению деятельности великих суфиев (например, Руми и Газзали), а ведь трудов этих людей просто не существовало бы, если бы они не обучались на таких притчах, как история о рисе и карри!

Беда не в том, что ограниченные ученые предпочитают знанию педантизм. Просто они порой бывают уверены, что педантизм – это и есть дорога к знанию. А хуже всего то, что на протяжении столетий многие из них пытались применить свой метод к суфийскому мировоззрению. Их книг вокруг с избытком, даже по сей день.

Педантизм – искусственная позиция, чуждая нашей природе. Если вы тоже собираетесь занять ее, советую вам сначала хорошенько подумать.

Договор и предположения

Есть древняя восточная притча, служащая иллюстрацией ко многим идеям, и здесь мы можем в учебных целях воспользоваться ею, чтобы усвоить хотя бы несколько из этих идей.

Она называется «История о песках», и содержание ее таково.

Была на свете речка, она брала начало из маленького родника, а потом бежала и бежала, по дороге к ней присоединялись другие речки, и наконец она превратилась в большую реку. Она сделалась такой широкой, глубокой и полноводной, что стала считать себя могучей и непобедимой.

Через сотни миль пути по лесам и полям река вдруг встретилась с огромной пустыней, такой необъятной, что сначала речная вода образовала зыбучие пески, а потом начала исчезать. Увидев впереди высокую гору, река подумала: «Ах, если бы мне только добраться до этой горы и преодолеть ее! Тогда я сбежала бы вниз с другой стороны и нашла счастье, слившись с далеким океаном».

Но река не только уже почти потеряла способность двигаться вперед – она поняла, что, если даже ей и удастся достичь горы, она никогда не переберется через вздымающиеся в поднебесье пики.

Что ей было делать? До сих пор все шло хорошо: люди возносили хвалу ее прохладным струям, в них плавали рыбы, берега пропитывались ее водой и давали богатые урожаи. А потом она уперлась в песчаный барьер и заболотилась, а впереди неодолимой преградой выросла гора.

Снова и снова пыталась река хлынуть дальше, но каждый раз ее воды просто уходили в песок.

И тут река услышала шепот ветра – сначала тихий, потом погромче. Ветер сказал ей: «Если ты останешься здесь, то погибнешь, но если ты позволишь мне поднять тебя высоко в небо и перенести над горой, я уроню тебя с другой стороны в виде дождя. Тогда капли опять смогут собраться, стать ручьем, а затем рекой, и в конце концов ты вольешься в океан. Так делают все ветра и все реки, и если ты не согласишься на это, то дальше тебе не пройти».

Но река ответила: «Сколько я себя помню, я всегда была бегущей водой. Как же мне теперь принять на себя роль пассажира? А кроме того, откуда мне знать, что ты сдержишь свое обещание и отпустишь меня в целости и сохранности на другой стороне?»

Ветер негромко пошумел, ничего не ответил и унесся прочь.

Брошенная в одиночестве, река обнаружила, что теряет все больше и больше воды, что ее жизнь понемногу уходит в бездонные глуби песка, и призадумалась. «Я не могу сама двигаться вперед, – сказала она себе, – и не могу оставаться здесь, потому что исчезаю в земле. Значит, я должна принять предложение ветра».

Скоро ветер вернулся и стал дуть над водой, пытающейся достичь горы. «Стой! – воскликнула река. – Возьми меня наверх. Теперь я поняла, что мне нечего терять…»

И ветер мало-помалу поднял реку на своих крыльях и бережно перенес за гору, а там пролил наземь тихим дождем. Капли стали собираться в лужи, потом в ручейки, потом в речки, а потом из них получилась могучая река, которая в свое время влилась в могучий океан.

Так вот, всякий человек порой становится похож на эту реку. Он делает предположения, как река, уверенная, что ее жизнь будет и дальше течь своим неизменным путем. Он пытается заключать договоры с людьми или с судьбой и требует объяснений, хотя сам еще не в силах понять ответы на свои вопросы.

Первоначальная цель обучения суфизму состоит не в том, чтобы направить людей по единственно верному пути, и не в том, чтобы вооружить их догмами или чужими мнениями. Цель в том, чтобы обогатить их новым опытом и впечатлениями, которые позволят им понимать то, чего они раньше не понимали, а при необходимости и заключать договоры, способные принести истинную пользу.

Быть или делать

Знаменитого суфия спросили, что он делает.

«Ровно ничего», – ответил суфий.

Эта позиция осуждалась мирянами («бездельничать грешно») и приводила в восхищение дервишей («тот, чье „я“ бездействует, дает возможность проявиться Божьей воле»).

По этим отзывам можно понять, как устроены миряне и что волнует дервишей. В противоположность тем и другим суфии (аль-и-расида, «достигшие») осуждают вышеприведенный ответ по иной причине: тот, чья индивидуальность и впрямь уступила место Истине, не скажет «я ничего не делаю» в обычном смысле. Он скажет: «Я есть».

Один суфий сказал: «Если кто-то спрашивает вас, кто вы или что вы делаете, вы отвечаете ему в соответствии с тем, кто он сам и что делает он сам. Это упражнение на вежливость и здравый смысл, ведь если ребенок спросит, кто вы такой, вы не станете отвечать ему: „Я философ“. Поступить так значило бы пренебречь нуждами ребенка. Вашим ответом в этом случае будет „Я отец твоего друга Саида“ или „Я твой дядя“, в зависимости от обстоятельств».

Иглу

Член миссии ООН в Афганистане постоянно спорил с неким ученым насчет суфийских идей. Ученый был уверен, что знает о суфиях все: разве он не читал их книг и не выступал с лекциями о них? По его мнению, иностранец не мог знать на эту тему решительно ничего. «Вы же канадец, – говорил он, – а суфизм – часть моего культурного наследия. Поэтому моя трактовка этой философии заведомо лучше вашей, и я не собираюсь ни переубеждать вас, ни препираться с вами».

Но канадец искал для себя суфийского наставника и не мог поверить, что его собеседник годится на эту роль. По базарам пошли слухи о чудаке из неверных, который бросил вызов афганскому мудрецу, заявив, что имеет право изучать суфийский путь независимо от того, перенял ли он местную культуру. Большинство решило, что он сумасшедший.

И он подтвердил эту догадку, когда в один прекрасный день обнаружили, что он построил себе иглу из ледяных глыб, и не где-нибудь, а прямо в саду того самого именитого ученого, в городе Кабуле.

Ученый был в ярости; вокруг столпился народ, послали за полицией.

Пока продолжалась вся эта суматоха, мимо проходил настоящий суфийский наставник. Он остановился и немного послушал, а потом взял канадца за руку и сказал: «Я обучу тебя, потому что никто из них ничего не понимает».

Они отправились своей дорогой, и об этой истории судачили еще долгие месяцы, а то и годы. Затем как-то раз ученый стал рассказывать о выходке сумасшедшего канадца и о «фальшивом суфии», который увел его, на одном публичном сборище, где присутствовал другой настоящий суфий. Он встал и сказал:

– Канадец знал об ильм-и-ишарат (искусстве намека) больше любого из вас, так что оставьте ваши невежественные нападки на безумных канадцев и фальшивых суфиев. Этот канадец был эскимосом. Ученый заявил, что весь суфизм принадлежит ему по праву наследования. Ответ канадца, данный в наглядной форме, гласил: «Если суфизм твой и не может принадлежать всем, поскольку он зародился здесь, то я утверждаю, что снег, на котором я поставил свое иглу, и лед, из которого я его сложил, принадлежат мне, где бы их ни увидели, поскольку я впервые увидел их на холодном севере Канады».

Менталитет философа

Люди часто спрашивают о различиях в образе мыслей суфия и философа. Эта история подчеркивает одно из таких различий.

Жил-был на свете философ-буквоед, который то и дело повторял своему знакомому суфию (хотя тот вовсе не просил у него совета), чтобы он любой ценой держался подальше от женщин. «Они тебя погубят!» – твердил философ.

В один прекрасный день суфий заметил, что его ученый друг не пришел повидаться с ним, как обычно, и решил выяснить, что с ним сталось. Для этой цели он велел своему ученику сходить к мыслителю домой. «Он влюбился», – вернувшись, сообщил тот.

Суфий немедленно встал и в сопровождении учеников отправился к мудрецу.

Добравшись до места, они с изумлением увидели, что философа с удилами во рту и привязанными к ушам поводьями оседлала какая-то прекрасная молодая незнакомка и разъезжает на нем по улице. Философ был совершенно одурманен ею, а она заставляла его делать все, что ей вздумается.

Суфий воскликнул:

– Ты же сам советовал мне не связываться с женщинами, утверждая, что они могут погубить мужчину!

– Верно, – пропыхтел философ, не останавливаясь, ибо красавица без устали пришпоривала его, – и теперь ты видишь, насколько я был прав!

Как гласит известная пословица, «Надень повязку на глаз одноглазому, и он воскликнет: „Доброй ночи!“».

Священник, суфий и ученик

Некий священник пришел послушать суфия и увидел, что он очень свободно обсуждает все свои проблемы с молодым учеником.

– Тебе следовало бы держать этого юнца в страхе, – заявил он суфию. – Весь мой опыт показывает, что, если давать людям слишком много воли в рассуждениях, они перестают тебя уважать, а это определенно не идет на пользу ни тебе, ни твоему делу.

Суфий ответил:

– Соверши с нами небольшое путешествие, и я покажу тебе кое-что интересное.

Втроем они отправились в путь. Вскоре суфий сказал священнику:

– Какое чудесное стадо овец пасется вон там!

– Это не овцы, а козы, – возразил священник.

Но суфий настаивал, что видит овец, и священник, потеряв терпение, обратился к ученику:

– Скажи ты – овцы это или козы?

– Конечно овцы, – ни секунды не медля ответил юнец.

Прошло еще немного времени, и путешественникам встретился яблоневый сад.

– Отличные груши! – сказал суфий.

– Это же яблони! – взревел священник.

– А ты как думаешь? – спросил суфий ученика.

– Я думаю, это груши, – мгновенно ответил тот.

Священник злился все больше и больше.

– Что делают вон те люди? – спросил потом суфий. – По-моему, это воины.

– Да, воины, – подтвердил ученик.

– Никакие они не воины – они женщины, и это всякому ясно! – завопил священник.

Так оно и продолжалось – снова, снова и снова. Путешествие заняло несколько дней, и каждый день суфий видел то, чего не видел священник, или не видел того, что видел священник. И всегда ученик соглашался не со священником, а с суфием.

Наконец они вернулись туда, откуда вышли, и суфий сказал священнику:

– Ты думал, что я слишком доверяю своему ученику и поэтому он должен потерять ко мне уважение. Но теперь ты сам убедился, что он поддерживает меня даже тогда, когда я заблуждаюсь.

– Но как ты сумел воспитать этого юнца таким образом? – спросил священник. – Ведь слова духовного пастыря должны быть абсолютно безошибочными. Если бы я сказал своим прихожанам, что синее – это зеленое или что курицы – это воробьи, они перестали бы мне верить…

– Это долгая история, – отозвался суфий, – но я сокращу ее для тебя. Видишь ли, священники стараются сделать так, чтобы люди относились ко всему в этом мире как к реальности. Они клянутся, что это есть это, а то есть то, и никакие отклонения невозможны. И что же происходит в результате? Когда люди замечают, что в этом мире полно несообразностей, они теряют веру в священников. Ведь их слова, как ты сам сказал, должны быть абсолютно безошибочными. А значит, когда священник, хоть он и такой же человек, как все остальные, делает или говорит что-то, чего люди не одобряют, они теряют веру в священника и в то, что он проповедует.

У нас же все устроено совсем иначе. Мы верим, что этот мир несовершенен и что вещи не такие, какими они кажутся. Далее, когда я впервые встретил этого юношу, то сказал ему: «Я человек, а стало быть, несовершенен. Хочешь ли ты следовать за мной? Я могу вести тебя, только если ты сам этого пожелаешь, ибо никто не вправе требовать повиновения – им можно лишь пользоваться, если оно уже есть. Если ты последуешь за мной, то можешь не получить за свои старания ровным счетом ничего. Готов ли ты пойти на этот риск, потому что мы не даем никаких гарантий?»

На этом месте священник, вообразивший, что находится в компании дьявола, прервал беседу. Нет сомнений, что он и поныне действует где-то так, как считает правильным. Остается только надеяться, что его суждения теперь более разумны, чем в тот раз, когда он принял суфия за дьявола…

Персики

Жили-были в далеком краю три семьи, которые употребляли в пищу только персики, приготовленные различным образом.

В одной семье варили персики в сахаре и пили сироп. В другой сушили плоды на солнце и ели их, когда они становились твердыми, как камень. В третьей кололи косточки и съедали их ядрышки, а сами персики выбрасывали.

Стоит подчеркнуть, что, хотя все они начинали с одних и тех же фруктов, никто из них никогда не ел персиков в их натуральном виде; однако, как ни странно, многие члены этих семей страстно мечтали о том, что в разговорах между ними называлось «истинная реальность». При этом члены каждой семьи были убеждены, что их часть персика ближе к истинному персику, к «персиковости».

Однажды проходящий по их стране чужеземец услышал, как они обсуждают свои проблемы. Он сказал: «Все вы не правы. Персик – это нечто более свежее и совершенное, более естественное, более близкое к своему источнику». Они велели ему убираться прочь.

Второй путник, явившийся чуть позже, сказал: «Вы все отчасти правы». Но они прогнали и его со словами: «Откуда ему что-нибудь знать? А кроме того, каковы его побуждения?»

Однако затем к ним прибыл третий путник, который сказал: «Бросьте-ка ненадолго варить свой сироп, сушить фрукты и колоть косточки, и я покажу вам кое-что». Но они слишком привыкли к своей деятельности и к своей пище; более того, они были одержимы поисками «истинной реальности», а от этой страсти очень трудно избавиться, как и от привычки постоянно спорить. Так что они прогнали и этого чужестранца.

Потом все принялись за эксперименты. Сироп варили то подольше, то побыстрее, сушеные персики резали на мелкие дольки и даже поджаривали, а косточки кололи самыми разнообразными способами. Никто не мог бы сказать, что три семьи мало усердствуют в своей погоне за истинной реальностью. И конечно же все нередко вспоминали о тех трех путниках.

В беседах на эту тему часто слышалось такое замечание: «Они все говорили разные вещи, поэтому только один из них мог быть прав». Отдельные мыслители пытались систематизировать «идеи» чужеземцев, но все эти потуги кончались полным разочарованием. И если не считать нескольких скромных чудаков, до которых никому нет дела, все остальные обитатели Страны Трех Семей, Питающихся Персиками, и поныне упорно пререкаются друг с другом.

Что ж, эти люди ничуть не похожи на нас, верно? И у нас, разумеется, нет ничего общего с ними. Откуда мы это знаем? Мы знаем это, поскольку нам ясно, что беда этих трех семей заключалась в их привычке всегда исходить из готовых предположений. В поисках истинной реальности они опирались не только на свои индивидуальные мнения – мнения тех, кто варил персики, сушил их или колол их косточки, – но и на общее для всех негативное предположение о том, что свежие персики ни за что не могут быть истинной реальностью. Вот что стояло за всеми их рассуждениями, хотя сами они этого и не осознавали.

Идрис Шах

Тыква

Хушхал-хан (1613–1689) из клана Хаттак – величайший поэт пуштунского народа. Крупный военачальник и лидер сопротивления Моголам, он попал в плен к индийскому императору Аурангзебу и часть шедевров афганской национальной поэзии была написана им в тюрьме.

В стихотворении «Тыква» он сравнивает показную силу способной на быстрый рост лозы – империи Моголов – с устойчивой мощью платана, символа племен, говорящих на пушту:

Плеть тыквы взобралась по стволу платана

И обратилась к дереву с таким вопросом:

«О платан, как долго ты растешь?»

Платан ответил ей: «По моим расчетам,

Мне две сотни лет с точностью до полугода».

Тогда тыква сказала: «Сколько же времени у тебя ушло,

А я сравнялась с тобой в росте за одну неделю!»

И платан ответил: «Подожди зимних холодов,

Вот тогда мы с тобой посмотрим, кто выше и крепче».

Его слова вдохновляли афганских патриотов на протяжении почти трех столетий. И сейчас защитники афганских границ повторяют такие строки, не потерявшие своей актуальности с той древней поры:

Честь

Само слово «пуштун» означает честь и славу —

Кем был бы афганец без чести?

Свобода дается только мечом —

С ним мы правили даже Индустаном.

Но мы потеряли свое единство, и это наш грех.

Боже! Верни нам нашу честь и единство!

Чтобы старик Хушхал снова восстал, юный, как прежде!

Торговец воздухом

Султан Махмуд Газневи, уничтожитель идолов, был великим афганским завоевателем, но по мере того, как росла его империя, ему становилось все труднее управлять ею.

Его мудрый раб, знаменитый Аяз, о котором сложено много историй, отказался от высокого поста, однако всегда был рядом с Махмудом, готовый дать ему совет по первому требованию.

Как-то раз султан Махмуд стал в тупик: он узнал, что один из трех главных министров присваивает огромные суммы денег, но делает это так ловко, что сократить имеющийся список подозреваемых больше не удается.

– Аяз, – сказал правитель, – мошенника необходимо поймать, иначе моя империя падет. С другой стороны, я не могу рисковать преданностью двух честных министров, поскольку каждый из них пользуется в наших владениях широкой поддержкой, а они непременно затаят на меня обиду, если я допрошу всех троих. Мы должны определить, кто преступник, причем угадать надо с первой же попытки.

– Махмуд, – ответил Аяз, – я выполню эту задачу, если ты дашь мне соответствующие полномочия.

– Делай все, что считаешь нужным.

Аяз вызвал троих министров и сказал им:

– Наш повелитель желает, чтобы каждый из вас попытался подчинить воздух его высочайшей воле. Как великий монарх, он, без сомнения, владеет не только своими землями, но и ветрами, которые гуляют по просторам его империи. Однако сейчас это не имеет практического воплощения, и объяснить такое положение дел можно лишь нашей халатностью или недостатком изобретательности.

Вельможи поклонились и вышли.

Спустя несколько месяцев Аяз снова призвал всех троих ко двору и в присутствии султана спросил, как они выполнили его поручение.

Первый министр сказал:

– Я соорудил ряд прохладных комнат, в которых воздух циркулирует по разным путям, так что наш повелитель может найти там убежище от летнего зноя. Этой системой могут пользоваться и обычные люди.

Второй министр приблизился к трону и сказал:

– Я построил мельницы, которые мелют зерно. Казна получает от этого доход, а простые люди – работу и пищу.

Третий министр сказал:

– А я установил новый налог. Теперь каждый должен платить за воздух, которым он ежедневно дышит.

Аяз поклонился султану и сказал:

– Изобретения первых двух министров конструктивны и обеспечивают вашему величеству прибыль, а вашим подданным – облегчение. Третий же министр не только не сделал ничего хорошего, но и отнял у людей право, которым они обладали. Это поступок тирана, обманщика и расхитителя.

Третьего министра так потрясло это заключение, что он тут же признал свою вину.

Стоит ли менять будущее

Первого правителя Афганистана, Ахмад-шаха, короновал богослов по имени Сабир-шах. Умные люди рассказывают, что однажды в его приют близ Кандагара явился сам верховный властитель.

– О великий мудрец! – сказал он. – Я хочу знать будущее.

– Я сделал тебя царем, – ответил суфий. – Неужели этого недостаточно? Да и сможешь ли ты вынести бремя знания о грядущем?

– Наверное, ты прав, – согласился монарх, – но меня не покидает жгучее желание знать, что мне суждено. И я готов нести это бремя. Я не успокоюсь, покуда не узнаю своей дальнейшей судьбы.

– Освободи меня от ответственности, – промолвил Сабир-шах, – и я исполню твое желание.

Ахмад обрадовался и тут же заявил, что не будет корить мудреца, что бы ни произошло.

– Тогда иди, – сказал Сабир-шах, – и вскоре твое будущее станет тебе известно.

Через несколько дней, отдыхая в тени дерева, правитель услышал щебет двух птиц. Внезапно он обнаружил, что может понимать смысл их речей.

– Лошадь падишаха может захромать, – сказала первая птица.

– В этом случае она его сбросит, – ответила вторая.

– Тогда он пропустит встречу с армией эмира Юсуфа.

– И эмир, рассердившись, откажется стать его союзником.

Птицы улетели прочь, и Ахмад стал каждый день менять лошадей, постоянно держа еще нескольких про запас.

Он встретился с эмиром Юсуфом, и они заключили союз. Их договор усилил влияние эмира, который стал привлекать на свою сторону все больше и больше знати и претендовать на трон. Из-за этого Ахмаду пришлось провести шестнадцать лет в почти непрерывных сражениях.

Однажды, измотанный битвами, правитель услышал разговор двух других птиц, присевших на скалу.

– Если бы лошадь падишаха захромала, она сбросила бы его, он не заключил бы договор с эмиром Юсуфом и у того не хватило бы сил на борьбу с ним, – сказала первая птица.

– Конечно, – подтвердила вторая. – Тогда падишах был бы в безопасности, а в его владениях царили бы мир и благоденствие.

– Но он пожелал изменить будущее, – заметила первая птица.

После этого Ахмад-шах обнаружил, что утратил способность понимать птичий язык.

Мошна с золотом

Император Бабур в качестве предосторожности спрятал в дупле дерева рядом со своим укрепленным дворцом мошну с золотыми монетами. Возможно, размышлял он, когда-нибудь ему придется спасаться бегством, ведь жизнь монархов всегда полна опасностей.

Один придворный, человек нечестный, наткнулся на золото и украл его. Бабур подозревал, что преступник именно он, хотя прямых доказательств у него не было.

Он пригласил этого придворного на трапезу и в присутствии других подданных завел разговор о пропавшем золоте:

– Я спрятал немного денег – где, я вам не скажу – и теперь думаю, будет ли их достаточно в случае мятежа.

– Сколько их там, ваше величество? – спросил тот самый придворный.

– Всего-навсего пятьсот золотых. Пожалуй, добавлю-ка я туда еще тысячи три-четыре. Как ты считаешь, стоит мне это сделать?

– Да, конечно, – сказал придворный, алчно подсчитывая в уме, сколько он теперь сможет украсть, если положит ворованное золото обратно и правитель добавит к нему еще три или четыре тысячи.

Когда он пришел к дереву с похищенными деньгами, там его уже поджидал император.

– Твоя жадность помогла тебе обогатиться, но она же тебя и сгубила, – сказал он.

Игра в молчанку

Пара молодоженов поселилась в новом доме, и между ними почти сразу вспыхнула ссора. Муж сказал:

– Закрой дверь, сквозит.

– Я тебе не служанка, – ответила жена. – Закрой сам!

– Вот что я тебе скажу, – отозвался муж. – Давай проверим, кто сумеет дольше промолчать. Кто первый подаст голос, тот и закроет дверь.

Жена кивнула в знак согласия, и они сели ждать под свист ветра.

Наступил вечер, но ни один из супругов не двигался с места. Мимо проходили воры, увидели открытую дверь и вошли. Они осмотрели весь дом, включая неподвижных хозяев, которых они приняли за статуи. Потом забрали все что могли и даже сняли с молодой жены украшения.

Она не пошевелилась и не промолвила ни слова. Сгустилась тьма, и открытая дверь привлекла внимание ночных дозорных.

– Закройте эту дверь, – скомандовал начальник стражи, войдя в комнату.

Никто не пошевелился.

– Вы должны подчиняться приказам стражи! – рассердился начальник.

Не добившись от хозяев никакого ответа, дозорные схватили их и потащили в тюрьму.

Утром они предстали перед городским судьей.

– Если вы откажетесь говорить, мы обвиним вас в неуважении к суду, – предупредил он мужа. Ответа не последовало, и судья сказал: – Смотрите, не то я велю вас высечь…

Вдруг женщина крикнула:

– Не бейте моего мужа!

– Ты проиграла спор! – воскликнул ее супруг. – Значит, тебе и закрывать дверь!

Эмир, который стал нищим

Эта поучительная суфийская притча о том, как можно изменить образ своих мыслей и действий, позаимствована из книги Амины Шах «Сказки Афганистана».

Жил да был в старые времена один богатый и знатный эмир, который так возгордился, что позабыл, как следует вести себя мудрому властелину Вместо того чтобы править своим народом с заботой и пониманием, он только и знал, что считать золотые, дождем сыплющиеся в государственную казну благодаря многочисленным поборам и штрафам.

Его придворные так привыкли льстить своему владыке, что никто не говорил ему правды и не пытался его вразумить. Поэтому он думал лишь о деньгах, драгоценностях да прекрасных одеждах и совсем позабыл о том, на чем стоит простая жизнь.

В царском дворце была тысяча рабов, черных и белых, старых и молодых, и все они ежедневно возносили Аллаху молитвы с просьбой избавить их от тирании эмира.

И вот как-то ночью, когда в небе светила полная луна и звезды лили на землю свои холодные лучи, эмиру приснился сон. Ему грезилось, что он попал в странное место, полное невыразимого покоя и безмятежности. Потом он увидел ангела, который писал в книге золотым пером, и этот ангел сказал ему:

– О неверный эмир, слуга Аллаха, почему ты угнетаешь свой народ и не следуешь учению Корана?

И эмир ответил ему:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь! Как я могу быть угнетателем? У меня тысяча преданных рабов, черных и белых, старых и молодых, и каждый житель моей страны кланяется мне, когда я прохожу мимо!

Видение заговорило снова:

– Измени себя целиком и полностью, не то пожалеешь! Мысли, дела, жизнь – все должно измениться.

Затем эмир увидел, как ангел опять что-то записал в золотой книге и исчез.

На следующий день, с утра, эмир решил развлечься. Он велел оседлать лучших лошадей из своих конюшен, чтобы он сам и весь двор могли отправиться на ястребиную охоту. Дворяне и охотники облачились в великолепные костюмы, а на своих ястребов надели колпачки, украшенные драгоценностями. Взяв охотничьих гепардов, вся компания выехала из дворца на поиски дичи.

Один гепард так быстро помчался за газелью, что поспеть за ним мог только эмир на арабском скакуне. Все дальше и дальше неслась газель, за ней гепард, а за ним эмир, и вскоре все охотники и придворные остались далеко позади. Эмир без устали пришпоривал коня, но вдруг гепард замер на месте, ошеломленный: газель исчезла.

Эмир спешился и огляделся вокруг. Куда могло деться это животное? Оно словно растворилось в воздухе.

Внезапно подул сильный ветер – он крепчал и крепчал, так что едва не ослепил эмира. Он вцепился в уздечку своего коня, но ветер будто решил стереть их обоих с лица земли. С эмира сорвало мантию и тюрбан, все его тело жестоко саднило, точно на него обрушился град плетей. Он закрыл глаза ладонями, чтобы защитить их, и испуганный конь с диким ржанием ускакал прочь.

Эмир был в ужасном состоянии, его глаза горели от попавшего в них песка, одежда превратилась в лохмотья, а волосы спутались, как у танцующего дервиша. Он очутился неведомо где и в полном одиночестве, без денег и без слуг.

– Что мне делать? – застонал он, опускаясь на колени, и чувства покинули его.

Когда сознание вернулось к эмиру, он открыл глаза и увидел склонившегося над ним кочевника, который протягивал ему бурдюк с водой.

– Как я сюда попал? В моей голове точно беснуется тысяча демонов, – пробормотал эмир, пытаясь встать. Он лежал на куче шкур в лагере кочевников.

– Отдохни, брат, – откликнулся кочевник. – Наши дети нашли тебя неподалеку отсюда после вчерашней песчаной бури. Скоро ты поправишься и сможешь пойти с нами, когда мы будем переводить стада на новые пастбища.

– Но я эмир, властелин этой страны! Немедленно доставьте меня обратно во дворец! – Он снова попробовал подняться.

– Что? Ты эмир? Это в рваной-то рубашке и одной сандалии? Похоже, тебя хватил солнечный удар. Отсюда до города не одна миля, а что касается дворца эмира, так никто из нас даже не видел его, потому что он обнесен высокой стеной, которую день и ночь охраняет вооруженная стража. Тот, кто подойдет к нему близко, уже рискует головой, а ты еще хочешь, чтобы мы отвели тебя туда и заявили, что ты эмир! – И кочевник громко расхохотался.

Через два дня эмир восстановил силы, и приютивший его скотовод дал ему куртку из овчины. Несчастному не верилось в то, что все это происходит на самом деле, однако он надеялся, что со временем найдет способ вернуть себе государство. Когда кочевники решили перебраться на новое место, они взяли его с собой, пообещав показать, где находится ближайший город. Он побрел за ними с надеждой в сердце и наконец очутился перед огромными железными воротами своего собственного дворца.

– Стой, оборванец! – рявкнул на него стражник. – Здесь живет наш благородный властелин. А ты ступай обратно на площадь перед мечетью, где толчется всякий сброд!

– Но я эмир! Пусти меня внутрь, я заблудился, когда был на охоте, а потом меня спасли кочевники, и вот я вернулся. Сейчас же открой ворота, не то я прикажу тебя высечь!

– Ах ты наглец! Клянусь своей бородой, что тебя самого высекут, если я позову сюда начальника стражи! – взревел воин и грубо оттолкнул эмира.

– Говорю тебе, я и есть эмир! Зови начальника стражи, и я докажу, что не лгу! – закричал в ответ несчастный властитель.

– Наш благородный эмир в эту минуту преклонил колени перед дворцом, ибо наступило время дневной молитвы, – сказал воин. – Так уж и быть, загляни в щелочку, и ты увидишь, как повелитель правоверных касается лбом земли в знак смирения перед Аллахом.

И правда, стоило эмиру приникнуть к щели между створками и скосить взгляд направо, как он увидел там, на молитвенном коврике, фигуру в его одеждах и с его рубиновым перстнем на пальце. Он сразу узнал в ней ангела, потому что фигура была окружена золотистым сиянием.

Потрясенный, он ушел от дворца и стал скитаться по улицам, точно в трансе. Поскольку он уже давно не показывался на глаза народу, никто не признал в нем эмира и, очевидно, все без колебаний приняли ангела за своего правителя.

Так эмир, сделавшийся нищим, бродил от мечети к мечети, прося милостыни, потому что никогда не учился ничему, кроме охоты и верховой езды.

Со временем он стал сильнее и вскоре начал носить узлы за женщинами, приходящими на базар за покупками, и придерживать лошадей для торговцев, зарабатывая по нескольку медяков в день. По ночам он спал у наружных печей, которые пристраивают к своим домам богатые люди, и постепенно отказался от всякой надежды когда-нибудь вновь стать эмиром.

Каждую пятницу новый эмир раздавал беднякам еду и деньги; вместе со всеми нуждающимися становился в очередь и его несчастный предшественник. Он пытался взглянуть в лицо ангелу, занявшему его трон, но лик того был так ослепителен, что ему приходилось отводить глаза. Между тем люди все больше уважали нового эмира за его добрые дела, снижение налогов и мудрость, которую он проявлял в разрешении судебных тяжб.

Как-то вечером нищий эмир наблюдал за одним богатым домом, чтобы устроиться на ночлег у его печи, когда вся семья ляжет спать, и вдруг заметил, что в доме начался пожар. Он поднял тревогу и вынес из пламени двоих детей, очутившихся в ловушке на верхнем этаже. Доставив их в безопасное место, он тут же улизнул и спрятался в уголке двора, где седлали животных для каравана, который должен был выйти в путь на рассвете.

Ночью ему приснилось, что он снова стал эмиром, но поутру, услышав вокруг звериное фырканье и топот, несчастный убедился, что он по-прежнему всего лишь жалкий нищий.

Через день-другой, в пятницу, он опять пришел вместе с прочей беднотой во дворец за помощью. Выдавая ее, ангел-эмир улыбнулся ему и сказал: «Прекрасно, слуга Аллаха, скоро ты вернешь себе все утраченное». А потом его лик так ослепительно засиял, что эмиру пришлось отвести взгляд.

На следующий день, когда сорвавшаяся с привязи лошадь понеслась по улицам с безумными глазами и пеной у рта, эмир, который стал нищим, преградил ей дорогу и остановил ее, успокоив ласковым словом. Тут прибежал слуга ее владельца и принялся восхвалять эмира за мужество, призывая на него благословения.

Вокруг сразу же столпился базарный люд: продавец фруктов угостил смельчака апельсинами, продавец сладостей дал ему ломоть сочной халвы, а гаремные красавицы осыпали его дождем монет из окон верхних этажей. Обувных дел мастер заставил его принять в подарок отличные кожаные сандалии, приговаривая: «Носи на здоровье, друг, такие не стыдно было бы надеть самому эмиру!» Все смеялись и хлопали его по спине, называя отважным малым.

В бывшем эмире пробудились истинно человеческие чувства, неведомые ему на протяжении долгих лет, и он горько пожалел обо всех несправедливостях, совершенных им на посту правителя. Не удержавшись, он сказал вслух:

– Какие чудесные люди живут в моем городе! Если бы теперь я вновь сделался их повелителем, так много узнав о них самих и об их житейских тяготах, я стал бы относиться ко всем ним с гораздо большим вниманием и уважением.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как ангел в облачении эмира предстал перед ним и сказал:

– О слуга Аллаха, теперь ты полностью изменился, и изменился к лучшему. Пора тебе вернуться на свое законное место. Иди с миром!

И ангел исчез, оставив после себя лишь груду прекрасных одежд и перстень с рубином. Настоящий эмир надел их и снова почувствовал себя тем, кем был прежде. Он подошел к воротам дворца и велел стражнику открыть их. На этот раз страж низко поклонился и немедленно распахнул ворота.

Так эмир вернулся, набравшись мудрости, и счастливо правил своим народом до тех пор, покуда не истек срок, отпущенный ему Аллахом.

Часть восьмая

История – где и когда

Легенды и обычаи

Город Зохак

На горном хребте Сефид-Кух («Белые горы») к востоку от Кандагара есть древние руины. Там можно увидеть большие стены и колодцы, а также весьма внушительные укрепления, напоминающие развалины сказочного замка.

Место это уединенное, и нигде в округе, похоже, не уцелело никаких надписей. Согласно устной традиции, здесь был город. От него остались двое-трое полуразрушенных кирпичных ворот, замок и каменный пруд, который питали горные потоки; говорят, что подземный канал соединял его с индийской рекой Инд.

Персидский поэт Фирдоуси рассказывает о царе Зохаке, убившем Джамшида, четвертого царя из первой персидской династии. Потом он якобы правил семьсот лет, и джинны были его рабами.

В исторических документах нет никаких достоверных сведений ни об этом царе, ни о древнем городе на Сефид-Кухе. Но местные жители верят, что такой царь действительно правил до прихода ислама в эти края; возможно, радиус его военных операций достиг Кандагара, и он основал этот город Зохак.

Согласно другим легендам и преданиям обитателей Сефид-Куха, город назывался Зохака и был построен Зохаком. Об этом персидском царе существует множество сказаний. Чаще всего можно услышать, что Зохак был жестоким тираном и управлял империей, простиравшейся от Басры на берегу Персидского залива до самого Инда. Подданные стонали под его игом, и Господь обрушил на него свой гнев.

Однажды ночью, повествует легенда, Зохак проснулся и нашел на своих плечах две небольшие язвочки или ранки. Ни один врач не мог исцелить его, и с каждым днем язвы принимали все более грозный вид. Наконец из них показались головы двух змей, и змеи эти росли, пока не сделались длиной в целый ярд.

Кусая царя за голову, они постепенно прогрызли ему череп и стали поедать мозг. Потом Зохак попал в плен к напавшему на его земли царю Фаридуну и умер, когда змеи съели его мозг целиком.

Другие утверждают, что родители Зохака были арабами и что он появился на свет с двумя торчащими вперед зубами. Отец с матерью очень гордились сыном и решили, что он будет удачлив, так как родился смеющимся. По-арабски «захик» означает «тот, кто много смеется».

Дурные наклонности, которыми отличался Зохак, навлекли на него проклятие, и Бог послал тех змей, дабы показать людям, что даже самого могущественного земного царя может постигнуть жесточайшая кара.

Имя Зохака у племен Сефид-Куха и Кандагара стало нарицательным: человека, чьи поступки не вызывают у соседей одобрения, там называют зохаком. Ростовщиков – больше всего пуштуны ненавидят представителей именно этой профессии – порой именуют сыновьями или потомками Зохака.

Баба Фарид

В районе Сефид-Куха находится мазар (могила) шейха Фарида, или Баба Фарида. Он был знаменитым суфием. В молодости он пошел скитаться по улицам Кандагара, прося хлеба. Никто не подавал ему ни корочки – все были заняты своими играми и развлечениями. Фариду и не нужно было подаяние, ибо он мог в любую секунду сотворить сколько угодно еды, стоило ему только захотеть, но он прослышал о том, что люди в этих краях чересчур жестокосердны, и захотел убедиться в этом сам.

Поскольку никто не обращал на бедняка внимания, факир Фарид прыгнул в реку, поймал рыбу и подставил ее под солнечные лучи. Солнце опустилось и поджарило рыбу. Всех равнодушных оно обожгло насмерть; вода в их сосудах вскипела, а земля раскалилась докрасна. Фарид покинул город, и с тех пор летний зной в здешних местах очень жесток. Этой легендой объясняют происхождение кандагарской жары.

Однажды некий человек шел куда-то с накрытым подносом на голове. Баба Фарид спросил, что у него там, и человек ответил, что это обычные кирпичи. На самом деле он нес хлеб, но был слишком жаден, чтобы им поделиться.

«Кирпичи? – спросил суфий. – Что ж, пусть они и вправду станут кирпичами».

Придя на базар, пекарь обнаружил, что все его булки обратились в твердые кирпичи. Он побежал обратно, нашел великого суфия и взмолился о прощении.

«Ладно, – сказал Фарид, – ступай. И больше не лги, называя хлеб кирпичами».

После этого все кирпичи вновь превратились в хлеб.

Один из учеников суфия покинул свою родину в поисках дочери, похищенной у него еще ребенком. Как-то раз после вечерней молитвы, когда все отправились на покой, он почувствовал боль в боку. К полуночи эта боль стала невыносимой, и он, измученный донельзя, попросил помощи у своего духовного наставника Баба Фарида.

«Иди на кладбище, – сказал суфий, – и ляг там на траву». Ученик удивился такому методу лечения, но не осмелился ничего возразить.

Когда больной пришел на кладбище, полил дождь и в тучах над его головой засверкали молнии. Потом он заметил, что в одной макбаре (гробнице) горит тусклый свет и сражаются на мечах два человека. Он подбежал к окошку, прислушался и разобрал, как они говорят друг другу: «Она моя!»

Он ворвался внутрь, и те двое убежали. «Спаси меня, друг», – раздался из угла чей-то голос.

Он увидел там закутанную в паранджу девушку Она сказала, что сбежавшие злодеи украли ее у родителей, когда она была еще маленькой. По имени и другим приметам спаситель опознал в ней свою дочь, которую искал пятнадцать лет.

На следующий день Фарид спросил этого ученика, как он себя чувствует, и признался, что отправил его на кладбище по велению внутреннего голоса.

Озеро, утопившее город

На северо-востоке горного края Бадахшан есть река, которую считают нечистой, потому что она вытекает из озера, некогда утопившего город.

Жил-был царь, мудрый и справедливый, но, хотя он властвовал над огромной плодородной страной, у него не было наследника. Он обратился к Богу, моля дать ему сына, дабы его род не прервался. Не получив ответа, царь сказал, что будет доволен любым сыном, даже если он окажется похож на осла.

Бог услышал его молитву, и у него родился сын, но у этого ребенка, во всем остальном такого же, как прочие люди, были ослиные уши. Мальчик рос на удивление умным. После смерти отца он начал успешно управлять страной без всякого регента, хотя ему едва исполнилось десять лет.

Конечно, ослиные уши были для него досадной помехой, но он научился так ловко их прятать, что никто никогда их не видел. Его тайну знали только цирюльники, которые стригли ему волосы на голове и подравнивали бороду, но их всегда казнили сразу же после этой процедуры, и потому уродство царя оставалось неизвестным.

Однако в народе стало расти недовольство по мере того, как палач убивал одного цирюльника за другим, да и сами они по понятной причине не очень-то хотели обслуживать царя. Но их приводили к нему силой, по очереди, а потом обезглавливали, чтобы никто не узнал о постыдной тайне.

Затем один юноша добровольно вызвался заменить своего брата-цирюльника, чтобы спасти ему жизнь. Он постриг царя, и тот вдруг пожалел его. Взяв с юноши клятву хранить молчание, он не казнил его и даже назначил своим визирем.

Как-то раз они отправились на охоту, и лошадь визиря обогнала царскую. В восторге он опрометчиво воскликнул, что обскакал «ослоухого царя». Едва у него вырвались эти слова, как он понял свою ошибку и спасся бегством. Найдя убежище в соседних горах, он провел там несколько лет.

У него появилась привычка возвращаться в город после наступления темноты, и однажды ночью он очень расстроился, увидев, как у бедной вдовы забрали ее единственного сына, потому что пришел его черед стричь царя. Стражники избили упиравшегося парня, и его мать была вне себя от горя.

Распущенность горожан тоже произвела на визиря тяжелое впечатление, и он стал молить Бога, чтобы тот утопил город. Тут же из-под его ног ударил фонтан, и визирь побежал в горы. Вскоре даже высокие минареты на самых величественных зданиях исчезли под водой, и на том месте, где когда-то стоял могущественный город, раскинулось широкое озеро.

Могила Шиса

Говорят, что третий сын Адама Шис, библейский Сет, похоронен в Хазарских горах. Шис был человеком огромного роста и мог съесть невероятно много. Самый глубокий океан был ему всего лишь по колено, и он ловил самых больших китов, поднимал их вверх и жарил в лучах тропического солнца.

Загадочный Хизр

В западном городе Герате, близ границы с Ираном, якобы находится могила человека, который прожил не одну тысячу лет. Этот глубоко почитаемый герой былых времен встречался с Моисеем и видел Хваджу Хизра, или Хидра.

Согласно преданиям, Хваджа («господин») Хизр был благочестивым старцем, которому Господь поручил помогать попавшим в беду и указывать путь заблудившимся в лесу или пустыне. Обычно Хизр невидим, но тем, кому отчаянно нужна помощь, он является в облике древнего старца с длинной седой бородой.

Рассказывают, что однажды тот человек, чья могила находится в Герате, собирал в лесу хворост и вдруг увидел по правую руку от себя двух седобородых мужчин. Они не разговаривали, а просто шли рядом в полном молчании. Подумав, что это разбойники, воры или шпионы, дровосек подбежал к ним и велел остановиться, пригрозив, что сейчас отведет их к городским властям.

«Да знаешь ли ты, кто мы такие? – спросил один из них. – Мы Хизр и Муса». Старый дровосек пал на колени и взмолился о прощении, а потом спросил, каким делом они сегодня заняты.

«Здесь неподалеку есть стена, – ответил Хазрат Хизр, – и один человек, умирая, спрятал в ней сундук с золотом для своего сына. Но его сын еще мал и не может о себе позаботиться. Стена, в которой спрятано золото, совсем обветшала. Мы хотим поправить и укрепить ее, чтобы клад сохранился до той поры, когда мальчик сам сможет достать его». И они двинулись дальше, оставив изумленного дровосека в лесу.

Этот дровосек – герой многих легенд, а поскольку поверье гласит, что он прожил несколько тысяч лет, то ему якобы довелось увидеть и услышать на своем веку много такого, чего не видел и не слышал никто из прочих обитателей земли со дня ее сотворения. Рассказывают, что однажды он нанялся к туркам в матросы, и султан, пытаясь уберечь свои сокровища от многочисленных разбойников, погрузил их на несколько кораблей и велел отвезти на остров. Неблагоприятный ветер прибил корабли к персидским берегам, и шах, приняв этот флот за дар богов, присвоил себе золото, а всех моряков взял в плен. Дровосек сбежал и поселился в Афганистане, в приграничных горах.

По другой версии, Шахмулла – так звали этого дровосека или матроса – был раньше трудолюбивым дехканином и жил в плодородном краю близ иранского Мешхеда, но ему пришлось покинуть родину и бежать, спасая свою жизнь, ибо он навлек на себя гнев могущественного императора Бахрам Гура.

Сокровище Шахмуллы

Рассказывают, что как-то раз Шахмулла взялся за полив своих полей и занимался этой работой два дня кряду. Потом он заметил, что один клочок земли остается сухим, как песок, а вся вода с него утекает в какую-то дыру. Он раскопал эту дыру и увидел ступеньки.

Спустившись по ним, он обнаружил большой коридор, грот и множество отдельных камер. Внизу было темно, и он нащупал идолов и фигуры животных, похожие на металлические. Тогда Шахмулла побежал к царю, чтобы сообщить о своем открытии, и когда найденные им статуи извлекли из-под земли, они оказались сделанными из цельного чистого золота.

Царь велел расплавить их, а бедному дехканину ничего не дал. Когда же тот попросил награды, царь так рассердился, что приказал его обезглавить. Однако Шахмулле чудом удалось уцелеть, и в дальнейшем он зарабатывал себе на жизнь рубкой дров и их продажей на базарах Герата. На афганских землях было столько империй и столько сокровищ, что этот рассказ, возможно, отражает какое-то реальное историческое событие.

Первый царь на земле

Говорят, что первый царь на земле правил в районе Себзевара, что находится на границе Афганистана с Ираном. Царя этого звали Кюмарс. Интересно значение слова «Кюмарс»: предполагается, что оно произошло от «Гюмарт», а гю или гуо по-персидски означает того, кто мелодично говорит или поет. Март можно понять как мард, что значит «человек». Вместе выходит «человек, который чудесно говорит или поет», так что Кюмарс, видимо, обладал незаурядными вокальными данными.

Согласно легендам, после Кюмарса Себзеваром правил Кемахт; как-то раз в его государстве вспыхнул мятеж, и он бежал в Туркестан, где провел несколько лет, одеваясь в шкуру зебры. Кемахтом называют пеструю шелковую ткань, которую производят в Себзеваре; по преданию, именно при власти этого царя вельможи его двора облачались в одежды из этой ткани, дабы напоминать своему властелину о годах изгнания, когда он был вынужден носить одну лишь невыделанную шкуру зебры (имя царя было Го, и сначала ткань называли в его честь го амохт – амохт по-персидски значит «ученый»; затем произношение постепенно изменилось, и теперь эту ткань называют кемахт).

Сундуки с золотом

У кохистанцев, жителей горного края, существует поверье, что, если единственный сын в семье пойдет ночевать в холмы, он услышит, как под землей перемещается гандж-и-Карун (гандж по-персидски значит «сокровище», а Карун – имя царя), то есть до него донесутся такие звуки, как будто под землей двигают большие сундуки, полные золотых монет.

Это поверье связывают с легендами о Моисеевых временах и неправедном царе Каруне (библейском Корахе). В Талмуде говорится: «Иосиф сделал в Египте три сокровищницы, и об одной из них проведал Корах». Эта сокровищница была такой большой, что «ключи от нее едва могли свезти три сотни мулов».

Карун вымогал деньги у бедняков и сирот и накопил много богатств. Моисей молил, чтобы на его голову пало Божье проклятие. Вскоре все сундуки с золотом сбежали из тахан (кладовых) и взгромоздились друг на друга, образовав столб. Карун пытался спастись в лесу, но столб нагнал царя и, став ему на голову, ушел в недра земли. Там богатства Каруна и останутся до Судного дня, постоянно перемещаясь под земной корой.

У Каруна было много сундуков с золотом, и ключ от каждого сундука имел размер с человеческий палец. Имам Субби подсчитал, что его сокровища должны были наполнить четыреста сорок тысяч сундуков.

Чаша Джамшида

Кизилбашцы в окрестностях Герата рассказывают, что в горах Дуркат есть пещера, где хранится Джам-и-джум (чаша Джамшида). Ее приказал изготовить один из потомков Джамшида по имени Кай Хусро. Астрономы нанесли на внутренние стенки этой чаши круги, изображающие движение звезд. Каким-то тайным способом этот шифр можно было прочесть, и тогда царю открывались грядущие события. Он мог не только наблюдать за тем, что происходит на свете, но и распознавать бедствия, грозящие правителю или его царству. В этой чаше можно было увидеть все. Ее также называют Джам-и-джахан-нума – чаша, отражающая все, что творится в мире.

Александр и Чудовище

Рассказывают, что в Регистане (пустыне) к югу от Кандагара некогда цвели огромные сады из гранатов и инжира, а также было множество богатых городов. Но во времена Александра Македонского в одном из городов Регистана родилось чудовище, убивающее взглядом любого, на кого он падал. Чудовище стало бродить по округе, разоряя города и неся гибель всему на своем пути, так что скоро эта часть страны превратилась в пустыню.

Александр очень хотел покончить с чудовищем, но никто не отваживался на него взглянуть. Царь созвал своих министров на совет, но и они боялись вступать со зверем в единоборство, а больше ничего придумать не могли. Наконец слово взял Аристотель – он сказал, что попробует победить чудовище со смертельным взглядом.

Выбрав зеркало размером примерно два на два метра, он прикрепил его впереди к колеснице, устроенной так, чтобы в ней можно было перемещаться без упряжки. Сев в нее, он двинулся навстречу зверю, а когда тот почуял человеческий дух и устремился к повозке, Аристотель подставил ему зеркало. Увидев в нем свое отражение, чудовище испустило громкий рев и сдохло, погубленное собственным оружием. Царь щедро наградил своего учителя, а потом спросил, как он справился с чудовищем и откуда оно вообще появилось на свет.

– О мой повелитель, – отвечал мудрец, – люди в тех краях были очень нечистыми, и это чудовище родилось из грязи и мерзости. Оно очистило землю от этих людей, а поскольку его взгляд был смертелен для всех живых существ, я подумал, что и само оно должно погибнуть, если увидит свое отражение в зеркале.

Тамерлан и волшебный голос

Тамерлан, он же Тимур Хромой, или, как его называют по-персидски, Тимур Ланг (ланг – хромой), был сыном пастуха из Туркестана, который вел свой род от великого завоевателя Чингисхана.

Отец его умер, а старая мать все время болела и лежала в постели. Рано поутру Тимур уводил свое стадо в холмы, а домой возвращался к ночи. Питались они только козьим молоком да черствым хлебом, а если мальчику-пастуху удавалось принести с холмов вязанку хвороста и продать ее на базаре, вырученные гроши немного скрашивали их жалкое существование.

В один знойный летний день Тимур очень устал. Найдя камень вместо подушки, он прилег на траву у маленькой чашмы (речки) и вскоре задремал в прохладной тени. Но проспал он недолго: вдруг кто-то ударил его палкой, да так сильно, что на левой ноге у пастушонка остался синяк. Потом в ушах его прогремел чей-то голос:

– Вставай, Тимур, вставай! Так можно проспать всю жизнь. Тебе суждено повелевать народами и владеть бескрайними землями, каких никогда не видели твои предки. Вставай, Тимур, вставай!

Прихрамывая, Тимур побрел домой. Впоследствии он стал властелином многих народов, как и было предсказано, и до конца своих дней хромал на одну ногу.

Великий Тамерлан был предком Бабура, основателя империи Великих Моголов, он появился на свет в Кабуле, и его прекрасная, но простая гробница в согласии с волей самого Бабура находится рядом с местом его рождения.

Султан Махмуд и Сомнатский храм

В Газни рассказывают, что султан Махмуд, еще один афганский император, во время своего семнадцатого вторжения в Индию разорил храм в богатом городе Сомнате. В центре этого мундера (храма) стоял идол гигантской величины. Сделанный из золота, он был полым внутри, и верующие кидали свои подношения, драгоценные камни, ему в рот. Когда другие военачальники стали просить Махмуда пощадить золотого истукана и принять деньги от тех, кто ему поклонялся, он ответил, что в Судный день хочет именоваться «Махмудом – разрушителем идолов», а не «Махмудом – продавцом идолов». Потом он ударил идола молотом, и из его чрева хлынул поток рубинов и алмазов, золота и серебра. Все эти несметные богатства были перевезены в Газни, затем одну их часть султан повелел отправить в мечеть Джума, а две другие – в арабские города Мекку и Медину, чтобы сделать из них ступени для тамошних мечетей.

По легенде, идолопоклонники пришли в Газни с просьбой разрешить им выкупить идола без его содержимого. Однако Махмуд приказал истолочь его в порошок, смешать этот порошок с мукой, испечь из нее хлеб и вечером раздать его пришедшим с петицией индусам. Наутро же он сказал им, что у него больше нет идола, поскольку накануне они сами съели предмет своего поклонения вместе с хлебом.

На протяжении многих веков эта история оставалась для индусов незаживающей раной, и когда британцы вторглись в Афганистан, одной из их целей было забрать ворота, унесенные Махмудом из Сомната, и вернуть их туда, где они стояли прежде. Две огромные створки действительно были найдены и с большой помпой отвезены в Сомнат. Правда, вскоре выяснилось, что ворота не те.

Как-то раз Махмуд велел одному бедному факиру, чтобы на следующий день тот пришел к нему во дворец и сказал, где находится центр земли. Если же факир не выполнит приказа, его казнят.

Его министры принялись защищать факира, говоря, что он всего лишь жалкий нищий и не знает ни географии, ни тех наук, в которых так искушены обитатели арабских пустынь. Но повелитель Газни был непреклонен и заявил, что тот, кто выдает себя за святого и якобы обладает сверхчеловеческими способностями, должен уметь это доказать.

Несчастный факир был в отчаянии, и никто из его учеников не мог спасти своего наставника от грозящей ему участи, ибо они тоже не знали, где искать центр земли. Убедившись в том, что все его заклинания бессильны, факир сел у себя в саду и заплакал. Его дочь увидела это и спросила, почему он так расстроен.

– Завтра, – ответил ей отец, – я должен сказать царю, где центр земли. Но я этого не знаю, ибо истина мне неведома!

Дочь прошептала что-то ему на ухо, и факир возликовал.

Настал новый чудесный день, и придворные стали собираться на дурбар (прием). Все они были в красных шелковых одеждах в знак скорби по бедному факиру, ибо отлично понимали, что он не сможет ответить на каверзный вопрос. Но вскоре он предстал перед Махмудом и после положенных приветствий и восхвалений сказал, что ответ готов.

Задача была отнюдь не трудной, заявил факир, потому что ему открыты все тайны; затем, смело подойдя к трону, он коснулся одной из его ножек и сказал, что центр земли находится под этой ножкой, ибо он там, где правит великий царь.

Все были потрясены, а Махмуд, весьма польщенный, одарил факира дорогим халатом, потому что у восточных правителей есть обычай вознаграждать своих подданных за тонкие и изящные комплименты. Однако у султана остались сомнения насчет его честности, и он повелел ему сказать на завтрашнем приеме, сколько листьев растет на всех деревьях в царских садах.

И снова дочь факира пришла к нему на помощь, и на следующем приеме он спокойно, без всякого волнения сказал, что количество листьев составляет сто тысяч триллионов, а если кто-то ему не верит, пусть сочтет их сам. Царю очень понравился такой ответ, и с тех пор он не оставлял факира своими милостями.

Эту легенду вместе со многими ей подобными часто пересказывают те, кто любит истории о незаурядном женском уме, а такие люди далеко не редкость и в Афганистане, да и вообще на Востоке.

Султан и поэт

Махмуд Газневи, как рассказывают в Газни, был большим почитателем поэзии и держал при своем дворе немало поэтов самых разных национальностей. Однажды Махмуд в приступе ярости обрезал волосы своей супруге, затем, когда его гнев улегся, он пожалел о содеянном, но волос было уже не вернуть. Он шагал взад и вперед у себя в саду, и тут к нему подошел его любимец, поэт Ансари, желая сделать султану что-нибудь приятное и таким образом поднять ему настроение.

– Почитай мне стихи, – сказал Махмуд, – а я тем временем поиграю с рыбками в пруду.

Поэт принялся читать, останавливаясь после каждого двустишия, чтобы привлечь внимание султана, и наконец пожаловался, что тот слишком занят другим делом.

– Если попадется по-настоящему хороший стих, – ответил Махмуд, – он привлечет мое внимание, как бы ни был я поглощен игрой с рыбками.

Поэт прочел еще одно двустишие, и оно так восхитило монарха, что он наполнил рот Ансари рубинами и алмазами.

Мазари-Шариф, священная гробница

В Балхе и Мазари-Шарифе, что южнее, говорят о могиле сына Адама – Шиса, или Сета. Оба города утверждают, что она находится у них, но претензии Мазари-Шарифа, по-видимому, более обоснованны. Мазар на персидском значит «могила» или «гробница», а шариф – «уважаемый», «святой» или «благочестивый», а поскольку мусульмане считают Адама одним из пророков, прах его сына вполне может покоиться в Мазари-Шарифе.

Если верить молве, кто-то из древних святых был погребен здесь еще до того, как этот город стал местом захоронения халифа Али, четвертого халифа и наследника Мухаммеда.

Еще ходят слухи, что в Самарканде хранится обломок Ноева ковчега, хотя никто его не видел. Легенда гласит, что после Великого потопа первыми показались из воды хребет Гиндукуш и страна близ Балха, так называемая «Мать городов».

Загадочная пещера в Коргане

Обитатели Бамианской долины, а точнее, те, кто живет в районе селения Корган, рассказывают о горной пещере, откуда днем вылетают порывы холодного ветра. Ночью там вспыхивает и играет яркий фосфорический свет. Никто не отваживается подходить к этой пещере ни днем, ни ночью.

Пещера представляет собой темную нишу внушительных размеров и не вполне естественного происхождения, поскольку лишь человеческие руки могли придать входу в нее столь правильную овальную форму.

Однако есть серьезные основания полагать, что большинство подобных пещер, разбросанных по всему Бамиану, соорудили греки или буддисты. Ведь именно здесь на протяжении тысячи с лишним лет находился мировой центр буддизма – на свете больше нет мест, где эта религия процветала бы так долго.

Старинные легенды гласили, что в Бамианских горах можно отыскать богатые россыпи золота и драгоценных камней, и по приказу эмира здесь проводились геологические изыскания. Однако в результате были найдены лишь доисторические останки. Стоит отметить, что местные дехкане (земледельцы) так боялись пещеры, из которой якобы вырываются холодный ветер и языки пламени, что никто из них не осмелился проводить к ней приезжих геологов.

Движущийся песок

В Кохистане есть небольшой холм, где посреди травяного покрова можно увидеть белую полосу песка. Удивительно, но этот песок движется – говорят, что у подножия холма есть пещера, где весь реги-раван (движущийся, или бегущий, песок) уходит вниз и откуда в темные ночи, особенно по четвергам, доносятся странные и жуткие звуки, похожие на стоны.

Согласно одному преданию, некогда рядом с этой пещерой жил старец, провозгласивший себя имамом Махди – мессией, который должен явиться перед концом света. Собрав своих последователей, он нарядил их зверями и птицами и отправился в Кабул.

Войска эмира разогнали сторонников самозванца, и он сбежал в горы Кохистана. Но этим дело не кончилось: под его знамена опять стали стекаться люди со всей страны, и он опять двинулся с ними в столицу.

Муллы и суфии сошлись во мнении, что он угрожает миру правоверных, и молили Аллаха сурово покарать этого возмутителя спокойствия. Вдохновленные их поддержкой, афганские воины победили орду приверженцев самозваного мессии, а его самого убили около той пещеры, откуда он начал свой путь.

Говорят, что его труп опустился в пещеру, и с тех пор белая струйка песка течет туда с вершины холма, наполняя рот мертвеца в наказание за изреченные им при жизни кощунства. Стоны, которые оттуда доносятся, – это его мольбы о прощении.

Шелковичные черви

Многие семьи на границе между Афганистаном и Туркестаном занимаются разведением шелковичного червя и производством шелка. Если спросить у них, откуда взялось это ремесло, они сошлются на Кассус-аль-Анбиа («Сказания пророков») – книга с таким названием, написанная на персидском, существует и поныне.

О шелковичных червях в этой книге говорится: «Каждый пророк оставил свидетельство своему народу, и наш брат Иов оставил червя. Все это благо – плод терпения и доброты пророка Иова».

Согласно легенде, Сатана пожаловался Богу, что не может победить пророка Иова, поскольку тот богат. Бог отнял у Иова все имущество, однако Иов все равно остался верен ему в молитвах и проповедовал людям истину. Сатана снова пожаловался на превосходство Иова над другими, ссылаясь на то, что у него здоровое крепкое тело.

Решив испытать Иова еще раз, Бог наслал на него язвы, а в них поселил червей, но пророк оказался смиренным и терпеливым и возносил молитвы, как прежде.

Довольный тем, что Иов прошел суровое испытание, Бог отправил к нему Гавриила; тот ударил жезлом оземь, и оттуда хлынул поток, куда ангел столкнул Иова. Вода исцелила раны Иова, и черви из них разбежались в трех направлениях. Одни упали в поток и сделались пиявками, другие взлетели в воздух и стали пчелами, а третьи заползли на деревья, и из них получились шелковичные черви.

Передают, что Имам Джафар Садик, знаменитый мудрец и святой, который был одним из родоначальников нашего клана и, возможно, первым мотальщиком шелка, рассказывал такое предание. Святой Дауд не мог постичь, зачем нужны шелковичные коконы, и обратился к Богу с молитвой, прося просветить его.

Не успел он закончить молитву, как появилось ангелоподобное существо и, назвавшись Хранителем Божьих сокровищ, повелело Дауду опустить коконы в воду и наблюдать, что будет. Он бросил коконы в воду и ударил по ним гнутым посохом, приговаривая: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного».

На посохе появилась нить, и ее назвали шелком, или решам, или абрешам. Это означает «то, что плавает в воде».

Ремесло мотальщиков шелка – одно из самых почетных, и тем, кто им занимается, надлежит соблюдать строгие правила. Прежде чем войти в свою рабочую комнату, все они обязаны совершить омовение, а войдя, вознести молитву. Им запрещено употреблять какие бы то ни было опьяняющие вещества и говорить дурно о прочих людях, а также назначать за свой шелк чересчур высокую цену.

Главе ремесленной гильдии неизменно воздают все предписанные традицией почести, а подмастерьям полагается смотреть в землю и не поднимать глаз на своих наставников и старших коллег.

Новички обязаны исполнять и другие требования – например, повторять утром, по дороге на работу: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Даруй нам прощение, ибо мы грешники…»

Когда коконы брошены в горячую воду и мастер начинает помешивать ее изогнутой палкой, они говорят: «О Господи, твоя милость снизошла на нас». Когда шелк вынимают из котлов, следует говорить: «Мудростью Твоей, о Господи, очисть нас от грехов и избавь от искушения». Кладя нить на катушки, подмастерья повторяют: «Да будет хвала Властелину Рая», а потом, наматывая ее, приговаривают: «Направь нас, о Господи, на путь праведный».

По окончании рабочего дня им нельзя поворачиваться спиной к месту, где лежит шелк, и они идут к двери задом наперед, не спуская взгляда со станка.

Колодец Рустама

В нескольких милях от Кабула есть старый колодец, который называется Шахи-Рустам (шах – колодец), его радиус примерно десять ярдов, а чуть ниже уровня воды в нем установлена железная решетка. Сам колодец сложен из красных камней – в ближайших горах таких нет.

Рустам – иранский аналог Геркулеса, великий персидский герой, повелитель страны Систан. В иранском эпосе повествуется, как он победил Белого Дракона и два дня кряду бился с принцем Исфандияром.

Систан находится на западе Афганистана, раньше его называли Сакастаном – страной саков, которые, возможно, были предками саксонцев.

Из этого колодца никогда не берут воду, и она в нем темно-серого цвета. На колодце не выбито никакой даты, к его стенкам прикреплены большие железные цепи, свисающие до самой воды.

По преданию, тело убитого Рустама бросили в колодец, а один из его друзей сделал цепи, чтобы помочь духу Рустама выбраться оттуда, но враги поверженного воина поставили на его пути железную решетку, и герой знаменитой поэмы Фирдоуси, «Книги царей», оказался навеки пленен в этом колодце.

Вряд ли это соответствует истине: вода в колодце явно не слишком чистая, а поскольку он очень велик, строителям пришлось установить решетку, чтобы случайно упавший туда человек не погиб, и приделать к стенам цепи, за которые можно держаться, пока не подоспеет помощь. Подобные колодцы огромного диаметра можно встретить и в окрестностях Газни.

Заимствовано с сокращениями из «Афганистана глазами афганцев» Сирдара Икбала Али-шаха.

Индоскифы и индусы

Никто не знает, кем были первые афганцы. Доисторические останки свидетельствуют об очень раннем присутствии человека в этих краях. В ведической литературе и индуистских писаниях говорится о Яме – первом арийском царе, который жил здесь пять с половиной тысяч лет назад.

Две самые древние религиозные системы, зародившиеся там, где находится современный Афганистан – теперь их представляют индуизм и зороастризм, – имели огромное влияние, несравнимое по масштабу с тем крохотным сообществом, которое произвело их на свет. Индуизм и его главный отпрыск, буддизм, практически покорили весь Дальний Восток, а вера Заратустры с ее акцентом на этических проблемах серьезно повлияла на формирование христианского мышления.

Бани-Исраил

«Ярко выраженная семитская внешность» пуштунов, самой крупной из нескольких этнических групп Афганистана, побуждает иных зарубежных исследователей согласиться с их утверждением о том, будто они произошли от древних евреев.

Хотя эта гипотеза афганцев не имеет исторического подтверждения, она весьма любопытна. По традиции они считают себя потомками человека по имени Афган. Однако начинается все с некоего Ибн Ямина Бин-Якиба – Бенджамина, сына Иакова, – которого обычно зовут просто Кайс.

Согласно преданию, Кайс и его единственный сын Саррал были пастухами и жили на берегу египетской реки Нил. Саррал был крепкий, рослый парень, и его прозвали Тавил, что значит «высокий».

Далее в легенде рассказывается о том, что от стада Тавила отбились две овцы. Он пошел в пустыню искать их и встретил человека по имени Исмаил из племени Лави.

Тавил произвел на Исмаила, священника или мага, столь глубокое впечатление, что тот предложил ему стать царем Бани-Исраил («детей Израиля»). Исмаил воспользовался своими сверхъестественными способностями, чтобы поддержать выдвинутого им кандидата – когда он полил голову пастуха благовонным маслом, его волосы приняли форму царской короны, – и Тавил был избран правителем племени Бани-Исраил.

Тавил взял себе жену из племени Лави и отдал свою дочь Ирамию замуж за Давида, у них-то и родился сын Афган, которого пуштуны считают своим общим предком.

Пуштуны верят, что Афган помогал своему отцу Давиду возводить Иерусалимский храм. Когда начались злоключения детей Израиля, Афган бежал в горы (примерно туда, где сейчас находится афганская провинция Гор) со своими сорока сыновьями. Так его племя обосновалось в Афганистане.

Эта история, рассказанная в старинных пуштунских книгах и бесконечно повторяемая изустно, натолкнула некоторых на мысль, что афганцы каким-то образом связаны с «пропавшими коленами Израилевыми», хотя это горячо оспаривается другими. Надежными свидетельствами как в пользу, так и против этой теории ученые не располагают.

Обсуждая эту тему, историки Британии и прочих стран ведут между собой жаркие баталии, но выражать сомнение в истинности этой теории перед лицом пуштунов – дело крайне рискованное, потому что, с их точки зрения, вести подобные разговоры значит ставить под вопрос саму законность их происхождения. Большинство, если не все пуштунские кланы (а в них насчитывается двенадцать миллионов человек) ведут свою родословную именно от этих полумифических персонажей.

С другой стороны, отдельные мусульманские историки утверждают, что вождь предков нынешних афганцев был призван из Кохистана пророком Мухаммедом, но звали его якобы не Афган, а Кайс.

Этот Кайс, говорят они, принял ислам и был наречен Абдур-Рашидом. Позже, когда Кайс отличился в сражении, его прозвали Пуштун («руль») – «тот, кто поведет в Азии корабль ислама по бурным водам неверия».

Какая версия подлинна, не установлено до сих пор, и ситуация остается таковой, несмотря на многочисленные «решающие доказательства», о которых то и дело сообщают на Западе.

Кроме пуштунов в Афганистане проживают люди с монгольскими, персидскими и другими корнями. Некоторые из них, светлокожие и зачастую голубоглазые обитатели гор Нуристана (прежнего Кафиристана) и соседних областей, считают себя родственниками североевропейцев. Так называемые арийцы, или арии, включая прародителей индусов и саков, либо жили в Афганистане целыми веками, либо оттуда и произошли.

Истоки пестрой национальной структуры нынешнего населения Афганистана следует искать в череде завоевательских нашествий на тот регион, который персы первыми назвали «Крыша мира».

На протяжении столетий Афганистан играл важную историческую роль в трех отношениях. Как торговый маршрут – Шелковый путь и другие караванные пути связывали Китай, Ближний Восток и Запад, заканчиваясь в самом Риме. Как дорога завоевателей – здесь арии прошли в Индию, где обрели свою вторую родину, здесь проходили монголы, гунны и, наконец, арабы-мусульмане. В 305–255 годах до н. э. сюда вторгались даже римляне, хотя покорить страну им не удалось.

И наконец, в результате активной торговой и военной деятельности на афганских землях постоянно существовали сменявшие друг друга могучие империи и крупнейшие религиозные центры. Еще в 549 году до н. э. эти края присоединил к своим владениям персидский император Кир, а два века спустя сюда явилась армия Александра Македонского.

Греки и греко-буддисты

Афганские памятники древности явно обделены вниманием историков и археологов, в основном из-за политических бурь, которые регулярно сотрясали эту страну, не позволяя проводить в ней сколько-нибудь масштабные научные исследования.

В столице Афганистана Кабуле хранится ряд древнейших и наиболее интересных памятников греческого искусства и цивилизации, оставленных в Азии их создателями. Кабул уже фигурировал в истории за добрых два тысячелетия до того, как Юлий Цезарь со своими войсками высадился на Туманном Альбионе. Птолемей и другие древние географы называли Арианой страну, лежащую между Сулеймановыми горами на востоке и великой соляной пустыней Северного Ирана на западе. С юга она была ограничена Белуджистаном, а с севера – массивом Гиндукуш с плато Карабель. По этим границам можно отождествить Ариану с современным Афганистаном, если еще добавить к нему Хорасан – «Страну восходящего солнца», одну из провинций нынешнего Ирана.

Ариана, древний Афганистан, состояла из трех областей: Дрангианы (весь Северный Афганистан), Арахосии, северо-восточной части, и Паропамисад, долины реки Кабул.

Город Кабул назывался Ортоспанум, Джелалабад – Плегериум Нагара, Кандагар – Гандхара и Фара – Фра. Названия последних двух городов с древних времен почти не изменились. Некоторые и по сей день называют кандагарцев гандахарцами.

Древняя история Афганистана неразрывно связана с походами Александра. Нескольким городам в Центральной Азии и Афганистане этот великий эллинский завоеватель дал свое имя. Герат, например, получил в его честь название Александрия-Ария, а Кандагар был переименован в Александрию-Арахосию.

В долине реки Кабул уцелела часть развалин Опианы, а близ Худжанда, что стоит на Джаксарте (Сырдарье), до сих пор можно полюбоваться руинами Кирополя, самого дальнего из покоренных Александром городов Центральной Азии.

Александр вступил в Афганистан с северо-запада. Заняв Герат, город около нынешней ирано-афганской границы, он двинулся в юго-западные области Афганистана, захватил Фару, а за ней Кандагар и Газни.

Почти окружив таким образом Кабул, он покорил и его. По твердому убеждению стратегов, тот, в чьей власти находятся долины рек Горбанд и Панджшер близ Кабула, держит в своих руках ключи от всей Центральной Азии. Александр сделал эти долины своей базой, откуда можно было атаковать Бактрию на севере и Индию на юге.

Еще одно место, хранящее память об Александре, – переправа Калиф через реку Окс (Амударью) на севере, на советско-афганской границе. Оно и сейчас считается имеющим большое стратегическое значение, и в его окрестностях часто происходили стычки афганцев с русскими. Афганцы с их традиционным преклонением перед великими воинами свято чтят и этот брод, которым, по преданию, воспользовался Александр. На прибрежной скале якобы остались отпечатки его ног – местный проводник покажет их вам и объяснит, что именно отсюда знаменитый македонец наблюдал, как его армия переходит реку.

После смерти Александра греческая империя на Востоке быстро развалилась. Его полководцы поделили ее между собой. Бактрия досталась сатрапу Филиппу, Афганистан – Страсанору и Сиберцию, а Индия – Оксиарту, тестю умершего лидера. Однако не все были довольны разделом империи, и между наследниками Александра вскоре разгорелась борьба.

После семи лет сражений правителем земель «От Евфрата до Окса и Инда» сделался Селевк. Но, в отличие от мудрого Александра, Селевк не понимал стратегической важности кабульских рек и перестал использовать их долины в качестве военной базы. Он вывел оттуда свои войска и отдал Индию Чандрагупте в обмен на пятьсот слонов.

Те времена, когда в Афганистане правили греческие цари, были весьма бурными. В 280 г. до н. э. Селевка убили, за ним пришел Антиох Сотер, которому наследовал Антиох Теос; последний никак не мог решить, какая из двух его жен, Лаодика или Береника, нравится ему больше, и Лаодика, дабы положить конец сомнениям мужа, отравила его. Таким образом, в 246 г. до н. э. на его месте воцарился Селевк II, и бактрийские греки, поднявшие мятеж во время его правления, захватили Кабул, который с тех пор стал бактрийской провинцией.

После Диодота, лидера восстания бактрийцев, Кабул перешел под власть его сына Деметрия, которого сменил Евкратид, а того убил его собственный сын, чье имя остается неизвестным. Начиная с этого момента история молчит о деяниях Селевкидов в этих краях, хотя в письменных источниках упоминаются еще два имени греческих царей – Менандр и Аполлодот. На этом их помощь кончается, и мы вынуждены опираться на не менее ценные свидетельства монументальных руин, монет и прочих памятников старины, разбросанных по всему Ближнему Востоку, в первую очередь на сокровища Баграма.

В долине Баграм, в тридцати милях к северу от Кабула, сохранилось множество развалин, имеющих первостепенное значение для изучения эпохи греческого владычества в Афганистане. Здесь же по мере смывания верхнего слоя почвы дождями или во время пахоты обнаруживаются и монеты – по тридцать тысяч штук ежегодно. Но Баграм не единственное место, богатое археологическими находками. Вся кабульская долина изобилует ступами, они есть даже восточнее Джелалабада. Эти круглые башни с огромными куполами, раскрашенные зеленой глазурью, можно назвать пирамидами Афганистана.

Никто не пытался проникнуть внутрь этих сооружений, но когда в одну из них угодила молния, там было обнаружено много интересных предметов – сосудов, монет, колец и печатей, – причем на некоторых из них были греческие надписи.

Монеты, найденные в Афганистане, имеют надписи и на греческом, и на древнем местном языке, так же как на современных индийских рупиях стоят надписи на английском и на урду. Кабульская надпись обычно представляет собой санскритский перевод греческой.

У городов в долине Кабула, как у их греческих прототипов, были свои монетные дворы и, соответственно, свои монограммы. Известно не менее ста пятидесяти монограмм, по которым можно определить, какие части древней Арианы находились под властью очередного царя, а стиль рисунка на монетах позволяет провести еще и их приблизительную датировку.

Когда Индия отделилась от Греции и связи между ними начали рваться, наступил художественный упадок. Монеты времен Диодота, первого бактрийского царя, это прекрасные образцы истинно греческого искусства. То же самое можно сказать и о монетах Антиоха. Но монеты Гермея, последнего из бактрийских монархов, уже очень грубы: даже греческие надписи на них сделаны с ошибками, а буквы упрощены до примитивных варварских символов. Монеты первых двух царей золотые, тогда как их последователи довольствовались серебром и медью. Это подкрепляет гипотезу о том, что греческие завоеватели вывезли из Индии практически все золото, какое только можно было добыть тогдашними методами.

На некоторых монетах есть великолепные изображения – например, тетрадрахмы Евкратида исключительно красивы. На одной их стороне портрет царя, на другой – двое всадников; по краю выбиты имя и титул греческого правителя: «Евкратид, царь, спаситель». У Аполлодота к титулу добавляется еще эпитет «любящий отца». Многие монеты имеют квадратную форму. На этих старинных монетах нередко попадаются изображения греческих богов, чаще всего Геркулеса с палицей и Аполлона с луком. На одной монете можно увидеть рыбку, на других – сову, афинский символ мудрости, а также слонов и быков.

Монеты познакомили нас с двадцатью девятью царями и тремя царицами, о которых прежде историки не знали ровно ничего.

По-видимому, эллинские цари правили в этих местах всего около ста сорока лет – с 260 по 120 год до н. э. При Гермее афганские территории были захвачены скифами, о чем говорит появление на греческих монетах имени скифского правителя Куджулы Кадфиза.

Власть в этих краях так быстро переходила от одного греческого царя к другому, что некоторые из них едва успевали отчеканить свою монету. Надир-шах, вторгшись в Индию на пятьдесят семь дней, запустил там производство своих монет; то же самое сделал и Сикандар-шах, правивший на протяжении пятидесяти четырех дней. На Востоке чеканка монет считается монопольным правом государей. Однако и независимо от этого соображения мы располагаем свидетельствами того, что порой в Кабуле и Бактрии властвовали по нескольку греческих царей одновременно.

По монетам мы можем судить о событиях, происходивших в Афганистане в ту эпоху. Царь восставал на царя, причем иногда противниками оказывались отец и сын.

Титул Аполлодота «любящий отца» звучит зловеще, поскольку Аполлодот был повинен в смерти своего родителя. Междоусобные войны шли, не прекращаясь.

Греческие властелины Кабула были язычниками, и близкая связь с Востоком не повлияла на их религиозные убеждения. И через сто лет после того, как они перестали управлять Кабулом, еще продолжалась чеканка монет не только с греческими буквами, но и с изображениями их богов. Некоторые боги на индо-скифских монетах явно принадлежат индийскому пантеону, но их санскритские имена эллинизированы и написаны греческими буквами.

Тому, кто изучает афганскую историю, необходимо помнить, что одновременная власть нескольких династий была здесь скорее правилом, нежели исключением. Часто страна разбивалась на более мелкие государства, и в каждом существовала своя культура, порой очень высокого уровня.

Тюркские правители

В первом столетии нашей эры юэчжи, племена из Центральной Азии, сокрушили остатки греческого владычества, а заодно потеснили парфян. Одним из величайших правителей юэчжи был Канишка. После того как его империя развалилась, тюркские властители его расы правили в Кабульской долине несколько веков, и в VII в. н. э., по свидетельству китайского путешественника Сюань Цзяна, еще проповедовали буддизм. Афганистан был центром великой греко-буддийской цивилизации, а западнее, в Систане, в ту пору владычествовали саки.

За тюрками последовали эфталиты, народ скифского происхождения, за ними токиосы из монгольской группы, а потом настало время Ратбил-шаха. Примерно в один и тот же период, после 500 года н. э., на западе властвовали Сасаниды, севернее Гиндукуша – монголы, а эфталиты были правителями царства Кабулистан.

Ратбил-шах (так называют этого монарха великие арабские историки, в том числе Табари и Истахри) был главой теократического государства Бамиан, мирового центра буддийского учения, где среди прочих паломников побывали китайцы, оставившие отчеты о гигантских монастырях и о царе-воине, их загадочном повелителе.

Индусы, арабы и тюрки-газневиды

Примерно в конце девятого века тюркские правители уступили место индусским, которые затем исчезли под натиском Газневидов. В 642 году арабы заняли Западный Афганистан, и Герат стал одним из главных городов мусульманского мира. Арабы не могли покорить Кабул, и эта война шла целое столетие. Потом борьба арабов с афганцами продолжалась еще сто лет.

Афганцев обратили в ислам, а сами арабские захватчики афганизировались. Даже теперь, через тысячу двести лет, в стране кое-где сохраняются арабские районы.

Мусульманскими землями, протянувшимися от границ Китая до Африки и Испании, управляли два соперничающих халифата. Афганский патриот Абу Муслим возглавил восстание, освободившее крупные области страны от Омейядского халифата, власть которого простиралась от Синда, что в нынешнем Пакистане, до Окса на севере.

Столицей исламского государства был Багдад (ныне в Ираке), а самыми влиятельными государственными советниками – представители могущественного рода Бармакидов, прежде верховных жрецов доисламских религиозных центров в афганском Балхе. Халиф Гарун аль-Рашид, известный на Западе как мудрый правитель из «Тысячи и одной ночи», поддался предательскому наговору и обрушил на Бармакидов жестокую кару. Все сторонники афганцев при дворе были истреблены.

Наступило время Тахиридов, которые провозгласили независимость от Багдада, но утратили популярность, поскольку не сумели подтвердить свои заявления на практике. Их свергли Саффариды, более свободные от власти халифов. При этой династии, в девятом веке, на смену арабскому языку пришел дари, афганский вариант персидского.

На закате халифата в Герате и Балхе некоторое время правили Сафавиды. Они разгромили войска арабской сверхдержавы, но затем сами потерпели поражение – шах Ахмад попал в плен и был отправлен в багдадскую тюрьму, где и умер.

Сафавидов сменили более сильные Саманиды, а от них власть перешла к тюркскому роду Газневидов.

Самым ярким из Газневидов был Махмуд, правивший с 988 по 1030 год. Ему принадлежали Афганистан, Трансоксиана, Западный Иран и Пенджаб. Он основал в Газни университет. Именно по велению Махмуда Фирдоуси написал свою знаменитую «Книгу царей», которая считается важнейшим источником сведений по древней истории Ирана. При этом монархе Газни стал крупным культурным центром.

После смерти Махмуда его отдаленные владения на севере и западе были захвачены тюрками-сельджуками, а потом афганский клан Гор окончательно лишил его потомков всех оставшихся у них афганских и индийских доминионов. Величайшим из Горидов был Шахаб ад-Дин Мухаммед (1173–1206), покоривший всю Северную Индию.

Монголы

Затем Афганистан захватили монгольские орды под предводительством Чингисхана. Его потомки правили здесь до тех пор, пока страну не подчинил себе Тамерлан (Тимур Хромой), в 1398 году разграбивший Дели. После смерти Тимура в 1405 году и распада его империи потомки этого великого царя продолжали править в Герате, Балхе, Газни, Кабуле и Кандагаре.

Один из них, Бабур, владыка Бадахшана, Кабула и Кандагара, в 1525 году напал на Индию во главе тюркско-афганской армии и в 1526 году под Панипатом разбил делийского султана Ибрахима Лоди, также афганского происхождения.

Бабур стал основателем империи Великих Моголов. Афганские земли имели для них второстепенное значение; Бадахшан оккупировали узбеки, Герат и Кандагар подчинились иранской династии Сафавидов. В руках Моголов остались только Газни и провинция Кабул. В 1708 году гильзаи из Кандагара сбросили иранское ярмо, а абдали, или дуррани (другое афганское племя), взяли Герат и захватили Хорасан. В 1738 году Афганистан был покорен иранским Надир-шахом.

Афганские дуррани

В 1739 году Надир-шах вторгся в Индию и разграбил Дели. Когда он возвращался домой, его убили, и огромные богатства, добытые на войне, достались афганцам из его армии. Среди его подчиненных был генерал-кавалерист Ахмад-шах из ветви садозаи клана абдали (дуррани). Воспользовавшись делийскими сокровищами, он заложил основы империи Дуррани.

Таким образом, в 1747 году, когда был убит Надир-шах, Афганистан на время сделался самостоятельной монархией. Дурранийская империя оказалась неустойчивой и продержалась лишь полвека. При Ахмад-Шахе было предпринято несколько хорошо организованных походов в Индию, увенчавшихся знаменитой победой над полчищами маратхов под Панипатом в 1761 году.

В Дурранийскую империю входили весь современный Афганистан, Белуджистан, части Ирана, Синд, Дераджат, Пенджаб до Лахора, Кашмир и область Юсафзай к северу от Пешавара. Бадахшан платил Кабулу дань.

Наследники Ахмад-шаха и страх британцев перед Наполеоном

Ахмад-шах умер в 1773 году, и власть унаследовал его сын Тимур. При нем империя стала приходить в упадок. Синд на юге захватили белуджские талпуры, а Балх на севере практически обрел независимость. В 1793 году Тимура сменил его сын Заман, при котором Пенджаб заняли сикхи. Позже, вплоть до 1818 го да, Афганистан был ареной семейных конфликтов между многочисленными сыновьями Тимура. Одно время в Индии очень опасались вторжения Замана, однако он был слишком занят разбирательствами с Ираном и семейными ссорами. В 1799 году трон захватил Махмуд, также сын Тимура.

В начале девятнадцатого века (1803 г.) власть в результате заговора досталась Шудже уль-Мульку. В эту пору, точнее в 1809 году, британским генерал-губернатором Индии был лорд Минто, и страх перед Наполеоном заставил его заключить союз с кабульским эмиром – для этой цели он отправил туда посла по имени Маунтстюарт Элфинстон.

Вскоре после этого, когда армия Шуджи подавляла восстание в Кашмире, он был низложен и вместо него снова воцарился Махмуд. Шуджа нашел приют в индийской Лудхиане. В 1818 году низложили и Махмуда, и на этом династии Садозаев в Афганистане пришел конец.

Несколько лет после свержения Садозаев в стране шли жестокие междоусобные войны, и в 1826 году властителем Кабула и Газни объявил себя Дост Мухаммед-хан из клана Баракзаев. Однако титул эмира он принял лишь в 1835 году.

Этимологически арабское слово «эмир» означает не более чем «предводитель», и поначалу так титуловались губернаторы или наместники, назначаемые центральным халифатом, главным мусульманским государством. Даже сегодня вопрос титулования остается щекотливым: правители предпочитают называться предводителями, а не царями, поскольку в исламе идея абсолютной монархии отвергается из высших религиозных соображений.

Первая англо-афганская война

(1839–1842)

Генерал-губернатор Индии лорд Окленд попытался восстановить династию Садозаев в лице Шуджи: он полагал, что дружественно настроенный по отношению к британцам Шуджа будет более удобным для них правителем соседнего государства. Считалось также, что Дост Мухаммед симпатизирует России. Все это предприятие оказалось печальной ошибкой. Шуджу действительно на время восстановили, но афганцы быстро возненавидели эмира-марионетку, власть которого держалась на британских штыках.

За восемь веков до этого султан Махмуд Газневи, разрушитель идолов, вывез из города Сомнат ворота огромного индуистского храма. После захвата Кабула «не знающей поражений» британской армией появилось обращение Веллингтона к индийцам, которое он назвал «Песнью триумфа»:

«Наша победоносная армия с триумфом выносит из Афганистана врата Сомнатского храма, и разоренная могила султана Махмуда скорбно взирает на развалины Газни. Мы наконец отомстили за оскорбление, нанесенное восемь веков тому назад. Врата Сомнатского храма, доселе бывшие символом вашего унижения, становятся теперь ярчайшим памятником вашей национальной доблести, доказательством превосходства вашего оружия в землях, находящихся за Индом».

Вскоре вспыхнуло восстание против британских оккупантов, и их армия потерпела сокрушительное поражение. Позднее обнаружилось, что «Сомнатские врата» ненастоящие. На их створках, сделанных из афганской древесины, были вырезаны надписи, не имеющие ничего общего ни с Сомнатом, ни с его идолом… Афганцы вновь обрели свободу или погрузились в пучину варварства, смотря чью точку зрения считать справедливой.

Согласно мнению многих очевидцев тех событий, шах Шуджа отнюдь не был послушной куклой в чужих руках, и даже британские документы той поры не рисуют его таким. По рассказам афганцев, отказ многих племенных вождей поддержать Шуджу, когда его вернули на кабульский трон, означал, что у него было мало сторонников (поскольку другие тоже рвались к власти), а заявление, будто его поддерживают только британцы, просто служило для этих вождей удобным объяснением их позиции.

В конце концов шаха Шуджу убили, британскую армию уничтожили, а Дост Мухаммед стал эмиром и правил до 1863 года.

После второй войны англичан с сикхами (1849 г.) Индия и Афганистан стали соседями, и у них начались пограничные стычки, поскольку вплоть до 1893 года между этими странами не существовало четко определенной границы. Даже сейчас по этому поводу еще ведутся споры. В 1850 году Дост Мухаммед отвоевал Балх, а в 1855 году Индия и эмир подписали совместный договор. В том же году эмир захватил Кандагар.

Британцам повезло, что Дост Мухаммед не поддержал индийцев во время восстания 1857 года (тогда его назвали мятежом). В год своей смерти он захватил Герат, и после череды братоубийственных схваток его место занял Шер Али-хан.

Нормальные англо-афганские отношения стали налаживаться с 1869 года, когда Шер Али-хан встретился с лордом Майо в индийской Амбале. Он хотел нового договора – фиксированной ежегодной субсидии, помощи оружием и людьми при первой необходимости, полного признания его династии в Кабуле и официального признания наследником престола его любимого сына Абдуллы-джана. Майо не мог принять все эти требования, но обещал поддержку, режим и масштабы которой должны были целиком определяться британской стороной.

Затем из-за интриг русского царя снова начались трудности; генерал-губернатор российского Туркестана Кауфман вел с кабульским эмиром свободную переписку. Когда лорда Майо убили, взаимное отчуждение Англии и Афганистана достигло апогея, чему способствовали еще и разногласия персов с афганцами по поводу Систана. Когда Британию пригласили рассудить спорщиков, она приняла сторону Ирана, и враждебность, которую афганцы питали к англичанам, заметно возросла.

В 1873 году Россия захватила Хиву в Центральной Азии и стала непосредственно угрожать независимости туркестанских ханств. Встревоженный российской территориальной экспансией близ своих северных границ, Шер Али-хан обратился к британскому правительству в надежде на более тесное сотрудничество.

У индийского вице-короля лорда Нортбрука была иная точка зрения. На встрече в Шимле он сказал Саиду Мухаммеду, уполномоченному эмира, что афганцам следует сократить траты на оружие и снизить или вовсе отменить набор в армию, поскольку Британия пришла к взаимопониманию с Россией и последняя не представляет для афганцев большой опасности.

В следующем году премьер-министром стал лорд Биконсфилд, а статс-секретарем по делам Индии назначили лорда Солсбери. Его департаменту было поручено следить за ситуацией вокруг Афганистана. Великобритания настоятельно потребовала, чтобы ее интересы защищались не индийцем при дворе эмира, а английским представителем в Кабуле. Правитель Кабула отказался удовлетворить это требование, сославшись – и вполне справедливо – на то, что, зная горячность своих соотечественников, он не берется обеспечить безопасность англичанина на афганской земле.

Лорд Солсбери приказал лорду Нортбруку организовать пост британского резидента в Кабуле, дабы этот человек мог давать Шер Али-хану «советы» касательно его внутренней и внешней политики. В знак протеста Нортбрук подал в отставку. Солсбери намекнул, что кое-кто, видимо, боится афганцев после неудачной войны с ними, и назначил взамен Нортбрука лорда Литтона. По крайней мере один из военных советников Литтона был убежден, что благодаря новым технологиям в производстве оружия, недавно оказавшимся в распоряжении британской армии, покорить Афганистан теперь не составит труда. Назревала Вторая афганская война.

Вторая англо-афганская война

(1878–1880)

Вторая афганская война вспыхнула по крайне незначительному поводу Лорд Литтон настаивал на том, чтобы иметь в Кабуле британского представителя, хотя Шер Али-хан по-прежнему отвечал, что это невозможно. Литтон вбил себе в голову, что упорство эмира объясняется интригами русских. В 1876 году британские войска оккупировали Квесту, город на юге Афганистана, и у афганцев появились очень дурные предчувствия относительно намерений индийского правительства.

Британская армия вошла в Афганистан, и эмир, потерпев поражение, укрылся в Мазари-Шарифе, где и умер. Первый этап войны завершился в 1879 году подписанием Гандамакского договора, и на трон эмира взошел Якуб-хан. Затем сэра Луи Каваньяри, английского посла в Афганистане, убили местные патриоты, что привело к репрессиям со стороны Британии; новый эмир был вынужден отречься, и спустя некоторое время, в 1880 году, его место занял племянник Шер Али-хана по имени Абдуррахман-хан. Важнейшим событием афганской истории этого периода стало то, что очередной вице-король Индии лорд Рипон признал эмира Абдуррахман-хана правителем Афганистана, однако ему не дозволялось иметь прямые сношения с иностранными державами – все они должны были осуществляться через посредство Британии. Подобная зависимость не могла прийтись по вкусу свободолюбивым афганцам.

Такое положение дел сохранялось вплоть до начала Первой мировой и во время этой войны, когда Афганистан выполнил свое обязательство остаться нейтральным.

Афганцы и англичане в эпоху «большой игры» – третья англо-афганская война (1919)

Веками афганцы накатывались на Индию, и несколько правящих династий в этой стране были афганскими. Их предшественники, индусы, при шли из-за Гиндукуша. В начале девятнадцатого века у британцев родилось убеждение, что французы и русские сговорились напасть на Индию и втянуть в эту авантюру Афганистан.

Первая и Вторая англо-афганские войны, начавшиеся в 1839 и 1878 годах соответственно, во многом были результатом британско-российского соперничества. Словно два неуклюжих боксера, которые топчутся друг около друга в темноте, обе империи убедили себя в том, что ведут серьезный бой, отстаивая свои жизненно важные интересы. По документам того времени видно, что обе стороны активно занимались шпионажем и политическими маневрами, хотя каждая из них располагала весьма скудной информацией о мыслях и намерениях другой. Это один из тех странных эпизодов в истории, когда страх, паранойя и высокомерие образуют крайне опасную гремучую смесь.

Британцы окрестили происходящее «Большой игрой», а русский министр иностранных дел – «Битвой теней». Отзвуки тогдашних схваток между бестрепетными тайными агентами, хвастливой пропаганды и бряцания оружием докатились и до наших дней, что подтверждает новейшая история отношений Востока с Западом.

Бывший некогда сердцем великих империй, все еще сохраняющий в восточном и исламском мире образ великой страны воинов, мыслителей и ученых, Афганистан к концу Первой мировой войны стал маленьким и слабым. Из-за британской экспансии со стороны Индии и «Большой игры» он сжался до размеров Франции; теперь между рекой Окс на севере и Хибером на юге жили всего двенадцать миллионов человек. В качестве цены за невмешательство англичане отняли у Афганистана право на независимую государственность: он не мог иметь свои дипломатические представительства за границей, его правитель получал субсидию от Британии, и она же была его единственным поставщиком оружия (через Индию).

Затем, 28 февраля 1919 года, в Кабуле состоялась коронация Амануллы-хана. В его первом обращении говорилось:

«О мой благородный народ и отважная армия!

Правительство Афганистана должно стать внешне и внутренне независимым и свободным – иначе говоря, Афганистан должен в полной мере обладать всеми правами, какими пользуются другие независимые государства… Да поможет мне Бог добиться этого!»

Политически Афганистан подчинялся вице-королю Индии, и через три дня после своего восшествия на престол Аманулла отправил ему послание с такими словами:

«Прошу Вас принять к сведению, что наше свободное и независимое правительство Афганистана готово заключить с Вашим правительством любые соглашения, ведущие к нашей обоюдной выгоде».

Довольно долго вице-король не отвечал на это послание, нарушая таким образом обычные правила этикета. Саид Икбал Али-шах пишет, что обсуждал это упущение с Эдвином Монтегю, статс-секретарем по делам Индии, и министром иностранных дел в Шимле сэром Гамильтоном Грантом. Оба согласились с тем, что это была грубейшая ошибка. В частности, Грант советовал поддерживать дружественные отношения с Амануллой, говоря: «Есть только одна политика, а именно честная и справедливая». За свою позицию он позже подвергся унижению. Британцы полагали, что этого выскочку, афганского короля, надо хорошенько осадить.

Прошло почти два месяца, прежде чем британский вице-король снизошел до уклончивого ответа. Он не признал свободы Афганистана. Тем временем в Афганистане была объявлена всеобщая мобилизация. 6 мая 1919 года афганцы начали военную фазу своей борьбы за независимость, действуя на три фронта. Тем самым они бросили вызов победителям недавней европейской войны. Британские аэропланы атаковали с воздуха Джелалабад и ничем не защищенный королевский дворец в Кабуле – это была первая в мировой истории бомбардировка гражданского объекта. Британская и афганская армии схлестнулись в жарких битвах, а в сундуки пуштунских племенных вождей в независимых буферных зонах дождем посыпались деньги.

На одном фронте афганцы несли крупные потери. На двух других генералы Надир и Абдул Кудус продолжали наступление, следуя традиционным путем афганских завоевателей Индии. Третий фронт оказался афганской козырной картой. 23 мая опытный генерал Надир-хан вошел в Индию, заставив отступить пограничные британские гарнизоны. Вторгшись на территорию, находящуюся под управлением Великобритании, Надир-хан со всеми своими людьми и артиллерией преодолел форсированными маршами область, считавшуюся непроходимой для войск, и внезапно появился перед английской армией около крепости Тал, места своего знаменитого ратного подвига.

Защитники крепости признали, что афганская артиллерия с ее меткостью и разрушительной мощью превосходит британскую. Индийские командиры вызвали поддержку с воздуха, которая, согласно британским отчетам, «принесла лишь временное облегчение». А тем временем афганская и британская стороны продолжали торговаться. Как пишет Саид Икбал:

«Британский представитель по-прежнему оставался в Кабуле, афганскому послу, некоему Абдуррахман-хану, по-прежнему дозволялось выезжать в Индию и возвращаться обратно вместе с афганским почтмейстером, племенные вожди и священники не скрывали своей враждебности к англичанам, король вел долгие переговоры с вице-королем (Индии), и все это время не утихала война».

3 июня вице-король отправил афганскому королю письмо с требованием расформировать афганские войска, позволить британским войскам оставаться на афганской территории, открыть афганское небо для британских аэропланов и убедить племенных вождей прекратить военные действия против англичан.

Не прошло и недели, как Аманулла дал ответ. Он сказал, что не стоит «петь дифирамбы неограниченным ресурсам британского правительства», и напомнил вице-королю о «внутренней силе Верховного правительства Афганистана, которое, несмотря на свою несовершенную организацию, много раз становилось причиной краха и уничтожения иностранных войск, ступивших на его священную почву».

Его народ, продолжал он, «смотрит на борьбу с немусульманскими народами как на оправдание своего существования и средство своего пробуждения, не боясь огромного урона и потерь, которые она может за собой повлечь». В подтверждение этого тезиса он добавил, что «афганцы, как истые мусульмане, предпочитают телесную смерть подчинению иностранной силе…».

Он заявил, что не может позволить чужим аэропланам летать над Афганистаном, ибо это нарушение суверенитета; кроме того, не в его власти помешать людям сбивать их выстрелами. Что же касается расформирования войск, это невозможно, поскольку афганцы не проводят различия между солдатами и прочими обитателями страны. «Наше гражданское население и есть наши войска, – заметил он, – и то, что вы не замечаете столь очевидных вещей, достойно удивления».

Однако стороны все же договорились о встрече. 25 июля афганская мирная делегация приехала в Индию и, несмотря на ее протесты, была изолирована от местного населения. Делегатам сказали, что формально они считаются врагами и им не позволят распространять здесь подрывные идеи их правителя. Борцы за национальное освобождение Индии уже развернули агитацию в пользу афганцев.

Афганцам хватало решимости, но их действия были неэффективными, поскольку бесконечные дворцовые интриги отрицательно влияли на ведение войны. По части вооружения и припасов их войска в целом уступали британским. В свою очередь, британцы с тревогой воспринимали известия о том, что между русскими большевиками и Кабулом ведутся переговоры. На их самообладание отрицательно влияли и другие факторы: и то, что афганский почтмейстер создал в Британской Индии очень эффективную шпионскую сеть, и то, что среди офицерского состава британско-индийской армии (по крайней мере, согласно афганским источникам) было немало плохих командиров, и то, что плохая санитарная обстановка в отдельных частях уже привела к вспышкам холеры. Из-за дурно налаженного снабжения бойцы по три недели кряду сидели на одних мясных консервах, бисквитах и чае с сахаром, с транспортом были вечные перебои, и все это в сорокаградусную жару.

Боевой дух в войсках был невысок, воды не хватало, госпитали работали с перегрузкой. Многие солдаты только и мечтали, что о возвращении на родину.

Мир был заключен восьмого августа. По принятому соглашению, Афганистан лишился права получать оружие и боеприпасы через Индию. Его признали независимым, а стало быть, он мог теперь добывать оружие где ему угодно.

Британская субсидия также была аннулирована («в знак неодобрения»). Свобода афганского суверена получила формальное закрепление, и он был уже не обязан «следовать советам» британцев.

Афганцы согласились сохранить прежнюю границу.

Так Афганистан стал свободным. Оба противника утверждают, что в войне победили они, – пожалуй, это лучший способ покончить со всякой враждебностью.

По условиям двух заключенных позже договоров, страна под властью Амануллы-хана получила полную и неограниченную независимость. Тем не менее обширные территории, находившиеся раньше под афганским управлением или населенные неиндусами, живущими по афганским обычаям, оставались под контролем Британии и управлялись либо как владения пуштунских племен, либо как части Индии.

Аманулла-хан учредил парламент и произвел другие социальные реформы, вызвавшие ярость ультраконсерваторов, которые боялись постепенной вестернизации. В 1929 году главарь разбойничьей банды Бачаи Сакао («сын водоноса») низложил короля и захватил власть. В стране началась анархия.

Затем герой Третьей афганской войны генерал Надир-хан, покинув больничную койку во Франции, вернулся на родину, собрал добровольческую армию – характерно, что в основном она состояла из представителей приграничных племен, – и в октябре 1929 г. вступил в Кабул, уже захваченный его братом Шах Вали-ханом.

Человек благородного происхождения, Надир-хан был провозглашен королем Афганистана. Он правил до 1933 года, а потом его сменил сын Захир-хан, принявший титул Захир-шаха.

Республика

Король Захир оставался у власти вплоть до военного переворота, организованного в июле 1973 года маленькой группой левых политических деятелей совместно с офицерами, обученными в СССР. В 1977 году страна была объявлена республикой, а ее президентом стал дядя короля Дауд-хан. В следующем году произошел новый переворот: левых сместила крошечная группа ультралевых, и страну переименовали в Демократическую Республику Афганистан.

Коммунистическая партия (называющая себя Народно-демократической партией) стала единственной разрешенной политической организацией. Власть захватил и удерживал силой Революционный совет, хотя обширные районы Афганистана отказались признать новый режим.

Вторжение русских

В марте 1979 года коммунистический лидер Н. М. Тараки был убит, и его сменил другой коммунист – Х. Амин. Развернулось мощное движение сопротивления режиму меньшинства, особенно в многочисленных горных районах. Чувствуя, что власть ускользает у них из рук, коммунисты обратились за помощью к СССР, и в декабре 1979 года под лозунгом «выполнения своего интернационального долга» в страну вошел «ограниченный контингент» советских войск.

Во время вторжения Амин был убит или, согласно заявлению кабульских властей, «умер от прогрессирующего диабета». Советская армия привела с собой дотоле находившегося в Чехословакии Бабрака Кармаля и сделала его президентом.

Год за годом советские и афганские коммунистические силы продолжали сражаться с борцами сопротивления во всех двадцати девяти провинциях Афганистана. К 1986 году восемь с половиной миллионов афганцев были убиты или искалечены либо стали беженцами – как обычными (теми, что очутились в Иране, Пакистане и других странах), так и «внутренними», то есть потерявшими кров и земли у себя на родине.

При явной нехватке вооружения афганцы боролись с советской сверхдержавой дольше, чем продолжалась вся Вторая мировая война. При этом их потери в живой силе превысили общее количество британских и американских солдат, убитых во время Второй мировой. Когда «великий вождь» Кармаль вернулся в Кабул после своего затяжного визита в Москву (где советский лидер Горбачев назвал афганскую кампанию «кровоточащей раной»), его сменил генерал Наджибулла из секретной службы ХАД, агенты которой проходили подготовку в КГБ. Год за годом в ООН осуждали присутствие Советской армии в Афганистане, а русские постоянно повторяли, что хотят уйти, но выдвигали при этом неприемлемые условия.

Сопротивление моджахедов

Русские и их относительно немногочисленные местные единомышленники контролировали всего лишь около пятнадцати процентов территории страны, и афганские патриоты, или моджахеды, продолжали оказывать им сопротивление со все возрастающим упорством.

Поначалу заграничные «эксперты» утверждали, что моджахеды продержатся не больше нескольких месяцев. Шли годы, и комментаторы постоянно выражали удивление по поводу того, что «священные воины» не сдают своих позиций. Однако люди, знающие афганцев и историю их страны, были удивлены гораздо меньше.

Опытные читатели газет свободного мира, привыкшие отделять факты от вымысла, отметили успех советских пропагандистов, которые сумели ввести свою дезинформацию в широкий оборот. Во что только не поверили многие авторы, вполне безупречные во всех остальных отношениях!

Поскольку журналисты в своей работе часто заимствуют информацию из сочинений коллег, внедренные советской стороной «факты» всплывают снова и снова. Временами, скопившись в одном месте, они порождают чудовищно лживые статьи.

Русские пропагандисты хорошо потрудились и в самом Афганистане, демонстрируя приезжим репортерам «нетронутые» города и поселки, выдаваемые ими за те, которые, согласно достоверным отчетам, они безжалостно разрушили.

Часть девятая

Красный медведь с Севера

Видение отшельника

По откровенному признанию Сирдара Икбала Али-шаха, в этой миниатюре, опубликованной в 1937 году в «Книге восточной литературы», идет речь о варварах с Севера, напавших на его страну.

Я изведал все земные наслаждения, но ни одно из них не принесло счастья моей душе.

Вино, деньги и власть лишь химеры, не более чем иллюзии, в которых нет ничего реального.

Здесь же, взгляни, душа, у тебя есть все, и все это досталось тебе даром. Могучие кедры – твоя крыша, бархатная трава – ковер, полноводная река услаждает твой слух своей музыкой, а прекрасные фонари природы льют на тебя свои лучи. Чего же тебе еще нужно?

Когда-то я правил людьми, но теперь моя вотчина – лес, лишенный коварства, и я сам себе царь в этом счастливом уединении. Я живу здесь, и порою закопченный диск моего ума еще может просветлеть в созерцании.

Воспоминания о мирском противны моей душе, но здесь мне ни к чему вспоминать о житейских невзгодах. Здесь меня не покидают покой и радость; один, я никогда не чувствую себя одиноким.

Идут дни, исчезая под сенью ночи; я внимаю сладостному напеву воды и брожу без опаски среди своих лесных друзей.

Ни один человеческий голос не проникает сквозь стену могучих гор, ни одна лодка не плывет по реке, и я упиваюсь своим нерушимым блаженством.

Как-то в чудесный летний вечер, когда воздух был напоен ароматом цветов и вокруг царили обычный покой и безмятежность, я преклонил колени в молитве. Вскоре меня одолела дремота, и я перестал понимать, где нахожусь.

И вдруг – о чудо! – все вокруг изменилось. Меня пробрало холодом; река, лес и горы – все пропало, мое привычное убежище обрело иной вид, и я очутился в каком-то странном краю. Речка здесь была маленькая и неистово скакала с камня на камень, рядом выросла непролазная чаща, а черные тучи наверху обещали бурю.

Однако я недолго изумлялся своему новому окружению, ибо скоро раздался оглушительный грохот, будто молния угодила в огромное здание и потрясла самые недра земли. Но нет, это был не гром, а нечто такое, чего я никогда раньше не видел и не слышал. Гигантское дерево рухнуло с треском, и куски металла, ударившись о скалу, отскочили и просвистели у меня над ухом.

«Что это за неведомая мощь, – сказал я, – которая валит такие исполинские деревья и с такой силой швыряет металл? Какова ее природа? И куда я попал?»

Прошло еще немного времени, и до моего слуха донеслись топот боевых коней, скачущих во весь опор, и новый отдаленный раскат грома. О мой небесный владыка! На какой я планете? – пробормотал я про себя. Неужто меня ввергли в преисподнюю? Не сюда ли попадают после смерти все грешники? Но тут вопль из тысячи глоток прервал мои вопрошания, и по долине смерчем пронеслись всадники.

«О жестокое чудовище! Пощади нас…» – Глубокий стон, и вновь мертвящая тишина. Затем я вздрогнул, услышав чьи-то шаги, и вскоре ко мне, спотыкаясь, подошел старик.

«Защити меня! Спрячь! – в ужасе проговорил он. – Они нас убивают. Вот мое золото, возьми его и спрячь меня».

«Идемте, отец! – сказал я. – Мне не надобно ни золота, ни серебра, я ищу только душевного покоя. Ваш возраст внушает уважение; идите же спрячьтесь здесь, и никто не осмелится потревожить вашу почтенную старость». Он спрятался под моим соломенным ложем, хоть оно и было весьма убогим – любой преследователь при желании вмиг отыскал бы его там.

Язык не слушался старика, его руки были в крови, а на лице зияла рана, но спустя минуту-другую он все же промолвил: «Добрый отшельник, беги спасай свою жизнь: они осушили кладези жестокости до последней капли, и их шпоры извергли фонтаны крови из шей побежденных».

Моя кровь вскипела от гнева. «Кто они? – спросил я. – И откуда?»

«Это племя людей, которых называют драконами войны, и они пришли с севера».

«Людей? О достопочтенный друг, разве это люди?»

«Да, если судить по их облику, – ответил он, – но помоги нам Бог, если они нас обнаружат!»

«Увы! – воскликнул я. – Теперь мне все ясно. Сначала я принял это место за обитель демонов, но это Земля, ибо я слышал об ордах, о которых вы говорите. Подождите здесь, отец, дайте отдохнуть вашим усталым членам. Даже если эти люди опасны, зло должно быть отомщено, и…»

Не успел я закончить, как к нам приблизились двое мужчин в странных одеждах и спросили, не скрывается ли у меня старик. «Скрывается? – сказал я. – Нет! Но что привело посланцев злого рока в убежище бедного отшельника?»

«Так ты богомолец? Ха-ха! – рассмеялся один из них. – Да ты просто трус – нацепил на себя рубище отшельника, чтобы избегнуть наказания. Сейчас я проверю на твоей шкуре остроту моего меча!»

«Что ж, – отозвался я, – устав моего ордена запрещает проливать человеческую кровь, но я не трус – прежде я сражался и побеждал, да и теперь не прячусь под монашеским одеянием. Старец, которого вы ищете, здесь, но, прежде чем осквернить его благородную седину, вам придется переступить через мой труп. Я сказал, что мы воздерживаемся от убийства людей, но вы не люди, так что давайте, негодяи, выходите на бой! Мои пальцы еще не забыли, как сжимать саблю».

Не сказав больше ни слова, они поспешно отступили. Старик сидел, проливая слезы, и наконец пал мертвым от ран. Я склонился над ним…

И очнулся.

Река безмятежно катила рядом свои воды, сверкающие как расплавленное золото. Вечерний ветерок, напоенный медвяным ароматом, ласково шелестел кедровыми листьями, и солнце уже опускалось за горный хребет. Небо окрасилось багрянцем, и я сидел на берегу, размышляя о своем видении. Быть может, облакам придали такой цвет капельки невинной крови, собравшиеся наверху и взывающие о том, чтобы небесный гнев обрушился на злодеев из страны моего сна?

Но видения есть видения; на Божьей земле нет таких людей, подумал я, и вскоре снова погрузился в молитву в своей мирной обители.

Анекдоты военного времени

Большие деньги

Двое афганских партизан обсуждали последние новости.

– Эй, Абдул! Наш командир Ахмад-шах обещал награду в сто долларов за каждого убитого русского!

– А что, неплохо. Сколько их в нашей стране?

– Говорят, сто пятьдесят тысяч.

Абдул обнял друга:

– Пятнадцать миллионов долларов – да я богач! Но ты не волнуйся, я с тобой поделюсь.

Страховка

К партизанскому отряду прикомандировали военного инженера, дав ему задание организовать взрыв моста. Увидев, что один моджахед несет с собой устаревшую, нестабильную взрывчатку – гелигнит, он очень забеспокоился.

– Амин-хан, – сказал он, – а что, если этот заряд взорвется сам по себе?

– Не волнуйся, приятель, – ответил тот, – у меня в рюкзаке есть запасной.

Ответы

Мулла Насреддин явился в информационное бюро Народно-демократической партии Афганистана в Кабуле.

– Могу я получить кое-какие сведения о наших великих красных героях, товарищ? – спросил он у человека за стойкой.

– Конечно, товарищ. Что вы хотите узнать?

– Скажите, товарищ, что случилось с товарищем Тараки, нашим бывшим Великим Вождем?

– Его убили, товарищ.

– А где товарищ генерал Герати?

– Он тоже мертв, товарищ, убит контрреволюционерами.

– А президент Хафизулла Амин, товарищ? Что с ним?

– Тоже убит. Но почему вы задаете мне все эти вопросы?

– Потому, товарищ, – сказал Мулла, – что мне очень приятно слушать ваши ответы.

Кто хуже

Трое заключенных сидели в крошечной камере кабульской тюрьмы Дех-Мазанг. Им принесли только один крошечный кусочек хлеба, и, поскольку он был слишком мал, чтобы его делить, они решили отдать его самому большому злодею из всех троих.

– Меня приговорили к тридцати годам каторжных работ за то, что я поддерживал фракцию «Халк» партии коммунистов, – сказал первый заключенный второму. – А тебя?

– Меня приговорили к тридцати годам каторги за борьбу с «Халк».

Тогда третий сказал:

– А я основал фракцию «Халк». – И, взяв кусочек хлеба, положил его себе в рот.

Кто сколько стоит

Русские вошли в Кабул по приглашению горстки авантюристов, временно захвативших власть и не способных удержать ее без посторонней помощи.

Жители города мало что знали о коммунизме, их ошеломило появление чужаков, и поначалу они не понимали, как на него реагировать. Бойцы Советской армии, со своей стороны, получили приказ как можно вежливее вести себя с гражданами нового союзника СССР.

Одна нагруженная сумками старуха увидела на автобусной остановке русского майора и спросила, не поможет ли он ей погрузить вещи. Тот, ухмыляясь, отдал честь и сделал то, о чем его просили, получив в награду монетку достоинством в пять афгани.

– Это слишком много, гражданка, – со смехом сказал он. – Мне вполне хватило бы и одного афгани.

– Товарищ русский, – ответила старуха, – пять будет в самый раз: один афгани стоят у нас советские лейтенанты.

Выступление

Этот анекдот был привезен из Москвы.

Русские ученые открыли способ оживлять людей путем их клонирования из единственной клетки, взятой от трупа.

Разумеется, первым делом они раздобыли клетку из тела Карла Маркса, и им удалось создать точную копию этого великого человека.

Маркс заявил, что хочет обратиться к советскому народу по телевидению.

– Конечно, товарищ Маркс. Вам, наверное, понадобится не меньше десяти часов, ведь товарищ Горбачев произнес на днях шестичасовую речь.

– Нет, мне довольно тридцати секунд.

– Но, товарищ Маркс…

– Хватит спорить!

Делать нечего: назначили день и час, и когда все без исключения советские граждане впились взглядами в свои телевизоры, на экране появилась благородная голова Карла Маркса.

– Товарищи трудящиеся Союза Советских Социалистических Республик, – сказал великий учитель, – простите меня!

Вопросы

Чтобы создать видимость демократии, красные афганцы объявили о том, что все трудящиеся могут приходить на общие собрания и задавать партийным вождям любые интересующие их вопросы.

На первое же собрание пришел Мулла Насреддин вместе со своим другом.

После обычных утомительных речей о заре новой жизни наступило время вопросов.

Друг Насреддина поднял руку.

– Слушаю вас, товарищ, – сказал председатель.

– Почему у нас так мало продуктов?

– Мы разберемся с этим в самое ближайшее время. А пока задавайте другие вопросы.

Тут руку поднял Мулла.

– Слушаю вас, товарищ Насреддин!

– Когда у нас будут свободные выборы? И почему эти люди с винтовками уводят моего друга?

Слишком поздно

Афганские коммунисты, формально объединенные в Народно-демократической партии, очень быстро разделились на две непримиримые фракции – «Халк» и «Парчам». Порой страсти разгорались не на шутку, и члены разных фракций, встретившись на улице, без колебаний пускали в ход оружие. Был введен комендантский час, и народная милиция строго следила за его соблюдением. Предполагалось (хотя практика редко это подтверждала), что если люди будут сидеть по домам от заката до рассвета, то борцы за свободу перестанут нападать на товарищей из братского Советского Союза, выполняющих свой интернациональный долг.

Как-то ранним вечером один патрульный, сторонник фракции «Парчам», увидел на проспекте Майванд, главной улице Кабула, человека, который ему не нравился. Он прицелился из своего «калашникова» и убил его первым же выстрелом.

На него набросился сторонник «Халка»:

– Эй, комендантский час еще не наступил! Ты совершил контрреволюционное убийство, и я сдам тебя за это тайной полиции!

– Все в порядке, товарищ Рафик. Понимаешь, я знаю, где живет этот человек. Он не мог поспеть домой раньше комендантского часа. Те, кто поддерживает «Халк», не понимают, что такое историческая справедливость с точки зрения диалектического материализма, и потому у них начисто отсутствует чувство времени.

Мнение из Центральной Азии

В ограниченном контингенте советских войск, выполняющих интернациональный долг в Афганистане, был сержант, по национальности узбек.

– Товарищ, – сказал он одному афганцу в Кабуле, – знаешь, что будет, когда у вас построят социализм?

– Нет, а что?

– Очень скоро у вас наступит дефицит гор, и вам придется выстраиваться за ними в очередь.

Беженки

Большинство из шести миллионов афганцев, покинувших втянутый в войну Афганистан с 1979 года, составляют женщины и дети. Эта война тянется уже дольше Второй мировой, и в ней убито больше афганцев, чем потеряли тогда британские и американские армии, вместе взятые.

Моя организация, Международный университет США, не осталась в стороне от этой проблемы. Мне, как афганцу по происхождению и работнику Отдела международных связей университета, довелось посетить лагеря беженцев в Пакистане в связи с объявленным ООН Десятилетием женщин.

К сожалению, отчеты о положении представителей традиционных культур обычно пишутся и читаются жителями развитых стран, практически незнакомыми с тем психологическим и социальным фоном, на котором развиваются описываемые события. Для правильной оценки ситуации и связанных с ней проблем необходимо располагать хотя бы некоторыми основными сведениями.

Афганцы, обитатели едва ли не самых суровых (хотя кое-где прекраснейших и плодороднейших) земель на нашей планете, делятся на целый ряд этнических групп. Среди этих жителей гор и долин есть пуштуны (британцы называли их «патанами»), персоговорящие таджики, тюркские племена, монголы, люди с арабскими корнями и светловолосые нуристанцы. Принципы общественного устройства также разнятся. Пуштуны, самая многочисленная группа, объединены в племена и известны своим воинственным нравом, таджики живут по большей части в деревнях, прочие, как правило, ведут полуфеодальный образ жизни. Благодаря так называемой вестернизации появился средний класс, его представителей можно найти в городах. Кроме того, есть еще кочи, кочевники, не исключено, что их насчитывается не один миллион.

Хотя в обычные времена все эти народы мирно уживаются друг с другом, концентрация миллионов человек в лагерях для беженцев порождает социальные трения, бороться с которыми бывает весьма нелегко.

Пакистанцы, предоставившие убежище трем с половиной миллионам из шести, относятся к афганцам дружелюбно, поскольку, как и они, исповедуют ислам. При помощи внутренних и международных организаций местное правительство создало внушительную сеть соответствующих учреждений. Многие пакистанцы открыли для афганских гостей двери своих жилищ; среди них есть и такие, кто делит двухкомнатный домик с целой афганской семьей.

На севере Пакистана действует более трехсот лагерей беженцев. В Насир-Баге, где побывал я, нашли приют тридцать тысяч человек.

Одним из результатов войны стало возрождение активного ислама как объединяющей силы и основы сопротивления.

Особенно остро стоят проблемы, связанные с женщинами. У них нет здесь своего домашнего очага, своей «территории», если не считать нескольких квадратных футов в палатке или земляной хижине. У большинства отсутствуют инструменты для традиционных занятий – шитья, стряпни, изготовления ковров. Мало у кого есть смена одежды. Привыкшие полагаться на мужчину как на защитника и кормильца, многие остались одни с детьми на руках, поскольку их мужья либо убиты, либо воюют.

Многие женщины отдали все свои украшения, да и все прочее личное имущество на продажу, чтобы на вырученные деньги можно было купить оружие и боеприпасы. Санитарные условия оставляют желать лучшего. Порой женщины даже помогают строить примитивные дома, хотя необходимость носить паранджу и другие требования приличий ограничивают их возможности в этом отношении.

Как правило, у афганца бывает только одна жена, хотя закон разрешает ему иметь четырех («если он способен относиться ко всем с равной справедливостью»). Многие мужчины берут в супруги вдов, в том числе немолодых и не отличающихся крепким здоровьем, чтобы обеспечить их защитой, положенной по традиции.

Дети часто отказываются от игрушек, потому что из вражеских самолетов им сбрасывали кукол и машинки, начиненные взрывчаткой; кое-кому из них, а также из их отцов и матерей это стоило зрения.

И все-таки женщины рады тому, что им удалось уехать со своими детьми из Афганистана. Десятки тысяч малышей, начиная с пятилетнего возраста, были вывезены в СССР с целью воспитать из них «настоящих афганских коммунистов». Что с ними станет, когда они вернутся, сказать очень трудно.

Здесь есть необычный лагерь, который называется Керала, – его основали уцелевшие жительницы одноименного афганского городка. Почти все мужское население этого городка погибло, и осталось лишь около пяти тысяч женщин. Они-то и живут теперь в Керале, скорбя по своим ушедшим мужьям.

В большинстве лагерей имеются клиники и амбулатории, но врачами в них чаще всего работают лица мужского пола. Значительная часть женщин не может позволить чужому мужчине до себя дотронуться.

Нередки и случаи психических расстройств. У одной женщины, которую я хотел сфотографировать, начался истерический припадок. Потом она объяснила, что мой фотоаппарат напомнил ей винтовку, из которой в нее целился русский солдат.

С учетом их нынешнего быта и того, что им пришлось пережить – а позади у них такое, что в это трудно поверить, – можно только подивиться силе их духа. Они истинные патриотки. По словам одной из них, «русские возьмут Афганистан только тогда, когда погибнет последний афганец». При полутора миллионах убитых и населении в считаные миллионы в душу невольно закрадывается страшное предчувствие…

Некоторые из беженок защищали родину с оружием в руках и теперь слепы или страдают от ран, физических и душевных. В афганских горах и по сию пору действуют отряды, состоящие целиком из женщин. Они не посрамили тех своих предшественниц, которым отдал должное Киплинг после Второй англо-афганской войны:

Если ж, раненный, брошен ты в поле чужом,

Где старухи живых добивают ножом,

Дотянись до курка и ступай под ружьем

К Солдатскому Богу на службу [23].

Одна из таких женщин, которой снарядом оторвало ногу, открыла в лагере школу. Другие управляют маленькими кооперативами, вышивают или изготавливают еще что-нибудь на продажу. Большинство мечтает о том, чтобы их дети получили образование, но в обозримом будущем надежды на это мало.

У меня пока не было шанса пообщаться с внутренними беженками – с теми, что покинули свои разбомбленные поселки и выжженные напалмом поля и теперь влачат жалкое существование в пределах Афганистана. Одному Богу известно, как им это удается!

Постоянным источником тревог для беженок, как внутри, так и вне родины, остаются дети. В Афганистане ребенка могут в любой момент забрать для индоктринации, а здесь женщины с трепетом ожидают той минуты, когда сын подойдет к ним и скажет: «Мама, я уже вырос и тоже хочу сражаться за нашу свободу».

Тахир Шах

Выстрел на рассвете

Капитан Советской армии Юсуф Азамбай был в составе ограниченного контингента вооруженных сил СССР, напавшего на независимый Афганистан в рождественские дни 1979 года.

С течением месяцев, а потом и лет Азамбай находил свою роль все более обременительной. Война продолжалась; афганцы, не желая видеть в русских своих освободителей, дрались с ними отчаянно и погибали тысячами. Это все чаще напоминало капитану истории, слышанные им от стариков, – истории о вторжении русских на его собственную родину, в Туркестан, что к северу от Амударьи, и о проведенной ими насильственной коллективизации со всеми сопутствующими ей страданиями, голодом и унижениями.

Офицер, которому русские военачальники прочили блестящее будущее, Юсуф Азамбай избрал жребий военного преступника: он взорвал армейский автомобиль, чтобы прикрыть свой побег, и вступил в партизанский отряд под командованием патриота по прозвищу Орел.

Отряду нужно было попасть на юг, и для маскировки он двигался туда вместе с племенем кочевников, кочи, перенося их ковры и перегоняя стада через горный хребет в направлении Кандагара.

Однажды ранней осенью, на рассвете, раздался выстрел, раскатившийся эхом по всей долине в окружении высоких гор. Птицы, едва начавшие петь свои утренние песни, в панике вспорхнули с кустов и деревьев и разлетелись кто куда, подальше от опасности. Караван кочевников – примерно тридцать семей с животными, отдыхающих здесь по дороге на юг, – очнулся от сна, и вскоре лагерь взволнованно зашумел. Все мужчины дружно вскочили под крик дозорного: «Хатарде! Бедар! Боевая тревога!»

Женщины остались в шатрах из черного войлока, а мужчины заняли позиции за привязанными и лежащими животными, держа ружья наготове и пытаясь определить, откуда исходит угроза. Спустя полчаса они убедились, что выстрелов больше не будет, и вождь Малик Азиз скомандовал отбой. Выглянув из шатра, он увидел замершую в ожидании фигуру. Смысл этой картины был ему понятен, и он глубоко задумался.

По традиции кочи образуют очень сплоченное сообщество. Многие из них накапливают немалые богатства, монополизируя караванное движение через горные перевалы: они снуют между Афганистаном и Пакистаном, доставляя туда и обратно ковры и другие товары, продавая и покупая мулов, верблюдов и лошадей. Семьи кочевников часто бывают знакомы друг с другом, и большинство браков заключается по взаимной договоренности родителей жениха и невесты.

Как правило, когда юноше исполняется восемнадцать, отец присматривает для него невесту. Он отыскивает подходящую девушку, примерно на год младше сына, и, если она не возражает, следует объявление о помолвке. До свадьбы молодым не разрешается видеть друг друга – жених может только однажды взглянуть на отражение невесты в зеркале, которое держат ее родственники мужского пола. Всякие разговоры между обрученными строго запрещены.

Но есть и второй способ добиться помолвки, хотя практикуется он редко и некоторые возражают против этого обычая. Тем не менее для многих женщин он явно полон романтического очарования, поскольку они постоянно рассказывают истории о том, как юноши добивались руки своих любимых с его помощью. Правда, действие этих историй чаще всего происходит где-нибудь в других краях или в далеком прошлом.

Согласно традиции, если молодой человек горячо влюблен в девушку, но боится, что ее родители не согласятся на их брак (или даже если она сама не знает о его желании взять ее в жены), он все-таки может заявить о своих намерениях. Для этого он должен надеть свою лучшую одежду или костюм, который члены его клана используют на ритуальных торжествах, встать на рассвете перед шатром родителей своей избранницы и выстрелить в воздух. Затем, смиренно преклонив колени и опустив голову, он ждет вердикта, который старшие вынесут по поводу его пригодности.

Именно это и случилось сегодня, и в стане кочевников прозвучал именно такой выстрел; отцом же предполагаемой невесты был не кто иной, как их вождь, чьей дочери Фозии недавно исполнилось шестнадцать. Если не считать близких родственников девушки, во всем племени не было юноши, который не мечтал бы стать ее мужем. Начиная с прошлого года матери, тетки, сестры и даже бабушки молодых парней делали все возможное ради того, чтобы эта их мечта осуществилась. Красавица с золотистыми волосами и серыми глазами, Фозия была звездой своего поколения. К Малику Азизу присылали сватов уже несколько вождей других кочевых племен.

Метод, к которому прибег сегодняшний соискатель, назывался «просьба слуги». Он родился в те времена, когда юноши поступали к племенным вождям в обучение, сначала предлагая им свою помощь и оружие в качестве покорных слуг и уже потом претендуя на руку их дочери.

Старый вождь недоумевал: кто же из пылких поклонников его дочери оказался настолько дерзким, чтобы напрямую задать вопрос, ответа на который с нетерпением ожидало все племя? Он и сам давно уже сравнивал разных кандидатов, размышляя, какие династические последствия будет иметь тот или иной выбор, хотя решающее слово, разумеется, должно было остаться за матерью девушки. А то, что произошло сегодня, было ему определенно не по вкусу: теперь получалось, что слишком многое зависит от старших. Обычай требовал, чтобы старейшины собрались и, не принимая в расчет мнение самой невесты, решили, как поступить со смелым воздыхателем. Но на руку Фозии претендовали юноши из нескольких соперничающих кланов – выбери кого-нибудь одного, и между этими кланами может вспыхнуть вражда, которая не погаснет много лет.

Но что делать! Вождь облачился в праздничный халат, намотал тюрбан поверх вышитой тюбетейки и вышел из шатра со всей приличествующей случаю солидностью. С момента выстрела протекло не меньше получаса, и поблизости уже собрались старейшины и женская часть племени, исключая лишь тех, кто выполнял свои дневные обязанности – работал, ткал или стоял в дозоре – и потому не мог принять участие в джирге[24]. Опять-таки согласно обычаю, люди делали вид, что ничего не заметили, хотя всех снедало любопытство. Фозия находилась у себя дома, на женской половине, под надежным присмотром матери.

Согбенная фигура просителя выпрямилась; он по-прежнему стоял на коленях лицом к шатру вождя, держа винтовку вертикально, будто на параде. Несмотря на то что и его разбирало любопытство, Малик Азиз не взглянул на юношу. Медленно, с высоко поднятой головой он прошествовал к центру образованного людьми полукруга и опустился на принесенное для него верблюжье седло яркой расцветки.

Теперь молодой человек был обращен к нему спиной. Как положено, Малик воскликнул:

– Повернись к нам лицом и объясни свое поведение, незнакомец!

Фигура в сером повернулась и встала на ноги, затем поклонилась притихшим зрителям. По толпе прокатился вздох, когда все одновременно поняли, что претендент на руку дочери Малика Азиза, вождя, и сына вождя, и сына сына вождя, одет в мундир русского захватчика, офицера Советской армии!

В голове Малика мгновенно пронеслись две мысли. Если перед ним и вправду русский, нужно немедленно убить его и стереть это пятно, это оскорбление. Если же этот нахальный мальчишка одной с ними крови, такой наряд для него унизителен, и ему надо отказать уже хотя бы на этом основании. Никому не дозволено строить из себя шута и издеваться над старейшинами, высмеивая древний обычай.

Но стоящий перед ним человек не был похож на славянина. Тогда кто же он? Который из их юнцов? Зрители снова изумленно зашептались, когда всем им вместе стало ясно, что они вообще не знают этого человека. Жениться на дочери вождя хотел никому не известный чужак!

И тут незнакомец заговорил. У него был громкий, чистый и уверенный голос, и он владел языком дари так хорошо, что никто не заметил и следа иностранного акцента. Может, это и не человек вовсе, а злой дух?

Они прислушались к его словам.

– … согласно традициям великого народа кочи, которые следует свято хранить и соблюдать, я отдаю себя на ваш суд. Услышать ваше решение – мое право, а вынести его – ваш долг!

Он говорил правильные вещи, и так поэтично! Прямо как оратор по радио или мулла на проповеди. Что же все это значит? Даже в легендах не найти ничего подобного.

Советский офицер остановился. Потом заговорил снова:

– Я родился за рекой Окс, и меня зовут Юсуф Азамбай, сын вождя и сын сына вождя. Я влюблен в девушку из семьи вашего вождя и хочу стать ее мужем. А теперь решайте! – Это был голос, привыкший отдавать приказы.

Когда он замолчал, старейшины принялись перебирать четки и поглаживать бороды. Все было сказано правильно, но о том, чтобы удовлетворить его просьбу, не могло быть и речи. Русская армия пыталась покорить их страну, пусть и без большого успеха, но чтобы жениться на их дочерях… Как говорится у кочи, «если есть в мире слово сильней чем „невозможно“, оно как раз для такого случая».

В точности так же думал и Малик. Однако приличия следовало соблюдать – пускай этот безумец потешится, прежде чем его расстреляют или, по крайней мере, отхлещут палками по пяткам.

Ответ был предусмотрен законами племени.

– Старейшины обсудят твое предложение, – возгласил вождь и велел принести кальян.

Затем, пользуясь своим правом задать первый вопрос, руку поднял самый седой старик:

– Почему ты служишь в армии неверных и почему носишь их мундир? Так не поступают добрые люди, и уже за одно это тебя следует покарать!

Азамбай был готов к ответу:

– Почтенный старец! Я родился в Советском Союзе и, несмотря на притеснения со стороны русских, сумел благодаря своим личным достоинствам подняться в их армии до такого ранга, до которого не в силах дойти миллионы их собственных воинов. Этот мундир – знак высокого отличия. Я ношу его только ради того, чтобы показать, какого положения я достиг даже в глазах наших врагов!

Кочевники беспокойно зашевелились. Потом один из них воскликнул:

– Почему ты не снимешь этот мундир и не присоединишься к борцам за свободу?

– Я уже несколько месяцев сражаюсь за свободу и пришел к вам как правая рука человека, заслужившего всеобщее восхищение, Орла! Я член партизанского отряда, который в последнее время путешествует с вашим караваном.

После этого отважный пришелец получил разрешение ухаживать за своей избранницей – разумеется, в пределах дозволенного. До самой свадьбы их не должны были видеть вместе, и ни у жениха, ни у невесты так и не хватило духу признаться, что они знакомы уже не первую неделю. Именно Фозия научила Юсуфа тому, как лучше всего добиться ее руки, пока кочи и партизаны вместе двигались на юг и разбивали лагерь по соседству друг с другом.

Теперь Азамбай стал членом племени, почетным кочи, и никто из кочевников об этом не пожалел. Новичок уважительно относился к старшим и терпеливо сидел у костра, слушая их песни и легенды. Женщины принялись за подготовку к свадьбе, а певец племени взялся сочинять праздничную балладу.

Эта история, говорили между собой люди, и впрямь достойна того, чтобы долгие годы передаваться из уст в уста. Почему старейшины отбросили свои возражения, хотя это означало крушение многих планов, неясно и до сих пор, разве что правы те, кто верит в решающее влияние романтики на человеческие умы.

А нерассказанная часть истории – как Азамбай без всякой чужой помощи выследил и убил русского офицера, чтобы добыть мундир в доказательство своих военных заслуг, ибо свой он оставил в казарме перед побегом, – долгое время хранилась в крепко запертом тайнике его души. В ту ночь, когда партизаны остановились в высоких горах неподалеку от советского лагеря, никто не заметил отсутствия нового члена отряда. Несмотря на эффектную речь, произнесенную перед старейшинами ради того, чтобы жениться на возлюбленной, Юсуф Азамбай отнюдь не был хвастуном.

Идрис Шах

Из письма афганского друга

Я увидел тучи вертолетов и длинные шеренги танков, полчища солдат, всю стальную мощь огромной империи, которая пришла покорять Афганистан.

Я взглянул снова – и заметил там и сям среди гор жалкие, маленькие горстки бойцов, пытающихся противостоять этой грозной силе.

Голод, раны, усталость, рваная мешковина на ногах… Патроны, набитые вручную самодельным порохом… Повязки на ранах, сверкающие глаза…

Сотня или тысяча лет минула с тех пор, как я сидел у себя в саду и ел персики, пил чистую воду, слышал голоса своих играющих детей, жены и соседей, которые приглашали нас разделить с ними обильную трапезу?

Я сел у небольшого водопада и посмотрел в озерцо под ним. Сняв башмаки, я остудил ноги; одна нога наткнулась на что-то твердое, я протянул руку и достал этот предмет.

Это был плоский, довольно тяжелый камень из твердой, плотной породы. Должно быть, он пролежал на дне целые века; посередине в нем была большая ровная дырка, словно пробитая кулаком.

Затем мне почудилось, что какой-то голос произнес: «Посмотри на эту дыру и подумай, что простая вода может сделать с крепчайшим камнем. Всего лишь капля за каплей – и отверстие готово. Неужели народ Афганистана слабее?»

В ту ночь мы, «бандиты и контрреволюционеры, наемники американцев», уничтожили три бронированные машины с пехотинцами. Нам пришлось заплатить за это тридцатью жизнями.

Я ношу камень с собой на животе, под поясом. Он смягчает голодные боли во время долгих переходов.

Вздох угнетенных

Катрены Устада Халилуллы Халили, поэта-лауреата Афганистана

Они убили человечность и назвали это политикой,

Они разорили землю и сказали, что это мудро,

Они говорили, что несут людям добро,

А несли гибель – вот что такое подлинное криводушие.

Моя душа поддерживает меня, что бы ни случилось,

В этом земном мире она моя царица,

Когда я устаю от обманов разума,

Бог свидетель – я благодарен моей душе!

Самая большая радость – это дружеский круг,

Разлука с друзьями – смертная тоска,

Но так как и они со временем соберутся во прахе,

Жизнь и смерть для нас одно и то же.

Увы! Жизнь – всего лишь вздохи и боль,

Томление сердца и пытка, глаза, полные слез.

Либо терпеть унижение день за днем,

Либо самому попирать сапогом других.

Разве отчаявшиеся могут радоваться или печалиться?

Мертвый язык не чувствует ни сладости, ни горечи.

Если верблюд нашей свободы завяз в трясине,

Не все ли равно, далека наша цель или близка?

Когда наземь падает единственная капелька крови,

Круг небес теряет бесценный бриллиант.

Берегись, тирания! Ведь один вздох угнетенного сироты

Может вновь подкосить твой могучий трон.

Примечания

1

Масуды – пуштунское племя. – Здесь и далее, если не оговорено иное, примечания переводчиков.

2

Мамунды – еще одно пуштунское племя.

3

Камергер. – Примеч. Н. И. Гродекова.

4

Таково звание генерал-губернатора афганского Туркестана, которым в мое посещение был Хош-Диль-хан. ‹…› – Примеч. Н. И. Гродекова.

5

Полковника. ‹…› – Примеч. Н. И. Гродекова.

6

Неверного.

7

Милиционеры, ополченцы.

8

Должность, соответствующая нашей начальника штаба. ‹…› – Примеч. Н. И. Гродекова.

9

Полковник Матвеев. – Примеч. Н. И. Гродекова.

10

Уж не этот ли мундир попался англичанам в Кабуле и наделал им столько тревоги? – Примеч. Н. И. Гродекова.

11

У меня была своя палатка. – Примеч. Н. И. Гродекова.

12

В форме кувшина. – Примеч. Н. И. Гродекова.

13

На самом деле за двенадцать лет.

14

1 фунт приблизительно равен 450 г.

15

1 дюйм приблизительно равен 2,5 см.

16

Кичри – блюдо из риса и бобов; курут – сухой сыр.

17

Имеется в виду вторжение советских войск 24 декабря 1979 г.

18

Говорящий путает Афганистан с Эфиопией.

19

«Господин барон» (нем.); «господин принц» (фр.).

20

Роттен-роу – аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке.

21

В Древней Греции ионийцы (жители Ионии) считались основными носителями культуры; беотийцы, напротив, слыли грубыми и мужиковатыми.

22

Закон об охране дикой природы защищает заразиху сетчатую, а Закон о сорняках (1959) предписывает уничтожение бодяка полевого («Таймс», Лондон, 1 ноября 1982 г., с. 10, кол. 1).

23

Строфа из поэмы «Служба королевы», пер. И. Грингольца.

24

Джирга (пушту) – совет.

Content

Идрис Шах
Афганский караван. Земля, где едят и воюют

Введение Земля, где едят и воюют

Часть первая Глядим друг на друга

Я вышла за афганца

На «Ничейную землю»

Трапезы и молитвы с горцами

В форте воинственного вождя

Женщины обороняют форт

Как воевать с афганцами

Страна

Бойцы

Атака на пикет

Как справляться с пуштунским терпением

Зловредные уловки

Отчаянные атаки

Афганские снайперы

Организованный отход

Грабежи и поджоги

Какие уроки извлекли афганцы из британского вторжения

Афганец на приеме у английского короля

Королевский двор

Афганский властитель принимает английского посланника

Домой в Афганистан

Часть вторая Путешествия…

Перс: что мне сказать?

Русский: поездка полковника Гродекова

Английский юноша: затерянный среди волшебников

Ирландец… Таинственное путешествие

Представления и действительность: тогда и сейчас

Часть третья Как, почему, что…

Что мы сегодня приготовим на ужин?

Рис с бараниной или птицей, приправленный специями

«Ленивый» палау

Книга талисманов и джиннов

Определение магического имени человека

Джинны

Любовный амулет

Травяная наука Гиндукуша

Ревматизм

Профилактика аппендицита

Составные диеты

Потения

Боли в спине

Сердечные заболевания

Имена: мистер сэр Кавалер

Как по-быстрому сделаться ковроведом

Рука в реке

Диковинно красивый восточный мотив

«Схватить козла»: самая буйная игра на свете

Исталиф Великолепный

Часть четвертая Услышано в чайхане…

Великодушие

Невозможно

Судьба

Двенадцать мудрых слов

Раскаяние

Веская причина

Когда же наконец придет лис?…

Герой и таинственная царица

Волшебный порошок

Своенравная царевна

Часть пятая Люди…

Как судить о характере по лицу

Лоб

Волосы

Брови

Глаза

Нос

Рот

Зубы

Лицо

Уши

Шея

Кабульский продавец дров

В битву на носилках – генерал Надир-хан

Восточные хитрости

Джан Фишан-хан

Верблюжий караван генерала Арнольда

Часть шестая Юмор…

Похождения неподражаемого Муллы Насреддина

Кому верить

Услышать не значит понять

Я-то помнил

Верное средство

Ножницы и сласти

Мнение и факты

С полными руками

Латиф-вор

Незаменимые

Волшебный мешок

Золотая лошадь

Воображение

Труп

Царские драгоценности

Сережки

Латиф и Афиф

Золотые монеты

В лавке аптекаря

Два слова

Попугаи

Сокровищница

Горбун

Знакомство с Арифом

Эликсир молодости

Голова верблюда

Страна Дураков

Как там внизу

Игральный камень

Ты жульничаешь!

Справедливость

Съедобная собака

Тяжба

Простая логика

Волшебные палки и горшок

Дочь короля

Коза

Персидский воин

Орехи и абрикосы

Информация

Кто умнее

Голова с плеч!

Часть седьмая Мудрость…

Золотой кинжал Пуштунские пословицы и поговорки

Афганцы и ученые

Мудрость слона

История о рисе и карри

Договор и предположения

Быть или делать

Иглу

Менталитет философа

Священник, суфий и ученик

Персики

Тыква

Честь

Торговец воздухом

Стоит ли менять будущее

Мошна с золотом

Игра в молчанку

Эмир, который стал нищим

Часть восьмая История – где и когда

Легенды и обычаи

Город Зохак

Баба Фарид

Озеро, утопившее город

Могила Шиса

Загадочный Хизр

Сокровище Шахмуллы

Первый царь на земле

Сундуки с золотом

Чаша Джамшида

Александр и Чудовище

Тамерлан и волшебный голос

Султан Махмуд и Сомнатский храм

Султан и поэт

Мазари-Шариф, священная гробница

Загадочная пещера в Коргане

Движущийся песок

Шелковичные черви

Колодец Рустама

Индоскифы и индусы

Бани-Исраил

Греки и греко-буддисты

Тюркские правители

Индусы, арабы и тюрки-газневиды

Монголы

Афганские дуррани

Наследники Ахмад-шаха и страх британцев перед Наполеоном

Первая англо-афганская война

Вторая англо-афганская война

Афганцы и англичане в эпоху «большой игры» – третья англо-афганская война (1919)

Республика

Вторжение русских

Сопротивление моджахедов

Часть девятая Красный медведь с Севера

Видение отшельника

Анекдоты военного времени

Большие деньги

Страховка

Ответы

Кто хуже

Кто сколько стоит

Выступление

Вопросы

Слишком поздно

Мнение из Центральной Азии

Беженки

Выстрел на рассвете

Из письма афганского друга

Вздох угнетенных

Примечания