Быстров Олег

Амадей

Пальцы у куратора как у пианиста. Сигареты курит дорогие и редкие, из столицы выписанные. Сам похож на актёра Тихонова из "Семнадцати мгновений", только чёрного мундира не хватает. А символику выбрал неверно. На зажигалке - стилизованный череп, мёртвая голова. Крах начинаний и развенчание кумиров...

Ароматный дымок плывёт по кабинету.

- Поподробнее, Нифонтов, пожалуйста, - куратор знает о сходстве со Штирлицем и старается соответствовать: губки чуть вытягивает трубочкой, смотрит умно и понимающе.

Хранитель тяжело вздохнул. Он-то на артиста не похож. И на директора средней школы тоже не очень похож. Грубое обветренное лицо, кожа красная, с кирпичным оттенком. Откуда и взялась такая: ведь не за сохой же ходит, в кабинете сидит? Глубокие морщины, маленькие глазки, плешь на затылке. Даже на Николая Крючкова не тянет, хоть играл тот сплошь людей из народа. Нифонтов, стало быть, ещё "народнее".

- Карманников Амадей. Шестнадцать лет. Матери нет. В прошлом году закончил девять классов, тут умер отец. Живёт с тёткой. Та одинока, оформила нужные документы и въехала в квартиру - прибрать, приготовить, то да сё. Устроилась на хрустальный завод. Амадей учится на гравёра-дизайнера, но увлекаться росписью начал ещё в школе. Есть у нас кружок, да и отец огранкой занимался... В своей комнате обустроил мастерскую...

- Ну и наградил же папаня имечком. Хорошо хоть не Амадеус, а то был бы прям как Моцарт... - "Штирлиц" фасонно выпустил голубоватую струю дыма.

- Родитель имел две страсти - хрусталь и классическая музыка.

Куратор кивнул, а Хранитель подумал: "Вот так это и бывает. Ткнёт тупица пальцем в небо, а попадёт в Господа Бога. А Моцарт не любил, когда его называли Амадеусом... И Готлибом - тоже не любил, а предпочитал Вольфганга..."

- Москва торопит, Нифонтов, - гебешник раздавил окурок, встал и утратил сходство с легендарным разведчиком. - Столице нужны результаты. Я докладывал о вашей работе, вами недовольны. Эта старая карга, вещунья, на Вангу никак не тянет. А что мы ещё имеем в активе? Нас интересует в первую голову молодёжь. Вы ж не зря сидите в школе, и оклад, кстати, получаете несравнимый с учительским, и даже с директорским. Неужели нет талантливых ребят?

- Юные дарования не родятся как грибы после дождя. Статистика гениев - один к шести миллионам. Старуху обнаружили случайно, чудес от неё никто и не ждёт. А вот Амадей Карманников... У этого парня может случиться замечательное будущее...

- И что подарит миру новоявленный гений?

- Артефакт.

- Нифонтов! Я сыт по горло вашими тайнами и загадками. Туманными пророчествами, иносказаниями... И могущественными артефактами тоже... Вот как повелось с двадцать первого года, от Бокия ещё, Глеб Иваныча незабвенного, так и продолжается, по сей день. Сидите на особом положении - хранители сакральных знаний, вашу медь, - а результат где?!

"И опять в точку. Для того и Хранители, чтоб вас, детей неразумных охранить. От самих себя, от собственной глупости и невежества. Придумывать-то вы горазды, а как потом применять? - да чтоб пальцы не поотрывало, да вместе с руками и головой, - об этом нам заботиться..."

- Вас мне рекомендовали как самого опытного работника, - продолжал "Штирлиц", - и что я вижу? Никаких подвижек за три года... Что за артефакт?

Как объяснить чиновнику то, что сам представляешь с трудом? Карманников талантлив, Хранитель понял это давно. Назван в честь того, первого Амадеуса, умершего ровно двести лет назад, а имя - это судьба. Только профаны верят в совпадения и случайности, знающий человек видит закономерности.

А что ещё? Уж больно далёкими казались друг от друга - великий австрийский композитор и парень из брянской глубинки. И сферы приложения таланта разные... Но было ещё что-то: зыбкая, едва заметная внутренняя связь, спрятанная в мировосприятии и мироощущении обоих. И чтоб ухватить её, надо было знать Моцарта.

В то же время - приметы проявлялись одна за другой, отчётливо, даже назойливо. В Книге Знаний страничка открылась как бы сама собой - Глава о чуде. Гроза эта нежданная в конце осени, снег уже выпал... И к этому - карты Таро, расположение звёзд, пророчества древних...

Да и ладно бы! - к приметам он относился с осторожностью. Чаще это игры с непосвящёнными: туману напустить, вид создать, голову неофитам заморочить. Но для себя-то знал - грядёт. Рвётся в мир, назревает как нарыв. С Хэллоуина ещё этого пресловутого знал...

Дураки надевали нелепые маски, мастерили глупые тыквы, понасмотревшись на заграницы, - а он знал. Через истончённую границу между Тем Светом и Этим, через ослабевшую на один день защиту - почувствовал отчётливо: стремится в бытие нечто грандиозное, поражающее воображение, затмевающее разум.

И случится это здесь, в Дятьково. И препятствовать нет никакой возможности, да и нельзя делать этого по законам Хранителей. А проводником может стать только Амадей, больше-то и некому...

Но что-то предпринять было необходимо, и он - не предпринял даже, подвинул слегка... и события понеслись вскачь. Как раз пятое декабря наступило, годовщина смерти Моцарта.

- Тебя интересует, гениален ли ты? - Нифонтов оглядел юношу, будто видел его впервые.

Худой, нескладный, большерукий и голенастый, Амадей Карманников походил на того, кем и являлся: обычный мальчик из небольшого рабочего городка. Заношенное пальто с облезлым воротником искусственного меха, кепка не по погоде, стоптанные сапоги.

Наивные серые глаза смотрят на белый свет удивлённо - ребёнку б малому такие, а не шестнадцатилетнему долговязому подростку. Цыплячья шея, ресницы пушистые как у девушки, и вечно виноватая улыбка на мокрых губах...

Но Нифонтов знал и другого Карманникова, того, что садится за самодельный станок. Списанная бормашина урчит натужно, гудит изношенным электромотором. Что-то там искрит, и Амадей чертыхается, нажимает раз за разом педаль привода. Но вот запела тонко фреза, впилась в бок самодовольного хрустального вазона. И свершается чудо.

С бешеным вращением фрезы, в облаке стеклянной пыли, под отвратительно ноющий скрежет и визг, рождается дивной красоты узор. Трепетная ажурная вязь будто проступает из глубины хрусталя, как если бы суть и предназначение вазона стали в единый миг зримыми, доступными каждому.

Длинные пальцы крепко держат инструмент, глаза полуприкрыты. Амадей никогда не делает набросков, эскизов, никакой подготовительной работы - уверенно тянет линию орнамента по выпуклой бликующей поверхности. Вырастают листья диковинных растений и распускаются цветы невиданной красоты, машут крылами сказочные птицы, скалят пасти небывалые звери - много чего может изобразить мастер. Линия замыкается в идеальную окружность... Был вазончик, стал - шедевр.

- Гениален ли ты?.. - повторил с сомнением Хранитель. - Зачем тебе это, мальчик? Знаешь, что такое гениальность?

Амадей беззащитно улыбнулся. Нифонтов тянется к коробке папирос "Богатыри", чиркает спичкой...

С гениями всегда так. Гений сам не знает, чего он хочет, и, тем более - что может. Его одолевают вечные вопросы и разрывают столь же вечные сомнения. Он уже заступил одной ногой за горизонт человеческих возможностей, но за вторую ногу его держит мир. Наш бренный мир - со всеми проблемами, неустроенностью и мелкими дрязгами. С амбициями тех, кто рядом с гением и связан с ним.

Он балансирует на краю бездны, а мы, простые смертные, не наделённые и сотой долей его проницательности, считаем, что это граница безумия...

И лишь в одном находит гений истинное счастье, покой и отдохновение - в творчестве. Безделье томит его хуже любой, самой изматывающей работы.

- Для тебя было бы лучше, Амадей, окажись ты талантливым гравёром, - выдохнул дым Хранитель. - Талант - это возможность, реализованная на пользу людям. Понимаешь, о чём я говорю?

Амадей улыбается.

- Ну, представь себе: есть парень, который хорошо бегает. Если он будет упорно тренироваться, то сможет стать призёром крупных соревнований, даже чемпионом! Это способный парень. А вот другой, - который впервые пришёл на стадион и сразу пробежал быстрее... Он ещё не тренировался, а бежит лучше... Это талант.

Амадей улыбается. По лицу его невозможно прочесть - понимает он сказанное, или нет.

- Но и тот, и другой бегут по беговой дорожке! Понимаешь? А гений бежит очень быстро, и красиво, не бежит - летит прямо... Но стартует он как все, а продолжает - по пашне, через лес, без дорог и указателей!.. Сметая всё на своём пути... И часто оказывается там, где он не нужен. Где его не ждут и не готовы встретить...

- Я тоже так бегаю, Учитель? - ясные глаза застенчиво опускаются долу, на лице блуждает улыбка. Взгляд скользит по столу, заваленному учебниками, и цепляется за цветной конверт. - Ой, а это что, Учитель?

"ВОЛЬФГАНГ АМАДЕЙ МОЦАРТ. Реквием d-moll. KV 626. Хор Венской государственной оперы, хормейстер Norbert Balatsch. Орган Hans Haselbuck. Венский Филармонический оркестр, дирижер Karl Bohm" - значилось на нём.

- Я говорю тебе не о том, как ты бегаешь, а о том, куда следует бежать, - сердито выговаривает Нифонтов. - Нравится? - и подаёт подростку пластинку. - Возьми, послушаешь... Проигрыватель-то дома есть?

Амадей кивает, зачарованно разглядывая конверт. Крутит в руках разноцветный глянец.

- Музыку написал твой тёзка, Амадеус Моцарт. Слыхал о таком?

- Не-е-е...

- Амадеус - любимец Бога... Вот и послушай. Я думаю, тебе понравится. Иди, и не забывай своего директора, показывайся...

- Конечно, Учитель! - счастливый юноша опрометью бросается вон из кабинета.

В кармане поношенного пальто с облезлым воротником лежит новенький набор алмазных фрез фирмы "Telcon". Для любых видов работ по стеклу. Подарок Хранителя.

Как бы не сомневался Нифонтов, а проверить ситуацию был обязан. Инициировать, по-простому говоря, бросить наживку. Может статься, фрезы и пластинка Моцарта - слагаемые успеха. Двухсоставной детонатор творческого процесса, запальный шнур...

И шнур запален. Камешек, что рождает лавину, брошен. Рубикон перейдён, и ничто теперь не повернёт события вспять, не отменит содеянного. И да поможет всем нам Бог...

- Что за артефакт? - настойчиво вопрошает куратор, отрывая от размышлений.

- Вы слышали о котле валлийской ведьмы Керидвен? - усмехнулся Нифонтов. - Керидвен родила Афагдду, самого уродливого мужчину на свете. Она решила сделать его мудрым, и затеялась варить в котле Знания напиток, придающий мудрость и вдохновение. Смесь варилась один год и один день... Некая таинственная субстанция, способная дарить высокий творческий порыв. Воспроизводить мечты в материальном воплощении. Хотите - денег, а можно славы, или власти... Как вам?

- Глупости. Разве можно воспроизвести славу в материальном воплощении?

- Ну, не саму славу, конечно, но то, что к ней приводит - вполне. Например, полотно, достойное Рубенса... Или, роман, равный перу графа Толстого... Хотели бы?

- Посерьёзнее, Нифонтов, - лицо куратора сделалось похожим на папашу Мюллера из того же фильма. - Не в игрушки играем. - Сказал веско. - Москве что прикажете доложить? Что мы, мол, здесь картины пишем?

- Явления такого порядка изменяют реальность. Любой политик может только мечтать о подобном. Всякие там СМИ и другие-прочие средства управления человеческой массой детские игры в сравнении с артефактом. И это только один из аспектов...

- Как это будет выглядеть?

- Чаша. Это будет Чаша, в которой можно варить волшебное зелье... Мудрости и вдохновения...

- Как ею управлять? И кто это будет делать?

- Не знаю. Пока я этого не знаю...

- Ну что ж, Нифонтов, - холодно промолвил "Штирлиц". - Дай-то, как говориться, Бог. На этот раз ошибок быть не должно.

Действительно, ошибку ему не простят. И в первую очередь любым промахом воспользуются "золотые".

Куратор ушёл, но в кабинете ещё долго витал запах дорогих столичных сигарет. Даже дым любимых "Богатырей" не перебивал дух чужака...

Два подарка! Сразу два подарка! - Амадей летел как на крыльях. От кабинета директора, по знакомым коридорам, мимо дверей классных комнат, по тысячи раз хоженым ступеням школьной лестницы, - и на улицы. Бегом! Набор фрез оттягивал карман, грел душу. Конверт притягивал взор, волновал необычайно. Будто под глянцевой обложкой скрывалось нечто живое, способное подарить нежданную великую радость.

Никогда раньше Амадей не увлекался музыкой. Это сторона жизни существовала отдельно от него, как и дискотеки, и гремучие мелодии, столь почитаемые сверстниками. Но тут было совершенно другое - музыка Амадеуса!

По узким улицам небольшого городка, мимо насупленных прохожих, не обращая внимания на фырчащие автобусы, бежал юноша. Поскальзываясь, прижимая к груди конверт с виниловой пластинкой. Эка невидаль, мало ли куда парнишка опаздывает...

Играло солнышко на рассыпчатом снеге, острые лучики кололи глаз. На улице Ленина, над голыми ветками деревьев и приземистыми домами сверкал золотом купол Храма.

От школы до пятиэтажки три квартала. Вот и она, а напротив - длинная бетонная ограда с "колючкой" поверху. Раздвижные, основательно поржавевшие ворота. Проходная, более похожая на собачью конуру. Табличка с надписью: "ООО Дятьковский хрустальный завод. Склад готовой продукции".

Не верь написанному, нет тут никакой продукции. Посуда и украшения из хрусталя совсем в другом месте, на новых, недавно отстроенных складах, а здесь только списанное оборудование. Старый, никому не нужный хлам. И Ёшка.

Вообще-то, Евсей, но все зовут его Ёшкой, а фамилии никто не знает. Да разве это важно, если он - друг? Познакомились случайно. Сколько раз ходил Амадей мимо проходной, внимания не обращал, а тут вдруг как-то летом: "Эй, парень!" Из-за двери выглядывал всклоченный опухший мужик в драном тельнике. Глаза мутные, волосы всклоченные, седоватая щетина, а перегар в разогретом воздухе - на три метра.

- Выручай, братишка... Поправиться надо, а то помру...

Оказалось, не хватает на бутылку, да и сбегать некому, - сам понимаешь, я на посту, мне никак, - так что выручай!.. Ну и выручил, сбегал-купил-принёс, а сторож, - Евсей оказался сторожем этого бестолкового склада, - затащил на проходную. Всё норовил отблагодарить за вино, выпить уговаривал, а когда юноша наотрез отказался, хватанул портвейна "три семёрки" сам и оттаял.

Слов за слово, разговорились. Умел Ёшка, мужик под пятьдесят, вести себя с молодёжью на равных. Тон находил верный и слова правильные. Порасспросил, чем парнишка живёт, поинтересовался увлечениями, потом и о себе рассказал. Оказалось, не всегда он в сторожах ходил, да горькую пил. Был Евсей когда-то художником-реставратором. Расписывал Храм, иконами занимался. Но подвела любовь к горячительному...

- Эх, Амадей, - говорил он захмелев. - Ты ведь счастливейший из людей! Веришь, нет, - и размазывал мутную слезу по седой щетине, - я как засну, так иконы вижу. Тюбики, палитру, будто краски смешиваю, гамму нахожу свою, неповторимую. И пишу лик... Если б ты знал, какой я пишу лик!..

- Так пиши! - восклицал в волнении Амадей. - Возьми краски и пиши!

- Не могу-у-у... - тряс головой бывший художник, сбиваясь на вой. - Веришь, не держит рука кисть... Будто лопнуло в груди что-то. Как гляну на Храм, душа переворачивается, а вспомню кисти - и всё! Не могу... Потому и пью...

У юноши слёзы закипали на глазах, но чем помочь другу он не знал. А Ёшка, прикончив бутылку, наклонялся близко, дышал жарко свежим выхлопом:

- Помни парень: нет большей свободы и большего счастья, чем творить красоту, до тебя невиданную. Не верь никому в мире людей, здесь врут много... Завидуют, злобствуют, ищут, как бы за счёт других подняться. Ты себе верь! Это в строю все шагают в ногу, а один - нет. В искусстве всё наоборот: пусть весь свет кричит, что ты сбиваешься, и других сбиваешь, и плох ты, и неудобен, и нарушаешь все мыслимые правила... А ты не верь! - если душа поёт, если при взгляде на творение своё захлёстывает волна восхищения, и азарт пузырится в крови, как благородное шампанское, - значит это ты в ногу! А все остальные... Да пропади они все!

С тех пор Карманников частенько навещал Евсея. Когда за бутылкой сгоняет, когда просто посидит за компанию. Успехами похвастает, совета спросит. И всегда получал поддержку, по всем пунктам.

И сейчас Амадей спешил заглянуть к другу, поделиться. Тот был на месте - глаза поблёскивают, видно нашлось чего принять с утра. Как-то попробовал парень вспомнить, когда видел на проходной кого другого, и не смог. Всегда только Ёшка вспоминался.

- Смотри, - взволнованно закричал юноша с порога, - смотри какой у меня диск! Амадеус Моцарт! Музыка!..

- О, Моцарт! - благодушно улыбнулся сторож, и морщинки побежали по немытому лицу. - Великий музыкант... Только зачем тебе это? Ты ж с хрусталём работаешь...

- Его зовут, как меня! Любимец Бога!

- Эх, студент, мало, кого как кличут... Даром, что имя одинаковое, у тебя своя гордость! Плюнь ты на австрияка, его по-всякому звали, да и двести лет прошло. Прокладывай свою лыжню! Ты избран судьбой, тебе открыто счастье творения! Ты сам в любимцах у богов...

- Всё равно, - сбился Карманников, - не простой это композитор... И музыка необычная, я чувствую.

- Ладно, - примирительно усмехнулся Ёшка, - я ж не противник. Кантаты и симфонии никому ещё не мешали. Беги, слушай Вольфганга...

- Ага! Я загляну!..

- Как что новое изваяешь, не забудь показать! - крикнул Ёшка вслед, и с тоской проводил глазами убегающую фигурку.

Номер телефона он набрал на память.

- Реквием у мальчишки, - только и сказал в микрофон. И, укладывая трубку на рычаг, пробурчал еле слышно: - Эх, жизнь... Уже и "портешок" не помогает...

А Карманников спешил домой. Через дорогу, наискосок от проходной, в знакомый заплёванный подъезд. Стены, покрытые граффити, щербатая лестница. Вот и третий этаж, филёнчатая дверь, обитая полопавшимся дерматином.

Он ворвался в квартиру, сдирая с себя пальто. Кепка птицей полетела в сторону вешалки, не достигла, спланировала на пол - да какая разница! Амадей уже включал старенькую радиолу "Ригонда". Пластинка с готовностью покинула конверт, виниловый блин лёг под иглу звукоснимателя...

Он прослушал Реквием раз за разом. От начала до конца. Ставил на пластинку лапку радиолы снова и снова. Потом выпил литр молока из холодильника, и достал с антресолей пожелтевшую картонную коробку.

В ней хранился кубок. Хрустальный кубок размером с небольшую вазу, подарок отца. Папа привёз его из Гусь-Хрустального, говорил, что это работа отличного мастера, его друга, и просил расписать, когда сын выучится. Амадей думал, что просил, оказалось - завещал. Через полгода его не стало. А время росписи, судя по всему, пришло.

Юноша включил музыку - ещё раз, с самого начала, - и взял сосуд...

Зародившись едва слышно, плавно и напевно нарастала нежная мелодия. Скрипичные пассажи, как набегающие на берег волны... "Вечный покой". Но не было покоя в этой чудесной музыке. Наоборот, росло напряжение, хор набирал звук, сочность, наполненность. Ласковые волны превратились в грозные валы... А потом взрыв: "Услышь! Услышь!" - уже не пели, а стонали мужские и женские голоса. "К тебе! К тебе!..", - вторили себе же...

По звонкой поверхности кубка, по самому его краю, побежит строгий геометрический узор, вздымающийся пиками. Византийский стиль - как горные хребты, как солдаты в строю, один к одному. Но между ними - бутоны, разнотравье, многослойные фигуры наподобие французской королевской лилии...

А следом музыка поплыла по кругу. "Господи помилуй!" - вихрем, вьюжным каким-то кружением... Молитва? Просьба? Или утверждение? - а может требование прощения? Да, требование! - и в конце мощно, до крайности уже - вверх, как восклицательный знак...

Второй линией - цветы, чем-то похожие на тюльпаны. И один бутон - вверх, а другой вниз, и в сердцевине тот самый восклицательный знак! Классический античный стиль. Быть может, таким узором расшивали мантии римских консулов...

А потом "День гнева" как взорвавшаяся бомба! Тревожно и зябко... А следом... Воронка! - это воронка, понял Амадей! Мелодия затягивала в сияющую бездну, сопротивляться не было ни сил, ни желания... Скрипки запели уже совершенно безумно, закружилась голова... И вдруг музыка оборвалась на высокой ноте...

Барокко! Конечно, - кольца с нежным ажурным рисунком по окружности! Переплести их осторожно, одним, едва заметным касанием... Соединить легко и невесомо, а всё вместе - бездна, та самая, затягивающая...

"Трубный глас" оправдал название на все сто: сочный баритон внятно выводил торжественную латынь. Подхватил тенор - согласие, согласие... Все мы дети одного мира... Когда вступил женский голос, Амадей заплакал. Покой изливался на мятущуюся душу... Согласие. На троне Судия. Соблазн отринут.

Амадей латыни не знал. В школе говорили как-то, что это язык "мёртвый", тогда зачем держать подобное в голове? Но сейчас он всё понимал. Слова незнакомого языка, что произносили певцы далёкого венского хора, складывались в сознании ясно и однозначно. Без всякого перевода...

Тут будет череда фигур, похожих на сердечки. У каждой округлое нежное тело, и сложная структура внутри - расходящиеся побеги, то ли листья, то ли плоды... И острия... Они, эти острия, истончаясь и суживаясь опасно, вновь обратятся в сердечки! И так без конца... Под лёгким касанием фрезы... В классическом стиле...

"Царь... Царь... Царь потрясающего величия!" - мощные аккорды откликались, казалось, прямо в сердце... Музыка жила своей особой жизнью, но в то же время завораживала, не оставляла безучастным. И вдруг напряжение в хоре упало, голоса зазвучали тише. Будто зашелестели...

Готический образ! Переплетённые окружности, центры которых нужно соединить прямыми линиями. Получатся ромбы - геометрически строгие и фигурные. И всё завязать в один нервный неразделимый узел - чтоб жёсткая устремлённость прямых рассекла мягкие обводы окружностей!

Дальше!..

Дуэт мужского и женского вокалов, "Вспомни", - зыбкая, ускользающая нить понимания всего сущего... Накладываясь, вторя друг другу, голоса сообщали тайну бытия. То, что каждый узнаёт при рождении, но забывает с течением жизни, теряя безвозвратно... "Вспомни..." Откуда всё начинается и куда, в конце, уходит.

Викторианский узор. Что-то вроде трилистников, бесконечно повторяющихся. Кончики листков то закруглять, то оставлять острыми - череда счастливых находок и невосполнимых потерь. Зебра, смешение белого и чёрного в берёзовой рощице. Но если приглядеться, то белого всё же больше...

А потом... он взошёл на Голгофу. "Ниспровергая злословящих". Пассажи скрипок вонзались в тело, как занозы с шероховатого дерева креста... Того самого, плохо оструганного, который пришлось нести на плечах вплоть до печальной горы... "Призови меня!.. Призови меня!.." Господи помоги!..

Тоже готический орнамент, но другой. Сказочный, фантастический. Чудовища с львиными головами, выгнув спины, сплетясь хвостами, крадутся в лабиринте расходящихся коридоров. Голгофа! Грандиозное в трагическом, багровое на золоте...

А потом Амадей плакал. Слёзы, сдерживать которые не было сил, да и желания тоже не было, стекали по щекам светло и благоговейно. "Слёзный день", Лакримоза... Счастливы будьте, люди... Аминь в конце музыкальной фразы, разделённый певцами на два слога, звучал как крест человеческих страданий.

Здесь, конечно, кресты - всякие, разные, со стрелами, цветами, вставными фигурами... Заплести их по кругу... Европейский классический стиль. Кресты, кресты, кресты...

Будто очищенный слезами, - "Господи", - принимаю новый день, - "Господи", - принимаю имя твоё, Господи! Принимаю свежесть нарождающегося утра, текучую прохладу реки, свежее дыхание леса, солнечный свет, - "Господи", - принимаю тебя, Господи! - взлетаю к небесам!..

Лотос. Восемь лепестков. Внутри круга. И ещё круг со сложным фантазийным узором, что-то вроде луковиц... что-то такое... И непременно чередовать - то один круг, то другой. А можно и по два кряду... Можно... Даже нужно...

"Жертва", - и Амадей утонул в гармонии хора. Если это жертва, то приношу её без промедления, без страдания, без сожаления! Во славу Творца, во славу творения, к подножию мира - моя жертва! Вам! Вам всем: в успокоение, в наслаждение, во имя жизни - моя жертва... Пусть будет так...

Мотив флора. Листья, стебли, цветы, букеты. Кустарник, чащоба, дубрава - газон... Ландыш в скромной вазочке на столе...

Пот струился по лицу. Юноша обтёрся дрожащей рукой, вздохнул судорожно, с подвыванием...

И тут заиграл гимн! "Санктус! Святой! Санктус!" Гимн поём!.. И тут же следом - "Благословенный", - восторга чуть меньше, но, сколько непоколебимой уверенности! Голоса хора утверждали Господа, вдохновенно говорили о Всевышнем в полифонии, открывали сокровенное. И Амадей верил всем существом своим...

Лихорадочно - тут сложный готический орнамент с ликами ангелов, кентаврами, всадниками, единорогами... Он видел такой в сборнике, в разделе "Средневековая Германия". Орнамент, трудный в исполнении, но очень красивый...

Зазвучал "Агнец Божий", и Амадей восстал! Вновь родился. Преображённый. Обновлённый. Готовый принять и отдать. Создать и потерять. Полюбить и умереть...

Романтический стиль. Полукружья, как символы восходящего солнца. Концентрические, как знак неизбежности восхода день за днём. И птицы между ними, воспевающие зарю...

"Свет вечный", "Покой вечный". Две тему слились в одну. Как ласковая волна! Музыка уносила его от всего бренного, ненужного, и всё это, совершенно лишнее, опадало сейчас как песок... Как пыль, как прах... Он плыл, скользил, растворялся. Мелодия баюкала и поддерживала... Благодарю тебя, Амадеус! Любимец Бога!..

Пожалуй, в стиле ренессанс. Сложные вензеля, затянутые в тугую спираль. Символ развития, как говорилось в потрёпанном справочнике.

Игла старенькой "Ригонды" вжикнула и поплыла к центру пластинки. Музыка стихла. Амадей поставил кубок на стол и откинулся в кресле.

Теперь он видел будущую Чашу всю, какой она должна быть. Выпукло, почти осязаемо.

Посидел немного, восстанавливая дыхание, и перешёл к станку. Добыть списанную бормашину было большой удачей, помог старый знакомый отца. Теперь он мог работать с хрусталём дома.

Юноша взял наконечник, похожий на гигантский блестящий карандаш. Мягко клацнул замок, и вот уже наконечник присоединён к "рукаву". Цанговый зажим жадно захватил фрезу. Новый набор мастер положил поближе, чтоб был под рукой.

Щелчок клавиши, и электромотор натужно заурчал. Амадей вдавил педаль привода, та как всегда заедала, и пришлось давить ещё и ещё раз, пока, наконец, не произошёл контакт. В проводе искрило, но гибкий вал уже крутился бешено, передавая вращение фрезе. Амадей потянулся к кубку.

Он работал всю ночь, и половину следующего дня. Забыв про сон и пищу. В тот миг, когда куратор покидал кабинет директора Нифонтова, двенадцать строчек орнамента украсили хрустальную поверхность.

Кубок стал Чашей.

Радость переполняла юношу. Ничего похожего у него ещё не получалось! Нужно позвонить Учителю... Он всегда радуется успехам Амадея... И ещё Ёшка! Как раз и телефон там! Бегом!..

Хлопнула дверь, лёгкая долговязая фигура стрелой промчалась по щербатой лестнице, выскочила из подъезда. Парень легко перескочил сугроб у обочины. Впереди виднелась проходная, похожая на собачью конуру.

Он ворвался и захлебнулся:

- Ёшка, Ёшка! Я расписал кубок! Ты оценишь - такой красоты ещё не знал свет! Дай телефон, надо позвонить Учителю... Извини, он увидит первым, но ты, конечно, вторым...

Бывший художник, а ныне сторож никому ненужного склада, протянул тяжёлую эбонитовую трубку:

- Да без вопросов, парень, звони, коль надо...

Нифонтов курил папиросу за папиросой, стараясь заглушить сладковатый дух чужих сигарет, страхи и сомнения. И надежды, потому что век Хранителя долог, но длится ровно столько, сколько выполняет он свою функцию.

Во все времена рядом с гением, будь то человек науки или искусства, неотлучно находился незримый страж. Берёг: гения - от необдуманных поступков и от самого себя, прочих людей - от непредвиденных последствий его творений, открытий, изобретений. Когда-то это получалось лучше, когда-то - хуже...

Но приходит день и час, и каждый Хранитель слагает с себя обязанности. Конклав пришлёт приемника, тот перехватит дела, заботы, подопечных, а отслуживший страж уйдёт. Его ждёт короткая старость, очень короткая, и быстрое угасание. Такова логика жизни.

Нифонтов чувствовал - подходит его время. Но нельзя уходить с долгами. Да и пока приемник освоится... И сейчас он мучительно искал выход - как быть с Амадеем? Сколько Карманникову понадобится времени?

По расчётам Хранителя - два-три дня. Потом его надо будет отдать куратору. Вместе с Чашей. ГБ сможет спрятать ценного кадра, достаточно объяснить, что глубинную связь с артефактом имеет только он, и, значит управляться с Чашей тоже ему.

С властью приходилось сотрудничать. Прав был "Штирлиц" - от Бокия ещё, с двадцать первого. И много ранее. Придерживаться основного принципа Хранителей - служение людям, - не всегда удавалось собственными силами. И приходилось привлекать людей в камзолах и сюртуках, мундирах и гимнастёрках...

У него от силы два дня, рассчитывать на большее - преступное легкомыслие...

Звонок прозвучал в тишине кабинета нервно и отрывисто.

- Нифонтов у аппарата...

- Учитель! Я расписал кубок! - забился в динамике взволнованный радостный голос Карманникова. - Это чудо, Учитель! Вы должны его увидеть!..

- Подожди, Амадей. Успокойся... Что ты там расписал?

- Кубок! У меня был такой... ещё отец подарил... Говорил, распишешь, когда выучишься, а я уже! То есть расписал уже! Это чудо! Он стал как чаша, я таких и не видел никогда!..

Вот и замкнулась связь времён. Он-то думал, есть ещё хотя бы пара дней. Оказалось - нет. Нету у него этих двух дней. Чаша явилась в мир...

- Амадей, успокойся! И слушай меня внимательно. Я сегодня приду к тебе, вечером. Посмотрю кубок, и мы с тобой всё обсудим. Ты откуда звонишь? Ага... Возвращайся домой, и будь там. Никуда не уходи, я подъеду...

Нифонтов осторожно положил трубку. Несколько часов у него ещё есть. Нужно...

И тут за окном запела труба. Звук рванулся, будто молния ударила с земли в небо. Нифонтов не поверил ушам, кинулся к окну. Качнулся под ногами добротный паркет уютного надёжного кабинета.

На другой стороне улицы красовался ряженый. В мороз - какая-то дикая цветастая рубаха нараспашку, зелёные шаровары, заправленные в красные сапоги. На голове дурацкий колпак. Стоял, и играл на золотой трубе. Мелодия лилась широко и вольно, на чистой высокой ноте.

Ну да, да... Техничка ж говорила утром - новое кафе напротив, открытие, рекламная акция. Что-то в русском стиле. Так, наверное, устроители представляют себе народного музыканта, скомороха. Но разве Хранителя обманешь?

Он отлично помнил, как когда-то, на узкой полутёмной улочке Венской окраины, точно так же играли на трубе. В сытой благополучной Вене, утопающей в вальсах, наполненной звучанием струнных квартетов и звоном клавесинов, собравшей под своим крылом лучших музыкантов Европы - играл на трубе нищий бродяга. На такой же точно золотой трубе. И даже мелодия похожа...

А на завтра он узнал, что Вольфганг получил заказ.

Реквием, в том виде, в котором его писал Моцарт, мог стать оружием сам по себе. Жизнь великого композитора подходила к концу, но напоследок он готов был выплеснуть в мир мощнейший заряд нерастраченной творческой энергии. И тут появился Посланник. Официально считалось - от графа Франца фон Вильзег цу Штуппах, но в Конклаве знали, что за этим громким именем стоят "золотые".

Только в сказках мир делится на светлых и тёмных, белых и чёрных. В жизни встречаются люди, всегда и во всём преследующие своекорыстные цели. Они не добры и не злы, но всегда стремятся обратить сокровища человеческих знаний и достижений в золото. Для них нет нравственных преград, они не ведают сомнений и моральных табу. Цель одна - телец, и цель эта оправдывает любые средства.

Противостояние Хранителей и клана себялюбцев длилось на протяжении всей истории человечества. И тогда они оказались рядом с Реквиемом. Гармония и информационная ткань последнего произведения Моцарта обладали бы непредсказуемым воздействием на умонастроения людей. Из этого можно было извлечь нешуточную выгоду, но и опасность применения информационной бомбы, в которую превращалась месса, превышала все допустимые пределы.

Посланник сделал заказ, и "золотые" контролировали процесс, находились рядом. Поторапливали, сосали из Вольфганга жизненные соки. Нифонтов, носивший тогда другое имя и состоявший в скромной должности капельмейстера у одного из знатных повес тогдашней Вены, не в силах был повлиять на придворного композитора Иосифа II.

И всё-таки они просчитались. Моцарт умер, а Хранителю удалось подвести к завершению произведения Франца Зюсмайера и Йозефа Айблера. И Реквием утратил своё первоначальное наполнение. Стал чуть-чуть другим, но этого хватило...

И вот, опять трубач. И значит, времени совсем не осталось. Даже нескольких часов. Минуты может не хватить...

На нетвёрдых ногах Хранитель бросился к телефону, неверным пальцем набрал номер:

- Сообщение для тридцать второго... Код "три единицы", повторяю - "три единицы"!

- Принято... - эхом отозвались в трубке, и засквозили короткие гудки...

Через двадцать минут "Штирлиц" пребудет на условленное место. Это была экстренная связь, оговоренная давно, и никогда ещё не использованная. Вот и пришло время. Двадцать минут! - дьявольски долго!

Всё произошло без заминок. Через двадцать минут он сел в чёрную "волгу", машину, для определённых служб знаковую. Впереди бугрились широченные плечи и мощная шея водителя, рядом - куратор. Нифонтов назвал адрес, машина рванула в ранние зимние сумерки.

Подъезжая к знакомой пятиэтажке, он увидел, как с другой стороны дома выруливает громоздкий иностранный автомобиль с тонированными стёклами. Таких в Дятьково ещё, наверное, и не видали, но у Хранителя отпали последние сомнения. Конклав рассылал циркуляры - американский джип "Чероки" был излюбленным транспортом "золотых".

- Эк! - отреагировал водитель. - Откуда ж такой красавец?!

Нифонтов тронул куратора за плечо:

- Высадите меня вон у того подъезда, а к вам большая просьба. Проверьте-ка пассажиров джипа. Боюсь, люди там очень непростые... - и чуть-чуть коснулся мыслесферы "Штирлица".

- Добро, - загорелся куратор, - Петро, высаживай директора, а сам подтягивайся поближе к джипарю. Посмотрим, что там за иностранцы...

Нифонтов выскочил из салона и со всей возможной прытью рванул к дому. Через заплёванный подъезд, мимо граффити на стенах, по щербатой лестнице проскакал он на третий этаж. Внизу, на улице защёлкали выстрелы, но директор не остановился. Пусть и ГБ послужит общему делу.

У Карманниковых было не заперто. Нифонтов плечом открыл дверь, ввалился в комнаты. Амадей стоял перед рабочим столом, зачарованно уставившись на хрустальный кубок. Рывком Хранитель оказался рядом, теперь и он видел орнаменты, прописанные от верхней кромки почти до ножки.

Разглядывать детали не осталось времени, но чутьём избранного, весь свой длинный век соприкасавшегося с загадочным, Хранитель угадал - да, это Чаша. Котёл древней ведьмы Керидвен, способный воспроизводить некую таинственную субстанцию, дарить высокий творческий порыв.

- Амадей... - произнёс Хранитель, и голос дрогнул, дыхание перехватило.

- Учитель... - нараспев, шёпотом откликнулся юноша, - посмотрите, - как она прекрасна!

- Амадей, послушай меня, сынок... - Хранитель тронул его за плечо, горячее и твердое.

- Это не просто кубок, это что-то необычайное, Учитель, - Карманников не отрывал от Чаши глаз. - Я чувствую... - он всхлипнул.

- Нет времени, мой мальчик, - Нифонтов встряхнул гения сильнее. - Я не могу объяснить тебе всего, и у нас совсем нет времени! Но послушай меня - ты совершил невозможное. Ты подарил миру величайшее творение...

- Величайшее... - эхом отозвался Амадей.

- Но мир не готов принять его! Слышал выстрелы на улице? - по лицу Карманникова читалось, что ничего он не слышал, и вообще, плохо понимает - где он и что с ним. Сейчас весь свет для него сузился до размеров Чаши, и не его была в том вина. Хранитель продолжал напирать: - Мы должны закрыть Чашу. До времени. Снаружи невежественные, очень плохие люди...

- Плохие?.. - казалось, Амадей начинал приходить в себя.

- Да, очень плохие! Они хотят завладеть твоим произведением, хотя не знают, что это, не понимают, и вряд ли поймут когда-нибудь. И потому могут принести очень много зла. Нельзя этого допустить!..

- Учитель... - теперь юноша смотрел Хранителю в глаза, расширенный зрачок расплылся на всю радужку.

- Нам нужна капля твоей крови, - Нифонтов выхватил большой складной нож, со щелчком открылось блестящее лезвие. - Всего капля, из пальца, я помогу тебе...

Увидев нож, Амадей отпрянул. Лицо его исказилось, он попытался прикрыться от Хранителя руками.

- Мальчик, не бойся!.. - успел крикнуть директор, но юноша отступил на шаг, сделал неловкое порывистое движение, и обрушился на самодельный свой станок.

Взревел внезапно электромотор, в "рукаве" что-то заискрило, Карманников шарахнулся в другую сторону, к столу. Нифонтов потянулся к нему свободной рукой, желая подхватить, поддержать, но добился иного. Мальчишка сделал ещё одно резкое движение и наступил на педаль привода. Обычно заедающий, сейчас механизм сработал с первого тычка. Фреза тонко взвыла и - вжик! - чиркнула по дереву стола.

В следующий миг гибкий вал изогнулся, встал стоймя. Почудилось, что наконечник с вращающейся фрезой - голова невиданной змеи. Амадей резко потянулся, пытаясь ухватить эту голову, но инструмент вильнул, как живой, и вместо наконечника в захват попал участок гибкого вала сразу под ним. А следом механическая змея захлестнула руку, алмазная фреза резанула плоть в области локтевого сгиба...

Из разреза на клетчатой застиранной рубашке ударил тонкий пульсирующий фонтанчик. Время замедлило свой бег. Обострённым зрением, - так всегда бывало в подобных случаях, - Хранитель видел, как взметнулись в загустевший воздух алые капли. Как в полёте превращаются они в дрожащие шарики, и шарики эти парят над столом. Как падают на столешницу, обращаясь в вытянутые кляксы, выбрасывая пыль мельчайших кровавых брызг.

Но два шарика, подобно снарядам, посланным умелым артиллеристом, угодили прямиком в Чашу, и лишь коснулись дна её, закипели бурой пеной. Взвился невесомый тёмный пар, и капли крови исчезли без следа.

Карманников закричал, пытаясь стряхнуть взбесившийся вал, и тот, резанув по руке ещё раз, соскользнул, отпустил свою жертву. Амадей стал заваливаться, тело безвольно опустилось на станину бормашины. Кровь продолжала фонтанировать из раны, рукав быстро напитывался тёмным.

Нифонтов, отбросив нож, кинулся к юноше. Непослушными пальцами начал расстёгивать пальто, пуговицы не поддавались, и директор рванул полу что есть мочи. Костяные кругляшки зацокали по не слишком чистому полу, а Хранитель уже рвал из брюк ремень. В три сильных движения ему это удалось, и он набросил ременную петлю на руку юноши выше порезов, затянул изо всех сил.

Кровь бежать перестала. Амадей лежал в обмороке. Лицо сделалось очень бледным, на лбу крупными каплями выступил пот. Нифонтов сдвинул тело юноши со станины, скинул пальто и подложил под голову.

На улице, под окнами заверещала милицейская сирена.

И тут в комнату ворвался куратор. Красный то ли с мороза, то ли от возбуждения, он проскочил к столу, быстро окинул взглядом место происшествия - Чашу на столе, Нифонтова у изголовья Амадея. И первым делом выключил станок.

- Что тут у вас происходит?.. - указал на Чашу. - Это и есть артефакт?

- Да. Вызывайте скорую! Парень серьёзно ранен, ему нужна помощь...

- Петро сейчас вызовет, у него есть рация. Вазу я изымаю, отправлю в Москву...

- Конечно... - устало откликнулся Хранитель.

Действительно, теперь это просто красивая ваза. Кровь творца запечатала Чашу, сделав все её чудодейственные свойства недосягаемыми. Ни спецслужбы, ни "золотые", никто не теперь не сможет привести её в действие. И чтоб распечатать артефакт понадобится кровь Амадея. Горячая кровь живого Амадея Карманникова, либо гения, сравнимого с ним. И несложный ритуал.

Но останется ли мальчик в живых? Вон, весь пол в крови... И найдётся ли второй Амадей?

Время покажет. Напротив пятиэтажки, у распахнутой двери проходной, больше похожей на собачью конуру, устремив лицо в низкое зимнее небо, выл бывший художник Евсей, размазывая мутные слёзы по седой щетине.

Content

Быстров Олег
Амадей