Вероника Мелан

Сапфир

© Мелан Вероника, 2016

Глава 1

Дом.

Она выбрала его сразу, не задумываясь, — белокаменный, великолепный, с балконом на втором этаже, колоннами снизу по сторонам от входа, в обрамлении цветущих кустов и пальм. Не дом — вилла: на заднем дворе шезлонги и бассейн, а спереди, если утром выйти с чашкой кофе на террасу, неумолкающий грохот прибоя. К тому же собственный пляж — маленький, всего сто метров, но свой. Можно огородить.

Конечно, другие бонусы также заслуживали внимания. Номер один: моментальное трудоустройство на хорошую работу с высокой заработной платой и маленькая (крохотная — она посмотрела) квартира в центре. И номер два: кругленький и приятный первоначальный капитал (но при этом ни жилья, ни работы — все сам) на любые нужды и желания. Однако Лана Далински выбрала дом, и потому ни денег, ни работы в придачу ей не полагалось.

И что же? Ведь Ла-Файя — это, прежде всего, океан. Курорт. Запах солнечных лучей, соленого ветра, шелест пальмовых листьев вдоль линии прибрежных кафе. Цветные купальники, жесткие от соли волосы, это стекающее на подбородок ванильное мороженое, аромат кокосового лосьона для загара, яркие красные трусы длинноногих парней-спасателей… Ну, какая, к черту, может быть прекрасная работа и унылая серая коробочка в центре, когда через пару километров южнее золотистый берег будет облизывать жадный до босых ступней прибой?

Нет, в таком месте нужен дом. И обязательно на берегу океана.

Водитель такси, когда она назвала ему свой новый адрес, кивнул. Как ей показалось, с уважением и восхищением.

Переход. Новый уровень. Новый город.

Продвигаясь от будки Портала к океану, машина колесила и по широким проспектам с плавящимся от полуденной жары идеально ровным асфальтом, и по узким, мощеным полированными булыжниками улочкам. На первых, сверкая босоножками и пряжками пляжных сумочек, текла загорелая и изредка белесая — туристки — толпа, почти сплошь состоящая из занимающихся праздным шопингом дам, на вторых было тихо — свисающие с балконных перил цветы, сохнущие полотенца, янтарный полумрак.

Лана балдела. Щурилась, когда выезжали на солнце, во все глаза рассматривала местный колорит, стоило нырнуть в тень, и нравилось ей абсолютно все — и щербатые стены домов на окраине, и слепящие фасады роскошных особняков в центре. Нравились растущие в кадках вдоль дорог яркие хищно-экзотические цветы и карликовые пальмы, развевающиеся от бриза скатерти и тенты уличных кафе, пестрящие синевой плакаты, зазывающие приезжих совершить морскую прогулку. Нравилось, что у большинства машин отсутствовали крыши, а из салонов авто — «не кабриолетов» неслись заводные танцевальные мелодии.

Нет, это место однозначно ей по душе. И пусть кошелек практически пуст, а в планах пока ни профессии, ни скорого трудоустройства, у нее уже есть дом. Вилла. Особняк. Ее личная резиденция — покои королевы Ланы Первой Далински.

И уже совсем скоро она увидит их собственными глазами.

Переход — это новая жизнь. Прежнее тело, но пустая голова. Память о себе как о человеке, но отсутствие воспоминаний о других — какими они были, зачем? Нет их более, и хорошо. Переход — это, как отдать долги. Все разом. Возможно, раньше ты кого-то любил, но забыл его без сожалений и душевной муки. Друзья? Наслаждался их компанией, но ушел, легко махнув на прощание рукой. Плохой начальник — хороший начальник? Был да сплыл. Коллеги? Найдутся новые, равно, как и новые знакомые, дела, отношения… Переход — это полная свобода: от прежних чувств, радостей и тревог, от накопленного багажа, свобода от себя самого.

И Лана этой свободой наслаждалась в полной мере — шагала по мощенной мраморной плиткой дорожке, раскачивала зажатым в руке легким чемоданом — туда она, кажется, сложила одежду (и благополучно забыла, какую), и, чем ближе подходила к своему новому жилищу, тем больше пьянящих пузырьков ощущала в теле.

Вилла. Ее собственная вилла.

За что начисляют баллы при переходе? За достижения в трудовом или социальном плане? За верно пройденный этап, накопленную мудрость, совершенные в прошлом правильные выборы? За доброту, позитивные мысли, отсутствие ошибок? За что бы их там ни начисляли, вероятно, Лана могла в полной мере гордиться собой, потому что никому (ну, хорошо, почти никому, так ей в этот радостный момент верилось) при переходе не позволяли вселиться в такой роскошный дворец. Должно быть, она умница, красавица, успешная женщина, мастерица на все руки и… просто… Подходящих слов не находилось.

Когда новоиспеченная хозяйка особняка доставала из кармана ключи, ее руки тряслись.

* * *

На вечер бутылку шампанского. И бокалы. И еще нужны чайные и кофейные чашки. Пустые гардеробные она когда-нибудь заполнит одеждой всех цветов и стилей — строгой, элегантной, кокетливой, шальной, вызывающей, — а пока рукой по пустым качающимся плечикам. Нужно обязательно украсить стены парочкой шедевров с морскими пейзажами, купить светильники с витыми ножками, чтобы подходили к мебели, заказать столик для веранды, подушки для кресел, дорогие столовые приборы…

Она опьянела. Без глотка спиртного, даже без воды. Обошла все комнаты, вдохнула аромат спален, гостиных, коридоров, библиотеки, кухни и уютной залы с белым камином внизу… и схлопнулась сознанием. Ошалела от мысли, что владеет всем этим. Что однажды здесь зазвучат голоса ее новых друзей, что именно сюда она будет возвращаться каждый вечер с работы, спать в той самой спальне с розовыми покрывалами. Что сможет допоздна засиживаться в уютном кресле перед плазменным телевизором с книжкой, а после — она сделает это своим новым ритуалом — будет выходить на пляж. Бродить по нему, вдыхать аромат ночи и прибоя, наступать сандалиями на хрупкие раковинки и смотреть на далекие звезды. Сначала в одиночку, а после с кем-то — кем-то родным, близким и очень нужным.

Она будет счастлива.

Лана кое-как вынырнула из полуденных грез. За окном кричали — играли в мяч парни, хлопали по тугому резиновому боку, смеялись. Заливался песней воткнутый прямо в песок магнитофон; мягко облизывали берег спокойные волны.

Замечталась. Совершенно замечталась! Для начала ей нужно лишь самое необходимое — продукты питания, и, значит, отыскать ближайший магазин. А так же разобрать чемодан, заварить чаю покрепче — для этого купить чашку (по крайней мере, одну) и в первый, самый трепетный раз выйти с ней на балкон.

Крепкая, спортивная, подтянутая. Прежде чем взяться за разбор вещей, Лана долго крутилась перед зеркалом спальни, стоя в одних плавках, водила пальцами по длинным белокурым волосам, придирчиво присматривалась к себе.

Блондинка. Кареглазая. Достаточно высокая, но не дылда, даже на каблуках. Изящная шея, тренированные руки и плечи — любительница активного отдыха, — округлая небольшая грудь с коричневыми сосками, плоский живот, длинные ноги. Бедра широковаты — что есть, то есть. Интересно, сможет она соперничать с местными красавицами за внимание парней или же, прежде чем обретет на новом месте уверенность, наживет пару комплексов? Нет, это вряд ли. Она не модель, но почти. А кто придирается, идет лесом — в Ла-файе нужно наслаждаться жизнью, а не комплексовать.

В чемодане отыскалось немногое: пара светлых брюк, несколько мятых блузок, три юбки — слишком плотных для здешней жары, — один сарафан и пара закрытых туфель-лодочек. Не густо. Похоже, на Четырнадцатом, откуда она недавно прибыла, погода не баловала. И да, сарафан бы для предстоящей прогулки подошел, однако утюга в кладовой не обнаружилось (еще плюс один к списку покупок), и потому пришлось одевать то, что она недавно сняла, — белую полупрозрачную кофточку и коричневую юбку-карандаш. Позже она решит, куда поставить так же привезенные с собой три книжки (не успела прочитать?), мягкую подушку с вышивкой и обнаруженный на дне свой собственный черно-белый портрет, заснятый неизвестным ей теперь фотографом.

Фото удачное — решила оставить.

В тот самый момент, когда Лана решила, что чемодан пуст, закрыла его на замок и поставила ребром, что-то скользнуло по обшивке и тихонько стукнуло о жесткий борт, — пришлось открыть замок еще раз.

Находка ей не нравилась. Совершенно.

Черная картонная коробка; внутри, утопленный в поролон, прозрачный шприц; в шприце жидкость. Игла зловещая, короткая, а сверху на клочке бумаги записка: «Восстанови память». Написано от руки; рядом символ змеи.

Лана смотрела на находку так, как смотрят на черную метку, — с одеревеневшим позвоночником и застывшим сознанием, а еще с неприязнью от того, что что-то сумело испортить солнечный день. Не облако, не дождь, не хамский тон одного из прохожих и даже не сворованный в толпе из сумочки кошелек. Коробка казалась ей чем-то хуже — стальной цепью, которая вдруг протянулась назад во времени и зачем-то соединила ее с прошлым. А с прошлым соединяться не хотелось. Она не могла сказать, почему, но интуитивно не желала его помнить, и потому еще минуту назад так радовалась тому, что, наконец, свободна. От кого, от чего? Не желала помнить. А теперь должна…

«Не должна. Выбрось ее в мусорку и забудь. Вон, хоть в море…»

Нет, в море нельзя. Даже выдавить из шприца жидкость — а если там яд?

Или наркотики?

Она судорожно отсмотрела сгибы собственных локтей — затянувшихся проколов нет. На бедрах тоже. Куда еще колются наркоманы? Между пальцами ног? В плечи? В зад? Память молчала.

Она не наркоманка, нет…

«Интересно, кто писал записку?»

Ручка нашлась в сумочке. Дрожащей рукой, перевернув мятый кассовый чек, найденный там же, Лана быстро нацарапала два слова — «восстанови память». И выдохнула почти что с ужасом — почерк ее. Однозначно.

Солнечный день в ее сознании на несколько секунд померк. Все те же крики ребят за окном, все та же песня и шум прибоя, вот только мир вокруг вдруг сделался хрупким, сюрреалистичным, будто пляжники, океан и волны — всего лишь картина, а за картиной нечто темное, зловещее, покрытое пятнами плесени. И везде паутина.

Ужас. Ей представляется какой-то ужас.

Пришлось встряхнуться. Какая, к черту, разница, кто писал ту записку и почему приложен шприц? Она не хочет знать, что в нем набрано, она не желает понимать, зачем вообще взяла с собой эту ерунду. Нужно все выбросить — просто выбросить и забыть! Делов-то! У нее новая жизнь, новые планы, новое жилье и новое преотличное настроение. И ни одна ерунда — даже такая странная, как найденная в твоем же чемодане картонная коробка, — не сможет его испортить.

Это не она писала… Это кто-то подделал. И шприц подложил…

Да, это не она. Это какая-то дурацкая шутка!

И вообще — прочь из головы дурные мысли. В конце концов, она вправе решать, делать ей что-то или не делать? И она решила: «не делать».

Прежде чем выйти из дома, Лана бросила коробку обратно в чемодан (выбросит позже — пока даже ведра нет), а чемодан пинком задвинула под кровать.

Все, на выход — под солнечные лучи и навстречу соленому ветру.

Прибрежные лавки торговали все больше сувенирами: коралловыми бусами, ситцевыми шарфами — нежными, голубыми, как океанская вода, — декоративными морскими звездами, отделанными ракушками рамками для памятных фото, магнитами… Вот и кружки все, как одна, были глиняными, тяжелыми, с теснением на боку в виде фонтана на центральной площади и надписью «С курорта Ла-файя». Пить чай на балконе из такой не хотелось.

«Почему змея? И почему стоящая дыбом?»

Под полусонным взглядом продавца, рассматривая не нужную ей блестящую ерунду в виде тарелочек, черепашек с жемчужинами и воткнутых в ткань рыбок-брошек, Лана не заметила, как вновь соскользнула в мысли о найденной в чемодане коробке.

«Как змея может стоять дыбом? И что вообще такое „дыбы“ — какая-то часть тела? Это лошадь может стоять на дыбах, но не змея…» И с какой целью она писала для самой себя то послание?

Разозлившись, что опять думает про записку, Лана оторвалась от созерцания бутылочек с разноцветным морским песком и подошла к продавцу.

— Скажите, а супермаркет где-нибудь поблизости есть?

— Рынок, — отозвался немолодой кудрявый мужчина, загорелый до состояния печной золы. — С фруктами.

— Нет, с продуктами. Нормальными.

Выпуклые глаза с загнутыми кверху длинными ресницами смотрели на нее осоловело и чуть удивленно; вращался под потолком допотопный вентилятор.

— С молоком?

Интересное сравнение.

— Да, с молоком, кефиром, йогуртами, колбасами, хлебом.

Удивительно, что ей приходится объяснять такие простые вещи, — неужели местные питаются только фруктами?

— Есть. Торговый центр. Но до него далеко пешком.

— А если не пешком?

— На автобусе. Четыре остановки.

Прежде чем покинуть лавку, Лана купила карту.

Семьсот двадцать два доллара — деньги она пересчитала еще дома. Теперь же, качаясь в заполненном в основном туристами автобусе, она размышляла, на чем стоит сэкономить в первую очередь. На всем, пока не найдет работу. Коммунальные платежи только через месяц, на продукты, если питаться скромно, хватит. С новой одеждой и необязательными вещами придется повременить — если только шорты… И купальник. Ах да, ей позарез нужен купальник — его почему-то не нашлось в чемодане. Не думала, что попадет на курорт? Скорее, была уверена, что не попадет — Комиссия, по слухам, такие города для переселения на постоянной основе предлагала редко. Но ей повезло.

«Интересно, а как восстанавливают память? Обращаются к запрещенным законом сенсорам? Так ведь это чревато… И денег, наверное, стоит немалых».

Вновь поймав себя на размышлениях о «черной метке», Лана раздраженно сжала челюсти — она не собирается восстанавливать память. Не собирается, и все тут. Ей не о сенсоре думать надо, а о том, какую профессию для изучения выбрать — в постановлении Комиссии говорилось предельно ясно: «Три дня на определение. Если сроки будут превышены, курс более оплаченным считаться не будет…»

А оплаченный курс — это много. Это, считай, подарок с небес. И она сегодня же купит газету с вакансиями, чтобы посмотреть список востребованных специалистов.

«Официантки. Стриптизерши для местных баров. „Намешивательницы“ коктейлей — это же курорт…»

Мысль заставила улыбнуться.

Решив, что улыбка адресована ему, стоящий рядом потный жирняк улыбнулся в ответ.

Лана вскинула брови и отвернулась.

После двухчасовой прогулки по торговому центру «Риф», ноги не просто гудели — ноги отчаянно просили отдыха, — однако, не в пример ногам, ликовало настроение — пакеты распирало от покупок. Чайная и кофейная чашки — тончайший фарфор и золотые нити росписи по краю, — ароматный чай в жестяных коробочках, пачка растворимого кофе. К купальникам Лана примерялась особенно тщательно, перемерила их, наверное, штук сто — остановилась на том, который сел идеально, — красном, с мелким жемчугом по краю. Продавцы, несмотря на цену, уверяли — настоящий… Из всего «нужного» она купила лишь одно «ненужное» — косметику. Дороговато, но необходимо — так она расценила. Как можно привлечь красавца-парня, будучи кикиморой? А рассчитывать на то, что омытое солеными брызгами лицо с растекшейся тушью, тоже «прокатит» и привлечет мужчину модельно-брутальной внешности, увы, не приходилось — местные обитатели наверняка разбалованы.

В итоге: минус пятьдесят три доллара из бюджета. Многовато. А что делать?

Все остальное, включая новенькие сандалии, парео, пару полотенец, мыло, шампунь, крем для загара и продукты питания, купленные в супермаркете этажом ниже, обошлось ей дешевле.

Ничего. Первый день. Скоро она сориентируется по местным ценам, определится с курсом, который желает закончить, а после начнет зарабатывать. Хорошо зарабатывать. Чтобы не переполненные автобусы, а своя машина (на худой конец такси), чтобы по выходным устраивать полноценный шопинг, чтобы не отказывать себе в посещении местных ресторанов. А то ведь уже услышала, что в «Легенде Моря» «такие деликатесы — пальчики оближешь! Правда, по двадцать пять баксов за порцию, зато какие омары — о-о-о…»

Ей хотелось омаров. И устриц, и мидий, и лангустов — всего, что предлагали для гурманов местные кухни. Хотелось вдохнуть в себя все запахи, звуки и ощущения, которые только могла предложить туристу Ла-файя — все самое лучшее, волшебное, возможно, если повезет, самое дорогое.

А еще отчаянно хотелось пить.

Заприметив неподалеку киоск с журналами и газетами, Лана перебросила из руки в руку пакеты и направилась в его сторону.

Фонтан в центре площади был меньше того, что изображали на магнитах с названием курорта, однако туристов привлекал не меньше. Те теснились вокруг него — старые и молодые, — совали в нагретую воду руки, несколько секунд держали их там, после кидали на дно монетки. Лана наблюдала за ритуалом с лавки. Сонно и ленно, отдыхая под жарким солнцем, размышляла, стоит ли и ей побултыхать в бассейне из мраморной чаши пальцами — авось сбудется, что загадает?

Вот только что загадывать? Все есть. Жилье, продукты, хорошее настроение. Может, пожелать встречу с правильным мужчиной? Это да, это можно. Но только сначала даст отдых ногам, а то, как представишь, что натертые пятки снова в сандалии, то хоть сиди до вечера …

Она купила сок в прозрачном пластиковом стакане. Выбрала арбузный — выжимали при ней. Даже треугольник с красной мякотью протянули на пробу — сладкий-сладкий. В стаканчик бросили по ее просьбе пару кубиков льда, и теперь они медленно таяли жидкой лужицей в обрамлении густой розоватой перемолотой в кашу мякоти. Вкуснота.

Дробью щелкали неугомонные затворы камер — отсюда в разных направлениях поедут по домам памятные фото в рамках из ракушек с надписью «Я был в Ла-файе».

«А я живу в Ла-файе», — думалось Лане со странной смесью восторга и удивления.

Сфотографироваться на фоне местных достопримечательностей она сможет в любой момент — в утреннем свете, в закатном, а вовсе не в дневном, когда лица под панамками получаются темными, а свет на фоне резким, почти слепящим. Осталось заглянуть в карту.

Рядом с соком, уже покрытая стекающими со стакана каплями конденсата, лежала сложенная вчетверо газета — открывать и читать ее было лень. Еще три дня. Вечером прочитает или завтра утром. Прочитает, успеет.

Хохотали, буравя воду пальцами фонтана, туристы; деловито прогуливались, ловко обходя ботинки, сандалии и сланцы, серые с зеленоватой шеей голуби — ворковали, вопросительно посматривали на тех, кто что-то жевал. Поглядывали в сторону Ланы парни — то один, то другой. От внимания она жмурилась, как кошка, делала вид, что не заинтересована в знакомствах (ни к чему сразу сбивать себе цену), потягивала напиток и, приняв позу величественной леди с прямой спиной и изящным поворотом головы, искоса смотрела в ответ все на тех же парней.

Вот этот загорелый дочерна блондин с выжженными солнцем волосами очень даже ничего — ноги крепкие, раскаченные, улыбка широкая, глаза веселые… Да и статный брюнет в маечке не уступает — сидит, глаз с нее не сводит. Может, согласиться выпить с кем-нибудь кофе? Вот они удивятся, когда на вопрос: «А вы откуда?», прозвучит ответ: «У меня вилла на побережье…» И сразу недоверие в глазах, а она гордо с улыбкой — «А то!»…

Равномерный ход ее плавленых, как сахар в сковороде, мыслей прервал шум — кто-то громко вскрикнул, — и волна людских голов, как по команде, развернулась на звук: упал несущийся по объездной дорожке спортсмен на роликах. Каска с его головы не слетела — удержали ремешки, — наколенники спасли ноги от удара, — а вот ладони расшиблись и кровили. Одетый в оранжевую майку с номером пять на груди парень расстроенно смотрел туда, куда убегал толкнувший его человек.

— Эй, ты! Слепой, что ли?!

Толпа временно забыла фонтан: одни смотрели на пострадавшего, другие на его причину — одетого в слишком теплую для такого жаркого дня кофту, гетры и кроссовки мужчину. Последнего Лана рассмотрела лишь мельком — нервный, потный, несущийся так, будто спасался от банды вымогателей, — он хрипел и расталкивал народ.

«Сумасшедший какой-то. Может, пьяный?»

— Куда несешься?

— Эй, вы повежливее! — звучали из-за ее спины возмущенные голоса.

— Может, в дурку его?

Туристы гудели, как растормошенный улей; Лана смотрела на неуклюже поднимающегося с асфальта спортсмена — вроде не сильно расшибся. Она всегда волновалась, когда кто-то падал и получал травмы, почему-то представляла, как больно было бы ей самой, если вот так.

— Может, скорую?

— Не нужно.

— Ваша сумка…

— Спасибо.

Парень в оранжевой майке что-то собирал с земли.

Она не услышала, когда позади лавки зашуршали кусты. Слишком обеспокоенная состоянием человека на роликах, не увидела того, как из-за ее спины на несколько секунд показался виновник недавнего происшествия, не заметила, как он влил в ее стакан с соком содержимое блеснувшей в свете солнечных лучей ампулы.

Дураки — они в любом месте дураки. Одни напиваются, другие хамят, третьи толкаются без причины. Хорошо, что только пара царапин на ладонях, а если бы перелом?

Для спортсмена в оранжевой майке все закончилось более-менее благополучно, но, шагая на остановку, Лана все еще возмущенно пыхтела — а если бы сотрясение мозга? И зачем в такую жару пялить на себя теплую кофту? Она потела и в блузке.

Остатки сока показались ей странными на вкус — перестоял на солнце? Или, может, арбуз попался переспелый? Так, вроде, пробовала.

Решив, что больше напитков у того же самого продавца брать не будет, она как раз успела к остановке в тот самый момент, когда к ней подъехал разукрашенный рекламой коктейля «Халфайя — новый вкус счастья!» автобус. На ее собственное счастье — не переполненный.

Ее клонило в сон.

Неслись за окном пейзажи: сначала городские, затем пригородные, после и вовсе усеянные телами отдыхающих пляжи. Лежаки, зонтики, белизна песка, бескрайняя лазурь. Обилие кафешек источало переплетающуюся между собой какофонию ароматов: жареной рыбы, теста, горелого масла и печеных бананов. Пахло солью, моллюсками и бензином в салоне; вдоль дорог то и дело попадались затянутые в обтягивающие до непристойности и походящие на вторую кожу костюмы серферы с досками. Обычный день для здешних мест. Жара.

Лана не пропустила свою остановку лишь потому, что звякнули о пол бутылки в пакете — пакете, который случайно выскользнул из ее пальцев.

Дома она отключилась прямо на диване в гостиной — сразу после того, как выгрузила молочку в холодильник.

* * *

— Ты ведь знаешь, что я хорошо владею ножом? Знаешь?

Требовательный вопрос — нельзя не ответить.

— З-знаю.

— И знаешь, что, если ты не скажешь мне, где ампула, я вспорю тебе живот и намотаю твои собственные кишки тебе на шею?

Дика Хартмана трясло. Зря он взялся за эту работенку, зря. Но ведь и куш обещали немалый — двадцать пять кусков за перехват курьера и за то, чтобы отобрать у того поясной ремень. Всего-то. Жаль, что наниматель забыл предупредить о том, что курьер вез ампулу не кому-то, а Мо Кассару. Тому самому Мо, который в последние три месяца не вылезал из бойцовских клубов и бил там все, что движется, — срывал злость, как поговаривали. Или развлекался. Или зарабатывал на жизнь. Навряд ли последнее, ибо Мо до того, как продал свой завод, заработал столько, что такому, как Хартман, точно хватило бы на пару-тройку Уровней.

— Мистер Кассар…

— Не заговаривай. Мне. Зубы.

Черные волосы, черные глаза и сжатые в полоску губы. Дьявол. Такой точно что-нибудь вспорет и глазом не моргнет.

— У меня ее нет.

Сохло горло, сохли губы. Болела разбитая скула, хотелось пить. Дик постоянно мерз — черт бы подрал ту отраву, которую он согласился выкурить накануне с приятелем в баре. Если бы ни она, он бы не попался так глупо, не сидел бы сейчас в подвале на стуле, не молился о том, чтобы как можно скорее вновь увидеть солнечный свет тем глазом, который еще не заплыл. Чемпион по бегу, называется. Горе-чемпион. Просрал ампулу, просрал легкие, как казалось еще вчера, деньги.

— Где она?

Соврать, что вылил? Потерял? Мо точно знает, что Хартман перехватил ее, — кто-то донес. Случайно выронил? Кассар будет пытать его — Создатель свидетель, одного взгляда на зловещее выражение его лица достаточно, чтобы перестать в этом сомневаться. А Дик боялся переломов: ноги — это его все. Его деньги, его работа, его еда.

— Я в последний раз спрашиваю — где ампула?

Да что в ней было такого ценного? Почему Адам Грегори согласился выложить за нее четверть сотни долларов, а Мо — он же Марио (но не дай Господь назвать его этим именем) был готов за нее убить?

Хозяин дома злился так, что в подвале трещал от напряжения воздух. Пленник, не отрываясь, смотрел ему на руки — на вздутые бугры бицепсов и часть татуировки, виднеющуюся из-под рукава футболки. Железные бицепсы. Стальные. И, если на шее сожмутся пальцы, то уже не разожмутся — Мо слишком зол. Двадцать пять кусков — это, конечно, здорово — вот бы порадовалась Дженна, — но жизни они не стоят.

Хартман пошевелил затекшими от тугих веревок запястьями.

— Я ее… вылил.

— Она же была закрыта?!

— Отломил горлышко. И вылил.

— На землю?! — взревели так, что он вздрогнул и вжал шею в плечи.

Его закопают тут же. В подвале. Присыплют земелькой, кинут сверху доски, и забудут, как звали.

— Девке. Какой-то девке.

— Девке?

— Да, в стакан с соком.

— Что?

Кажется, от ответа опешил даже Кассар. Вот только проступили и заходили на его щеках желваки, вздулись на шее вены, и сжались в кулаки пальцы. Нет, не к добру. Изобьет. Или не сдержится — убьет…

И хриплый вопрос следом:

— Зачем?

Зачем? Создатель свидетель, Хартман и сам не знал — зачем. Запаниковал. Захотел избавиться от «груза», ступил, побоялся выплеснуть содержимое на землю — вдруг то как-то можно было использовать, если оно… в человеке? А в девке, лучше, чем в мужике. Девки сговорчивее, на них проще давить, если придется… Глупые объяснения, нелогичные — лучше бы просто отдал, ей Богу. Но на логику после вчерашней обкурки уповать не приходилось. А ведь Нэт убеждал: «Не наркота. Это просто трава для настроения. Без побочки…» Да, без побочки. Если не считать последствием тот факт, что температура тела Дика почему-то упала до тридцати двух с половиной градусов, отчего последнего постоянно трясло — не спасала ни жара, ни одежда, ни принятые после лекарства. Говеное стечение обстоятельств. А теперь еще и Марио… Хартман решил, что уйти из дома Кассара живым, будет его главным и самым лучшим достижением на сегодня, а, может, и на всю оставшуюся жизнь.

— Я вылил его девке, которая сидела на лавке, — забормотал он быстро и невнятно. — Она меня не видела. В сок. Я не запомнил ее лицо, но, если будут записи с видеокамер, я покажу. С белыми волосами такая… молодая.

— Девке… — обреченно повторил Кассар, опустил лицо, а после молчал так долго, что привязанный к стулу человек начал молиться. Что-то зависело от этой ампулы для Мо, что-то очень важное. Как и для Грегори. Как будто сама жизнь. И Хартман все испортил, потому что девка — нет, девка не вариант. Все. Конец. Наверное, это конец… Ведь так бывает?

Я не попрощался с Дженни…

Тоскливая мысль, одинокая. Спустя минуту Дик почувствовал, что еще немного, и он заплачет — не выдержат нервы. Мужик, и расклеится. Потому что, когда рядом смерть, не важно, кто ты — мужик, собака или баран, — умирать не охота никому. И, когда в подвале вновь зазвучала речь, Хартман ощутил, как в его теле как будто развязался проходящий сквозь внутренности стальной канат:

— Я найду записи с видеокамер, и ты покажешь мне ее. Понял? И не дай Господь ты ошибешься…

— Я не ошибусь, — сиплый выдох облегчения. — Не ошибусь!

* * *

За Формулу он отдал Химику сумму с шестью нулями — солидные деньги. Но дело не в них, а в том, что после этого Химик — гениальный человек, способный изобрести неизобретаемое, — исчез. Поговаривали, что его завербовала для работы в своей лаборатории Комиссия. А, может, они просто нагрянули за ним для того, чтобы способная останавливать время Формула, не досталась простым смертным.

Одна ампула. Одна попытка, один шанс.

И гонялись за ней наверняка не только они с Грегори, но и другие «розеточники». А все потому, что Химик однажды неосторожно поделился в своем блоге фразой: «Не замедляет время, как таковое, но ускоряет его восприятие разумом. Позволяет человеку видеть энергетический фон объектов, в том числе излучаемые ими короткие и длинные волны…» И все — этой фразой он подписал себе путевку не то на пьедестал в число избранных индивидуумов, которых нанимали люди в серебристой форме (*правящая власть Уровней), не то в иной мир. Так или иначе, Марио оказался первым и единственным человеком, успевшим связаться с гениальным изобретателем до того, как тот пропал.

Успел заказать ампулу, успел купить себе надежду.

И успел ее потерять.

Черт, как изменчив мир.

Ночь вышла для него бессонной.

Записи с видеокамер пришли лишь к десяти вечера — пока подключил связи, пока связи задействовали свои связи, — после почти час ушел на их просмотр и поиск объекта. Когда Хартман, наконец, постучал трясущимся пальцем по экрану и уверенно заявил: «Это она, видите? Я у нее за спиной из кустов сейчас покажусь», — Кассар в ответ на вопрос «теперь вы меня отпустите?» покачал головой. И поставил горе-бегуну укол — ввел раствора «Гертракс» ровно столько, чтобы хватило на две — две с половиной недели. Самолично погрузил пленника в машину, доставил до ближайшей больницы, соврал дежурной бригаде, что нашел бедолагу под кустом в парке. Ему поверили.

Домой ехал в тишине.

«Гертракс» превращал людей в «овощей», вводил их в кому. К счастью, в обратимую. И пока человек лежал без сознания, его память не смог бы прочитать ни один самый могучий сенсор — та намертво блокировалась. И хорошо, как раз то, что нужно пока для Хартмана. Иначе запытают. Один за другим будут присылать к нему мучителей, чтобы выведать то, что сегодня узнал Марио, и тогда сломанные колени покажутся Дику наименьшей из бед. А после начнется охота на девку — вот уж чего нельзя допустить.

Сколько в Ла-файе «розеточников»? Двое? Трое? Может, с десяток? А на всем Уровне? Достаточно для того, чтобы окончательно испортить ей жизнь, а у него отобрать шанс попытаться выжить спустя две недели.

Домой Кассар вернулся усталый, но спокойный. Долго сидел перед компьютером, ждал, пока один из друзей выяснит по фотографии фамилию и имя «счастливицы», выпившей сегодня предназначенную не для нее жидкость, гадал, как подкатить, что сказать. Напугать? Подкупить? Рассказать правду? Как заставить ее захотеть сотрудничать с ним? Потому что ей теперь придется, так как выбора нет у него, а, значит, и у нее.

Другой бы на его месте покачал головой — жаль ее. Третий бы ныл — жаль себя.

Кассару, который стоял в ванной перед зеркалом в четыре утра, не было жаль никого — разучился. Он все еще чувствовал — и многое, — но проклятый камень день за днем высасывал из него жизнь.

Оникс. В прошлый раз ему попался именно он, задав срок жизни на сорок четыре дня. И, если в этот раз снова попадется какая-нибудь хрень типа аметиста, рубина или топаза, то лучше сразу в петлю, потому что жить, не живя, Мо больше не хотел. Устал.

Из зеркала на него смотрело осунувшееся лицо с черными, как ночь, зрачками, темными кругами под глазами, чуть свернутым в сторону носом и обветренными губами. Да, он изменился. Раньше: бизнес, стильные короткие стрижки, пиджаки, брюки со стрелками, а теперь майки, волосы по плечи и отросшая до состояния короткой бороды щетина.

И в запасе две недели.

Главное, чтобы ее имя и адрес прислали до утра.

Глава 2

Частный пляж посторонних не пускал, и немногочисленные еще в этот ранний час туристы посматривали на Лану с завистью. Еще бы — свои собственные пятьдесят метров белоснежного песка, а дальше — отделенная врезавшейся в океан косой, прикрытая кустами, как стеснительная обнаженная красавица волосами, бухта. В такой плещись хоть днем, хоть ночью, хоть в купальнике, хоть голый — одним словом «свое».

При приближении чужаков к частной территории, энергетическая загородка мерцала и издавала низкое гудение — не страшное, но предупреждающее. Попробуешь пройти насквозь, током не ударит, но и внутрь не пустит. Она — эта загородка — существовала больше для видимости и легко обходилась либо со стороны дома, либо вплавь по морю, однако туристы приватные владения уважали и сунуться в запретную зону, несмотря на обилие свободного места, не пытались. У гудящей калитки какое-то время стоял торговец в цветастой рубахе и шляпе, держал навешанные на руку коралловые бусы и все рекламировал: «красные длинные по пятнадцать, желтые по десять, оранжевые по семь с половиной», — но Лана сделала вид, что дремлет. Спустя какое-то время, не дождавшись отклика, торговец ушел — вместе с ним растворилась и речь о том, что «красные по пятнадцать…»

Время к десяти, солнце по дуге все ближе к пику.

Лана кайфовала.

Песок нежно грел спину сквозь полотенце (а нагреется сильнее — под пальмой есть лежак), пятки уютно примостились в две вырытые ямочки, через слой защитного крема впитывало целебные лучи расслабленное тело. Ласкал слух мирный прибой, шурша, растворялись оставленные волнами пузырьки пены — лепота.

С самого утра она, как и мечтала накануне, заварила чай в новой чашке и вышла с ней на балкон. И почувствовала то, что мечтает ощутить каждый человек, наконец-то догнавший свою мечту, — счастье. Прямо по курсу бескрайний океан, справа пальмы, слева раскатавшийся вдаль на километры рукав пляжной косы. И это не заставка на экране монитора, не прошлогоднее фото, о котором вздыхаешь «как жаль, что прошло», и даже не отель. Это ее вилла, и ее новая жизнь, в которой она, слава Богу, чувствует себя замечательно.

Да, сегодня замечательно. А вот вчера почему-то мутило. То клонило в сон, то поколачивало, то наваливалась вдруг такая усталость, что не доползти до кухни, а один раз даже пришлось посидеть в туалете и вылить содержимое кишечника в унитаз. Ладно, случается.

Все это Лана списала на последствия Перехода — наверное, не хватило сил. Новое место, климат, впечатления. Незнакомая еда, стресс — да мало ли что… Главное, что утром она проснулась свежей и непривычно бодрой, успела еще раз обойти дом и совершить более подробную ревизию объектов — «это есть, этого нет…». По-человечески позавтракала, мурлыкая мелодию, выгладила сарафан, выставила в ряд у порога новую обувь. А после долго наслаждалась теплым полом балкона, ароматом чая с тропическими фруктами, щурилась от бликов — океан под солнцем сверкал солнечными стразами — и все вдыхала, вдыхала, вдыхала напоенный солью воздух. И не верила самой себе.

* * *

К обеду она накупалась так, что на воду смотреть не могла — заходила в нее дважды и оба раза не вылезала минут по сорок-пятьдесят. То неслась брасом наперегонки с волнами, то безмятежно качалась на спине, жмурясь и слизывая с губ соленые брызги, то подплывала туда, где помельче и можно встать, и подолгу рассматривала испещренное барханами дно — другой мир. Мелькали вокруг ног мелкие рыбешки, иногда тыкались в кожу круглыми ртами, смешно щекотали икры и голени — Лана так и не поняла — голодные или любопытные?

А к часу оголодала так, что прилип к спине желудок. Пришлось сложить собрать вещи и отправиться на поиски пропитания.

Конечно, вернуться домой и навертеться бутербродами и чаем с печеньем было бы дешевле, но душа просила разлета — новых вкусов, запахов и эмоций. Ну, купит она один шашлычок из креветок на гриле — ведь не убудет от бюджета так, чтобы потом жалеть? Нет. Тогда к чему сомненья? А заодно и посмотрит на окрестные территории.

Легкую и вместительную летнюю сумку, разрисованную чайками и корабликами, она купила у первого встреченного на пути продавца. У второго приобрела соломенную шляпу, солнцезащитные очки, удивительно ей, судя по отражению в маленьком заляпанном зеркале, идущие. Все за дешево. Порадовалась, похвалила себя за выбор и за экономию. И теперь, наметая при каждом шаге в шлепки не теплого, но раскаленного уже песка, пробиралась через общественную территорию — огибала многочисленные сухие и сырые полотенца, раскладные стульчики, зонты, переступала через брошенную, где придется, обувь.

Чего здесь только ни делали: читали, выливали на спины, бедра и плечи тонны жирного крема, слушали музыку, облизывали, откусывали и обсасывали всех видов и цветов пломбиры. Пробирались к морю, от моря, бродили наискосок. Сидели по одному, парами, группами — молодые, старые, зрелые, незрелые и в самом расцвете сил. Блондины и блондинки, темноволосые, рыжие и даже лысые; некоторые дамы, намеренно привлекая к себе внимание, спустили верхнюю часть купальников до ореолов сосков. Некоторые еще ниже.

Как хорошо, однако, иметь свою территорию — истинный смысл значения слова «частный» и его прелесть Лане, наверное, открылись только теперь, когда она увидела, во что превращаются окрестные территории к обеду. И ведь солнце жарит вовсю, а приезжие лишь прикрывают обожженные докрасна места и навязчиво липнут к занятому еще с утра пятачку перед кусочком счастья — океаном.

И все потому, что скоро уезжать. Кому-то через две недели, кому-то через семь-десять дней, а кому-то уже завтра. И как не надышишься свободой перед смертью, так не насмотришься всего за сутки (да пусть даже за дюжину) на игривый прибой, который ласкал берег до них, который будет это делать после них. Океан вечен. И всегда короток даже самый длинный отпуск.

А ей можно остаться. Не томиться грустью, пытаясь утрамбовать в чемодан миллион и один сувенир, не толкаться в очередях к кассе за билетом, не маяться в ожидании поезда, автобуса или самолета, не врать по пути в родной город соседу, что «в следующем году я обязательно вернусь сюда снова». Прибой встретит ее ласковым плеском и завтра, и послезавтра, и через две недели.

В думах, она не заметила, как наступила на пустую пивную бутылку — пошатнулась, неуклюже взмахнула руками, едва удержала равновесие — перед ней «за мусор» извинился молодой конопатый парень с тонкими, выглядывающими из шорт, как спички, ногами и лысой грудью.

Лана кивнула. И тут же подумала о том, что частный пляж — это еще и такое место, где никто, кроме нее, никогда не раскидает стеклотару, не наплюет кожурок и не набросает под пальму шоколадных оберток и царапучих крышек от лимонадных бутылок.

И да, это стоило всего того, чего она лишилась, избрав во владение виллу. Однозначно стоило.

Кафе она выбрала не из ближних — примитивных прямоугольных будок с тремя стенами и соломенной крышей, где не торговали ничем, кроме слоеных гамбургеров, картошки и мороженого, и к которым вся местная братия стекалась за пивом. Метров через триста от самого запруженного городского пляжа нашелся другой — не частный, но платный, — куда ее почему-то пропустила энергетическая калитка.

Может, пляж для «своих»? Местных, а не приезжих? Сие осталось загадкой, но Лана вдруг попала туда, куда хотела: на место в меру запруженное, с чистым просеянным от мусора песком и со стоящим поодаль полноценным баром. И музыкой, в которой сплетения звуков маримбы и гитары пахли пестрыми рубашками, белыми ожерельями цветов на шее и самым что ни на есть летним настроением.

Морские гады, даже приготовленные, кусались — ценами. Из некусачих нашлось только одно блюдо — «Дары Фенеи», — и Лана откровенно боялась разочароваться. Для нее и пять-то долларов пока большие деньги, но ведь первый день (вчерашний не в счет), один раз можно. Коктейль уже не потянула — те начинались от восьми баксов, — а вот манговый сок оказался на удивление дешевым — доллар двадцать. Его и взяла.

Ласковый бриз, крики чаек и режущие гребни волн поперек шумные скутеры — в конце пляжа устроился прокат. Перед баром играли в мяч загорелые ребята, и Лана, пока не принесли еду, с интересом за ними наблюдала.

А после — о Боги Моря! — хрустящие кольца кальмаров в кляре, кальмары в масле и с чесноком, гигантские креветки на гриле с лимонным соком — и это всего за пять долларов? А что же тогда предлагают за десять, пятнадцать, тридцать долларов? Каков вкус наслаждения, облитый подливой из пряных трав и морского нектара? Она просто обязана все перепробовать — наведываться сюда каждый день и заказывать что-нибудь новое. Или раз в неделю. В месяц?

Угу, как только найдет работу…

Мысли об оставленных дома газетах, которые стоило взять с собой, потянули за собой и другие — о вчерашней находке. Но сегодня, в свете нового дня, непонятный шприц и приложенная к нему записка воспринимались иначе — обычным выбором, который предстояло сделать. Поддаться собственной (или не собственной?) просьбе и восстановить память? Или же попросту выкинуть коробку? Выдавить из шприца жидкость и зарыть все на заднем дворе… К чему проблемы? Для чего? Вчерашний день на то и вчерашний, чтобы оставить его позади, а она «перешла». Удалилась с четырнадцатого Уровня, обосновалась на пятнадцатом и благополучно обо всем забыла. Все. Точка. Ни к чему ворошить.

Но в затылке все равно скребло.

Почему змея? Зачем писала послание? А вдруг все это действительно важно, и она попросту сольет собственный призыв в ведро с помоями? Не случится ли тогда фатальной ошибки, которую невозможно будет исправить после?

Черт, сложно…

Мысли о рисунке-змее делали тени от людей и зонтов темнее, океан равнодушным, а день слишком солнечным. Ненастоящим.

Чтобы не портить себе вкус от еды, Лана насильно выпихнула из головы образ коробки, зловещего шприца и записки, сосредоточила внимание на тарелке, где осталось еще два недоеденных колечка — божественный все-таки кляр, — и заставила себя вслушаться в музыку.

* * *

Вероятно, если бы ни эта странность — удивительное происшествие, случившееся с ней у выхода с платного пляжа, — Лана сочла бы сегодняшний день обычным. Чуть более жарким и чуть более пересыщенным новыми впечатлениями, но все-таки обычным.

Но странность приключилась: кто-то запустил вертолет. Тяжелый, пластиково-металлический, с широкими лопастями винта и синей полоской, идущей от дверей до самого кончика хвоста. Поначалу игрушка, ведомая умелым парнем, держащим пульт и задорно глядящим в небо, совершала изящные пируэты над головами игроков в мяч — парила, жужжа мотором, то влево, то вправо, то вдруг взмывала вверх и становилась похожей не то на точку, не то на далекую птицу.

А после пульт у своего кавалера попросила дама сердца:

— Ну, дай!

— Ты не умеешь.

— Я попробую.

— Джен…

— Ну, дай!

Голос плаксивый, обиженный. Парень сдался спустя еще четыре «да-а-ай!» — одно другого жалостливее, — протянул пульт:

— Только чуть-чуть.

— Я недолго.

И девица, обрадовавшись, принялась дергать джойстики так неистово, как тянет за плюшевую лапу, силясь отобрать мишку, разыгравшийся не в меру щенок.

И вертолет понесло.

Пока пронзительный визг мотора, напоминавший звук бора в стоматологическом кабинете, слышался далеко, Лана не обращала на него внимания, но когда он начал стремительно приближаться — громче-громче-громче, — она резко развернулась и обмерла — геликоптер с устрашающей скоростью несся прямо на нее.

— Джен! Отда-а-ай!

Раздраженный крик, плеск волн, музыка из бара — все смешалось в единый гул и перестало существовать. Расширились зрачки, сбилось дыхание, громко стукнуло о грудную клетку сердце — Лана резко втянула воздух, сфокусировалась, пытаясь решить, в какую сторону уклониться от угрозы, и вдруг… время застыло. Залипло, будто сломался кинопроектор, показывающий жизнь, и на экране высветился один-единственный кадр — тот самый, на котором застопорилась пленка: ребристый от волн океан, повернутые в ее сторону головы парней, играющих в мяч, — на лицах удивление и тревога, — перекошенный рот темноволосого парнишки — обладателя пульта, — наклоненные от ветра листья пальм. Недвижимые.

И вертолет. Он замер так же, как и все остальное, — завис в паре метров чуть выше ее лица, — и теперь она могла рассмотреть ее во всех подробностях: стекло кабины, цифру четыре на выпуклой морде, стальной цвет лопастей, металлические полозья…

Если такими по голове или по лицу, да на скорости, то ссадин, а то и шрамов, не избежать.

От страха звук удара сердца растянулся в сплошной фон — превратился в странный гул, смешавшийся с повторяющейся секундой из звуков шума прибоя, щипка струны гитары и ленты беззвучного крика соседа Джен — странный гул, тошнотворный. Лану от него мутило. В то время, как зрачки ее собственных глаз не двигались, сознание металось по застывшему пейзажу с суматошной скоростью — отмечало детали, ужасалось ясности, успевало их анализировать и делать выводы.

Бред. Но летательный аппарат продолжал висеть в одной точке пространства.

Гул в ушах длился и длился; океан перестал кидать на берег волны, чужие конечности двигаться, стих бриз — Лана выпала из общей картины жизни и зависла в одном из ее короткотечных, почему-то растянувшихся длиною в вечность моменте. Ее тело не шевелилось. Нет, шевелилось, но так же медленно, как и лопасти висящей перед лицом модельки, — один поворот вокруг оси в час.

И тогда, едва понимая, что делает, она усилием воли заставила себя вытянуть вперед правую руку — ту самую, которая не держала пляжную сумку. Секунда — сдвиг на миллиметр, еще секунда — сдвиг еще чуть-чуть… Полминуты — рука поднялась выше, согнулась в локте. Приближалась к лицу и вертушка. Лана только теперь сообразила, что мир вокруг нее не застыл окончательно, но он… замедлился. Скорость, с которой он теперь «жил», позволила бы ей, двигайся она в обычном режиме, несколько раз вставить и вытащить палец меж лопастями, коснуться гладкого бока, отойти в сторону, удалиться от этого пляжа метров на пятьдесят, а то и сто.

Прошел, вероятно, час до того, как поднялась на нужную высоту ее рука — час в сознании и пара секунд в обычной жизни. А стоило осознать: «все, теперь я его схвачу», как время отмерло — ощутило, что «можно», — и моментально обрушился звуками мир. Зашипел прибой, заголосили игроки с мячом, прокричал «совсем дура, что ли?! Направила на человека!» косоротый до того парень. Все задвигалось, зашелестело, отмерло.

Играла музыка, тихо всхлипывала Джен — она больше не будет! Никогда-никогда больше не дотронется до дурацкого пульта; лилась, как и прежде, из висящих в баре колонок маримба.

Лана держала вертолет в руке.

Она не сломала его — аккуратно сомкнула пальцы точно в том месте, в котором рассчитывала — между крышей и винтом, на оси.

— Вы простите ее… нас… Мы не хотели вас… калечить.

К ней, все еще ошарашенной, подбежал «кавалер», на шее которого от нервного напряжения проступили красные пятна.

— Вы извините, ладно? Мы будем осторожнее. Вообще его больше сюда не возьмем.

Лана деревянно кивнула и протянула хозяину летательный аппарат. Развернулась, закинула сумку на плечо и неуверенно зашагала прочь.

Домой она добралась, не замечая ни пляжников, ни их разбросанных по песку тапок. Все шагала и ждала — а не случится ли снова? Чувствовала себя так, будто нырнула на глубину, провела под водой сутки, а теперь вынырнула и обнаружила, что все еще способна дышать.

Вот только нырять больше не хотелось.

Какой-то побочный эффект… от чего? Перегрелась на солнце? Напилась перебродившего сока? Но ведь нет! Сок был свежим, вкусным — его выжимали при ней, — даже фрукты выбирала сама.

Может… от страха? Наверняка. Сыграло шутку сознание, ведь пишут же, что люди в момент смертельной опасности обнаруживают вдруг у себя странные способности — прыгают через двухметровый забор, бегут стометровку за рекордно короткий отрезок времени, находятся в холодной воде дольше, чем человек в обычном состоянии смог бы.

Да, конечно, — вот и ответ. Ее голова просто включила необычный режим — почувствовала, что беды не миновать, и… замедлила время.

Как странно. Как необычно.

И, наверное, полезно.

Чтобы вернуть сознанию ощущение стабильности, и душе спокойствия, Лана почти два часа занималась обыденными делами — вытирала несуществующую пыль, помыла и без того чистые полы на кухне и коридорах, перебрала немногочисленную посуду в шкафах — раз пятнадцать сдвинула влево и вправо по решетке две кружки — одну кофейную и одну чайную. Сообразила, что забыла купить тарелки. Перестелила постель, вытащила из-под кровати чемодан, достала коробку со шприцом — хотела вылить содержимое в раковину, но почему-то вновь не решилась — вернула все на место.

А после заварила чай, взяла со стола газету, развернула на разделе «Требуются» и принялась читать.

«Менеджер по работе с клиентами, продавец-консультант женской одежды, оператор службы такси, дежурный механик, медсестра…» — вакансии в Ла-файе оказались типичными и до боли знакомыми — такими же, как и в любом другом городе. Ни о каких «стриптизершах», «коктейльщицах» и «танцовщицах в клуб» речи не велось, и Лана отчего-то испытала облегчение, смешанное с разочарованием. Все равно — курорт, и все равно будут отличия.

Отхлебнула чаю.

«А что, если подобный эффект можно вызывать по желанию? — прокралась между строчками газетного текста шальная мысль. — Взять и затормозить время, когда хочется, а не когда страшно?»

Глупость. Нереально, быть такого не может. Нормальные люди усилием воли время не тормозят.

Но ведь один раз получилось?

«…Специалист для работы в салоне сотовой связи, рекрутер, курьер, маркировщица, работник торгового зала…»

Нет, ни в каком торговом зале ей сидеть не хотелось. Да и зарплата значилась смешная — двести семьдесят долларов в месяц. Ей таких денег хватит только на еду и коммунальные платежи, а о ресторанах придется надолго забыть.

А если бы время не остановилось, что случилось бы с ней?

Строчки вакансий вновь расплылись перед глазами. Вероятно, лопасти врезались бы ей прямо в лоб. Или кабина. В воображении всплыл висящищий перед лицом вертолет — блик на стекле, цифра четыре, синяя полоса — яркая до невозможности. Наверное, сейчас она могла бы шагать домой, прижимая к виску окровавленный платок, или вовсе катить в больницу. А в ушах продолжали бы звучать извинения того парня, который, в общем-то, не виноват — хотел поиграть. Вот только подружке пульт давать не стоило. Теперь и не даст.

Но вдруг все-таки можно?

Страх страхом, но Лане до дрожи в коленях вдруг захотелось иметь возможность совершать «времязамедление» по желанию и любоваться пейзажем — таким, каким его никто не видит, — застывшим. И одно дело — фотография, а другое, когда наяву. И следом за мыслями накатила знакомая тошнота — вспомнился гул в ушах: смесь звуков из музыки, прибоя, ветра и крика. Странный гул — неживой, — какой получился бы, запиши она все на магнитофон, а после выкуси из записи секунду воспроизведенной какофонии и растяни ее на час. Отвратный, в общем. Да и тело в тот момент ощущалось не лучше — с одной стороны, тяжелым и громоздким, с другой стороны, таким, как если бы его — тела — не существовало вовсе. А разум парил. Смесь тяжести и невесомости.

— Гиря в космосе…

Сравнение заставило Лану невесело улыбнуться; газета не читалась.

«У меня еще два дня…»

Но, если она протянет с выбором еще хоть сутки, потом придется выбирать галопом — как говорится, «на что укажет палец».

Согласная с доводами логики, Лана все же отложила изучение вакансий, откинулась на стуле и стала смотреть в окно — туда, где лазурное небо чертило границу с синевой моря.

Размеренно шумел снаружи прибой — шумел и не замирал.

А спустя полчаса она вновь сидела на пляже — к черту газету! — и глазела на волны. Легкомысленная? Может быть. Но пока свежи в памяти недавние ощущения, почему бы не попробовать — а вдруг получится? Если время замедлится вновь, если станут понятны спусковые крючки неведомого механизма, не изменится ли в корне ее жизнь? И тогда прощай скучные перспективы — пыльная работа на складах, в магазинах, офисах: что, если она — Лана — станет уникальным специалистом, востребованным в любой области?

«Зарплата? Просите любую! Вы, мисс Далински, незаменимы…»

Мечты? Реальность?

Лана фокусировалась на лазурной воде до боли в висках — бурила волны взглядом, мысленно приказывала ей замереть, представляла, что ей вновь грозит опасность, силилась соскользнуть в непривычное, но витающее на задворках памяти ощущение тяжелой невесомости.

Волны катились ей навстречу, облизывали песок, шипя, отползали обратно.

Тикали секундами неслышные часы, маятник которых ходил из стороны в сторону.

Может, ей нужен объект подинамичнее?

* * *

Депрессия. Она накатывала на Марио всякий раз, когда он приближался к океану. Танцевальная музыка, белые флажки парусов у горизонта, соленые брызги, обгоревшие плечи, свобода.

А он более не мог обнажить торс.

Сидел, уткнувшись в оставленную кем-то на лежаке потрепанную книгу — кажется, дамский роман, — и делал вид, что всецело поглощен чтивом. В кепке с длинным козырьком, белой футболке, шортах и сланцах, сквозь стекла солнцезащитных очков он наблюдал за одним-единственным человеком — сидящей у бара «Турмарино» блондинкой.

«Лана Далински. На Уровне всего сутки, — так доложил его агент, — из предложенных при Переходе бонусов выбрала виллу у бухты Динто. На данный момент безработная».

Мо наблюдал за ней с самого утра. Караулил, когда выйдет из дома, глазел, пока та отдыхала на собственном пляже, крался по пятам, когда вышла «наружу». А теперь сидел, слушал романтическую мелодию, крики чаек, делал вид, что пялится в страницы, на которых не видит ни буквы, продумывал план.

Прежде чем подходить к незнакомке, следовало понять ее, почувствовать — неверно начатый диалог не приведет к желаемым результатам и схлопнет дальнейшие перспективы быть услышанным — так показывала его многолетняя бизнес-практика. Объект нужно увлечь. Чем? Деньгами. Безработный человек, живущий на вилле, более всего будет обеспокоен тем, как за эту самую виллу платить. А еще тем, как вкусно питаться, хорошо одеваться и вообще безбедно существовать. Здесь вопросов нет. Но Кассара волновало другое — она уже поняла? Почувствовала, что с ней что-то не так? Если да — один разговор. Если нет — другой.

Пока Далински ничем себя не выдавала — спокойно пила сок, ждала заказанное в баре блюдо, глазела на крепких и рослых, гоняющих мяч парней.

А он смотрел на нее, слушал размеренный шум прибоя и тосковал.

Прежняя жизнь — жизнь до «розетки» — была другой.

Он купался каждое утро — ровно в шесть. Специально приезжал в любимую бухту вдоль шоссе «L-5», раздевался и входил в воду — всегда неторопливо. Наслаждался тем, как она обнимает тело, облизывает его, ласкает, а после бросался в волны касаткой — мощно греб к горизонту так долго, пока не выдыхался, пока не чувствовал усталость и бодрость одновременно. Обратно скользил на спине, любовался тем, как розовеет над головой небо. И только после отправлялся на работу. А с работы, если не было важных дел, снова на пляж. Почему-то именно здесь, у океана, жизнь становилась насыщенной и полной — хотелось быть, дышать, улыбаться, флиртовать…

Здесь же он встретил Лейлу — жгучую темноволосую красавицу, женщину-модель, женщину-кошку. Мягкую, обманчиво-податливую, загадочную — ему она виделась именно такой. Нет, Лейла отнюдь не была наивной, и в Мо ее в первую очередь привлекли деньги, а он, зная об этом, все равно тешил себя надеждами на то, что «срастется».

Не срослось. Не потому что подкачала Лейла, и не потому что подкачал он сам, но все случилось накануне их третьей встречи — той, на которой он был уверен, ему ответят «да» и пустят в свою постель. После стало бы ясно, подходят ли они друг другу хотя бы физически, но… Марио до Лейлы не доехал.

Вместо этого он доехал до Тома, чтобы завести тому бумаги, и увидел своего партнера…

Кассар ненавидел вспоминать об этом — и тогда, и сейчас.

Том. Молодой, озорной и жесткий. Хваткий, как бульдог, талантливый во всем, за что брался, харизматичный до неприличия — женские сердца при виде его дрожали, как наспех склеенные вазы. Дамы боролись за его внимание, как загипнотизированные кролики за возможность вне очереди попасть удаву в пасть. Нет, Том никого не ел — он просто был собой. Слишком занятым карьерой и тем, чтобы взять от жизни по максимуму, он был таким, про которых говорили — «не парился». Веселым, жадным до впечатлений, вечно спешащим достичь Луны прежде, чем изобретут ракету.

Когда Том Хью Тардин пришел к Марио, чтобы наняться на должность управляющего филиалом компании, Кассар даже не раздумывал — учуял прекрасного специалиста. Спустя некоторое время они стали друзьями, после — партнерами. Это случилось полгода назад.

Всего полгода. Уже полгода. Вместе они вывели завод на новый уровень.

Слушая крики купающихся и глядя на куцую тень под ногами, Мо тонул в безрадостных мыслях.

Лейла. Интересно, у них получилось бы?

Он так не узнал. Помнил, что она любила розовые купальники и сверкающие заколки в волосах. Она никогда не красила ярко губы — покрывала их прозрачным блеском, — а вот ногти на ногах украшала алым. И носила тонкое колечко на безымянном пальце.

Он не доехал до нее. Одетый в тот вечер с иголочки, думал, завезет Тому бумаги, а после отправится на самый роскошный ужин в своей жизни… Не отправился. Потому что, когда Мо нашел друга сидящим в кресле собственного кабинета, у того на коленях, судорожно вцепившись в рукава дорогого костюма, сидела незнакомая девка, а из шеи торчал шприц. Короткий шприц — игла всего пару сантиметров длиной.

Дальше память хранила только обрывки: хриплое дыхание Томми, стекленеющий взгляд, нездоровый оттенок кожи — почему-то серый. Помнилось, что Мо пытался вытащить друга со стула и уложить на пол, чтобы налить тому воды, развязать галстук, вызвать скорую (что делают в подобных случаях? Он обезумел, растерялся), но девка — эта бешеная сучка, воткнувшая Тому шприц, — все кидалась со спины. Ударила Марио по голове чем-то тяжелым, пыталась оттащить от умирающего, все орала, что «уже поздно, что она отомстила!», в какой-то момент накинула Кассару на шею шнур от лампы, принялась душить. И тогда он, невменяемый от шока и боли, развернулся и ударил ее. Припечатал не сильно, лишь для того, чтобы отключить, но она попятилась назад, оступилась и… упала головой на кофейный стол. Пробила стеклянную поверхность головой, шмякнулась затылком об одну из ножек…

И все.

Ему не поверили. Ни тому, что он просто защищался, ни тому, когда говорил, что, если бы она просто оставила его в покое, не пыталась душить, он не тронул бы ее. Он всего лишь хотел помочь другу. Хотя бы попытаться помочь…

«Розетку» ему поставили сутки спустя, сразу после похорон, и в течение следующих трех месяцев Мо ни разу не приезжал на пляж. Не раздевался на людях, не смотрел на женщин и не улыбался. Не входил в воду, не загребал волны руками, не радовался рассвету.

Когда-то он мечтал встать на серф, а теперь, глядя на парней, несущих к берегу лакированные доски — одна другой краше, — испытывал глухую тоску и делался слепым.

Может быть, когда-нибудь. Если в следующий раз не вытащит в комнате аметист и не умрет через неделю. Встанет, если найдет Сапфир.

Ожидание тяготило. Раздражала написанная на чужих лицах радость и жгучее солнце, слепил даже сквозь очки искристый океан, наполнял горечью вместо привычной легкости соленый ветер.

Марио «читал» роман.

А тридцатью минутами позже Лана поймала вертолет.

Он шел за ней и почти подпрыгивал от напряжения. Вибрировал изнутри, потому что на этот раз был уверен — действие раствора из ампулы проявилось. Обычный «нормальный» человек попросту не успел бы схватить вертушку — изранился бы, — но девчонка успела. И не зря теперь плелась медленно, ни на кого не смотрела и запиналась о чужие тапки. Теперь — он нутром чуял — ей нужно время. Пережить случившееся, «перебыть» с ним, отойти от шока и задать самой себе сотню вопросов, не имеющих ответов. А ответы преподнесет ей он — Марио. Позже, чуть позже.

Девчонка ушла домой, и Мо, изнывающий от голода, но не имеющий возможности отлучиться с поста наблюдения, бросил книгу на чье-то пустое, присыпанное песком полотенце и зашагал к ближайшей будке за гамбургером.

Змеи. Сообщество «Серпенты».

Женщину, убившую Тома, звали Кэти Саймон, и у нее на шее обнаружилась татуировка в виде змеи. Именно из-за нее, из-за татуировки, которую он непостижимым образом успел приметить и запомнить — странная штука — память, — Мо начал копать.

И докопался.

Общину «мстящих» организовала безымянная особа, обитающая на Четырнадцатом: собирала под свое крыло обиженных, промывала им мозги, убеждала, что без «недостойных мужиков, способных оскорбить и унизить прекрасный пол» мир сделается чище.

Чище. Как же.

Возможно, Том когда-то обидел эту самую Кэти — бросил? Изменил? — и та, получив нелегальное разрешение на Переход, явилась следом, чтобы свершить свое страшное правосудие. Друг никогда не рассказывал о былом — стерлась память после посещения Портала? Не хотел ворошить прошлое? Теперь не узнать. Но Кассар, после того, как собрал о Серпентах все, что смог выяснить, приобрел стойкую ненависть к мести. Да — мужчины. Да — женщины. Но разве существуют в жизни ситуации, которые невозможно решить мирно? Поговорить, поспорить, даже поругаться. Но убивать?

Гамбургер оказался сухим и невкусным — много лука, мало соуса. Недоеденную четвертушку он смял в обертке и положил рядом с собой на песок — выкинет в урну позже.

Гремел голосами отдыхающих и музыкой солнечный день, баловался, качая в воде тела, океан. Кто-то тащил с собой на пляж надувные круги, кто-то матрасы. Когда мимо прошла, буравя ступнями песок, мокрая после купания девушка, на Марио упало несколько капель.

Он автоматически стер их с руки и принялся смотреть вправо — на пустую в этот момент территорию частного пляжа.

Дождаться, пока Лана снова покажется наружу? Или пойти и позвонить ей в дверь?

Утекало драгоценное время — он должен был что-то решить.

* * *

«Уровень — это отдельная маленькая жизнь, в течение которой человек проходит через ряд ситуаций, решает определенные задачи и совершает некоторое количество выборов. По достижению некого опыта, человек получает право на Переход, от которого не может отказаться. При Переходе память индивида претерпевает изменения — из нее удаляются ненужные и критичные элементы, способные видоизменить мировосприятие следующих ситуаций, то есть наложить на них психоэмоциональный фильтр…»

Эта информация впечатывалась в мозг каждого жителя Уровня Комиссией, и, сидя перед телевизором, Лана прокручивала ее в воображении, словно читала текст.

«Удаляются элементы памяти» — по-другому «багаж» в виде прежних знакомств, отношений, привязанностей и прочего.

Все верно. Удаляются. И человек об этом совершенно не жалеет — так Комиссионеры обустроили процесс Перехода, — ибо жалость заставляла бы человека оглядываться назад, вспоминать и тосковать. А если тосковать, как жить новую жизнь?

Все так. И тогда тем менее понятно, зачем она сама протянула нить из прошлой жизни в нынешнюю? И прилагался ли шприц в коробке для того, чтобы воткнуть его в собственное тело?

Уверенности не было. Ей помнилось, что восстановлением памяти занимались исключительно обученные люди — сенсоры, — но совершенно не помнилось ни о каких сыворотках, или же чудо-растворах: «выпей и вспомни». Вколи и вспомни.

А что, если в шприце — яд?

По телевизору рекламировали средство от запора, а следом от поноса; Лана мысленно фыркнула — курорт. И проблемы ввиду обилия фруктов курортные.

Перед тем, как расположиться на диване в гостиной, она снова читала газету. Эксперимент «затормози волны взглядом» провалился, и еще полчаса из жизни ушло на то, чтобы признаться себе — строчки объявлений местных работодателей наводят на нее тоску. Ну, разве можно заниматься тем, к чему не лежит душа? И как определить ту область, к которой эта самая душа лежит?

Вот потому и работал теперь плазменный экран — вдруг мелькнет на нем что-нибудь интересное? Случайно заденет невидимые струны, заворожит и родит вдруг волну вдохновения, которая перерастет в неудержимый порыв заниматься чем-то конкретным?

Волна родиться не успела, так как в коридоре прозвенел звонок.

Она не сразу поняла, что этот звук — звонок ее входной двери, потому как никогда его раньше не слышала. А, услышав, напряглась. Кто может пожаловать в гости к человеку, который ровным счетом никого в Ла-файе не знает? Снова продавец бус? Коммивояжер? Разносчик писем?

Какие, блин, письма? От кого?

«Может, Комиссия?» — мысль заставила похолодеть. У нее под кроватью шприц, а в нем наверняка что-то запретное.

Вот и пиши-пропала новая жизнь…

Шагая по коридору, Лана чувствовала, как колет в боку. От нервов.

За дверью стоял мужчина. Не разносчик писем, не коммивояжер — без сумки, — и по одежде, судя по всему, не из Комиссии. Про тех говорили, ходят «в серебристых костюмах — на рукаве белая полоска», а у этого — высокого, темноволосого — и рукавов-то не было. Белая, чуть помятая футболка, бежевые шорты, кроссовки. По правому бицепсу татуировка, на запястье браслет из черных и вишневых бусин. Волосы отросшие, завиваются, на шее цепочка, в ладони солнцезащитные очки.

— Добрый день.

— Добрый.

Она разглядывала незнакомца, словно зверек — напряженно и пристально, — а тот, в свою очередь, рассматривал ее. Буравил взглядом черных глаз, чего-то ждал, и Лана пожалела, что не закрыла за собой дверь ворот. Та, что для машин, была заперта изначально, а вот «проходная»… Кто бы думал, что пожалуют гости?

— Я могу вам чем-то помочь?

Вежливой быть не хотелось, но не гнать же с порога?

— Можете. Нам нужно поговорить.

Ей сделалось беспокойно, муторно. За спиной мужчины залитая солнцем дорожка, пальмы, ветерок — благодать. А гость — не к месту. Вот не к месту.

— О чем?

На нее посмотрели укоризненно.

— Не пригласите внутрь?

— Простите, нет, — Лана встала в проходе, как железный Голем. Сжала пальцы на косяке двери, напряглась, будто приготовилась к тому, что ее сейчас силой сдвинут с места. — Я не приглашаю в дом незнакомцев, извините.

— Похвально. Я — Марио.

И тишина с ее стороны.

— Марио… Кассар.

— Это, типа, вы сделались мне знакомым? — поинтересовалась язвительно.

— А вы?

— Я — хозяйка этого дома. Простите, чем именно я могу помочь вам?

Тот, кто представился именем Марио, продолжал сверлить ее взглядом темных глаз — взглядом слишком тяжелым, чтобы чувствовать себя комфортно.

— Давайте пообщаемся.

— Мы уже общаемся.

Гость вздохнул — «мол, я думал, будет легко, а оказалось…», — постучал дужкой очков себя по ладони.

— Нам лучше пообщаться без посторонних и там, где тихо.

— Здесь вполне подходит.

— Не подходит.

Лана напряглась сильнее. Обычно она не грубила незнакомым людям, но сейчас нервничала и почему-то желала избавиться от посетителя как можно скорее.

— Чего вы хотите… Марио?

По ее взгляду он понял, что так просто в дом не пробиться. Ни в дом, ни в ее расположение. Диалог, подчас, сложная штука, и потому использовал козырь.

— Я хочу рассказать вам, почему вы сегодня поймали вертолет. Почему и как. Лана.

От напитков гость отказался. Пока она заваривала чай себе — нервно звякала ложкой о край стакана, а Марио слонялся по гостиной, — Лана кляла себя, на чем свет стоит. Незнакомца — и в дом. Нонсенс! А если маньяк, если нападет — как отбиваться? Что, если зажмет в углу, припечатает рот ладонью… — воображение рисовало картины одна другой страшнее.

Внутренности дрожали.

Он знал ее имя — плохой знак. Знал, где она живет, — еще хуже. Вот только прогонишь его сейчас, не узнаешь, что нужно, а потом встретишь где-нибудь снова — и себя тысячу раз укоришь, и обстоятельства будут хуже. Лучше выстоять этот диалог лицом к лицу. Как будто она не боится.

«Мой дом — моя крепость. Мой дом — моя крепость», — проговорила Лана мысленно, наверное, раз десять, прежде чем донесла чай до гостиной.

— Хорошая вилла.

Хорошая. Потому и выбрала. А, главное, теперь ее.

Марио сидел на диване. Не франтом, сложив ногу на ногу, но широко расставив колени и подавшись вперед — руки сцеплены замком. Смотрел не хмуро, но исподлобья.

— Не скучно вам одной в стольких комнатах?

— Не скучно.

Прозвучало грубо.

Телевизор она погасила — гость хотел тишины, — и теперь смотрела на мужчину запуганной овчаркой — покажи палку, и бросится, чтобы отгрызть руку. А все потому, что страшно.

— Итак?

Ей хотелось, чтобы все завершилось, не начавшись. Чтобы этот мистер Кассар — кем бы он ни был — вдруг понял, что ошибся местом, извинился и вышел прочь. Предварительно объяснив, откуда ему знакомо ее имя.

— Вы меня боитесь?

Марио не торопился; а Лана продолжала незаметно трястись. И стоило ли признаваться в очевидном?

— Простите, я не хотел пугать вас, — гость расцепил руки и потер уголок губ тыльной стороной ладони. — Знаете, если бы ко мне вот так пожаловал незнакомый человек, я бы тоже напрягся.

Похвальное понимание. Он — мужчина. Она — женщина. И ситуации не равны.

— Откуда вы знаете мое имя?

Чай казался ей невкусным и слишком горячим; чашка обжигала пальцы, но стол слишком далеко — подниматься не будет.

Марио втянул в легкие воздух. Выдохнул. Будто бы приготовился к длинному разговору.

— Давайте начнем не с этого. По порядку. С цели моего визита.

«Начинайте», — Лана хмурилась.

— Я хотел бы предложить вам работу.

Ах, вот оно что — она испытала почти что облегчение. Ну, конечно, — он просто увидел ее на пляже, приценился, решил, что может завлечь в какой-нибудь стрип-бар и извлечь из новой работницы выгоду.

— Думаете, я нуждаюсь в деньгах?

— В деньгах нуждаются все. Зависит от суммы.

— Спасибо, но нет. Я не работаю… с мужчинами, — прозвучало кособоко, и она поправилась: — Для мужчин. В общем…

— Нет, не того типа работу.

— Тогда какого?

— Понимаете, Лана, вы случайно забрали то, что принадлежит мне.

Началось. Слишком громко — мол, держись от него подальше — грохотал за окном прибой. Гость пришел что-то вымогать, и ей хотелось прокрутить время вспять — не открыть ему дверь, не впустить в дом.

— У меня нет ничего вашего, — произнесла она металлическим голосом.

— Увы, есть.

Маньяк. Они все начинают путано и издалека, а потом оказываются шизофрениками.

— Я не беру чужого. Никогда не брала.

— Вы и не брали. Вам это вчера подлили, и вы это выпили.

Бред. Ей никто ничего не подливал. Она вообще вчера никуда не ходила, кроме торгового центра, а после весь вечер и ночь спала, как убитая. Подкатывала истерика — тихая, от которой хотелось скулить. Она ни в чем не виновата, совершенно ни в чем…

— Вы меня с кем-то путаете.

Мистер Кассар покачал головой — мол, хотелось бы.

— Вы ведь были вчера у «Рифа»? Сидели на площади перед фонтаном, пили арбузный сок. Так?

Ее язык прилип к нёбу. Все так. Но…

— Давайте я попробую объяснить сначала, иначе мы потратим на то, чтобы понять друг друга, слишком много времени. Я, как я уже говорил, Марио Кассар — некогда владелец завода «Сидмарино»…

И потекла речь.

О том, что он — Марио (в прошлом судостроитель и бизнесмен) — всегда играл по правилам и законы чести ставил превыше всего. Не подстраивал конкурентам ловушки, не позволял себе быть подлым, не мухлевал, не пытался нажиться, «не замечен/не привлекался». Глядя то себе на руки, то на кофейный столик, гость объяснял, что «Сидмарино» занимался выпуском судовых гребных винтов и моторов, оборудованием для яхт, водометными насадками для гидроциклов, разрабатывал новые системы штурвального управления…

Лана в терминологии не разбиралась, и потому слушала, пропуская слова и отмечая лишь важное: спокойный, складно говорит, на бизнесмена похож. Почему — «в прошлом»?

— … все приносило прибыль и работало складно, но три месяца назад погиб мой партнер, а я… В общем, обстоятельства изменились. Завод пришлось отдать под чужое управление. Зачем я вам все это рассказываю? Для того, чтобы вы составили обо мне какое-то первоначальное мнение.

«И начали мне доверять», — добавляли черные глаза.

Лана никому доверять не собиралась; кружка в ее ладонях медленно остывала.

— Теперь я занят другим: поиском решения одной задачи. Сложной и совершенно с заводом не связанной. Мне требуется научиться видеть энергетическое излучение объектов — волны, которые они испускают. Для этой цели я связался с человеком, который согласился продать мне уникальный раствор, способный помочь сознанию войти в нужный для этого режим. Бесценную формулу. Ампулу. Баснословно дорогую.

Она никак не могла взять в толк, для чего все эти сложные объяснения? Смотрела на рельефные колени гостя, думала о том, что для подобного загара нужно много времени проводить на солнце. Колени коричневые, а икры волосатые. Еще ниже бежевые носки — в тон коже.

— При чем здесь я?

— При том, — Марио потер друг о друга ладони. — Я ее купил — ампулу. Оплатил доставку. Но моего курьера вчера ограбили, отняли раствор и, пытаясь скрыться от преследования, плеснули его вам в сок.

Она будто вышла из дремы, вздрогнула:

— Вы шутите?

— Увы, не шучу.

— Какой еще раствор? Он опасный? Мне… будет плохо?

Лана вдруг почувствовала себя мутантом. Нет, человеком, который вскоре станет мутантом, — процессы, наверное, уже запустились: видоизменяются клетки, отращивают новые структуры, неверно делятся, уплотняются… Ей моментально захотелось «выписить» его из своего тела — сесть на унитаз и мочиться, пока чужеродная масса не вытечет до последней капли.

— Я… Мне это было не нужно. Я боюсь!

— Поэтому я и здесь. Вы, вероятно, и не заметили бы, что приняли внутрь нечто необычное, но сегодня на пляже вы поймали вертолет. Верно?

— Да.

— Потому что вам показалось, что замедлилось время?

Все так. Именно так.

— Обычный человек не успел бы, поверьте мне. Эти вертушки очень проворны — в общем, не мне объяснять. Думаю, вы и сами поняли, что произошла ситуация из ряда вон. Кстати, не пытались повторить эксперимент после?

Лана, потеющая от ужаса и смущения, не созналась в том, что — да, она пыталась.

Чай был отставлен на стол; теперь Лана ходила взад-вперед по гостиной, не могла усидеть на месте.

— Что я должна теперь делать, чтобы эта гадость… вышла наружу?

— Ничего. Ее действие завершится примерно через три недели.

— Три недели… странностей?

— Поверьте, я собирался принять этот раствор сам. И свои проблемы решать сам. Но вышло, как вышло, — теперь оно в вас.

— Во мне… — крякнула Лана и вновь на секунду ощутила себя едва ли не разлагающейся на части. Почему-то боялась смотреть в зеркало. — Оно опасно, это нечто?

Она покроется пятнами?

— Нет. Поставщик уверил, что лишь в первый день может наваливаться сонливость. Легкая тошнота, головокружение, понос — побочные эффекты, как у многих лекарств.

Ее тошнило, да. И поносило. А еще она спала весь вечер и ночь, как совершивший перебежку из одного леса в другой сурок.

Многое теперь встало на место: странный вкус допитого арбузного сока, отключка в автобусе, пойманный вертолет, этот самый визит.

— И потому вы выяснили мое имя?

— Мне пришлось, да. Узнать у грабителя подробности, просмотреть видеозаписи, отыскать вас в городе.

«Что еще вы обо мне знаете?» Да ничего. Он не мог знать много хотя бы по причине того, что в Ла-файю она прибыла только вчера.

Хорошо начался уровень. Вот не к месту сейчас неприятности — совершенно. Ей нужно выбирать курс, начинать обучение, обустраиваться, осваиваться, приживаться. А тут какие-то волны, ампула, чьи-то проблемы…

— Я не могу вернуть это вам?

— Нет.

— А выписать новую ампулу? Дорого?

— Невозможно.

— Почему?

Он посмотрел на нее так тяжело, что она не стала спрашивать еще раз, — приняла: невозможно.

— Я должна ждать три недели? А завершить действие этого препарата раньше никак?

— Никак.

Она, вероятно, думала совершенно не о том, о чем гость, — тот смотрел на нее пристально, даже угрюмо, а она, как раненый солью медведь, продолжала слоняться по комнате и заламывать руки.

— Три недели… Как же я буду на курсах? А спать ночью? Я буду спать ночью? Сонливость, вроде бы, прошла, но мне теперь как-то… муторно.

Мистер Кассар кружил за ней взглядом-магнитом. А стоило Лане замолчать, спросил:

— Так вы мне поможете?

И странная нервная хрипотца мелькнула в его голосе.

Он предложил ей десять тысяч авансом и еще десять по завершению работы. Сообщил, что требуется немногое: научиться видеть в «замедленном режиме сознания» сияние, испускаемое драгоценными камнями, запомнить то, которое дает сапфир, а после — через две недели — выбрать из предложенных именно его. Не аметист, не рубин, не хризолит, не алмаз — сапфир. И Лана тут же задалась вопросом — что именно в нем такого, в этом сапфире?

— Почему просто нельзя выбрать его по цвету?

— Потому что там, где придется выбирать, все драгоценные камни прозрачные.

Как странно.

— А сами вы не можете?

— Без раствора — нет.

Десять тысяч — большие деньги. Ей хватит и на курс, и на жизнь. С «двадцаткой» можно какое-то время вообще не работать — ходить по барам, ресторанам, заниматься шопингом, наслаждаться отдыхом. И только потом задуматься о работе. Вот только не покидала мысль о том, что все это «подстава». Слишком легкие деньги. Или не слишком?

— А если я не смогу?

— Сможете. Вы научитесь.

— А если все-таки не смогу?

«На нет и суда нет», — Марио пожал плечами, однако взгляд его остался хмурым и сделался еще тяжелее.

— Вы заберете деньги?

— Аванс в любом случае останется у вас.

Он не хотел говорить об отрицательном результате — она видела. Но десять тысяч будут ее, и это большие деньги. Для нее большие.

— А вы меня не разыгрываете?

Сидящий мужчина на шутника не походил. Он, скорее, походил на того, кто о чем-то умалчивает — о важном или нет?

— Этот камень дорого стоит? Ваш сапфир?

— Очень.

— Миллионы?

— Нет. Его невозможно продать. Но он дорог… для меня.

— Ясно.

Ей ничего не было ясно. Как-то все слишком быстро, нахрапом. И пусть многое из последних двух суток стало понятно, из жизни ушла размеренная леность — теперь предстояло работать над непонятной задачей, трудиться, волноваться, две недели ожидать результатов. Желательно, хороших результатов.

«Но независимо ни от чего, ее кошелек потяжелеет на десять тысяч баксов. При удачном исходе на двадцать».

— Скажите, вы меня не обманываете, Марио? — Лана кое-как заставила себя вновь опуститься в кресло. — Вы не втянете меня в темную авантюру, которая испортит мое пребывание на уровне? Это не воровство, не криминал?

— Нет. Клянусь вам.

Он отвечал серьезно. И как будто чем-то болел — не телом, но душой. Выглядел напряженным, даже суровым, почему-то неспособным улыбаться.

— Что-то зависит от этого, да?

— Многое.

«Ему нужна ее помощь, действительно нужна», — промелькнула странная мысль, и от нее не стало легче — наоборот.

Лана, пытаясь принять важное решение, вздохнула. Она верила ему. И не верила. Хотелось продолжить беззаботно существовать, однако хотелось и получить выгоду. Почему нет, если та плывет в руки? И выгода, и помощь. Но свербела тревога.

— А, если у меня не получится вновь погрузиться в то состояние? Ведь я пыталась сегодня — не вышло.

Вот и призналась.

— Получится. Пойдемте.

— Куда?

Он встал. Зацепил очки дужкой за вырез футболки, зашагал к выходу на террасу. Оглянулся еще раз, качнул головой.

— Пойдемте. Я вам кое-что покажу.

И она поднялась с кресла.

Снаружи Марио какое-то время озирался. Оценивал взглядом то плетеный стул, то стол, то огромный пустой вазон у двери — что-то искал. Остановился на цветочном горшке поменьше, быстро подошел к нему, поднял, развернулся и… со всего маху запустил им в Лану.

Та в ужасе вскинула руки, защищаясь, хотела одной прикрыть лицо, а второй отбить летящий предмет и… соскользнула в «замедленное время». Гудел на одной ноте океан, пристальный взгляд Марио превратился во взор восковой фигуры, вращающийся цветочный горшок завис перед лицом. И тогда она, как и в прошлый раз, усилием воли приказав телу двигаться, успела скоординировать движения рук таким образом, чтобы ухватить предмет пальцами за кромку и остановить его полет. А, едва выскользнув в нормальное время, тут же заголосила:

— Вы сумасшедший?! А если бы я не успела?

Кассар выглядел спокойным.

— Успели бы. Химик так и говорил, что поначалу для «погружения» может требоваться динамический объект. Опасность.

— Опасность? Вы что, всякий раз теперь будете швырять в меня все, что под руку попадется?

— Если будет нужно.

— Вот спасибо!

Лана приказала себе успокоиться — перевела дыхание, отставила горшок подальше — смотреть без содрогания теперь на него не сможет. Это всего лишь эксперимент. Эксперимент. Ей никто не хотел разбить лицо.

— А кто такой Химик?

— Химик — тот человек, которые изобрел раствор.

— Ясно.

Сердце все еще стучало гулко — запоздало пустилось в галоп и все не желало переходить на нормальный темп. Хотелось выпить.

— Теперь убедились, что у вас получится?

— Да, спасибо. Повторять не нужно. Пока не нужно.

— Я и не собирался. Простите, что не предупредил, но тогда бы исчез эффект внезапности.

Чудесно. А выпить нечего — шампанское накануне она так и не купила. Пожадничала. Может, действительно принять авансом десять тысяч, а после как следует напиться?

Стоя у двери, Марио произнес в третий раз:

— Позвоните мне. Как определитесь. Я буду ждать.

И в третий раз Лана, стоя на своем, качнула головой.

— Позвоню только в том случае, если соглашусь.

— Вы точно не хотите принять аванс?

— Точно.

Нет — возьмешь чужие деньги и моментально станешь «должен». Исчезнет легкость, запястья скуют невидимые наручники, и вместо того, чтобы жить, только и будешь думать о том, как отработать взятую в долг сумму. И не важно, что говорил «десять тысяч в любом случае останутся у вас».

Хороша замануха.

Нет, и точка. Бутылку шампанского Лана, в конце концов, может купить и на свои.

Гость все не уходил, мялся. Подыскивал правильные слова и не находил их; наконец, сдался.

— Я буду ждать.

— Всего доброго, мистер Кассар.

— Всего доброго, Лана.

Он ушел — Слав-те-Господи. Глядя через дверной глазок на то, как шагает по дорожке к выходу темноволосый человек, Лана думала о том, что через минуту она обязательно выскользнет следом и запрет калитку.

* * *

(William Joseph — Cinema Paradiso)

Три месяца назад он ужасался прикасаться к вживленному в тело металлу — чувствовал себя недо-роботом, ущербным и приговоренным к казни человеком. Одномоментно растерял радость от привычного: хождения на работу, траты времени на продумывание рулевых систем, больше не рисовал яхты. Забросил собственные традиции и ритуалы, не звонил старым друзьям, почти ни с кем не общался. Если пил, то редко и не по многу — чувствовал тошноту при мысли о том, что спускает последние отведенные дни в унитаз и страдает похмельем вместо того, чтобы любоваться тем, что вокруг.

А любоваться он научился. Сквозь тоску. Всякий раз, заказывая любимых лангустов или омаров, размышлял о том, что, возможно, пробует их вкус в последний раз. Пьет вино в последний раз, созерцает рассвет или закат в последний раз. Быть может, завтра он проснется и не захочет жить — и плевать, что счетчик еще тикает, что еще есть дни — неделя, две, три…

Марио любовался городом и сегодня. Розоватым в опускающемся солнце свечением улиц, умиротворенными лицами прохожих — в Ла-файе умиротворенными выглядели почти все — отдых как-никак. Слизывал с них улыбки, чужую радость, дышал не своим счастьем, примерял на себя чужие эмоции, временно пропитывался ими. И более ни к чему не привязывался. Безо всякого замедляющего время раствора вдруг ловил себя на мысли, что стоит и смотрит на качающиеся на ветру листья пальм, ловит краем глаза движение машин, пребывает здесь и нигде. Везде сразу.

Розетка отбирала жизнь. И учила ее же ценить. Более никого не осуждать, не ввязываться в споры, не тратить время на обиды — все слишком скоротечно, а вокруг столько прекрасного.

Лана позвонит. Может быть. А, может, и не позвонит. Он предложил ей слишком много или слишком мало — Марио не знал, не хотел об этом думать. О том, что если она не позвонит, ему придется выискать другие методы воздействия — уговаривать, умолять, доплачивать, давить. Давить не хотелось. Хотелось жить — еще чуть-чуть, еще немного. Хотелось расслабиться, научиться вновь дышать полной грудью, избавиться, наконец, от осевшей в сердце пылью тоски. Хотелось свободы.

В этот вечер он впервые поехал в безлюдную бухту и искупался. Долго сидел на берегу, обсыхал, специально не вытирал волосы — да и нечем, — чувствовал, как по шее стекают капли, слушал океан. Волны стихли, сделались покладистыми и стеснительно подкатывали к ногам. В оранжевом, похожем на стекло мокром песке, отражалось оранжевое небо. Оно горело, тлело, делалось все темнее над головой и у горизонта, полыхали разводами прощальные облака.

Домой он вернулся затемно. Уставший, но с надеждой. Ополоснулся, отмыл волосы от соли, долго стоял перед зеркалом в ванной — смотрел на так редко в последнее время обнажаемый торс. На ромбовидную и даже по-своему красивую витую «розетку» — кто-то однозначно наслаждался, создавая ее дизайн. «Розетка» походила на вплавленный в кожу амулет с тускло горящим посередине камнем — сейчас ониксом. Металлические края, орнамент на лепестках и по кругу, цепко держащие самоцвет, как на женских кольцах, коготки-лапки…

Интересно, думал Марио почти без интереса, если поставить в углубление сапфир, как именно она исчезнет? Придется ли искать Комиссию, чтобы удалили, или же растворится сама? Останется ли след? След бы его не напряг.

Спустя минуту Мо плеснул в лицо водой, почистил зубы и натянул майку. Вышел из ванной, погасил свет и проверил, что телефон у него с собой. Теперь он должен быть всегда с собой.

Глава 3

Ночь прошла в мытарствах.

Лана никогда не думала, что засыпать под шум волн совсем не просто — океан шипел, шуршал, пенился, облизывал в соседней бухте камни, разговаривал с сушей, не переставая. Не просто ш-ш-шур — прилив волны и ш-ш-шур — отлив волны, но монотонный — то тише, то громче — нескончаемый гул.

В половине второго она закрыла в спальне окна и включила кондиционер. Забралась под одеяло, попыталась уснуть — не тут-то было. Запахнулась, распахнулась, перевернулась на один бок, на другой — танцевали при свете костра сомнения мысли: а что, если подстава? Положим, кому-то нужен камень, и ей, Лане, совсем не случайно подлили в стакан с соком странный раствор. Что, если ее выбрали для исполнения грязной работы, а после и все шишки падут на нее? Удобно. Пришел, пожаловался, что ампулу упустил, сообщил, что теперь только она — незнакомая девчонка — может выручить из беды. Пообещал денег, а та и купилась…

Еще не купилась.

Мысли выбивали гимн в тревожный бубен; ночь длилась и длилась. До половины третьего неслись даже сквозь закрытые окна танцевальные ритмы с близлежащей дискотеки — изменит направление ветер, и отчетливое «бам-бам-бам» слышится сквозь пластиковые ставни. Повернет в другую сторону, и останется лишь шуршание прибоя за окном. Бродили по пляжу выпившие компании — смеялись, иногда поругивались; бренчала гитара.

Уснуть Лана сумела лишь в половине пятого утра.

Солнечный свет заставил взглянуть на все иначе — оптимистичнее. Положим, Марио — честный человек, попавший в беду, и он действительно обратился к Лане за помощью. Откажет? Имеет право. Но если не выручит, не упрекнет ли себя потом? Ведь интуиция твердила — незнакомец не врал.

Утренний душ, завтрак, прогулка по пляжу. После поход в магазин — за тарелками; и все это время чаша весов, как нерешительный маятник, клонилась то в одну, то в другую сторону. И светом маяка где-то на фоне маячила притягательная стопка купюр.

Позвонить или нет? Согласиться или отказать? Как обезопасить себя, не ступить на тонкий лед и не провалиться? Как получить гарантии?

Ла-файя жила привычной жизнью: шелестела пальмовыми листьями, пестрела шортами в цветочек, гудела клаксонами экскурсионных автобусов, плавила асфальтовое покрытие под жарким солнцем, чертила классики контрастными и кажущимися глазу черными тенями. Кормила туристов мороженым, полоскала берега лазурным морем, предлагала, словно экзотическая красавица, развлечения на любой вкус: тихие бухты, шумные аквапарки, дорогие рестораны с официантами в накрахмаленных передниках, дешевые и уютные семейные забегаловки на четыре столика. Высилась белоснежными отелями, шумела рынками, наблюдала за привязанными канатами к лодкам парашютными куполами, качала, словно попмушки в супе, тела млеющих в море туристов.

Пытаясь познакомиться с окрестностями, Лана шагала по одному из проспектов вдоль пляжей так долго, пока не добрела до сквера с мини-бассейнами, кружевом клумб и стражами из качающихся пальм. Замерла, чтобы перевести дух, огляделась — стоит ли шагать дальше? Или повернуть назад?

На лавочке неподалеку от нее возилась парочка — молодая девчонка в красном сарафане жалась к загорелому и атлетически сложенному парню.

— Рай, скажи, что любишь…

— Люблю.

— Сильно-сильно?

— Очень сильно.

— И никогда от меня не уйдешь?

— Дурочка, ну что ты говоришь?

— Сделай его тогда.

— Сделай что?

— Жест Правды. И повтори, что сказал!

И парень вдруг замолчал. Поблек выражением глаз, стал глядеть в сторону, промычал что-то невнятное — «мол, зачем такие меры, если веришь?».

А у Ланы в голове будто вспыхнула лампочка.

Новая информация, по-видимому, записалась в сознание при Переходе, и вытащить ее на свет не составило труда — стоило задуматься о незнакомых словах, как пояснительная формулировка всплыла сама собой:

«Жест Правды. Нововведение Пятнадцатого Уровня. Лимит на использование: трижды в год. Активировать возможно с помощью пасса руками (рисунок прилагался). Действие Жеста по времени определяется лицом, запускающим процесс, как то: минута, пять минут, час и так далее. В течение указанного отрезка времени после активации Жеста человек способен произносить вслух лишь информацию, которую считает правдивой сам. За выдачу заведомо ложных данных, тело Активатора подвергается воздействию сильного болевого синдрома, сравнимого по мощности с…»

Далее Лана не читала. Она вдруг поняла, каким образом обезопасить себя и получить вожделенные гарантии, — нужно попросить Марио начертить Жест. Согласится? Значит, не врет. А если нет…

В момент продумывания фразы «а если нет…» она уже спешила обратно к дому.

* * *

Незнакомый номер высветился на экране мобильного как раз тогда, когда официант поставил перед Марио первое — тарелку с куриным бульоном и чесночные гренки, — и Мо тут же отложил на идеально ровную скатерть столовые приборы.

— Алло?

— Это я. Вы свободны? Приезжайте.

Голос Ланы он узнал сразу же. Попросил жестом руки официанта не уходить, бросил в трубку «скоро буду» и вытащил из кармана бумажник.

— Не будете обедать? — учтиво поинтересовался парень с висящим на сгибе локтя полотенцем.

— Увы. Дела.

Мо положил на стол двадцатку — плата за три блюда, напиток и немного «на чай», — поблагодарил за сервис и, задев край стола, на котором звякнули тарелки, поднялся. Легкий пиджак, до того висевший на стуле, он натягивал уже на ходу.

Царственная вилла встретила услужливо распахнутой «калиткой»; на газонах работали разбрызгиватели. Дошагав до затененной колоннадой двери, Марио уже собрался нажать на кнопку звонка, как дверь распахнулась, и хозяйка дома, поздоровавшись, пригласила его пройти внутрь.

Она волновалась. Смотрела на него нервно, но в то же время решительно — так, как будто собиралась сделать ему непристойное предложение. Не спросила, желает ли он воды или чая, — забыла, — стояла у девственно-чистого кухонного стола и мяла пальцы.

Он мог бы спросить: «Вы на что-то решились?», но боялся спугнуть удачу. Пусть начнет первой. Мо не давил, держал пиджак в руке — с утра было прохладней, чем теперь, — ненавязчиво рассматривал кухню и одежду Ланы — ту же самую, которая была на ней вчера. Он вдруг понял, что другой у нее попросту нет, — не успела купить? Не смогла, потому что не на что? Вероятнее, второе, ибо женщины не любят носить одни и те же наряды дважды. Уж точно не день за днем.

— Могу я присесть?

— Конечно. Простите, я задумалась.

Она пожевала губы, и Марио впервые отметил, что Лана красива: белокурые волосы, лепные скулы, кофейного цвета глаза. Кареглазая блондинка — редкость. Вчера, сидя поодаль, он не успел рассмотреть ни аккуратный нос, ни припухший от покусывания рот, ни симпатичный разлет бровей. Очень гармоничное лицо, открытое. Такие черты выгодно подчеркнет и легкий макияж, и тяжелый вечерний. И даже его полное отсутствие.

— Марио, я могу вас кое о чем попросить?

— Конечно. Все, что в моих силах.

— Дело в том, — она отодвинула от стола стул и села рядом, — что я волнуюсь. Мы все-таки незнакомы, и работать вместе, тем более работать за деньги…

— Вы боитесь, так?

Она насупилась, не желая выдавать очевидного. Но все же ответила:

— Да, боюсь.

— Хотите подписать договор? Составим так, что вам в любом случае ничего не будет грозить.

Она сложила на стол руки — красивые по всей длине от узких рельефных (спорт?) плеч до изящных пальцев и кончиков ухоженных ногтей, — вновь посмотрела на него с вызовом. И Мо почему-то опять подумал про непристойное предложение. Интересная девчонка — нерешительная и в то же время упертая. Вежливая, но с принципами. И наверняка с чертями в голове.

— Нет, я не хочу договор — я в них не разбираюсь. Не умею читать все эти мелкие буквы и термины, путаюсь в обязательствах. Еще все эти сноски и звездочки. В общем, я под них засыпаю.

— Не только вы, — ему захотелось улыбнуться. — Так каким образом я могу доказать вам свои честные намерения?

Теперь как будто непристойными прозвучали его собственные слова.

— Каким? — Лана смотрела пытливо, и в ее зрачках прыгали бесенята. Мол, готовы доказать? Уверены?

Марио вернул спокойный и непробиваемый, как рельс монопоезда, взгляд — уверен. Проверяйте.

— Вы знаете про Жест Правды?

Ох. Она его подловила. Про Жест Правды Мо знал не понаслышке. А все потому, что однажды в баре с Томом — это случилось с полгода назад — они, выпившие, решили проверить, действует сие заклятие на людей или нет? Идиот Мо сам вызвался быть первоиспытателем и неуверенным хмельным пассом вывел прямо перед собой сложный знак, а после попросил Тома задать ему каверзный вопрос. И тот, хохотнув, не оплошал — спросил: «Любишь ли ты по утрам мыть голых мужиков?» Кассар, понятное дело, решил ответить, что, конечно же, любит, и тут же согнулся от рвотного спазма. Ту боль, которая пронзила его тело от макушки и до самых стоп, он помнил по сей день — целый час не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. И даже выйти из бара на своих двоих не сумел — домой его везли на такси…

Вот и теперь он, должно быть, выглядел так, что Лана моментально заподозрила неладное.

— Вы про него знаете, — кивнула она утвердительно. — Но не готовы к испытанию, так?

— Готов, — Марио шумно втянул воздух и кивнул, напрягшись так, как будто ему в зад собирались воткнуть иглу толщиной в палец. — Просто я знаю, что бывает в случае произнесения лжи.

— Тем лучше. Значит, позволите мне задать вам несколько вопросов, пока процесс «правды» будет активирован?

Умна. Хитра. Молодец. Не захотела отказываться от денег, но и рисковать не спешила. Он бы восхитился сидящей перед ним женщиной в полной мере, если бы не опасался того, что спустя какое-то время его вновь придется транспортировать домой на такси полубездыханного.

— Готов.

Солнечный день за окном цвел и буйствовал красками. Застыли в небесной синеве легчайшие мазки-облака, пестрил бликами океан, качались под неугомонным бризом тугие пальмовые листья.

— Только одно условие, ладно? Не спрашивайте у меня того, что не имеет к вам отношения.

— Как, например, о чем?

— Ну, например, о моей личной жизни. И формулируйте вопросы так, чтобы я мог ответить «да» или «нет», — это немного упростит процесс.

— Хорошо.

Лана ненадолго вышла и вернулась в кухню, держа в руках маленькие квадратные часы. Поставила их на стол.

— Как вы думаете, пары минут нам хватит?

— Зависит от того, сколько у вас вопросов.

— Не много. И я их для себя уже сформулировала.

Марио неохотно кивнул; стрелка на циферблате двигалась мирно — для часов всего лишь очередные две минуты, для него — сто двадцать секунд пытки. Невидимая игла зависла у самой задницы.

— Тогда можно начинать? Готовы?

— Готова.

Когда Марио поднял руку и приготовился выводить в воздухе невидимый рисунок, Лана смотрела на него со смесью ужаса и любопытства.

Активация Жеста наполнила тело гудением — Марио чувствовал себя так, будто через него пропустили электрический ток. Пока еще слабый, но готовый усилиться мгновенно, стоит произнести хоть слово лжи.

— Начинайте, — попросил он хрипло.

Вспыхнувший в воздухе рисунок, начерченный его собственными пальцами, теперь медленно таял над кухонным столом — отсчет начался.

Лана сглотнула, кое-как оторвала взгляд от светящихся линий, нажала на часах кнопку таймера и посмотрела на собеседника пристально, как следователь.

— Вопрос первый: рискую ли я, согласившись помогать вам в поиске вашего камня?

— Нет.

Ответ выскользнул легко, как рыба из мешка с водой. Не рискует, ничем не рискует — он уже обдумывал этот момент.

— Вопрос второй: действительно ли мне плеснули раствор в сок случайно? Или же меня выбрали для каких-то целей намеренно?

Мо посмотрел на Лану с укоризной во взгляде — я же просил «да» или «нет». Та, прочистив горло, тут же уточнила:

— Случайно?

— Да.

Тело гудело, тело вибрировало, тело было готово выдать по нервной системе такой разряд, какой он получил бы, наверное, только сидя на электрическом стуле. Чертов метод. Марио боялся шевелиться и даже дышать.

— Дальше. Афера, в которую вы меня втягиваете, носит хоть сколько-то криминальный характер?

— Нет.

— За мое участие в этом деле не последует никакого наказания?

— Нет.

Он был в этом уверен. Комната открывалась раз в месяц, но нигде — он перечитал условия не единожды — не говорилось о том, что входить в нее может только он один. И, значит, может он и гость. Он и друг. Он и Лана. Разницы в том, кто выбирает камень, нет, ведь вставлять его все равно придется ему, Мо.

— Хорошо. Существует ли то, о чем я должна знать прежде, чем возьмусь помогать вам? Есть ли что-то, что касается непосредственно меня?

— Нет.

Каждый ответ, как серпом по яйцам. А если скрутит? Если он чего-то не учел или же сам не до конца верит в формулировку? По вискам от напряжения заструился пот — прошла минута. Ему не хотелось снова рыгать на пол кухни, совсем не хотелось.

— Вы действительно собираетесь заплатить мне? Десять тысяч авансом и десять после завершения?

— Да.

— Вы действительно не можете сделать то, что могу я, выпив этот раствор?

— Нет.

— Раствор опасен для меня?

— Нет.

Ему захотелось в туалет. Две минуты, как целая жизнь.

— Он действительно завершит свое действие через две недели?

— Три. Может быть, три.

Позволив себе больше, нежели «да» или «нет», Марио едва не заполучил головную боль от напряжения — ему показалось, что предупреждающая вибрация в теле усилилась.

— Ампула стоила дорого?

— Да.

— Решаясь отыскать этот камень, я действительно помогаю вам?

— Да. Очень.

В этот раз, добавив еще одно слово к ответу, он не сомневался — действительно очень помогает. Вероятно, спасает ему жизнь.

Две минуты почти истекли. Осталось совсем немного — четверть оборота стрелки. Лана почему-то молчала. Смотрела на него пристально, обдумывала последние вопросы. Возможно, каверзные.

— Вы действительно владели заводом?

— Да.

— Я красивая?

Он запнулся, прежде чем ответить. В первые пару секунд даже не смог понять, о чем она говорит. А когда сообразил, уставился на сидящую напротив блондинку, как истукан, — вот тебе и каверзный вопрос.

Марио волновался, потел, чувствовал, как немеет на стуле зад. Если сейчас ответит «да», но выяснится, что он так не думает на самом деле, его прошьет разрядом. Если скажет «нет», то обидит женщину. Черт! Вот уж точно — шкатулка с секретом.

— Да! — гаркнул он зло, дернулся и застыл в ожидании боли.

Тик. Тик. Тик.

Боли не было.

Спокойно двигал секундную стрелку часовой механизм, плескали за окном на берег волны; Лана улыбалась. Две минуты истекли.

— Вы зачем меня об этом спросили? — взревел он, когда понял, что гудения в теле больше нет. — Разве это имело отношение к делу?

Он едва не обделался, раздумывая над своим отношением к ее внешнему виду, — а что, если бы, как в баре? Он бы лежал, как в баре, и дрыгался…

— Простите.

Она смеялась. Он глазам своим не верил, но она смеялась.

— Я не удержалась. Когда перед тобой сидит мужчина и говорит только правду, грех не спросить, ведь так?

Марио выглядел совой. Застывшим чучелом с выпученными глазами. А потом обмяк — расслабился, выдохнул, почувствовал, как медленно и неохотно уходит из тела нервное напряжение.

— Женщины, — он вложил в это слово все, что когда-либо думали о прекрасном поле мужчины.

Плечи Ланы все еще подрагивали от веселья.

— Спасибо. Вы только что прошли тест.

Он устал, вспотел, окончательно оголодал, и ему хотелось материться.

— Чудесно. Рад. Непомерно.

Она отомстила ему за вчерашний горшок, не иначе — он запустил в нее глиняной посудой, она в него словами. Один-один.

Дрожали лежащие на коленях пальцы; медленно таял образ подрагивающей у задницы иглы, урчал от голода желудок.

— А пообедать я так и не успел.

Слова об обеде почему-то вызвали у Ланы такое смущение, как если бы он задал вопрос, складывает она трусики в шкафу по цвету, в стопки или бросает хаотично? Прикушенные губы, ускользающий взгляд и вид, упрекающий «ну, зачем вы спросили…»

— У меня… нет еды. В доме. Простите, я не успела купить.

Ясно: не успела купить, приготовить. А, если бы и успела, то навряд ли порадовала его чем-то изысканным — все-таки стеснена в средствах.

— Вообще-то, я не имел в виду фразу «накормите меня». Скорее, хотел предложить накормить обедом вас. Где-нибудь снаружи. Вы не против?

Легкий румянец на щеках, вновь сцепившиеся пальцы — он видел, ей хотелось оглядеть свой наряд, чтобы решить, подходит ли он для выхода «в свет», — и Марио вновь ощутил желание улыбнуться. Женщины. Иногда они предсказуемы, иногда совершенно никак.

— Мы выберем что-нибудь попроще, хорошо?

— Хорошо. Идемте.

Второй раз она смутилась уже снаружи, когда, заперев ворота, обнаружила, что он седлает мотоцикл.

— На этом?

— Это прекрасно подойдет.

— Но у меня ни шлема, ни… брюк.

Ему уже начинал нравиться этот забавный розовый оттенок на ее щеках.

— Шлемы в Ла-файе не нужны, если не превышать при езде определенную скорость, а ваша юбка вполне позволит…

«…раздвинуть ноги».

Предложение он не закончил, но Лана довершила его за него и взглянула укоризненно.

Марио мысленно дернул себя за язык.

— Я… Черт. Простите. Просто, когда вы позвонили, я вывел из гаража первое, что попалось под руку.

В ее глазах вновь запрыгали чертики.

— А что было бы вторым?

— Белый кабриолет. Довольно широкий и потому не очень удобный, когда нужно много обгонять.

— А третьим?

Допрос, по-видимому, продолжался.

— Внедорожник. Я использую его, когда выезжаю за пределы города.

— А четвертым?

— Четвертого нет.

О стоящих на западном пирсе двух яхтах он упомянуть «забыл», как и о паре гидроциклов, — не суть.

— Едем?

Выражение лица Ланы в момент осмотра хромированного коня нужно было снимать на камеру, но девчонка — а стальной стержень в ней все-таки присутствовал — кивнула.

— Хорошо. За что мне держаться?

— За меня.

Взгляд глаза в глаза, и через секунду мелькнувший в женских вызов — мол, сами предложили.

Гулко завелся хриплый мотор, перелетела через сиденье нога в джинсах; аккуратно примостилась позади водителя невесомая Лана. Положила руки ему на бока.

— Теснее.

— Что?

— Обнимите меня теснее.

— Тогда я смогу пальцами прощупать кубики на вашем прессе. Если они там есть.

— Есть. Можете их сосчитать, пока будем ехать.

Нет, их диалоги однозначно выходили «с подтекстом».

Когда мотоцикл вырулил от тротуара и влился в общий поток, Мо не сразу понял, что именно ощущается не так, — лицо. Его лицо. Он улыбался, дивился самому себе и знал наверняка, что пассажирка за его спиной улыбается тоже.

— Итак, какие у нас дальнейшие планы?

Кафе они выбрали под навесом поодаль от центральной улицы — плетеные стулья с подушками, бежевые скатерти, густо увитая плющом, отделяющая от улицы перегородка. Расположились. Папки меню были не пластиковыми, а кожаными, и один этот факт уже подсказал Лане, что низких цен ждать не стоит, — придется выбрать «салатик».

— Сейчас поедим и поедем ко мне, — буднично сообщил Марио. — Там, на месте, будем разбираться, что именно от вас требуется. У меня уже все готово.

Ей почему-то моментально привиделась расправленная постель — глупая мысль, но именно она скользнула первой.

— Может, лучше у меня?

— Что? — собеседник вдруг рассмотрел выражение ее лица, и впервые на ее памяти его губы расплылись в стороны. — Вы до сих пор меня опасаетесь?

— Ну, я забыла спросить, не маньяк ли вы. Да и вообще, вы могли бы просто выдать мне «реквизит», а работать с ним я могла бы у себя.

— А кто бы в этом случае кидал в вас горшками?

Логично. Не парней же с пляжа звать — «эй, ребята, бросьте в меня чем-нибудь тяжелым».

— Плюс я должен знать, как идет процесс. Я хотел бы, чтобы вы описывали мне свои ощущения, а я буду корректировать их, подсказывать. Все-таки о действии раствора мне на данный момент известно больше.

Лана нахмурилась.

— Хорошо. Но сегодня вечером мне нужно быть дома — чем раньше, тем лучше. Видите ли, третий день… Если я не выберу курс и не запишусь на него, то он более не будет считаться оплаченным, и тогда…

Бархатной походкой подплыл к столику официант, завис с вопросительным выражением на лице, но Марио, не замечая его, вдруг сделался серьезным, подался вперед и сообщил:

— Не беспокойтесь о курсе, хорошо? Пусть «горит». Я потом оплачу вам любой, на выбор.

— Это…

— Нет, это не будет входить в ту сумму, которую я собираюсь выдать за помощь. Бонус сверху. Чтобы вас на данный момент ничего не отвлекало.

Он не спросил — уведомил. И Лана вдруг испытала колоссальное облегчение от того, что этим вечером ей не придется шерудить газеты, судорожно определяться с профессией и пытаться запрыгнуть в последний вагон отходящего поезда.

Но… дорого. Может, попытаться переубедить? Однако если предложил сам, значит, есть и резон, и возможность. Она примет.

— Спасибо…

Ее шепота никто не услышал. Официант уже принимал заказ, а Марио диктовал блюда без запинки — «все в двойном количестве, да, на двоих…».

И здесь не пришлось выбирать. Этот мужчина определенно начинал ей нравиться. Как только официант отчалил, Лана приподняла тонкую бровь:

— А что, если бы я предпочла что-нибудь другое?

— У вас еще будет шанс, — отмахнулись легко. — Только сначала попробуйте блюда от местного шеф-повара — это моя личная просьба. Вдруг вам понравится?

Какое-то время они смотрели друг на друга с замершим в глазах любопытством и весельем, после чего Марио изрек:

— И нет, я не маньяк, Лана. Если так будет проще, вообще не воспринимайте меня мужчиной, а я, в свою очередь, не сделаю ничего такого, чтобы в моем присутствии вы почувствовали себя дискомфортно, договорились?

«Не воспринимайте меня мужчиной».

Сложно.

Пока готовили заказ и пока ее спутник разговаривал с кем-то по телефону, Лана думала о том, что едва ли теперь забудет о том, что Марио — мужчина. Уж точно не после поездки на мотоцикле, во время которой ее пальцы все-таки пробежались по каменному прессу. Конечно же, не специально — просто светофоры, просто покачивание взад-вперед тел, — но этих моментов с лихвой хватило, чтобы понять: кубики там есть. А еще он пах — Марио. Умопомрачительно. Не то лосьоном, не то парфюмом, и, пока неслись мимо улицы и пляжи, ей не единожды хотелось уткнуться носом в широкую спину и вдыхать, вдыхать, вдыхать… Совершенно неуместное желание. Вероятно, в прошлом подобного не случалось, так как смущение при этом зашкаливало. В общем, совет «не воспринимайте меня мужчиной» более серьезно не рассматривался. Как следовать ему, когда перед тобой сидит живой горячий человек из мышц, сверкает темными глазами, играет, как океан бликами, неуловимой улыбкой и заказывает блюда «на двоих»? Резкие чувственные губы, нос с едва заметной горбинкой, спадающие на лоб пряди завивающейся челки, широкие брови, щетина. Наверное, сегодня неестественно жарко из-за погоды, и почему-то совсем не вовремя стих ветер…

Когда официант появился вновь — а вместе с ним и тарелки, — Лана оборвала ушедший в сторону процесс мышления — «они просто работают вместе. Секундная дурь. Зашкалило» — и тряхнула головой. Все, собралась. Флирт на работе — это непрофессионально.

Взялись за вилки.

Стартер из моллюсков под соусом имел тонкий изысканный шлейф моря, лайма и перца, и с минуту за столом царило молчание: звон вилок о фарфор, шорох салфеток, поскрипывание стульев.

— Нравится?

— Очень.

— Кстати, могу я попросить вас называть меня Мо?

— Почему?

— Потому что имя Марио мне не по вкусу.

От удивления Лана забыла про еду.

— Не по вкусу? Но ведь очень красивое имя.

— Мне так не кажется.

— А как вам кажется?

— Мне кажется, что этим именем нужно называть жиголо. Сладкоголосых лживых ребят, увивающихся за состоятельными дамами и живущих за их счет.

— Вы сумасшедший? Мне кажется, что Марио — это как океан. Осколки зеркал, солнечные блики, лето. Терпкий вкус винограда, хрусталь бокала с вином, южный ветер, элегантность и бесконечная свобода.

От последнего слова собеседник почему-то нахмурился, на неуловимый момент потемнел лицом. Кажется, Лану занесло.

— Простите, Мо — так Мо, — пауза. — А почему, собственно, «Мо»?

— Это первая и последняя буквы от Марио.

— А Марио точно нельзя?

На мужском лице вновь возникла тень улыбки — чуть удивленной и укоризненной.

— Южный ветер? Виноград? Ладно, называйте. И, наверное, нам стоит перейти на «ты». Все-таки две недели работать бок о бок, встречаться, проводить время. Согласны?

— Согласна.

Две недели встреч. Принесли основное блюдо — жареную рыбу с золотистой корочкой и спиралью из водорослей в обрамление из мидий; Лана вдруг поймала себя на мысли, что ей не терпится увидеть камни.

Они обедали; гудел вокруг полдень.

Говорили о разном: о его прошлом бизнесе, о любви к морским прогулкам, о том, что она еще не определилась, кем хочет стать, — нет, даже не близко. Наверное, требовалось время. Лана интересовалась деталями процесса погружения в замедленное время, и Марио отвечал, что не уверен, что знает эти самые детали. Что им придется шаг за шагом постигать его вместе — ей описывать ощущения, ему, основываясь на ее словах, анализировать происходящее. Они научатся — должны научиться. Потому что время — его не так много, и нужно обязательно успеть…

Когда речь заходила о времени, Марио делался иным — не понятным человеком с затаившейся на губах улыбкой, галантным кавалером в баре и лихим мотоциклистом на дороге, — но кем-то чужим и далеким. Смотрел в сторону, на проспект и, кажется, не видел его. Отстранялся от всего — от вкуса еды, от шума города, от нее, — и Лане становилось все яснее, что время — элемент критический. Что, если упустить некий определенный момент и совершить в конечном итоге неверный выбор, то случится…

Что? Она не знала. Не уверена, что хотела знать, и тяготилась налетом печали, трогавшим время от времени лицо собеседника. Боялась оказаться виноватой, подвести.

— Я сделаю все, что смогу.

— Я знаю.

— Как тебе десерт?

— Очень вкусно, спасибо.

Марио смотрел на грушу в шоколаде, тонущую в ореховой пене, и не видел ее. А ей, Лане, хотелось, чтобы его лицо вновь ожило, чтобы зажглись глаза. Что-то неправильно было в трогавшей Мо тоске, что-то неуловимо тревожное, словно тень от облака на ясном бескрайнем небосводе, — тень там, где ее быть не должно. Иногда в его карих глазах плясали веселые огоньки — жизнелюбивые до неприличия, — а иногда они гасли, и мир будто терял для Марио всякую привлекательность. Или же это Марио терял привлекательность для мира?

Лана путалась. Ее постоянно «двоило» — то все просто и ясно, то сложно и беспокойно. Вероятно, стоило начать работать, чтобы разобраться.

— Сыта? Едем ко мне?

Она кивнула и почему-то снова подумала о расправленной постели. Улыбнулась своим никчемным мыслям-балбесам, отложила салфетку, посмотрела на длинные красивые пальцы, в этот момент вынимающие из бумажника купюры.

Сейчас она снова будет его «обнимать». Главное, не уткнуться в спину носом.

* * *

Он смотрел на камни по-особенному, как смотрят на альбом со старыми фотографиями, на бусины из ожерелья любимой женщины, на покрытые тонким слоем пыли написанные вручную письма. Так смотрят на все, что когда-либо имело и продолжает иметь великий смысл.

Почему камни?

Лана сидела чинно, как школьница, с прямой спиной и сложенными на коленях ладонями.

— Рубин.

Из плоской коробочки с бархатной подушкой внутри был извлечен на свет овальный алый камень — яркий и переливающийся. Марио положил его на стеклянную поверхность стола — тот провернулся и замер.

Следующая коробочка.

— Изумруд.

Рядом с рубином лег другой самоцвет — зеленый, как умытая дождем листва тропического леса.

— Аквамарин.

Прозрачная каплевидная слеза продолговатой формы — бело-голубая.

— Топаз.

Солнечный граненый кружок.

— Оникс… Гранат… Турмалин… Чароит… Хрусталь… Берилл… Алмаз…

Коллекция на столе росла — разные цвета, оттенки, формы, огранка. Алмаз Лану поразил — таких больших, как тот, что положил на стол Марио, она не видела никогда — им можно было украшать королевские броши.

— Хризолит… Цитрин… Циркон… Лараит…

О последнем — бледно-фиолетовом по цвету — она вообще никогда не слышала.

Крайним в длинном ряду из семнадцати камней — она считала — лег ярко-синий, глубокий и пронзительный.

В голос Марио скользнула хрипотца.

— Сапфир.

— Всего семнадцать?

— Да, семнадцать. Именно столько разновидностей будет в комнате.

— В какой комнате?

— В том помещении, где придется выбирать.

— И там тоже будет всего семнадцать камней?

— Нет, там будет больше. Но разновидностей именно столько.

— А сколько в комнате сапфиров?

— Один.

— Один?!

Лане вдруг сделалось понятно, почему Мо был готов платить, и платить много, — задача, которую он перед ней поставил, вдруг перестала казаться легкой. Скорее, наоборот — непосильной. Одно дело — нести легкую сумку и беззаботно помахивать ею за ручку, другое — тащить в гору набитый кирпичами мешок. Он сказал, что камни будут прозрачными и неразличимыми по форме. А что, если их будут десятки или сотни? А что, если несколько сотен? Как найти нужный?

— А временем мы тоже будем ограничены?

— Да, одной минутой.

Она шумно выдохнула. Страшно. Высока вероятность ошибиться. Ошибиться в том случае, если она вообще когда-либо увидит испускаемое камнями сияние. Лана незаметно вытерла вспотевшие ладони о юбку — сдвинула руки вниз на пару миллиметров и напряглась.

Ей вдруг захотелось отказаться. Да, двадцать тысяч — сумма внушительная, но она проживет и без нее. Все эти камни… Это чужая жизнь, чужие проблемы — не ее…

— Марио…

Он угадал продолжение несказанной фразы по застывшим плечам, бледному лицу и подрагивающим поверх юбки кончикам пальцев.

— Страшно?

— Это… невыполнимо.

— Но мы еще даже не пробовали.

Зря ей подлили этот раствор, зря. Лучше бы его плеснули тому брюнету, что сидел на лавочке напротив, лучше бы вылили в кусты. Нет, лучше бы его выпил сам Мо и теперь единолично созерцал бы свою внушительную коллекцию самоцветов.

— Лана…

— Я не хочу…

— Это не пытка. Не казнь.

Она, как игрушечный клоун с шеей-пружинкой, все качала и качала головой.

— Задача… слишком сложная.

Растерялась, запаниковала.

— Тебя никто не накажет за ошибку.

— Я собираюсь взять за это деньги. Значит, должна…

— Не должна. Ты мне ничего не должна. Я плачу за попытку, понимаешь?

Она смотрела на него глазами-самоцветами — такими, каких в его коллекции не было, — кофейными с золотыми крапинками, блестящими и испуганными.

— А если я ошибусь? — спросила шепотом.

— Значит, ошибешься. Я и сам мог бы ошибиться. Причем с гораздо большей вероятностью, чем ты.

— Но ведь это… важно?

— Не настолько, — Марио легко качнул головой — мол, дурашка — и улыбнулся. Улыбнулись губы, улыбнулись лицевые мышцы, но не улыбнулись, а еще тоскливее сделались его глаза. — Представь, что это игра, ладно? Просто игра.

Именно из-за них — из-за его глаз — она вдруг решилась. Насупилась, прикусила губу и подумала о том, что для него это вовсе не игра. Что, если человек готов платить не за результат, а всего лишь за шанс, то это, должно быть, очень важно.

— Хорошо, — прикинулась смирной и беззаботной. — Я представлю, что это игра.

— Молодец. Я схожу нам за соком — ты какой хочешь? Арбузный, апельсиновый?

Нет, арбузного она не желала точно — свежи были воспоминания с площади.

— Апельсиновый.

— Со льдом?

— Да.

— Сейчас принесу.

Марио направился в сторону кухни, а Лана не видела, но чувствовала, как с него стекает, будто черный мазут, густое напряжение.

Он жил в бунгало. Не в роскошных апартаментах под самой крышей где-нибудь в центре города, не на вилле, стоящей на побережье, не в хромированном, состоящем сплошь из стали и прямых балок особняке в богатом районе. Но в уединенном бунгало. Много дерева, драпировок, плетеных стульев. Высокие, от пола до потолка, окна — благо, соседей никого, и можно расхаживать в чем угодно. Кухня-бар, совмещенная с гостиной; кофейного цвета тонкие ковры с экзотическим орнаментом, деревянные полы и потолок, много керамики — вазоны, горшки, плитки… Уютно и совсем не помпезно. За окном на сотни метров вокруг лишь газоны, дорожки, пальмы. Тихо — далеко и от океана, и от дорог.

Глядя на Марио, Лана едва ли могла предположить, в каких условиях обитает ее новый знакомый, но бунгало покорило ее с первого взгляда. Только человек теплый и не нахальный мог предпочесть такой спокойный и уединенный дом. Не франт, не сухарь, не показушник, но мужчина, истинно желающий гармонии, как внутри, так и снаружи.

И Мо не стеснялся его. Не спросил «красиво?» или «тебе нравится?», когда они вошли внутрь — достаточно было того, что дом нравился ему самому, и Лане вдруг собственная вилла показалась слишком белой и слишком напыщенной.

Ощущение секундной зависти пришлось стряхнуть — ее вилла великолепна. Как и бесконечный шум прибоя, доносящийся сквозь окна, — к нему просто надо привыкнуть…

Пока позади хлопала дверца морозильника и доносились звуки бьющегося о стенки стакана льда, Лана смотрела на камни — темные, светлые, блестящие. Дорогие. Думала о том, каким образом они перейдут к следующему этапу — обучению ее «погружению»? Под прозрачной поверхностью стола на полке лежали глянцевые журналы; под высоким потолком бесшумно вращались лопасти вентилятора. Ей вспомнился вертолет. На второй этаж вела деревянная лестница — где-то там, под самой крышей, чтобы не смущать гостей, расположилась хозяйская спальня. Образ расправленной постели отступил и забылся; поведение Марио действительно не вызывало ни смущения, ни дискомфорта. Когда он уселся в кресло напротив и поставил на стол стаканы, Лане причудилось странное — будто они знают друг друга уже много лет. Странное чувство, удивительное — один мирок на двоих, тихий и спокойный.

— Теперь ты будешь в меня чем-то кидать?

Мо отпил сока и потер губы тыльной стороной ладони — истинно его жест — она видела такой в собственной гостиной. Чуть нахмуренные брови, задумчивый взгляд, морщинка на лбу, выдающая мыслительное напряжение.

— Не буду.

— Почему?

— Потому что это не выход. Если я кину в тебя чем бы то ни было и ты «погрузишься», то навряд ли будешь думать о камнях, равно как и смотреть на них. Скорее, ты будешь волноваться о зависшем перед лицом предмете и о том, как от него отбиться.

— Логично. Тогда как?

— Есть у меня одна мысль. Тот человек, который продал мне ампулу, днем ранее прислал инструкцию «по эксплуатации», если ее можно так назвать. Так вот, там говорилось, что соскользнуть в…

— «Паузу»…

— Что?

— Можно называть это состояние «паузой». Стоп-кадром. Как если бы ты нажал кнопку паузы на пульте.

— Хорошо. Так вот, чтобы соскользнуть в «паузу», нужно сосредоточиться на некоем движущемся предмете с равномерным динамическим ходом.

Лана поморщилась от сложной формулировки.

— Каком, например?

— Да, я тоже не сразу понял. На вентиляторе, например.

И они синхронно взглянули на полоток.

— На этом?

— Этот должен подойти. В общем, твоя задача: смотреть на него какое-то время, расслабиться и ни о чем не думать. Через минуту, две, три — я не знаю — время должно замедлиться и зависнуть. Не время, конечно, но воспринимаемый тобой ход времени. А сознание — ускориться.

— Я поняла. То есть сейчас я должна буду смотреть на вентилятор и ни о чем не думать?

— Да.

— А где в это время будешь ты?

— Здесь? В кресле напротив?

Марио верно уловил, что его присутствие будет и мешать, и отвлекать, и потому быстро передумал:

— Хорошо, я уйду на террасу — расслаблюсь, почитаю.

Лана кивнула.

— Я позову тебя, когда у меня получится.

— Договорились.

И Мо, подхватив свой стакан, ушел; на стеклянной поверхности остался прозрачный водяной круг — пятно от донышка.

Не думать. Ни о чем не думать.

Лопасти вентилятора напоминали Лане наконечники катамаранных весел — продолговатые, гладкие, каштановые. Такими, наверное, хорошо воду загребать…

Не думать.

Их было ровно пять, как у звезды. Металлический соединитель-плафон, висящий снизу поводок-выключатель, белый короткий шнур питания, уползающий под потолочные балки. Почему она никогда не думала, что вентиляторы в дизайне смотрятся так гармонично?

«Т-с-с-с, тихо, голова, тихо».

Лана, откинувшись на спинку кресла и удобно примостившись затылком на мягком, созерцала мерный ход лопастей и зачем-то считала обороты — пятнадцать… двадцать… двадцать пять…

Сколько уже прошло? Минута? Две? Поскрипел ножками стула на веранде Марио, пошелестел страницами журнала. Интересно, что он читает?

Потихоньку закипало раздражение — разум на приказ «не думать» отзывался лишь новой порцией разномастных мыслей. В голову лезли воображаемые продукты, лежащие в холодильнике за ее спиной, — что хозяин дома ест по вечерам? Возле кровати на втором этаже наверняка стоит стол, на котором сейчас выключен компьютер. А сколько в бунгало санузлов? Далеко ли до пляжей? Где находится гараж? Она его не заметила, пока подъезжали…

Тихо. Тс-с-с… Тишина в голове, тишина.

Воображение, словно в насмешку, помолчав вместе с Ланой для приличия секунд пять, вдруг принималось рисовать то лицо Марио — его редкую и такую притягательную улыбку, — то крепкие и сильные плечи, то синие джинсы, то цепочку на мощной шее… Он ходит в спортзал по вечерам или тягает снаряды где-то здесь? Во дворе прилажен турник?

Тишина. Тишина-а-а-а…

Раздражение кипело уже отчетливо — булькало, пузырилось, исходило паром над поверхностью, — но чем яростнее Лана отбивалась от мыслей, тем хитрее те и изворотливее становились. Одни, как шпионы-диверсанты, просачивались внутрь аккуратно и незаметно, другие впрыгивали в тщательно охраняемый ей «пустой» фокус нагло и нахрапом, третьи, словно назойливые мухи, кружили поодаль — мол, маши-маши рукой, когда перестанешь махать, мы подлетим…

Что за бред? Неужели так тяжело всего несколько минут посидеть с пустой головой? Почему она никогда не занималась медитациями?

Вновь скрипнула спинка стула на веранде.

Лана вздохнула и прикрыла глаза — коричневые лопасти вращались и под веками. Сейчас. Всего минуту. Она посидит, отдохнет и начнет процесс сначала.

Прежде чем сдаться, она предприняла еще три попытки — одна другой хуже. Сперва продержалась минут пять — зыркала воображаемым взглядом по пустой голове, патрулировала отсутствие мыслей, — затем вдруг поняла, что этим самым занятием — зырканьем — и полна ее голова. И, значит, не пуста. Начала сначала. Продержалась недолго, вдруг почувствовала, что плавно соскальзывает в сон, заставила себя встряхнуться. Третья попытка и вовсе убедила Лану, что находиться в состоянии безмыслия она не умеет, и для того, чтобы научиться, ей потребуются месяцы или годы.

Вздохнула. Поднялась с кресла.

Марио на веранде действительно читал — на глянцевом развороте виднелась фотография красавицы-яхты. Шрифт и заголовок пропечатаны мелко — прочесть она не смогла. Уселась на соседний стул, скукожилась, как старая ива, приготовилась увидеть на его лице разочарование, когда покачает головой.

Но Марио не повернулся — отложил журнал и стал смотреть прямо перед собой. Лана проследила за его взглядом и вдруг поняла, что синяя полоса вдали у горизонта — это океан. Тот самый, родной и шумный, лижущий волнами пляж у ее крыльца. Красиво.

— А почему ты не поселился ближе? — поинтересовалась, когда немного размякла — она была признательна Мо за то, что тот не спросил, как у нее дела, и тем самым спас от позора хотя бы на несколько минут.

— Почему? Наверное, потому что ходить на встречи с океаном — все равно что ходить на встречи с женщиной. Приятно выкраивать время, собираться, готовиться, приятно ехать и знать, что скоро увидишь. В этом есть особенное наслаждение. Тем самым ты показываешь океану, что он тебе дорог.

— А разве жить с женщиной постоянно — не наслаждение? Просыпаться с ней, засыпать, проводить дни…

Лану вдруг кольнула непонятная ревность.

На лице Мо мелькнула тень улыбки:

— Наслаждение. Просто следующий этап, другой. Более глубокий, что ли.

«Хм, тогда один я, кажется, пропустила, — подумала про себя Лана, — по крайней мере, с океаном».

— Не вышло?

Разговор, которого она опасалась, случился несколько минут спустя.

— Нет, не вышло. Я старалась… честно.

— Я знаю. Догадываюсь, что это не просто. Неизвестно, сколько бы мучился сам.

Марио не осуждал, и дышать Лане стало легче.

— Я пришла попросить тебя чем-нибудь в меня кинуть.

— Все-таки?

— Да. Хочу попробовать запомнить это состояние. Съезд в него — вдруг получится? Может, потом будет легче с вентилятором.

— Как скажешь.

Кажется, хозяин дома веселился. Да и она сама ощущала бы глупое веселье, если бы ей предстояло отыскать предмет, которым нужно запустить в гостя.

В комнате, по сравнению с ярким уличным днем, царил полумрак. Поначалу Мо слонялся по гостиной, осматривал предметы — оценивал, мысленно взвешивал, качал головой: стаканы слишком твердые, стулья тяжелые, тарелки… — если прилетит в лоб ребром, мало не покажется. Бубнил под нос, что все не то, нужно что-то другое. Поднялся наверх, долго рыскал по спальне, затем в соседней кладовой, вернулся с тремя волосатыми и неестественно яркими теннисными мячиками.

— Пойдет?

— Надо пробовать.

Попробовали они во дворе. Первым Лане прилетело в грудь, вторым ощутимо в плечо, третий скользнул по ее виску.

«Хорошо, что не в морду», — подумалось ей мрачно — кидал Марио браво и с задором.

— Я их не боюсь! — крикнула она через лужайку и снова потерла ушибленное плечо. Манекен, блин. Мишень в тире. — Нужно то, чего я буду бояться.

И вновь отправились на поиски.

А после в нее летело все подряд: глиняные плитки-подстаканники, радиоприемник, статуэтка деревянного коня, сухой графин, подсвечник, мягкие диванные подушки, рамка с фотографией, барометр в виде якоря и даже заварочный чайник без крышки. Рискованно, и они оба знали об этом, но что делать? В итоге большинство вещей были пойманы, и только у приемника отвалилась пластиковая ручка, а у коня хвост.

— Бесполезно. Я просто их ловлю.

Мо продолжал искать. В какой-то момент он взялся за невысокий пузатый вазон, стоящий на полке, и Лана, бороздя взглядом гостиную, автоматически покачала головой.

— Этот жалко.

Марио тут же прищурился, а затем издал испуганное «Ой, падает!» и разжал на горлышке пальцы.

Сердце Ланы трепыхнулось, и мир дрогнул. Для того чтобы съехать в замедленный режим ей потребовалась доля секунды — уплотнилась реальность, сделалась вязкой и тягучей, заныли на одной ноте звуки, а в голове все билась отчаянная мысль — «какая красивая… ручная работа… ведь жалко!»

Ваза еще только начала свой путь к полу, а Лана уже изо всех сил мечтала успеть добежать до Марио. До того самого Марио, восковый образ которого в эту секунду стоял и… хитро улыбался. Наглец! Хам! Вот же противный мужик — в эту секунду ей стало ясно, что ее только нагло «подловили». Ах, вазон тебе жаль? Вот и пусть летит, родимый…

Удивительно, но она вдруг успокоилась и расслабилась. Пребывая в состоянии «паузы» обрела вдруг стабильность и даже испытала радость — получилось! Да, они сломали коню хвост, и, кажется, барометр вышел из строя, но ведь все не напрасно. А вазон и вправду был красивым — Лана, стоя в замершем окружении, рассматривала на его боку картину: глядящую вдаль женщину в красной юбке, развивающийся на ее шее ситцевый шарфик и парусник на фоне. А потом скользнула взглядом по Марио и… зависла окончательно.

Она никогда не позволяла себе этого по-настоящему — разглядеть его лицо, удивительно правильные и красивые его черты: высокий интеллигентный лоб, глубокие темные глаза, черные ресницы, чувственные губы и щетину над ними — интересно, она колется? Чуть скошенный вбок нос — гармоничный при своей негармоничности, — выступающие и покрытые короткой бородой квадратные углы челюсти, отросшие вьющиеся локоны — один спадает на лоб… Взгляд Ланы спустился ниже, ощупал крепкую шею, цепочку на ней, переполз на мощные плечи, бицепсы, тату — не людей или зверей, но сложный рисунок из витых линий — орнамент. Пресс Марио выглядел бетонным даже под тонким хлопком майки, а ниже…

Лана густо покраснела — по крайней мере, ей так казалось. Потому что ниже она уперлась взглядом в выступающий бугор на джинсах — нет, не такой, когда естество мужчины стоит, а такой, когда оно — внушительное — затянуто в непомерно маленькое для него пространство из ткани.

Ох… кхм… Далее рассматривать не вышло — она, не то от смущения, не то от потери фокуса, вдруг выпала в нормальное состояние и почти сразу же, чтобы стоящий напротив человек не заметил ее конфуза, махнула рукой на дверь террасы — не как гость, по-хозяйски:

— Посиди… там.

Мо как раз успел поймать вазон, который на деле не собирался разбивать, удивился, но кивнул и зашагал на выход.

Лана же, чувствуя, как приливает к щекам кровь, упала в кресло, задержала на секунду дыхание и мысленно покачала головой — кажется, она поняла, что ей нужно представлять вместо вентилятора. И едва сдержала рвущийся наружу смех.

Естество. Бугор. Жаль, что время не останавливалось в действительности, и жаль, что вместе с окружением, замирало и ее собственное тело. Вот если бы не замирало, а, наоборот, ускорялось, она бы, наверное, дерзнула — потрогала Мо. За плечи, понятное дело. Коснулась бы пресса, возможно, обняла бы со спины, отважилась бы прижаться и еще раз вдохнуть дразнящий аромат его парфюма.

Наверное.

Бугор ли был тому причиной или же все-таки летящий к полу вазон, но за следующие полтора часа Лане, сидящей в нагретом ее собственным задом кресле, удалось трижды соскользнуть в «паузу». Поначалу всего на несколько секунд, затем примерно на полминуты — время ведь не засечь, только если вести отсчет секунд мысленно, — в третий раз так и вообще надолго. Стоило снова представить лицо Мо — кхм, лицо, ну и, может, шею, — как лопасти вентилятора над головой прекращали вращение, мир погружался в тягучий и почти уютный (при отсутствии океана) гул, и Лана зависала. Успевала посмотреть по сторонам — голова крутилась чертовски медленно, шея казалась слепленной из гудрона — и поглазеть на камни.

Самоцветы, поймавшие поверхностью блики, выглядели обычными. Просто камнями. Такими же, как и все остальное в комнате, — предметами.

Об этом Лана и сообщила Мо, когда вышла в очередной раз на террасу и с удивлением обнаружила, что уже вечереет. Сгустился и налился оттенками оранжевого плавно угасающий день, посерела на горизонте вода, поверх нее скучковались подсвеченные золотым взбитые облака.

— Да, поначалу просто предметы. Но Химик писал, что, если пробыть в состоянии «паузы» дольше, то погружение изменит свойство — станет глубже. И чем глубже оно будет становиться, тем более детальным сделается восприятие излучений.

— Хм. Может быть.

Пока проверять не хотелось. От усилий ныли виски.

Марио радовался. Тщательно маскировал сочившийся из себя восторг от сегодняшних успехов Ланы, но тот прорывался счастливым блеском глаз.

— Все-таки помог вазон?

Лана неловко прочистила горло.

— Помог.

Она ни за что на свете не призналась бы, что именно ей помогло. Была уверена — представь она Мо и сейчас, сразу же скатится в «паузу». Ноль логики, бред, но это работало. Вероятно, со временем воображать его бицепсы или промежность не понадобится, но до того момента она, похоже, изучит ее вид до последнего шва на джинсах.

Хорошо, что закат скрадывал красноту ее щек.

И все же Марио разглядел.

— Устала?

— Да, давит виски.

— Отдыхай, конечно, столько работы… Я принесу шампанского, хочешь? Отметим первую победу.

— Пока не хочу, извини.

— Конечно. Тебе лучше поспать.

— Сколько у нас в запасе?

Он сразу понял, о чем речь, не стал переспрашивать.

— Одиннадцать дней.

— Мало.

Ушла с террасы веселость, схлынуло из глаз Мо счастье.

— Мало.

— Надеюсь, завтра получится погрузиться глубже.

— Я заеду за тобой…

Он замер, глядя на нее; у его босых ног лежали прочитанные журналы, на коленях шевелила страница раскрытая книга.

— В десять? Успею выспаться.

— Хорошо, сейчас я доброшу тебя до дома.

Ей, усталой, привиделись его плечи и мышцы живота под кончиками пальцев. Лана улыбнулась. Перед тем как выйти из дома, Марио принес и аккуратно засунул в женскую сумочку перетянутую бумажной лентой пачку денег, состоящую из сотенных купюр. Сам закрыл замок, сам пригладил тканевый бок, чтобы не бугрился, и только после этого достал из кармана ключи от мотоцикла.

Глава 4

С утра Мо пек блины: ловко выливал половник жидкого теста на раскаленную поверхность, проворачивал сковороду, как теннисную ракетку, на которой старался удержать мячик, после водружал ее — с равномерно растекшимся блином — на плиту. Выпекаться.

Лана, обычно предпочитающая на завтрак что-нибудь легкое — йогурт или мюсли, — давилась слюной. Вдыхала сладкую смесь запахов из масла, ванили и растопленного шоколада для начинки, и понимала, что съест, наверное, вопреки своим устоям, не один, а, два или три блина. Хорошо, если на трех остановится. Да, сегодня день «прощай, диета». Кто бы знал, что Марио умеет готовить?

— А я вчера долго сидела у моря. Сначала, как вернулась домой, отдохнула, дождалась, пока перестанет болеть голова, а потом вышла на пляж. Ты не представляешь, какое это красивое зрелище — застывшая волна. Чтобы рассмотреть ее в деталях, я улеглась у самой кромки прибоя — песок еще не остыл…

За ее спиной гремела посуда: скребла о края миски ложка, стукнула о поверхность плитки джезва — Марио поставил вариться кофе.

— … Вот если бы у меня был фотоаппарат… Хотя, это ведь надо уметь — разбираться в объективах, линзах, фильтрах, — я бы сделала такой кадр, который видела глазами: прозрачная толща воды и миллион сине-зеленых оттенков. Как хрусталь, как стекло. Как бок выдуваемой мастером вазы.

— Фотоаппарат всегда можно купить, — донеслось до нее, — а в линзах ты разберешься. Запишешься на курс, изучишь основы мастерства, освоишь технику — и вперед.

— Сделать это своей профессией?

— А почему нет?

— Стать фотографом? Разве на этом можно заработать?

— Заработать можно на любом деле, которое любишь.

— Кхм…

С этой точки зрения Лана не размышляла. Действительно. Может, работа — это не всегда сидение в офисе? Не стояние за плитой, не коротание бесконечных часов перед экраном компьютера, не разговор с клиентами по телефону, не… ярмо? Интересная мысль, заманчивая.

— Не думаю, что у меня так просто получится. Когда мир застывает — это непередаваемо. Это тот момент, который мы не успеваем увидеть глазами, который никогда не успеваем рассмотреть. В нем… столько граней.

Ей вдруг подумалось, что, может быть, зря она об этом говорит? Может, Марио испытывает зависть? Ведь это он хотел выпить раствор и уметь то, что теперь умеет она. Может, ему неприятно слушать?

И она смущенно добавила:

— Только удержать это состояние трудно — требуется много усилий. И ходишь потом мокрый.

— Мокрый?

— Вспотевший.

Чтобы ненароком не развить неприятную для хозяина дома тему, она сгребла со стола в ладонь оставленные здесь со вчерашнего дня камни и замолчала.

* * *

В последний раз Марио пек блины около четырех месяцев назад. Раньше такое случалось часто и в охотку, но вставленная в грудь «розетка» намертво убила тягу к прекрасному — так ему казалось.

А сегодня «тяга» вернулась снова. Не тяга даже — надежда. Она вспыхнула, всколыхнулась размашистыми крыльями сверкающей птицы, заворочалась в гнезде и собиралась рвануть в полет. А все благодаря Лане.

«У меня получилось…»

Эти слова сделали его вновь мягким и податливым. Отступила привычная злость, являвшаяся привычной спутницей на протяжении последних недель, поблекла тоска, робко захотелось творить…

«У меня получилось…»

Из-за этих слов он вчера все-таки открыл шампанское и осушил один бокал. Не за победу, но за птицу-надежду — жить с ней было легче. Ее присутствие ощущалось, как присутствие сестры милосердия в палате тяжелобольного: «Все будет хорошо… Все обязательно будет хорошо». Такие слова мечтает слышать каждый. Даже тот, кто в них не верит, не имеет права верить. Все будет хорошо.

Лана буднично перебирала камни, тянулась к ним сама, и Марио благодарил неведомого Создателя за то, что тот послал к нему в помощь правильного человека. Такого, которого не нужно было «прессовать» и «покупать», который не ленился, не шантажировал, не пытался выведать лишние и ненужные ему детали. Человека усидчивого, заинтересованного, адекватного, интересного. И даже красивого.

Свои длинные светлые волосы Лана никогда не стягивала и не закалывала, и Мо часто смотрел на то, как прямые пряди скользят по ее спине. Густые, шелковистые. Он смотрел на них и тогда, когда она, вдруг повернувшись, заметила его взгляд. А, заметив, смутилась и истолковала его совершенно по-женски:

— Да, сосульками. Все никак не могу купить плойку и завить. А так одна и та же прическа и даже одежда… Стыдно, честное слово.

Он вдруг понял, что с момента приезда на Уровень она так и не успела посетить торговый центр. Именно «посетить-посетить», что означало неторопливо пройтись и купить все, что нужно, а не «посетить-пробежаться» — потратить жалкие десять минут на поиски необходимого. И у нее ни одежды, ни нужных предметов обихода, а отсюда смущение. Вероятно, вечером она выстирала и отгладила единственный сарафан, а утром вздыхала, глядя на себя в зеркало. Женщины. Зачастую им не понять, что не прическа, косметика или новое платье создают истинную красоту, но особенное выражение глаз. Нежность, сияние сердца, мягкая полуулыбка.

Марио не стал вдаваться в философию. Вместо этого предложил:

— А хочешь, на обеде съездим в «Амфору»?

— Что это?

— Новый торговый центр — самый большой в Ла-файе.

— Но ведь обед — это от силы час?

— Кто тебе такое сказал? Походишь, сколько душе угодно, купишь, что понравится. Самому туда добираться далеко, а я знаю короткую дорогу.

Мо хитро улыбнулся. И пока Лана неуверенно открывала и закрывала в поисках ответа рот, он поспешно добавил:

— И я не буду стоять над душой. Посижу внизу, в кафе, а после прогуляюсь по отделу электроники — давно хотел.

Он не хотел, и он соврал. Но глядя на ее лицо — такое благодарное в этот момент, — он соврал бы о чем угодно.

— Кстати, блинчики готовы, мисс. Тебе сколько? Число меньше трех не называть.

И ему адресовали укоризненный взгляд и задорную улыбку.

* * *

Когда Лана сосредотачивалась на камнях, мир замирал — будто бы темнела комната и пригасал свет за окном, расплывались очертания предметов, — в центре внимания находились лишь они одни — разноцветные стекляшки. Чтобы вплыть в нужный режим, уже не требовалось представлять Марио — разве что на секунду. Разум привыкал к новым ощущениям и почти охотно в них соскальзывал — шаг в сторону, мимо каната, и уже летишь… В ее случае — «висишь».

Висеть тоже с каждым разом становилось все проще: уже не напрягал монотонный гул. Лана даже умудрялась под него размышлять: о тонкой синей рубашке Мо с короткими рукавами, открывавшей расстегнутой пуговицей часть загорелой груди, о количестве времени, требуемом для сжигания калорий после сытного завтрака, о предстоящем визите в «Амфору» — как хорошо, что часть денег она взяла с собой. Но чаще всего она размышляла о том, что получись у нее увидеть то самое нужное «сияние» — увидеть и запомнить, — и не пришлось бы им тратить одиннадцать дней на бесполезное занятие. Она бы просто учила его наизусть — разное, испускаемое разными камнями, как зубрят наизусть параграф книги. Вернулся — повторил. И все.

В перерывах она спрашивала:

— А если бы у меня вышло сейчас — увидеть и запомнить — мы могли бы пойти в комнату сегодня?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вход туда будет разрешен только в определенный день.

Хм.

— И потренироваться там тоже нельзя?

— Нет.

— Жаль.

И Лана возвращалась к камням. Для Марио она, наверное, визуально не работала вовсе — посидит какое-то время у стола, а потом вновь выпорхнет на террасу — выпить воды, поговорить или помолчать. Как-то завела развеселивший его разговор о том, что «жаль, что время не останавливается на самом деле. Вот бы уметь в такой момент двигаться!»

— И что? Что бы ты сделала, стань твое тело скоростным?

— Я?

И она потерялась. Не стала признаваться, что пришла к этой идее из постыдного желания пощупать втихаря стальные мужские бицепсы, провести кончиком пальца по шее, узнать наощупь мягкость темной щетины.

— Наверное, отправилась бы в магазин люксовой одежды и все перемерила бы.

— Кто мешает тебе перемерить сегодня?

Логично. Никто не мешает.

— Тогда рассматривала бы людей, наверное. Или перемещалась с одного места на другое, может, шутила бы над кем-то. Безобидно. Сумела бы уберечь кого-нибудь от падения — не знаю…

Ее примеры звучали примитивно, но умей она и в самом деле становиться реактивной, пока другие не видят, придумала бы массу интересных и полезных занятий.

— Мне кажется, — рассуждал тем временем Мо, — что подобное хорошо лишь для воровства. Достал из чужого кармана бумажник, а человек даже не увидел.

Лана наморщила нос.

— Фу, как гадко.

— Гадко, согласен. А все остальное можно проделать и в «обычном режиме».

— Можно. Но ведь философия — это тоже занимательно…

Она возвращалась в комнату, провожаемая полуулыбкой, погружалась в «паузу», зависала в ней то на короткие промежутки времени, то на длинные, но сияния так и не видела. Вздыхала. Соскальзывала в замедленное время вновь, томилась в нем, пробовала думать и не думать, фокусировать взгляд в одной точке или же наоборот полностью расслаблять глаза. Настойчиво желала провалиться глубже — приказывала себе это, — изредка соловела от сонливости, встряхивалась, вновь фокусировалась на самоцветах.

Ничего не помогало. Сияние ей пока не виделось.

* * *

В «Амфоре» они разошлись у ползущего на второй этаж эскалатора, сразу после посещения салона связи, где Лана приобрела мобильник — золотистый, с защитной пленкой на экране, — а Мо вбил в память свой номер.

— Позвони, как устанешь.

— Если час-два, нормально?

— Отдыхай. И два нормально, и три…

Он был добр. Вокруг хаотично кружила толпа: одни вниз — на нулевой этаж к продуктовому супермаркету, — другие наверх. Их то и дело задевали сумками и пакетами.

— Тогда я пойду?

— Конечно.

Он и сам отправился прочь — не вверх и не вниз, но к выходу из молла.

С некоторых пор пребывание в местах скопления людей душило его. Люди постоянно спешили, жадничали до новых впечатлений, силились успеть «куда-то» и сделать «что-то» до того, как… продолжат жить.

Они, в отличие от него, собирались продолжать жить и постоянно строили планы.

— Ты когда возвращаешься домой?

— Через две недели.

— Я приеду к тебе месяца через три, хорошо?

— Приезжай. Мне как раз через месяц обещали повышение по службе, погудим…

Две недели, месяц, два. Через два месяца Марио, может статься, не будет в живых. Все это время он, не будучи ни фокусником, ни акробатом, стоял на невидимом цирковом шаре — пытался держать хрупкий баланс, пытался не улететь вниз. И не мог планировать далее, чем на десять дней вперед.

Стеклянная дверь-вертушка вращалась медленно, и те, кто входил в «Амфору», успевали рассмотреть тех, кто выходил. Мо с интересом разглядывала загорелая шатенка — щупала взглядом темных глаз его фигуру, неторопливо жевала жвачку; на ее упругой груди, свернувшись кольцом, лежал белый провод от наушников. Шатенку устроило увиденное, и спустя секунду она недвусмысленно подмигнула Марио — тот сделал вид, что не заметил. Вышел на улицу под палящее солнце, надел солнцезащитные очки и отправился, куда глаза глядят, — по направлению к тенистому скверу.

Положим, заметил бы он, и что? Напоил бы ее кофе, провел бы ночь — хорошую или плохую, — а после разочарование. Потому что на утро не смог бы ответить ни на один из ее вопросов.

— Мы увидимся вновь?

— Не знаю.

— Ты оставишь мне свой номер?

— Не думаю.

— Позвонишь, если оставлю свой?

— Не уверен.

— Странный ты какой-то…

Не странный — просто раб. И все пустое. Еще и теперь, когда они постоянно сотрудничали с Ланой, Марио окончательно потерял иллюзию свободы и независимости — вдруг ей приспичит работать ночью? Вдруг примчится с самого утра, когда он еще будет в постели с незнакомкой? И вроде бы ничего страшного, вот только чужое настроение — штука тонкая, а свое еще тоньше, и его ни в коем случае нельзя афишировать.

А оно — настроение в эту самую минуту — сливалось вниз, как дождевая вода по водосточным трубам. Люди бурлили жизнью, фонтанировали эмоциями, смеялись. Люди читали рекламные проспекты, выбирали направление для экскурсий, волновались, смогут ли утрамбовать накупленное добро в чемоданы, — люди жили и не боялись. Пока Марио сидел дома, он почти всего этого не видел, имел возможность отвлечься книгой, побыть в тишине, забыться. Если накрывала безнадега, шел в клуб и разбивал в кровь кулаки. Злость — она такая — всегда требует крови. И плевать, своей или чужой.

А теперь даже путь в клуб был ему заказан. Если вернется домой с разбитым лицом, как будет объяснять Лане? Ее нельзя пугать и нельзя настораживать — вдруг заподозрит неладное или растеряет фокус? Вдруг в следующий раз не «погрузится»?

Жаркий шумный полдень почему-то наводил на мысли о бессмысленности существования. Время утекало. Марио брел по расчерченному тенью пальм бульвару, бороздил взглядом урны, клумбы, жмущиеся друг к другу мопеды и думал о том, что больше не успеет, наверное, прогулять по волнам любимую яхту. Не посидит на безымянном острове, не соорудит в закатном свете костерок, не приладит на углях шипящую решетку-гриль с кусочками сочной рыбы …

Взгляд на часы показал, что гуляет он всего двенадцать минут, а Лана будет мерить одежду, возможно, три часа. Шанс на то, что она купит первую попавшуюся юбку и на этом остановится, был минимальным.

Мо, стиснув зубы, шагал вперед.

Улица давила не только толпой, но и жарой, от которой не было спасения даже в мелких лавках, и спустя час Марио вернулся в «Амфору». Отыскал свободное местечко в первом попавшемся кафе, заказал минеральную воду с мятой, принялся читать забытый кем-то на столике журнал «Покупай-ка. Скидки месяца». У бара работал телевизор; вещал, как назло, пятьдесят третий канал — нетипичный для кафетериев — «бизнес-новости»:

— …с тех пор как бывший владелец — Марио Кассар — удалился от дел, какой вы видите намечающуюся тенденцию предложения-сбыта? Настроен ли нынешний рынок на покупку дорогостоящих морских транспортных средств?

— Более чем настроен.

Отвечал Линкольн Дули — тот самый хмырь-миллионер, с которым Мо три месяца назад, скрепя сердце, подписал контракт о временной передаче прав на собственность. Временной, потому что Мо, быть может, собирался вернуться. Однако так не думал Дули.

— Новый управляющий, которого мы наняли, имеет огромный список достижений и побед в бизнес-ареале, это Хью Томсон…

Хью Томсон… Бизнес-ареал…

Хью — напыщенный засранец с огромным гонором, мелким талантом и таким же мелким, судя по огромным амбициям, членом. А «бизнес-ареал» — что за сраное выражение, призванное произвести впечатления на необразованную публику?

Марио, злой, как черт, резко поднялся из-за стола. Бросил на стол пару монет, не стал дожидаться воду, махнул официанту, чтобы тот «не парился» и вывернул из стилизованного под плетень ограждения. Размашисто и быстро зашагал к эскалатору — туда, где ранее приметил «Пиксель» — магазин фототоваров. Этим утром Лана улыбнулась блинчикам. Улыбнется ли она, если он купит ей камеру?

До «Пикселя» он не дошел. Вдруг совершенно случайно увидел сквозь прозрачную витрину стоящую перед высоким зеркалом Лану — Лану в воздушно-розовом платье с пояском и в туфлях на тонкой шпильке. А после разглядел выражение неуверенности на ее лице.

— Вам очень идет! Посмотрите, как подчеркивает талию, грудь… Девушка, у вас отличная фигура.

— Мне кажется, цвет…

— Цвет удивительно нежный — тренд этого сезона.

Сквозь раскрытые проймы входа голоса доносились отчетливо.

Покупательницу обхаживали сразу две продавщицы — науськанные убеждать тигрицы. «Жертва» должна купить, должна осознать, что она неотразима в чем угодно — хоть в ужасно неудобных леггинсах, хоть в шортах на толстых ляжках.

Но платье Лане шло, и Мо, сам не зная, для чего, вдруг завернул внутрь. Остановился позади своей знакомой, обласкал взглядом точеную фигурку — стройные ножки, округлые бедра, белокурые волосы — и мягко произнес:

— Тебе идет.

— Правда?

Лана ему обрадовалась — он спас ее от неуверенности.

— А цвет?

Продавщицы, почуяв присутствие хищника куда более влиятельного, нежели они сами, тактично отступили, притихли.

— Цвет исключительно для блондинок.

Щеки у отражения в зеркале смущенно расцвели, сделались в тон платью.

— Думаешь, стоит купить?

— Стоит. В таком хоть днем на прогулку, хоть вечером в бар. А если заколешь волосы…

И Лана, не дослушав и стоя спиной к Марио, ловко скрутила белокурую копну в жгут, приподняла, застыла в позе статуи, держащей на голове кувшин.

— Так хорошо?

Он не слышал слов. Он вдруг увидел на ее шее то, от чего в его сознании тяжелой стремительной портьерой пала алая пелена, — татуировку в виде змеи.

Дальше он себя не осознавал. Стоя уже в примерочной, прижимал ее затылком к хлипкой стенке и сжимал пальцы на тонкой шее с пульсирующей жилкой. Хрипел, тряс Лану так, что затылок последней стучал о перегородку кабинки:

— Я ведь знал, жопой чувствовал, что они пришлют еще одну. Суку! Но чтобы ТЫ?! Серпента… я ведь верил…

Девчонка задыхалась — не то от нервов, не то не хватало воздуха — Мо едва контролировал захват. В его воображении неслись чередой страшные картины: умирающий друг, визг обезумевшей Кэти, удар локтями по ее ребрам, падение, глухой звук падающего на пол тела…

— Когда ты собиралась свершить правосудие, когда?! — шипел он гневно, ощущая грохот молота в висках: — Ведь уже подобралась… Я — идиот, думал, что совпадение… У тебя ведь тоже есть шприц?

При этих словах в глазах напротив мелькнула паника, и Марио нырнул в бурлящую пучину ярости.

— Стерва! Убийца…

— Я… не… — она пыталась ему что-то сказать, выдавливала из себя хрюканье-всхлипы. — Я ничего… не помню…

— Не помнишь? Какая жалость. Забыла, что нужно приложить к татушке пальцы, чтобы вспомнить? Ведь вы так переносите с собой закрытую информацию. Думаешь, я не знаю? Я все узнал…

— Уйди от меня! Убери от меня свои мерзкие пальцы… Психопат!

Стоя на волоске от края пропасти, Лана вдруг сделалась болезненно-сильной, почти каменной. Бордовая от напряжения, сумела отстегнуть от своего горла его пальцы, отпихнула — разрушенного и сгорбленного — назад, прохрипела:

— Уйди! Не лезь ко мне… Не приближайся!

Мо стоял застывший, как изваяние, — потерянный, черный изнутри, опасающийся в этот момент самого себя.

— Мудак… Псих!

И она пронеслась мимо — вылетела из примерочной, из закутка, из магазина. Как была, в новом платье.

— Девушка! — верещали двумя сиренами вслед продавщицы. Схватился за ширящую рацию охранник, приготовился к погоне за воровкой.

Шатающийся Марио вышел на середину торгового зала и взмахнул дрожащей рукой. Просипел:

— Я заплачу. Она со мной, не трогайте. Я заплачу.

* * *

В салоне машины Лана мерзла так, как будто на Ла-файю пала морозная северная ночь, — вокруг жара, а внутри стыло. Клацали друг о друга зубы, ногти впились в ладони до крови. Жал на газ получивший команду «Езжай быстрее!» таксист. Он был мужиком огромным и толстогубым, похожим на бритого боксера, и на пассажирку зыркал подозрительно — та напоминала ему наркоманку: тряслась, выпучившись, смотрела исключительно перед собой, изредка дергалась и в панике оборачивалась назад. У горловины платья болтался не срезанный ценник.

— Украла что ли?

Ему не отвечали.

Таксисту хотелось девку высадить — ну ее. Вдруг после проблем не оберешься? Но стоило ему сбросить скорость, как тут же раздавалось шипение — «Вперед. Скорее!», — и он почему-то поддавался. Правда, бычился.

— Куда едем-то?

— Вперед пока. Просто вперед.

— Адрес хоть назови.

— Не знаю… Не знаю… Позже скажу.

Он боялся, что ему не заплатят.

Куда едем…

Если бы она знала, куда ехать.

На виллу? А безопасно ли после случившегося возвращаться в собственное жилище? Не ввалится ли туда следом Мо, не начнет ли снова орать про убийц?

С чего она вообще решила, что знает его?

Разительная перемена, произошедшая с ним в магазине, потрясла ее до самого основания — до проходящей через позвоночник оси, зовущейся «стабильность мира». Как мог Марио — тот Марио, каким она знала его еще этим утром, — вдруг стать бешеным?

Тату на шее… Убийца…

Она… убийца?

Лане хотелось рыдать в голос. У нее действительно на шее тату? Хотелось повернуться затылком к водителю, задрать волосы и заорать — посмотри, оно там есть? Правда есть?! Но тогда ее моментально высадили бы…

Машина неслась прочь от «Амфоры» — Лана глотала слезы.

Он придет за ней — Мо. Явится. Потребует назад деньги — ведь их он платил просто Лане, а не Лане-Серпенте. Кто такие, черт возьми, эти Серпенты? Почему, ну почему она не восстановила память до того, как случилось непоправимое? Ведь хребтом чувствовала же…

«Я не убийца, — хотелось шептать ей, — не убийца. И не воровка».

Вот только убежала из магазина, не заплатив.

— Куда едем, девушка?! — возмущался водитель — он жег бензин, как ему казалось, напрасно.

— Сейчас… сейчас…

Не на виллу — нет, — небезопасно. Знакомых нет, друзей нет. Отелей вокруг пруд пруди, но сложно ли отыскать в случае необходимости и при наличии денег нужного постояльца? Нет. У Марио связи. И вдруг, словно вспышкой света, память высветила услышанную при выходе из Портала фразу: «Доступ на территорию Переходной зоны будет разрешен на срок — пауза — пять дней. Для корректировки, для уточнения данных, для возврата…»

— Мы едем, — у Ланы сбилось дыхание, — на гору…

— Куда?

— Там еще парковка для машин… пустая.

— Адрес!

— И фонтан в виде дельфина. Вы знаете этот фонтан?

Водитель угрюмо молчал. Но на следующем повороте он вывернул руль влево, а через пару минут уверенно повел машину по объездному шоссе.

Портал видели не все, но лишь те, кто недавно переходил или собирался переходить. И зона его охранялась энергетическим полем. Это поле — упругое и наэлектризованное — на секунду облепило Лану, как прозрачный спрут, — прощупало, заглянуло внутрь до самых потрохов и… пропустило внутрь.

Аккуратный газон; позади белая будка с единственной коричневой дверью и без окон. В конце пустой парковки фонтан в виде дельфина — все, как ей помнилось.

Это было четыре дня назад. Всего четыре дня…

Тогда она стояла здесь, счастливая до неприличия, предвкушала, как вскоре увидит белоснежную виллу — свою личную резиденцию, — сжимала в руках чемодан… Чемодан с тикающей внутри картонной коробки бомбой.

«— Мразь… убийца!..»

Перед глазами всплыло перекошенное от ярости лицо Мо с черными и страшными, как два дула пистолета, зрачками. Лана, шатаясь и хромая — один из каблуков сломался, когда попал в выбоину на асфальте, — сделала вперед пару шагов и почти повалилась на траву. Повернулась, неуклюже приняла сидячее положение и почувствовала, что по щекам, будто открыли краны, полились горячие слезы.

Ей было жаль себя. Себя, этого чудесного города, который вдруг перестал быть беззаботным курортом и стал для нее опасным, как оцепленная после череды разбойных нападений территория. Кто-то, как и прежде, ворочался на лежаках, выдавливал лосьон для загара на обгоревшую кожу, обтирал мокрые после купания волосы полотенцем, а Лана теперь сидела здесь и боялась выходить «из круга». Возможно, поле на самом деле вовсе не было круглым и даже куполообразным, а было прямоугольным или квадратным, но его все равно не было видно, и потому она прозвала его именно так — «круг».

Куда теперь? На виллу она не вернется — побоится. Мо — сумасшедший, и ей почему-то казалось, что он обязательно придет за ней. Особенно теперь, когда она выпила его раствор. Отомстит…

Назад? Почему-то ей разрешили совершить Переход назад, хотя обычно он был запрещен. Почему? Неужели и правда — миссия?

Слово страшно и чужое.

Кто же она на самом деле такая — Лана Далински? Какие ужасы хранит ее память, какие тайны? Почему в Ла-файю она пришла не как полагается — налегке, — а с ужасным грузом в виде прикованного к ноге прошлого-гири, зловещего шприца и непонятной записки. И еще тату…

Своей шее она боялась касаться панически — так боится трогать сутки назад образовавшуюся опухоль больной.

Что там — внутри ее головы? Неужели на виллу теперь никогда?

На газон падали густые тени от пальм. Белела позади будка; царапал кожу ярлычок розового платья. Привычно пустовала парковка — странно, что на ней вообще когда-то нашлось такси, — тихо журчал фонтан.

Трясущимися руками, словно безвозвратно переступала невидимую черту, после которой пропасть, Лана дотронулась подушечками пальцев до кожи на шее под кромкой волос. Тату не ощущалось.

Она прижала пальцы плотнее, закрыла глаза, напряглась и приготовилась ждать.

Поначалу ничего не происходило, и Лана, сбросив туфли, принялась жалеть о том, что никогда не носила в сумке бутылку с водой — пусть маленькую, хоть на пару глотков. Где-то за ее плечами осталась куча дерьма, совершенного на Четырнадцатом, и думать о том, как его разгребать, сидя на островке безопасности, ей предстояло с першащим от жажды горлом.

К фонтану никто не подходил, им никто не любовался — здесь вообще не было прохожих — зачем его построили?

Слушая равномерное журчание, она ощущала себя непривычно пустой — незнакомкой самой себе — кто же она, чем занималась в прошлом? Действительно ли являлась тем, кем оклеймил ее Марио, — убийцей? Мысль об этом отдавалась в теле холодом. Ее голова — черный бездонный мешок — где-то в недрах хранила ответы на вопросы, но память оживать не спешила, и Лана грешным делам начала верить, что Мо ошибся — тату не работает. Это просто совпадение, злая шутка — просто змея, просто рисунок…

Стоило к напряжению подмешаться облегчению, как кожа на затылке вдруг принялась зудеть. А после, словно пробудившиеся от долгого сна и всплывшие на поверхность, замелькали под закрытыми веками картины…

* * *

— Два шприца на выбор. В обоих яд. Но в одном сильный — он убьет обидчика, в другом — слабый — лишь парализует ему на время нижнюю часть тела.

— Надолго?

— Примерно на полгода, год.

Год. Долго. Лане не хотелось выбирать — ей были чужды мысли о мести, но стоящая перед ней тетка — худосочная строгая женщина в очках и с пучком на затылке — неодобрительно поджала губы.

— Он убил Кэти, вашу подругу. Неужели вы хотите оставить это безнаказанным?

Хотела ли Лана? Не хотела. Наверное. Она и приходить сюда не хотела, но воззвало чувство долга — накануне ей принесли письмо, в котором содержалась просьба явиться по указанному адресу с пометкой «срочно».

— Мы подготовили для Кэти все, что она просила, — документы для ложного Перехода, шприц, раствор. И правосудие свершилось, однако этот человек…

С блеклого в темной комнате экрана на Лану смотрел незнакомый тогда человек — темноволосый, в костюме, с чуть скошенным от давнего удара носом. Приятный, как ей показалось, интеллигентный — хотя, что она знала об интеллигентах?

— …загубил человека. Женщину. И он должен быть наказан. Вам все равно скоро переходить, так?

— Так.

— Тем проще. Не понадобятся поддельные документы.

Губы Ланы не слушались и почему-то сохли, их приходилось постоянно облизывать. В это старое, стоящее на окраине города здание она приходила лишь единожды — уболтала подруга. А теперь снова сидела на единственном стуле в затемненной комнате и слушала не знакомую ей тетку, которая рисовала в мозгах словами страшные сцены, жестко жестикулировала, увещевала, взывала, как она сама говорила, к логике…

— Их таких — сотни. Тех, кто над нами издевается. Унижает, подставляет, насилует. Убивает. Яд лишит его этой способности.

— Но как же Комиссия?

— А куда она смотрит — эта ваша Комиссия? Где они, когда нам — слабым и беззащитным — требуется помощь? Почему едва ли не каждый день очередная жертва домашнего тирана сбегает от побоев на улицу голышом, стынет на улицах в одном белье, ночует под мостами?

Рассказываемое казалось Лане страшным и чужим — в ее мирок подобные сцены не входили. О них иногда рассказывали в новостях, да, но не в официальных, а все больше в «желтых», призванных напугать и эпатировать впечатлительную публику. Тогда росли вместе с аудиторией цены на рекламу…

— Вы хотите, чтобы я нашла этого человека и каким-то образом его уколола?

— Я хочу? Вы этого хотите. Ведь Кэти Саймон не была вам чужой?

Была — сглотнула Лана и промолчала.

Была.

Это слово зловеще колыхалось в воздухе призраком неживого более человека.

На столе на выбор лежали два шприца — оба с ядом: один с сильнодействующим, но оставляющим право на жизнь, второй — с жидкой смертью внутри. А на стене висел гобелен с вытканным на нем изображением — стоящей на дыбах змеей с раззявленной пастью. Ниже значилось единственное слово — «Серпенты».

* * *

Мо не ошибся.

Теперь Лане хотелось пить так, что она была готова выбраться из «круга» и нырнуть с головой фонтан. Ей хотелось охладиться, остыть, смыть с себя пыль, которую она принесла с собой в Ла-файю из той комнаты.

Серпенты. Общество мстящих женщин.

Но пыль въелась под кожу, в каждую клетку, пропитала прогорклым вкусом и мысли, и кровь.

Зачем она снова сунулась в то здание? Зачем согласилась взять шприц, к которому не хотела даже прикасаться? И нет — она не убийца. Не была и не будет ей — здесь Марио ошибся. Тату — да, коробка — да, но Лана не собиралась никого убивать и чужие вещи с собой взяла лишь для того, чтобы позже избавиться от них.

Но они пришли проверять — баба в очках. Прямо перед Переходом.

— Вы уверены, что надежно все упаковали?

— Да. Но если найдут…

Ее страшила сама мысль, что теперь, когда безымянная дама безотрывно следовала по пятам, шприц все же придется взять с собой, и тогда Лана преступит закон.

— Мы отвезем вас к Порталу.

Черт, вот же прилипала…

— У нас машина, мы позаботимся о вашей безопасности.

— Но мне ничто не угрожает.

— Мы чтим тех, кто чтит законы женщин.

Какие законы женщин — подлые? Кэти сама выбрала свою судьбу, сама.

Но они действительно везли ее до самой будки, и от картонной коробки с запиской «восстанови память», которую Лана нехотя нацарапала под ледяным взглядом странной женщины, избавиться так и не удалось.

* * *

К фонтану она все-таки пробралась. Рысцой и постоянно прислушиваясь к далекому гулу с дороги. Окунаться в него целиком, равно как и пить из чаши, не решилась, но облила прохладной водой лицо и шею. Ополоснула руки.

А после снова вернулась в круг, миновала упругий барьер и устало опустилась на траву.

Как хорошо, что она не вколола этот шприц себе…

И да, она была права, когда не торопилась вытягивать из грязи ведущую в прошлое цепь. Вероятно, интуитивно ощущала — не стоит. Помучилась бы еще несколько дней выбором — «делать/не делать», после вылила бы раствор в сточную канаву, шприц закопала или сожгла, про записку забыла бы. Малодушно? Быть может, но так было бы верно.

А теперь перед глазами стояло лицо с вздернутым носом, рыжеватыми бровями-домиками, пухлыми губами и медной челкой.

Кэти.

И Лана обреченно и безвозвратно все вспомнила.

* * *

Они не были подругами, нет. Коллегами. Обе работали в одном и том же месте — школе танцев «Блик», — преподавали гимнастику и пластику на пилоне. Кэти пришла раньше и уже утвердилась в роли преподавателя со стажем, Лана была новичком — захотела испробовать себя на новом поприще сразу после курсов — была — не была, — и неожиданно осталась. Понравилось. Ежедневная, уже необходимая телу, как доза наркотика, физическая нагрузка, общительные ученицы, гибкость графика, сносная зарплата… Денег не хватало лишь на собственное жилье, вот тут и нашлась Кэти — предложила поселиться вместе, разделить траты за съемную жилплощадь пополам.

Так и поступили.

Отыскали по объявлению квартирку неподалеку от трехэтажного здания школы — на соседней улице, — подписали договор, принялись обустраиваться: совместные походы в магазин, совместный выбор посуды, новых штор, коврика в коридор…. Хотелось, чтобы нравилось обеим. Спорить почти не спорили, легко уступали друг другу. Нет, они не сошлись характерами, как сходятся закадычные в будущем друзья, — они сошлись, как два взрослых человека со схожими интересами — после работы частенько захаживали в кафе на бульвар, выбирали столик по центру, заказывали по чашке ароматного чая и болтали по часу. О новой программе для учениц, о вреде или пользе того или иного упражнения, охали по поводу растянутых мышц, зарекались брать нагрузку сверх нормы — что, директор опять настаивает на притоке средств? Пусть наймет еще одного инструктора.

Книги по анатомии, учебники по диетологии, видео уроки — все было общим. Читали одно и то же, смотрели одно и то же, дышали одним и тем же. Разве что вставали по-разному — Лана выходила на работу с самого утра, а Кэти предпочитала нежиться в постели до обеда. А растяжка? Успеет — есть сорок минут перед занятием…

Так, спокойно и тихо, они проработали бок о бок два размеренных и устойчивых месяца — без сюрпризов и без неприятностей.

А потом, словно спустился на сверкающем шаре с неба волшебник, из ниоткуда явился Том.

И Кэти будто подменили. Она бредила им, как бредят божеством-полубогом, молилась на него, тряслась возле него, постоянно повторяла: «Том, Том, Том… Том позвал меня на ужин… Он такой… удивительный… У Тома руки, как ковши экскаватора. Большие, красивые…»

Женщина не должна проваливаться в мужчину так, как провалилась Кэти, — нервничала, Лана, — та потонула в новом ухажере, словно в трясине, — не осталось на поверхности и пучка волос.

«Красивая ведь, удивительно эффектная, рыжая, длинноногая, грудастая. Почему не ценишь себя?»

Она задавала этот вопрос и вслух, но Кэти будто не слышала. Я? Удивлялась. Для себя она была обычной — серой мышью — не снаружи, но внутри, — а Том расчертил ее невзрачные будни яркими всполохами прожектеров.

— Он предложил нам съехаться!

И танец по комнате.

— На следующей неделе мы вместе едем на озеро Риолан!

Блестящие от предвкушения глаза.

— Мы будем вместе, Ланка. Вместе с ним навсегда-навсегда…

Трясущиеся руки, пятна на щеках и нервный флер, клубящаяся темными страхами аура — лишь бы что-нибудь не пошло не так, лишь бы не пошло.

Лана за Кэти боялась.

Беда грянула спустя месяц, когда в опустевшую квартирку возле школы вдруг привезли кучу картонных коробок.

— Он меня… выселил.

Кэти сидела посреди комнаты, смотрела на свои платья — рядом лежали статуэтка обнимающейся пары, магниты на холодильник с надписью «мой навсегда», фарфоровая кружка, блестящие туфли на высоком каблуке…

— Он собрал все мои вещи. Все до единой. Все. Даже пыль за мной…

— Кэти…

Она не слышала. Дрожащими руками перебирала открытки с плюшевыми мишками на лицевой стороне и рукописными признаниями в любви на внутренней, слепо сканировала фотографию, где они с Томом сфотографировались в парке, — оба нарядные, улыбчивые, красивые вместе.

— Все здесь… Даже пластиковые баночки для мочи новые. Я собиралась в больницу, сдавать анализы…

«Ты больна?» — хотела спросить Лана, но вместо этого ужаснулась:

— Даже контейнеры для мочи?

Только маньяк или совершенно больной человек, по ее мнению, мог столь скрупулезно отнестись к выбрасыванию вещей своей «бывшей». Больной или тот, кто хотел сильно наотмашь ударить.

— Да.

По щекам Кэти катились крупные слезы. Она снова стала для себя серой мышью.

В тот вечер она вернулась домой пьяной. Вопреки ожиданиям не ревела, не размазывала сопли, не зарывалась лицом в подушку. Шатающаяся, пахнувшая сигаретами и перегаром, Кэти вдруг стала мягкой снаружи, но стальной внутри — одеревенела от горя.

— Я отомщу ему…

Лана хлопала сонными глазами — за окном стемнело, с утра на занятия.

— За что? Люди сходятся, люди расходятся.

— Он говорил, что любит.

— И что?

— Но не доказал.

— А зачем доказывать?

Кэти слышала только саму себя — тот голос, что вещал внутри:

— Упрекал, что я постоянно ревную, что слежу за ним, что шагу не даю ступить. А я… Я не ревновала… Я просто хотела быть с ним — всегда, везде. Разве это плохо, когда любишь? Когда двое любят…

— Может, он не любил?

— Он мне врал. Мне.

Рыжие волосы, давно не видевшие плойки, качались в такт подрагивающей голове. В свете ночника Лана увидела, что два длинных розовых ногтя сломано, на остальных облупился лак.

— Кэт, оставь это. Переживется. Ты красивая…

— Контейнеры для мочи…

И следом горький смешок.

— Он больной. Некоторые мужики больные.

— Не хотел, чтобы я там осталась. Хоть как-то. Хоть что-то от меня. Козел… Я найду способ, слышишь? Я найду… Я любила и доказывала ему это, — по щекам сидящей на краю кровати Кэти вдруг полились тщательно сдерживаемые слезы. — А он говорил, что любил. И врал.

Вероятно, Том любил Кэти — ту Кэти, которая не была им одержима. Но она, к сожалению, была. Вляпалась в партнера так, что превратилась в тень, слилась и переплелась с ним, перестала ощущать, где свои органы, а где его. А Том потерю свободы ощутил.

Лане было жаль обоих.

Так иногда случается. Когда у одного занижена самооценка, а другой слишком красив и хорош, чтобы быть с тобой, когда кажется, что все слишком здорово, «чтобы быть правдой», придвигается край пропасти. Любовь — штука хитрая. Если у обоих она неоднородной консистенции, то химическая реакция выйдет не та, которую ждешь.

Кэти своей любовью отравилась. Не любовью — одержимостью.

Бледное лицо, неразговорчивость, потеря интереса к работе — все это было грустно, предсказуемо и понятно.

И когда спустя пару недель подруга вдруг ожила, Лана обрадовалась так, как радуются пришедшему после затяжных дождей теплу. Процесс заживления пошел! Скоро все наладится, и вновь появятся в жизни кафе, книги на двоих, румянец на щеках, новые видео уроки. А то ведь Лана соскучилась по общению, столько всего перелопатила, составила совершенно новую программу тренировок, а поделиться не с кем.

— Пойдем! — пригласила ее Кэти непонятно куда, без объяснений. — Я кое-кого нашла, познакомлю тебя.

— Пойдем, — радостно согласилась Лана.

Новый парень? Это хорошо, это даже лучше, чем она могла предполагать.

Но отыскала Кэти, как выяснилось, не парня…

* * *

— Здесь никого не оставят в беде. Никого и никогда. Запомните, мои хорошие, это ваш новый дом. Дом, в котором всегда открыты двери, в котором всегда понимают, в котором всегда помогут.

Худощавая женщина говорила красиво и правильно, но Лане отчего-то не нравилась.

— Знаете, сколько несчастных приходило сюда? Зареванных, оплеванных, оскорбленных? А ушли все иными — сильными, гордыми, отстоявшими свою честь.

Честь?

Они с Кэти сидели на соседних стульях и слушали похожую на проповедь речь. Речь пламенную, заряженную, призванную воспламенять дух; человек, который ее произносил, верил своим словам непоколебимо.

Безымянный дом стоял на краю города — улица, а дальше пустырь. На подъезде ни вывески, ни номеров квартир — захолустье. Лестничные пролеты, как часто бывает, не пахли ни облитыми мочой углами, ни жареными котлетами — они пахли бетонной пылью. Чем-то нежилым. В комнате стоял вытянутый, похожий на парту, стол, а за ним пространство «для чревовещателя» — так Лана назвала его мысленно. Специальный промежуток, в котором можно эффектно расхаживать; на стене экран.

Фильмы они тут что ли смотрят? Для поднятия настроения?

Лампы на потолке горели тускло. Слева висел гобелен с вытканной змеей. Слово «Серпенты» наводило на мысли не то о музее рептилий, не то о новой компьютерной игре.

— Вы ведь пришли за помощью?

У женщины на кончике носа висели очки в квадратной оправе. Глаза за ними казались бесцветными, но при этом пронзительными, как сканер, встроенный в голову киборга.

— За помощью. И вы обязательно ее получите!

Громогласно заявила «чревовещательница», и Кэти до боли сжала горячей рукой холодные пальцы Ланы.

* * *

— Не ходи туда, не надо!

— Они помогут мне.

— Не помогут. Это какая-то секта…

— Это дом Помощи! Патриция сказала мне, что Том ушел — ушел на Пятнадцатый. И что я смогу пойти за ним…

Патриция — это глава странного заведения?

— Одно дело, если бы они помогали тебе психологически. Беседами.

— Не нужны мне беседы, — Кэти моментально покраснела лицом и зло сверкнула глазами. — Нахрен мне беседы! Мне нужен он!

— Но для чего? Оставь это. Оставь в прошлом, переживи. Перешагни и иди дальше!

— Для того чтобы он понял…

— Он и так уже все понял.

— Он… ошибся. Урод.

Глаза стоявшего напротив человека горели таким яростным огнем, что Лана вдруг поняла, что совсем не знает Кэти. Она знала Кэти-инструктора по танцам, Кэти-соседку, Кэти-повара по выходным. Но она никогда не знала Кэти-женщину. Женщину сколь страшную, столь же и жалкую. Пустую, несчастную, обиженную до самых кончиков волос.

— Кэт… Кэт… послушай меня… Мы начнем гулять по вечерам. Ходить на концерты, в парк на прогулки, в бары, если хочешь. Мы увидим много новых ребят. Том… забудь его, ладно? Он просто человек, и он, возможно, ошибся. Прости его.

— Я прощу.

Прозвучало обреченно и глухо.

Тогда Лана не знала, что означали эти слова на самом деле — «Я прощу его позже. После».

А в тот момент обрадовалась, что ей ответили положительно.

— Вот видишь! А прогулки и бары — это дело. Просто дай себе время…

И она обняла ссутуленные плечи, провела рукой по длинным рыжим волосам с секущимися кончиками.

— Хочешь, сходим в парикмахерскую? — предложила дельную мысль. — Хочешь?

— Хочу.

— Молодец.

Подруга вновь захотела быть в форме, и это обнадеживало.

Глава 5

До Перехода ей оставалась всего неделя, когда взялись за нее совсем уж основательно. Подсылали в студию под видом новых учениц слезливых девиц, которые в раздевалке вешались Лане на шею и рассказывали одна другой жальче истории о том, «что стало бы, если бы им вовремя не помогли…», звонили на домашний и спрашивали Кэти. А после о том, что с ней случилось:

— Нет ее? А где она?

— Нет и не будет.

— Что-то случилось? Съехала?

— Я ничего не знаю.

Лана отбрехивалась, как могла.

— Как не знаете, вы же живете вместе? С ней что-то случилось?

— Послушайте, мне нужно идти…

— Вы что-то скрываете?

— До свидания.

— Эй, девушка! Вы что-то знаете о Кэти? Ей плохо? Вы допустили, чтобы ей стало плохо?

Она вешала трубку, а потом по полночи не могла уснуть.

Но хуже всего наседала, делаясь то строгой, то мягкой Патриция, которая то и дело попадалась на пути с работы домой, из дома на работу.

— Милая, вы же понимаете, что могли помочь подруге…

— Уйдите от меня, пожалуйста.

— И не помогли.

Патриция носила длинное бесформенное пальто и туфли с квадратным носком на низком каблуке. На ее очках часто блестела морось от дождя.

— Я пыталась.

Лана стала бояться выходить из подъезда, чертовски жалела об отсутствии черного входа и о том, что они не поселились на первом этаже, — выпрыгнула бы с балкона.

— Вы плохо пытались. Ведь видели, что ей плохо, но не настояли на том, чтобы пойти развеяться.

— Я приглашала ее. Не один раз.

— Но не настояли.

— Я настаивала.

— Плохо настаивали.

— Послушайте, что вам от меня нужно?

— Вы еще можете ей помочь.

— Ей уже не поможешь. Она мертва!

Голос Ланы в такие моменты срывался на крик.

— Вот именно, — собеседница оставалась непробиваемой и равномерно-глухой к чужому мнению. — Но вы можете восстановить добрую память о ней.

— Как? Местью? Разве это добрая память?

— А вам бы не хотелось, чтобы за вас отомстили? Если бы не тот человек, она сейчас уже вернулась бы назад, снова занималась бы в школе, ночевала с вами в одной квартире, ходила бы в кафе и рестораны, жила бы…

— Уйдите от меня, пожалуйста. Отстаньте.

Мольбы получались тихие и слезливые — чувство вины у нее за последние дни зашкалило через край. И Лана, уже не боясь показаться невежливой, ускорялась и убегала от незваной спутницы вперед по улице. Не прощаясь.

Солнце неспешно катилось по небосводу Ла-файи; парковка продолжала пустовать. Теперь Лане хотелось не только пить, но и есть. Но сильнее всего ей хотелось домой — поспать. Воспоминания измотали ее, выпили энергию, осушили до дна. Колыхнулось забытое ощущение «я виновата», и на шее, мешая нормально дышать, вновь затянулась петля. Виновата, что вовремя не помогла Кэти, что не отказалась от шприца. Виновата, что в какой-то момент действительно начала верить, что один укол способен восстановить справедливость, — не тот, который убивает, но тот, который калечит. Временно. Может, Кэти и правда стало бы легче?

Ей что-то подсыпали в чай, который она пила между занятиями. Несколько раз Лана ловила входящую и выходящую из тренерской Милену Славскую, и та всякий раз притворялась, что искала мисс Далински, чтобы спросить, когда можно будет увидеть новое расписание.

Расписание Лана вывесила за два дня до отъезда — уже для нового тренера, — но Милена в тренерскую все равно наведывалась.

После чая Лана становилась апатично-безвольной, но заметила это слишком поздно. Когда уже приняла от Патриции коробку, когда разрешила приложить к своему затылку непонятный прибор.

— Всего лишь на секунду. Это не больно. Тату. Нет-нет, не беспокойтесь — временное. Чтобы активировать процесс восстановления памяти…

Когда к Порталу неслась тонированная машина, а по сторонам мелькали умытые дождем улицы, Лана не слушала про «активацию процесса восстановления» — она мечтала побыстрее оказаться по «ту сторону» баррикады. Как выяснилось — зря.

Что ж, теперь она здесь. По эту сторону — в Ла-файе. Ровно четыре дня. В чемодане шприц, на виллу она вернуться не может, и где-то там за щитом бродит, как оскаленный волк, разъяренный Мо.

Журчал фонтан. Лана ворочала во рту сухим от жажды языком.

* * *

Стоя у раковины, Марио оттирал остатки шоколада с тарелок так тщательно, будто эти грязно-бурые следы были ему глубоко ненавистны. Блинчики. Шоколад. Его гнев улегся еще на пути к дому, осталось лишь недоумение по поводу собственного поведения — зачем сорвался? — и холодная бритвенно-ясная рассудительность.

Лана для него опасна. Возможно. Возможно, сильно, возможно, не сильно, но ее лучше убрать. Заказать? Нет, даже будучи припертым к стене, Кассар никогда не был человеком экстремальных мер, и заказывать он никого не будет. Припугнуть? Изъять шприц, купить билет до дальнего города, пообещать, что, если вернется, будет хуже? Он может так пообещать, что ему поверят.

Камни со стола он убрал. Разложил по коробочкам, постарался забыть, что извлекал их на свет — ничего, справится сам. Без раствора, без умения впадать в «паузу» — выживал ведь как-то до того? Попробует отыскать Химика, достать еще одну ампулу — если нет, выберет наугад, как и в прошлый раз. Оникс — оникс, рубин — рубин. Сапфир он отыщет навряд ли…

С чистых тарелок стекала вода; в раковине лопались мыльные пузыри. Давила тоска. Ему предстояло продумать меру пресечения попытки очередной Серпенты его убить, а вместо этого хотелось лечь, закрыть глаза и забыться.

«Амфора». Он заплатил за платье шестьдесят долларов и пятьдесят центов — оно продавалось со скидкой…

Стояло перед глазами красное от удушья лицо Ланы — «я ничего… не помню…»

Нанять того, кто вправит ей мозги? Проследить, чтобы улетела куда-нибудь далеко и надолго? Приставить «невидимку», чтобы докладывал о ее местоположении?

В какой-то момент, среди холодного тумана ярости, закралась вдруг странная и новая мысль: а что, если она пришла не за ним?

Мо завис.

Да, Серпента. Да, шприц. Но что, если Лану Далински прислали на Пятнадцатый не по его, а по чью-то чужую душу?

Это меняло дело.

Весь следующий час Марио раскладывал в голове различные схемы поворота событий, но от надежды избавиться так и не смог. Женщина, способная убить из мести, являлась для него подвидом мутанта — нелюдем, — и работать с такой не хотелось. Однако потерпеть ее ради нахождения сапфира одиннадцать дней он мог. Даже сквозь ненависть. Долгий опыт в бизнесе научил его держать нейтральное выражение лица и с друзьями, и с врагами, и не высказывать Лане собственного мнения о ее умственных способностях и характере он, если постарается, сумеет.

Сапфир. Стоил ли он всех мучений? Стоила ли сама жизнь всех радостей и горестей, что преподносили ее будни?

Голубел вдали океан, все еще светило солнце. Для него, для других — просто светило, — и он мог его видеть.

Марио отыскал в кармане сотовый и набрал номер. Выждал несколько длинных гудков, затем спросил:

— Фрэнки? Здравствуй. Кассар. Можешь снова отыскать для меня по видеозаписям с уличных камер одного человека? Нет, давай занят ты окажешься в следующий раз…

* * *

Ревел движок мотоцикла; Марио почти в два раза превышал скорость — неделю спустя в почтовом ящике будет дожидаться штраф — и черт с ним…

Фрэнки сообщил странное: твоя мадам добралась на такси — номер такой-то — до пустыря на горе. Да, там, где фонтан. И парковка. И, кажется, больше ничего нет.

Есть. Мо совершенно точно знал, что там есть, — Портал. О нем переставали помнить, если с момента перехода прошло более трех-пяти дней, однако о нем все еще помнила Лана и знал Марио. Знал, потому что однажды ради интереса выяснил его местоположение — заплатил приличную сумму, потешил любопытство. Теперь пригодилось.

Объездное шоссе пустовало, но изредка приходилось обгонять: то ползущую легковушку со старичками, то тарахтящий мопед курьера, то грузовик с надписью «Лучшие продукты — в каждый дом!». Серпантин на обгонах становился в разы опаснее, но Кассар не сбавлял скорость.

Если Лана впала в панику и совершит обратный Переход, шанс отыскать сапфир растает окончательно. Да, разговор будет сложным: если девчонка все же пришла по его душу, придется убедить ее, что он не убийца — не намеренный убийца. Он найдет слова. Должен.

Если успеет.

Ее, сидящую на траве, он увидел сразу же — яркое розовое пятно на фоне зеленого травяного полотна — сумка у ноги, со ступни сброшена туфля. И испытал колоссальное облегчение — успел! Заглушил мотоцикл, едва успел выставить подножку, как уже бежал в сторону девчонки:

— Лана… Лана!..

Она моментально поднялась на ноги и попятилась назад:

— Не подходи! Я уйду… уйду с Уровня. И ты больше никогда меня не найдешь.

Ее лицо сделалось таким бледным, будто она никогда не выходила из пещеры на поверхность.

— Я уйду, слышишь?

— Погоди, стой! Стой! Да стой же ты!

— Чего ты хочешь? Назад свой аванс? За платье?

«Да засунь ты это платье себе в жопу!» — мысленно выругался Мо.

— Остановись ты. Отдохни. Один диалог — это все, о чем я прошу.

— Я не веду диалогов с убийцами, — Лана остановилась и вновь, как в примерочной, вдруг подобралась, сделалась сильной и злой. Пригрозила:

— Отвали от меня насовсем, слышишь? Или уйду.

— Да подожди ты…

Он сделал еще один шаг вперед и вдруг наткнулся на упругую невидимую стену — уперся в нее сначала шлемом, который держал в руках, затем лицом — будто влип кожей в теплую медузу, — а там и всей грудью.

А через секунду его с размаху отбросило назад.

* * *

Она более не желала с ним общаться — им нужно было расставить все точки над «i». Для нее Мо более не тот Мо, каким она знала его до сегодняшнего полудня. Раньше был человек, теперь — убийца.

«Не подходить… Не дразнить… Не реагировать…»

Кто их знает — маньяков, — какая у них логика? Вчера был нормальным, а сегодня параноик. Не понравится слово, выражение лица, покажется саркастичной улыбка, и сомкнутся снова вокруг шеи руки… Ну уж нет.

— Уходи, мы больше не работаем вместе. Я верну тебе все деньги — вышлю на счет. И за платье тоже. У тебя три минуты, слышишь? Если через три минуты ты все еще будешь здесь, я уйду на Четырнадцатый. Навсегда. А там у меня… влиятельные друзья, там меня защитят…

Она врала неуверенно и жалко и все это время пятилась назад.

— Лана…

Он держал в руке шлем.

— Ты меня слышал. Оставь меня в покое и больше не приближайся.

— Я хотел извиниться…

— Ничего не нужно. Не важно.

И она зашла за будку. Уселась в тени позади облупившейся стены — далеко от него, голоса не слышно — и поняла, что дрожит всем телом. Если не уйдет, ей придется войти в Портал. Назад не хотелось до боли, до застрявшего в горле истеричного крика — она прошла тот этап, прошла и не желает в него возвращаться. Где-то у океана белела колоннами у входа вилла — ее новый дом.

«Уходи. Уходи, пожалуйста. Оставь меня в покое… Оставьте меня все в покое…»

Пусть все наладится. Как-нибудь. И она выльет яд, выбросит шприц, отыщет работу — пусть даже плохую поначалу. Она пойдет в спорт — она любит спорт. Пусть только все наладится…

Какое-то время в тупичке с парковкой и фонтаном было тихо. Уехал? Нет, она бы услышала рокот мотора.

За будкой начинались заросли — плотные, густые.

«А что, если щит пропустит его? Случайно. Даст сбой…»

От этой мысли Лану тошнило. В паре метров от ее ноги росла трава — высокая, стрельчатая и колючая на вид, — дальше живописная, но крайне плотная растительность — в такую лезть себе дороже. Все плохо, везде крайности — спаси ее, Создатель, помоги принять верное решение…

В этот момент в ее сумочке зазвонил телефон.

Она не сразу поняла, что это звонок сотового — никогда раньше не слышала его. Подпрыгнула на месте, удивилась, откуда играет мелодия, даже огляделась вокруг. А после нехотя извлекла на свет жужжащую трубку. Долго держала ее на ладони и мысленно молилась — пусть Марио найдет слова. Абсурд, они ей не нужны, но пусть он их найдет. Какие-то нужные, правильные, такие, которым она поверит, чтобы мир, который треснул по швам, вдруг сросся назад и расцвел. Ведь так бывает — как в сказке? Ей отчаянно хотелось в это верить.

— Алло.

Она и сама не поняла, зачем ответила.

— Лана…

Прямо перед собой она смотрела стеклянным и безжизненным взглядом — знала, что Марио волшебных слов не найдет. Не заставит ее выйти из круга и сесть к нему на мотоцикл, даже если заплатит еще полмиллиона, ни за что не принудит захотеть его снова обнять. Никогда. Никогда-никогда-никогда.

— Ты душил меня.

— Я…

И тишина. Долгая, вязкая, бесконечная. Они молчали оба. Наконец, хриплый голос:

— Я сорвался. Прости.

— Как такое можно простить?

— Лана…

— Нельзя… душить… людей.

Ей хотелось плакать — в эту минуту ей было настолько жаль себя, что она готова была явиться с повинной к Патриции и заявить, что та была права. Мужики — козлы. Бывают ими.

— Твое тату…

— Что — мое тату? Думаешь, я пришла за тобой?

— А ты…

«… не пришла?» — он не договорил, но она услышала.

— Пришла, да! — заорала зло, уже сквозь слезы. — Но не собиралась тебя убивать. Я вообще никого и никогда не собиралась убивать!

— А она это сделала, — слова кое-как пробились через крик, и, расслышав их, Лана осеклась.

— Та девушка, — ровно добавил Мо, — с такой же татуировкой, как у тебя. Она убила Тома — моего друга. А я не успел его спасти.

Лана молчала почти минуту, переваривая, утрамбовывая новые пласты информации — те, которые не желала переваривать и утрамбовывать. Неужели? Кэти… все-таки… Нервно сглотнула:

— Что ты сказал? Повтори.

— Она убила Тома…

— Какого цвета были ее волосы?

Тишина. Короткий выдох:

— Рыжими.

— Ее звали…

Марио довершил фразу сам:

— …ее звали Кэти Саймон.

Чтобы выяснить черту, где невидимый барьер врастал в землю, Мо швырнул в него ошметком кокосовой кожуры и теперь сидел рядом с ним спиной к будке. Смотрел на синевшую у горизонта полоску океана, на звук шагов даже не обернулся. Теплый ветер колыхал волосы на его макушке; отблескивало в лучах солнца поднятое стекло на мотоциклетном шлеме. Шлем напоминал отрубленную голову инопланетянина — пустую пластиковую оболочку.

Лана опустилась на траву в паре метров от кокосовой кожуры. Тихо попросила:

— Расскажи.

— Рассказать что?

— Расскажи… все. Про Тома. Про…Кэти. Что с ней стало?

Голос Марио прозвучал спокойно и глухо — голос человека, обреченного извечно сознаваться в непоправимом.

— Она душила меня. Когда я пытался спасти его.

— Душила. Тебя?

— Да, шнуром от лампы.

— Разве может женщина…

— …удушить мужчину? Может. Если эта женщина невменяемая.

Лана знала, что такое невменяемая женщина, — Кэти была такой. Злой, почерневшей и одержимой.

— Она… Я…

Слова булькали в горле, как густая жижа, — пытались пробиться на поверхность, но их было слишком много. Предложения не складывались, и Марио недослушал:

— Я всего лишь хотел оттолкнуть ее. Кое-как размотал удавку, а после ударил ее — хотел отключить. Но она упала… Неудачно.

И тишина вновь повисла над газоном, забытой богом парковке и над будкой Портала, из которой никто не выходил.

— Они осудили меня.

— Кто?

Мо не оборачивался. Лана рассматривала его напряженную фигуру со спины — темную футболку, мощные плечи, сложенные локтями на согнутых коленях руки.

— Комиссия. Меня осудили и дали «розетку». Теперь раз в месяц для того, чтобы жить, я должен входить в комнату и выбирать камень. Если повезет — камень обеспечит меня существованием больше, чем на месяц. А если не повезет, то до следующей комнаты я не доживу.

— Что такое «розетка»?

Когда Марио поднялся с травы и обернулся, Лана разглядела на его усталом, будто постаревшем лице залегшие под глазами тени и глубокие морщины. И еще тоску — ту самую, которая все это время пряталась в глубине глаз.

— Вот эту.

Он резким движением стянул через голову майку и остался стоять перед ней с голым торсом. А Лана задохнулась от шока и удивления — в человеческую грудь был впаян блестящий медальон. Красивый и одновременно зловещий, в центре которого матово поблескивал черный камень. Четыре лепестка, словно крест, словно клешни краба, утопали в живой плоти.

Она не нашлась, что сказать, — открывала и закрывала рот, с ужасом изумлялась тому, что такое вообще возможно — изуродовать человека подобным образом.

— Что это… как…

Марио хмыкнул коротко и невесело. Почти равнодушно.

— Я расскажу тебе эту историю один раз — всю по порядку. И чтобы не быть голословным…

И он принялся чертить в воздухе Жест Правды.

Слова текли из Мо ровно, без запинки, как река в давно отвоеванном у земли русле, — не пугал его даже висящий перед лицом светящийся знак.

А Лана беззвучно плакала. Не слушала историю, но смотрела страшный, разворачивающийся перед глазами фильм и утирала слезы. Кого жалела — себя за трусость? Кэти за отсутствие ума? Тома за неудачно встреченную судьбу? Марио? Вот Марио она жалела точно. Потому что между строк этот сильный некогда мужчина тоскливо просил о помощи — скупо, немо, стараясь не глядеть в глаза тому, перед кем сделался рабом, пал в силу обстоятельств на колени.

Нет, он не пал. Даже в беде остался стоять на ногах, и по тону его голоса, по интонациям Лана знала, если откажет ему — он будет пытаться сам. Привык все сам.

Она вышла из круга — ступила в невидимый барьер и преодолела его, — когда история иссякла. Все еще висел перед мужским лицом, отбрасывая на кожу оранжевые блики, суровый символ; Лана опустилась на траву.

— Не бойся. Я не причиню вреда.

— Я знаю.

Даже если бы он не клялся в «не причинении ущерба» под зорким оком Жеста Правды, она все равно знала бы — не причинит. Вдруг до малейшей реакции ей стало понятно поведение Марио в примерочной — ход его мыслей, слова и действия. Действительно не хотел и действительно сорвался. А она, будучи в том же положении, не сорвалась бы?

Он вдруг стал ей глубоко небезразличен — этот крепкий, но в этот момент придавленный невидимым грузом изнутри мужчина, не потерявший в тяжелой жизненной ситуации ни спокойствия, ни рассудительности.

— Мы должны отыскать сапфир, так?

— Не должны. Но мы можем попытаться.

— Мы его найдем. Попытаемся.

Когда-то она не сумела помочь Кэти, но всей душой теперь желала помочь Марио — исправить хотя бы что-то, переписать грядущий трагичный конец.

Солнце, совершив привычный круг по небосводу, устало катилось вниз; купался в закатных лучах далекий океан.

— У этой истории есть и другая часть. Моя. И я расскажу ее тебе, только… отвези меня домой.

Еще недавно она отсекла бы себе руки, лишь бы не держаться ими за сидящего рядом человека, а теперь чувствовала, что обнимет его спокойно, без внутреннего сопротивления. Возможно, обнимет теснее, чем нужно.

— Ты, наверное, хочешь есть?

— Хочу. И пить, и есть. И еще я очень хочу выпить.

Он понял. Не стал комментировать — просто поднялся с травы и подал ей широкую теплую ладонь.

Когда дошли до мотоцикла, светящийся символ, надзирающий за тем, кто его вызвал, наконец, растворился в оранжевом вечернем воздухе.

Более всего она была признательна, что он взял заботы по добыче провизии на себя. Пока оставленная на вилле Лана принимала душ, Мо сходил в ближайший магазин и вернулся с тяжелым пакетом. Она как раз вытирала волосы полотенцем, когда он принялся выставлять на стол: запечатанный в пластик салат, вареный картофель, банку соленых огурцов, палку колбасы, хлеб…

— Водка?

— Я подумал, что сегодня она подойдет лучше всего.

Водку Лана ненавидела, но роптать не собиралась. Действительно: шампанское пьют в праздник, вино для удовольствия, коньяк тянут под хорошие истории, виски под плохие. Но чтобы извлечь на свет истории ужасные, требуется тяжелая артиллерия — и водка в самый раз.

— У меня нет стопок.

— У тебя есть кружки.

— Это ужасно… как в студенческой общаге.

Марио хмыкнул.

Он более не казался ей чужим — наоборот, своим в доску. Удивительно… «свой» — орудующий, как у себя дома, здоровый высокий мужик. Красивый мужик. Лану завораживала цепочка на его шее и тату на бицепсе.

За стол они сели, когда солнце лизнуло край воды у горизонта; сквозь кухонные окна лился тусклый розовый свет.

Она напивалась незаметно и неотвратимо — так набирают скорость несущиеся с заснеженной горы санки. Сначала кажется, что ты управляешь ими, и вот уже они управляют тобой. Ее не перебивали, слушали внимательно, и не ручеек, а целый фонтан из слов вдруг пробился на поверхность — гейзер, растопивший и смущение, и стыд. Прорвалась застарелая плотина печали, и Лана вдруг осознала, что ей не просто нужно — ей жизненно необходимо выговориться. Обо всем. Она прикладывалась к стопке, морщилась, долго отфыркивалась, пригубив, затем тщательно жевала огурец и продолжала изливать душу. Мо пил тоже; неспешно исчезали с тарелок бляшки колбасы, кусочки желтого сыра, все просторнее становилось в аквариуме-банке, где раньше теснились корнишоны, а теперь на дне плавал только один, а остальное — водоросли из укропа.

Водка общению способствовала. Под нее удивительно ясно вспоминались и пережитые эмоции, и совершенно ненужные подробности — Лана рассказывала про свои занятия, про учениц, про город, который оставила позади… Тяжело давались слова про Кэти, еще тяжелее про себя и Патрицию; легко про остальное.

Когда гейзер иссяк, она ощутила себя пустой, почти что невесомой и очень пьяной, избавившейся от груза. Они с Марио сидели по одну сторону стола, лицом друг к другу, и Мо, сложив руки на коленях, дослушав, долго молчал. Затем не выдержал, спросил:

— Зачем ты взяла этот шприц?

И покачал головой.

Лана икнула.

— Боялась.

— Чего?

— Что меня снова осудят. Скажут, что не хотела помочь ей тогда, не помогаю и теперь…

— Но месть — это не помощь.

— Поэтому я и не мщу.

Они снова замолчали. Сложились кубики-детали, встали на место недостающие элементы, и им обоим вдруг стало ясно, что они совсем друг другу не враги.

За окном стемнело; загрохотала басами ближайшая дискотека. Шелестел прибой.

Лана чувствовала себя пьяной-пьяной. И еще напуганной. Почему-то весь смысл совершенных в прошлом поступков и допущенных ошибок дошел до нее только теперь — здесь, в Ла-файе, на этой кухне.

— Я боюсь, Мо.

И она, не задумываясь, подалась вперед, положила голову ему на плечо — под веками стало темно, а внутри тепло.

— Чего?

— Того, что они придут за мной. Решат проверить, выполнила ли я задание.

— Не придут, — его низкий голос звучал у самого уха; Марио не подался вперед и не отстранился. — Пока я рядом, я сумею тебя защитить.

— Сумеешь? И через одиннадцать дней тоже?

— Если буду жив. А если нет, твое задание будет считаться выполненным.

Чтобы проверить, действительно ли он улыбается, Лана отклонилась назад. И убедилась — улыбается той самой улыбкой, в которой нет места веселью.

— Дурак!

Выдала в сердцах и ощутила, что ей одинаково сильно хочется его обнять и ударить.

* * *

— Если не получится с первого раза, мы попробуем еще раз. И еще… Будем ходить туда каждый месяц, пока не получится.

— Но действие раствора длится всего три недели.

— Мы купим новый.

— Химика нет.

— Отыщем Химика. И все заново.

«Мы… мы… мы…»

— Зачем тебе все это?

— Чтобы ты жил.

— Я чужой тебе человек.

— Уже нет.

— Чужой, Лана. Это все порыв… Водка.

— Не водка. И ты не чужой!

Она злилась.

— Мы справимся, слышишь? Не сдавайся. Мы сможем…

На щенячий энтузиазм Ланы Марио смотрел со снисходительной грустью.

* * *

А потом он предложил дельное — избавиться от шприца, и она отправилась в спальню грохотать чемоданом. Чувствуя себя не то шпионом, не то спецагентом из фильма, вернулась шатающаяся и непривычно серьезная, протянула ему коробку.

— Вот.

Под сенью наступившей ночи выбрались во двор.

Яд Марио вылил под корни здоровой пальмы, на замечание «Теперь точно сдохнет» он не обратил ровным счетом никакого внимания. Пустой шприц многократно обмотал бумагой и полиэтиленовым мешком, после чего сунул себе в сумку.

— У меня дома есть дробилка. Потом сожгу.

— Не касайся его только.

— Не коснусь.

Они стояли у края бассейна, и вода из-за подсветки в нем казалась неестественно голубой, как кусок забытого дневного неба. Прогретая плитка нехотя отдавала тепло, грела ступни. Газон там, где горели ночники, зеленел, а дальше терялся во мраке; южные ночи падали на Ла-файю тяжелой плотной бахромой.

Мо пора было уходить, но он почему-то стоял — ничего не ждал, но и не торопился.

— Не везет тебе с покупкой одежды, да?

Лана нервно хихикнула.

— Ну, почему же… Сегодня я поживилась новым платьем с ценником у горла и туфлей.

— Одной?

— У второй сломался каблук.

— Мда. Великий день великих покупок.

Кажется, он улыбался.

— Завтра с утра съездим снова, и ты пройдешься по магазину по-человечески.

— Без маньяков в примерочных?

— Без.

Его глаза сделались серьезными.

— И… прости.

Лана перебила:

— Проехали. Все хорошо, правда.

А потом, повинуясь вдруг порыву, попросила:

— Покажи.

Марио напрягся. Но спорить не стал — вновь поднял майку, развел локти в стороны, застыл. Вздрогнул, когда к лепестку «розетки» прикоснулись пальцами.

— Больно?

— Больно. Душе.

— А телу?

Тишина.

— Я подойду, ладно?

— Конечно. Заеду за тобой завтра в десять, как обычно.

И Мо, бесшумно обогнув стоящие рядом кресла и столик, скрылся на ведущей к калитке дорожке.

Завтра.

Завтра отсчет пойдет уже на часы — осталось десять дней.

Помаргивали в вышине звезды; застыли в отсутствии всякого ветра резные верхушки пальм. Неожиданно для себя Лана ощутила, что все хорошо — вопреки всему и несмотря ни на что. Она просила о том, чтобы все наладилось? И оно наладилось. Из врага Мо вновь превратился в друга — чудо. Он приедет утром, чтобы отвезти ее на завтрак, а после они вновь займутся камнями…

От этой мысли ей почему-то сделалось хорошо.

Прежде чем уйти спать, она не удержалась — задрала край юбки, опустилась на окаймляющую бассейн дорожку и сунула в теплую, как парное молоко, воду ноги. Спокойно вдохнула, выдохнула и зажмурилась от удовольствия.

Глава 6

— Никаких новостей о Химике?

— Никаких. Но я продолжаю поиски.

Фрэнки заглянул к Марио вечером, принес бутылку виски, предложил поиграть в бильярд. Мо отказался и от игры, и от выпивки; друг укоризненно покачал головой:

— Совсем ты сдаешь.

— Я не сдаю.

— И девчонке этой доверился зря. А что, если она все-таки настоящая Серпента?

— Она спокойно рассталась со шприцом.

— Спокойно. Потому что через десять дней она попросту выберет тебе не тот камень, и дело с концом. Это легче, чем колоть яд. Ты сам дал ей карты в руки…

— Может, и сам.

— Мо…

— Иди, Фрэнк, иди. Просто отыщи для меня Химика.

Уже стоя на пороге, короткостриженый темноволосый мужчина покачал головой. Марио вновь подумал, что его нос похож на утиный — приплюснутый, словно клюв. Такой напрочь изуродовал бы женщину, но мужчине он придал особый шарм. Уникальность.

— Легко сказать, — женщины, к слову говоря, Фрэнка Тротта — главу службы безопасности — любили. Вероятно, их сражала его властная аура и чуть презрительный взгляд. — Ни одна камера не зафиксировала, как он покидал дом. Он просто испарился из квартиры. Но так не бывает. Я найду.

— Найди.

— И не сиди в четырех стенах, а?

— Иди.

* * *

В следующие два дня Марио в полной мере осознал, что означает «гипертрофированный синдром отличницы», — Лана сидела над камнями сутками. Бесконечно упиралась в них взглядом, терла виски, что-то невнятно бормотала, иногда, кажется, ругалась. Она больше не видела его самого — смотрела мимо, — ела только тогда, когда он заставлял есть, забывала допивать чай, не позволяла уговорить себя отдохнуть.

— Подожди, мне кажется…

— Лана, ты перенапрягаешься.

— Я только начала…

Интересно, получи он в свое распоряжение «паузу», вел бы себя так же? Может, «пауза» имела некий побочный наркотический эффект?

Он чувствовал себя официантом. С тех пор как накануне утром еще раз свозил ее в «Амфору» за одеждой, Мо только и делал, что менял тарелки — мыл одни, ставил другие, разогревал полуфабрикаты, заваривал чай. Он бы сбегал в супермаркет за продуктами, чтобы приготовить полноценный обед, но почему-то боялся оставить Лану одну — она казалась ему почти невменяемой. Нет, внешне выглядела обычно, только глаза приобрели лихорадочный блеск и часто замирали, глядя на что-то. Сколько она проводила в «невесомости»? Он не знал. Если раньше в перерывах она приходила к нему с разговорами, расслаблялась, то теперь просто откидывалась на спинку кресла и… засыпала.

Он терпел до вечера. На ночь отвез на виллу — отдохнуть. Теперь терпел второй день — день-близнец, как две капли воды похожий на вчерашний.

Камни Лана постоянно держала в руках — раскладывала их, перебирала, иногда протирала тряпочкой. Она относилась к ним, как к гадальным костям, которые, если разложить правильно, в скором времени предскажут будущее. Нужно только понять, «как» разложить…

— Лана, так нельзя.

— Еще чуть-чуть, ладно?

Мо за нее волновался. С одной стороны, он был рад, что человека не приходилось принуждать, но, с другой стороны, этот самый человек «горел» у него на глазах. Черт, нанял же на свою голову… Серпента, говорил Фрэнк? Да не одна истинная Серпента не прилагала бы столько усилий, чтобы в час «икс» подобрать для него неверный камень. Фрэнк ошибся.

К пяти вечера, когда под ее глазами, словно осыпавшиеся тени, залегли темные круги, Марио едва ли ни силком выдернул Лану из кресла-гнезда, вывел на террасу, усадил в плетеный стул и приказал:

— Не проваливайся!

— Что?

— В невесомость.

— Куда?

— В «паузу».

— А-а-а, ладно.

Над Ла-файей занимался очередной закат. Ярко-синий до того повисший над городом купол окрасился нежным розоватым светом. Лана молчала — не то вновь подвисла, не то просто отупела от усталости; Мо злился. Он мог бы не обращать на нее внимания — занимается, и пусть занимается — ему же на пользу. Мог. Но не мог. Теоретически должен был сам заниматься интересными для себя делами: читать, мастерить из ракушек очередную игрушку — он всегда любил это неподходящее серьезному мужчине занятие и плевал на общественное мнение, — в очередной раз перебрать наверху рыболовные снасти. Мог привести в порядок, даже если не пригодятся… Вместо этого он нервничал, как доктор, под зорким наблюдением которого заболевал очередной пациент.

— Лана, ты горишь.

— Я… нормально.

— Не нормально. Ты уперлась в эти камни, словно одержимая. Они того не стоят.

— Еще как стоят!

Жар в ее голосе в другой момент заставил бы его улыбнуться, но не сейчас.

— Мы в любом случае выберем какой-нибудь. Ты. Или я.

— Я выберу правильный… Марио, я смогу. Нужно только еще чуть-чуть постараться.

— Ты сорвешься, не видишь? Ни в одно дело нельзя нырять так сразу и надолго — захлебнешься. Нужно иногда дышать.

— Я дышу. Но время…

— Время.

Это слово он выплюнул с такой неприязнью, будто оно кололо язык.

— Да, время. У нас осталось восемь дней.

— Вот именно.

— Что… вот именно? Я стараюсь.

Марио смотрел туда, где привычно синел у горизонта океан. Когда-то он хотел превратить свою необъятную лужайку в мини-поле для гольфа. Играл бы по вечерам с друзьями, пытался бы загнать мяч в лунку, потягивал бы холодное пиво. Какие у людей мелкие мечты… Ненужные.

«Восемь дней».

— Их может быть не восемь, понимаешь? Попадется еще один оникс, и будет в запасе месяц.

— Надежда умирает последней.

— Лана…

— Их может быть всего восемь. Если я не научусь различать камни, я могу случайно достать для тебя Цитрин. И тогда пять часов. Всего пять часов…

Зря он объяснил ей таблицу. Пусть бы она думала, что все они дают больше месяца, — не сидела бы теперь бледная, скукоженная и измотанная. Пила бы, как и раньше, сок, болтала бы о планах на будущее, цвела бы. Мо вдруг с отчетливой ясностью понял, что ему этого не хватает — живого человеческого общения. Минут тепла. Моментов «не одиночества». И да, та Лана, которую он знал еще двое суток назад, была для него предпочтительнее — Лана, не страдающая одержимостью «дай-мне-еще-час-и-я-увижу-сияние», но Лана — веселая девчонка. Забавная, смущающаяся, где-то робкая, где-то сильная. Живая Лана.

— Может быть, восемь дней, да, — проговорил Мо медленно и повернул голову в ее сторону. — Но я хочу их прожить.

— Вот и я хочу, чтобы ты прожил. И не восемь…

— Ты не поняла. Я. Хочу. Их. Прожить.

Она сидела застывшая, как изваяние, вокруг ног которого обвивалась ласкаемая ветерком цветастая юбка. Совсем не загорелая, не выспавшаяся, загнавшая себя до изнеможения.

— Что ты имеешь в виду?

— Хочу чувствовать. Не сидеть здесь, мотая срок, как в тюрьме, но гулять. Дышать полной грудью, наслаждаться, ощущать, радоваться. Мне не важно, сколько осталось времени, я хочу его почувствовать.

Его соседка нервно встрепенулась:

— Так иди. Позвони друзьям, позови их в бар, съезди на побережье. Действительно, ты ведь можешь не сидеть. У меня здесь все есть, я справлюсь сама. Камни, еда… Я могу спать внизу на софе, и мне не нужны одеяла…

— Ты перегоришь.

Она вдруг умолкла, нехотя согласилась с ним. Он раздраженно тряхнул головой:

— К тому же… у меня нет друзей.

— Как нет?

— Так. Я всех от себя отогнал, когда… — «когда получил „розетку“». Фраза повисла над тихой лужайкой, которая так и не превратилась в мини-поле для гольфа. — Я хочу попросить тебя об одолжении.

— Каком?

— Помоги мне… «прожить».

Она взглянула на него с вытянувшимся от удивления лицом, и Марио ощутил радость — он сумел ее расшевелить, вновь сделал чуточку «живой».

— «Прожить»?

— Да. Не просуществовать эти гребаные дни — сколько бы их там ни осталось, — а именно прожить. Ходи со мной куда-нибудь, гуляй, отвлекай разговорами. Если не сложно.

— А камни?

— Пусть они будут в перерывах. Получится увидеть сияние — хорошо. Нет — так я хоть буду знать, что я жил, понимаешь?

Она молчала так долго, что Марио начал сомневаться, что получит положительный ответ. Он уже приготовился глубоко вздохнуть и укрыться привычным одеялом тоски, когда Лана задумчиво склонила голову, нахмурила брови и спросила:

— А как вообще люди живут, Мо? Что они делают?

— То, что любят.

— А что любишь ты?

Он осекся.

— Не знаю. Знал раньше. Теперь… забыл.

— Забыл?

Ее глаза менялись, делались осмысленными, приобретали уже знакомое ему серьезное и вместе с тем хитрое выражение; скрипели в белокурой голове шестеренки.

— Отдохнуть, говоришь? — и через паузу. — Знаешь, что? Нам нужно устроить вечер откровений.

— Какой вечер?

— Вечер, когда ты расскажешь мне все, что ты любишь.

— Едва ли у меня получится. Мысли не о том.

— Значит, переключим, чтобы были «о том». Как насчет ресторана? Ты «за»?

— За.

Он выдохнул с облегчением. И обалдел, когда она попросила прихватить для нее блокнот и ручку.

Но поднялся наверх и все отыскал.

* * *

Она привыкла к «паузе». К состоянию невесомости, к монотонному гулу, состоящему из растянувшегося в бесконечность звука, к тяжести в теле и пустоте в голове. Привыкла, что мир — до того подвижный, живой, — стоит ей начать проваливаться, замирает, замерзает. Не покрывается инеем, но замедляется — тик-так, тик-так, пауза. Стоп. И Лана висит.

Она снова висела у себя в спальне, лежа на кровати.

Мо сказал — сначала домой, два часа отдыха. Привести себя в порядок, просто полежать, расслабиться. И она лежала. За два дня каким-то образом научилась не думать, тормозить мысленный процесс и просто наблюдать. Под пальцами мягкий шелк покрывала, сверху идеально белый — сейчас, в свете сгущающихся сумерек, серовато-синий — потолок. По центру люстра. Тени нет — ее скрал вечер; в ушах недовольно шипел заставленный петь на одной ноте прибой. Лана его не слушала.

Тик-так, тик-так. Часы не идут — только у нее в голове. Чем дольше висишь, тем глубже скатываешься в тягучие непонятные пространственно-временные слои, расползаешься, теряешься, сливаешься с миром, делаешься всем и будто бы никем. Она привыкала быть никем — частью реальности, созерцателем, наблюдателем, немым стражем.

В какой-то момент Лана поняла, что может заснуть в этом состоянии, не вынырнув, и напугалась. Вздрогнула, резко вдохнула, когда по ушам ударили звуки, в очередной раз поразилась тому, какой мир разнообразный и гулкий, какой он «ползучий» в разных направлениях, резко поднялась.

Ей нужно собраться. Подготовиться к походу в ресторан. Отвлечься. Черт возьми, Мо был прав — ей нужно временно отвлечься от паузы, забыть про нее.

Она неуверенно тряхнула головой, прогоняя остатки сонливости, и побрела в ванную принимать душ.

* * *

Ресторан выбрали на побережье, под отрытым небом.

Всю дорогу до него, пока ехали в кабриолете, который Мо впервые на ее памяти вывел из гаража, Лана думала о том, что он — Марио — прав. И не только в том, что даже в такой напряженный и ответственный период, ей требовался периодический отдых, но и в том, что пока она занята, он не мог «прожигать» жизнь зря. Сидеть, запертый в бунгало, тосковать, провожать восходно-закатный диск солнца глазами, считать бессонными ночами звезды и надеяться на лучшее. Скажи ей, что в запасе у нее осталось лишь семь дней, и она захлебывалась бы от жажды — жажды жить. Дышать полной грудью, пьянеть, обниматься, танцевать — она мечтала бы нырнуть в жизнь, переплестись с ней лианой и никогда-никогда больше не отпускать. До победного конца, до самой последней минуты. Наверное, не имея стальной выдержки, она вела бы себя куда хуже Мо — истерила, хандрила, пила, лила бесконечные слезы. Возможно, отправлялась бы в бар, плакалась бы на судьбу первому встречному человеку, изливала бы душу всякому, кто желал бы ее выслушать. И она точно не умела бы коротать часы в одиночестве. В толпе плохо. Без толпы еще хуже.

А он каким-то образом держался. Выглядел спокойным, пытался шутить, заботился не о своем, а о ее благополучии — кормил, развлекал, возил, спрашивал, не нужно ли чего. Она в подобной ситуации сделалась бы центром вселенной, той самой осью, вокруг которой вращается мир, Марио же сделал осью ее — Лану. Потому ли, что она помогала ему с поиском камня? Навряд ли. Он просто не желал становиться осью сам, зацикливаться на себе, делаться жалким пупом земли, которому каждый, раз он такой «бедный и несчастный», должен подтереть сопли.

В этот вечер Лана впервые осознала: она восхищается Марио. Его характером, выдержкой, стойкостью. Его умением не выпячивать эго, позитивным отношением тогда, когда к нему самому никакого позитивного отношения не осталось. Друг умер, наказание зря, старуха с косой, именуемая смертью, ночует во дворе, а Мо старается не падать духом.

Если бы это было расценено верно, она накрыла бы его ладонь, в этот момент лежащую на рычаге переключения скоростей, своей.

Но не успела.

Кабриолет свернул со средней полосы к тротуару, нырнул в свободную парковочную ячейку, сдал назад и остановился.

— Морепродукты?

— Нет, сегодня лучше без изысков.

— Понял.

Ресторан «Три краба» расположился прямо на побережье. Черные столы, бежевые скатерти, романтические подсвечники, меню-планшетики… С дощатого настила, который кончался в метре от их ступней, можно было сойти прямо на песок, где ровным рядом квадратных спинок маячили стулья для тех, кто хотел посидеть с бокалом у самой воды. А дальше прибой, огоньки далекой бухты и их блестящие дорожки-отражения — все, как на сувенирном календарике, привезенном с курорта.

Заказ официанту оформлял Марио. Лана, уже доставшая блокнот и водрузившая на девственно-чистую страницу ручку, смотрела туда, где темно-синее небо целовало морскую гладь. На деревянной сцене — они удачно выбрали самый удаленный от нее стол — три мужичка задорно бренчали на гитарах; им хлопали те, кто специально пришел послушать выступление. Музыканты играли талантливо.

— Выпивка?

— Много.

— Много? — удивился Марио.

— Да. Столько, чтобы тебя разговорить.

— Может, я разговорюсь, если меня пощекотать? Или привязать к пальме и пригрозить? Или просто попросить?

— Я и попрошу, — улыбнулась Лана, — но выпивку все равно лучше заказать.

— Так точно, босс.

Он шутил. А Лана, обдуваемая теплым вечерним ветерком, думала о том, что совсем не так она собиралась жить, когда прибыла в Ла-файю. Она не знала, «как», но как-то иначе. Уж точно не намеревалась проводить все свои дни с одним-единственным человеком, вечно подгоняемая совестью, пытаясь решить взваленную на плечи непосильную задачу. Пока непосильную.

— Грустишь?

— Нет. Философствую.

— Опять на уме камни?

— Опять они.

— Брось.

Она вздохнула. Марио выглядел чудесно: тонкая белая пляжная рубашка, узор на воротнике, расстегнутые верхние пуговицы. Небрежно закинутые назад пятерней волосы, кулон на шее, дорогие часы на запястье. Серые джинсы — простые и дорогие, — мягкие мокасины. Не спутник, а человек с обложки. Его манеры, как невидимый штрих-код, моментально распознавали окружающие — распознавали и начинали кланяться, лебезить. Делались излишне заинтересованными и обходительными, чувствовали присутствие человека — полезная-связь. Он привык. Она нет.

— Тебя многие знают, да?

— Да.

Он не обращал на взгляды внимания. Не видел их и не тяготился ими.

— Я заказал нам ром. В самый раз, если мы собрались играть в какую-то игру. Мы ведь собрались?

Лана оживилась:

— Собрались.

— В какую? Расскажешь правила?

Мо облокотился о стол, положил подбородок на сцепленные пальцы, посмотрел на Лану серьезно и с любопытством.

— Мы будем играть в игру «Вечер откровений». Я буду задавать вопросы тебе, а ты можешь задавать мне. Оба отвечаем честно. Все фразы желательно начинать со слов: «Я мечтаю…», «Я хотел бы…», «Я люблю…»…

— Забавная игра, я о такой не слышал.

Лана не стала пояснять, что придумала ее только сегодня и не столько из любопытства, сколько из необходимости выяснить о Мо как можно больше.

— И какие фразы могут начинаться со слов «Я люблю?»

— Ну, например, «я люблю кокосовое мороженое».

— Хм, я действительно люблю кокосовое мороженое.

Лана тут же сделала пометку в блокноте.

— Эй, ты не говорила, что будешь вести себя, как журналист.

— Я не журналист, — нагло хмыкнула в ответ. — Сегодня я твоя секретарша, ассистент и просто друг.

— Ну, если так…

Принесли ром.

— Я люблю кокосовое мороженое. А ты?

— А я шоколадное. Я вообще люблю все шоколадное. И потому теми блинчиками ты меня подкупил.

— Так вот чем тебе надо было платить за труды! Теперь буду ежедневно кормить тебя десертами.

— Не вздумай! Я пока вообще не занимаюсь спортом, и потому десерты больше есть не буду.

— Спорт — дело наживное. Через неделю займешься.

Тема «я люблю» постоянно скисала и воровато уползала в сторону. Хоть салат был вкусным, ковыряли его лениво, пили мало.

— Ты любишь ходить гулять?

— Конечно. Как и любой человек.

— Куда?

— Да куда угодно.

— И готовить еду?

— Тоже люблю.

— Какую?

— Все, на что есть настроение.

— Проводить время с друзьями?

— Как и все.

Записывать ей ровным счетом было нечего. Амебные вопросы — расплывчатые ответы. Сменили с веселой мелодии на грустную аккорды музыканты. Один из них хрипловатым голосом принялся солировать.

— Скорость любишь?

— Какой мужчина ее не любит?

— А чем любишь заниматься на досуге?

— Жить.

— Мо!

— Что — Мо?

— Так не пойдет. Помогай мне, слышишь? Помогай!

— Зачем это все, Лана?

Он вдруг сделался серьезным и напряженным. Накренился, начал сползать в душевный дискомфорт — она чувствовала.

— Я не хочу говорить о том, что я люблю. Это пустое… теперь.

Марио тряхнул головой.

— А жить, провожая солнце глазами из берлоги, не пустое? Мо, мы можем выбирать. Вот прямо сейчас, сидя за этим столом, мы можем принять решение, как жить дальше. Тебе, мне или нам вместе. Я могу каждое утро приходить к тебе на работу, и ты будешь продолжать меня кормить. Околачиваться вокруг, наблюдать за процессом, нервничать, не знать, чем себя занять. Или же мы действительно можем отвлечься и это время… прочувствовать.

— А камни?

— Камни я могу брать с собой — никто не запретил. Плюс ко всему на первом этапе, пока я еще не научилась распознавать это пресловутое сияние, мне и камни-то не нужны — мне подойдет любое окружение. И нам выбирать — буду ли я сутками напролет сверлить взглядом стены твоего бунгало, либо мы выберем занятие поинтереснее. Пауза-то от меня не убегает. А вот ты точно теряешь время зря…

Он отвернулся и молчал, долго смотрел на море, и Лане показалось, что он пожалел о словах, сказанных на террасе. Почему-то замкнулся, захотел укрыться, уйти от толпы. Затосковал душой.

— Марио…

Тишина. Певец заканчивал допевать песню — скоро раздадутся аплодисменты.

— Марио.

Нет ответа.

— Мо…

— Что?

— Мне… хотелось бы, слышишь? Просто хотелось бы узнать о тебе больше.

Квадратные челюсти поджались, на них снова отчетливо проступили углы.

— Давай, помоги и ты мне. Я ведь тоже здесь ничего не знаю и не видела. Сам говорил — я «горю».

Она использовала запрещенный прием — давила на его чувство ответственности.

— Вот и ты отвлеки меня рассказами о себе, ладно? Помоги расслабиться, потому что сама я уже не могу — каждую минуту возвращаюсь к мыслям о камнях.

Он обеспокоенно зашевелился — она избрала верную тактику. И Лана аккуратно додавила:

— Ведь наверняка здесь есть какие-то интересные занятия? Отвези меня, покажи…

Марио, наконец, посмотрел в ее сторону. Делано нахмурился и проворчал:

— А ты хитра, мисс.

Ей пришлось похлопать ресницами.

— Только сейчас мы выпьем, ладно? Три стопки рома за раз. За отдых. За встречу. За удачный исход, — предложила, потому что знала — не сможет отказаться.

— Три за раз? Без закуски и паузы? С ума сошла?

— Да они же маленькие!

Лана наблюдала за Марио, как питон за кроликом, — за жестами и реакциями, сменой выражений на лице, пыталась читать настроение из ауры.

— Пьем?

— Домой ты потом повезешь?

— Такси закажем.

И он решился:

— Тогда пьем.

— С закрытыми глазами.

— Без проблем.

Свою часть рома она собиралась вылить под стол.

— …можно съездить в соседнюю Гару — там дельфинарий. Еще говорят, кинотеатры неплохие — с объемным изображением. Я там не был.

Лану приятно развезло. Те три стопки, что Мо запрокинул в рот, она таки сумела плеснуть под скатерть, а вот остальные, чтобы не выглядеть подозрительно, пришлось выпить с ним вместе. Хорошо ли, что попросила много рома? Или плохо? Зависит от того, сумеет ли она вовремя остановиться.

Марио ожил и оттаял. Жестикулировал, вспоминал, то и дело брал с блокнота ее ручку (теперь Лана решила положиться на память, а не на блокнот), а через секунду клал обратно. Снова брал, снова клал. И говорил:

— А еще где-то неподалеку есть пещера с подземным озером. Говорят, стены и вода в ней светятся.

— Почему?

— Из-за микроорганизмов.

— Интересно.

— Хочешь, съездим?

— Наверное…

«Микроорганизмы» звучало отталкивающе. Как микробы или бациллы. Но съездить стоило хотя бы для того, чтобы отвлечься. По пляжу мимо стульев прогуливались парочки; колыхались на ближайшей пальме развешанные персоналом ресторана флажки, шуршали друг о друга.

— А еще… — Мо вдруг завис, размышляя, и Лана подумала, что так, наверное, выглядит со стороны, когда находится в «паузе», — слушай…

— У-у-у?

— Ты любишь морские прогулки?

— Очень.

Больная тема. Ей очень хотелось покататься по морю, очень. Но сначала на экскурсию не было денег, теперь времени.

— У меня ведь яхта…

— Правда?

И он улыбнулся, увидев, как вспыхнули ее глаза. Лана тут же отложила вилку, на зубчики которой до того накалывала картофельные дольки.

— У тебя настоящая яхта?

— И не одна, — Мо смутился, потупил взгляд. — Вообще-то я владелец яхтового завода. Бывший. Ну что, еще под одной?

— Угу, — чокнулись. Выпили. — Как здорово. И мы можем…

— Мы не просто можем, мы должны, раз уж ты спросила. Знаешь, я сомневался, что выведу ее из бухты. Ту, что в эллинге, я трогать не буду, а вот «Жемчужину» с восточного пирса…

— «Жемчужину»?

Лана забалдела окончательно. Наверное, ром. Наверное, теплый ветер, вкусная еда, плеск волн. А, может, Мо слишком красив… Нет, точно ром. Но белозубая улыбка напротив сносгшибательна. Ему никто не говорил, что он выглядит, как модель? Что его тело можно снимать для обложки журнала «Мистер Ла-файя»? Эти крепкие плечи под тонкой тканью рубашки, эти небрежные локоны… Почему их трогает ветер, а ей нельзя?

Она пьянела с катастрофической скоростью. Им однозначно нельзя пить вместе, так как она уже путается, что пьянит ее больше — алкоголь или блеск его темных глаз.

— Я ведь купил остров. Я тебе не говорил? Да, остров. Он, правда, крохотный, и на нем нет ровным счетом ничего, кроме шалаша для ночлега. Изредка я приезжаю туда после дня рыбалки, ночую. Или приезжаю утром, ловлю гарпуном рыбу, ближе к вечеру жарю ее на огне. Хочешь, устроим такой день?

— Хочу. Очень хочу.

Ей уже виделся безлюдный песчаный пляж, спокойный океан, фигура Мо в закатном свете…

— Ты — рыбак?

— Я люблю ловить рыбу, да. Но ровно столько, сколько смогу съесть — я не продаю ее ресторанам.

— Но тебе самому хватит одной рыбины. А это быстро…

— Тогда я ныряю.

— Ныряешь?

— Да, за жемчугом и ракушками. Из них я делаю поделки. Симпатичные игрушки…

Лана широко распахнула глаза. Ром или нет, но перед ней однозначно сидел человек, которого она до того совершенно не знала и к которому с каждой минутой, с каждым сказанным словом начинала тянуться все сильнее. Поделки, ракушки? Как чудесно…

— Мо, да ты романтик!

— Так и есть. Хочешь, удивлю тебя?

Они смотрели друг на друга с затаенным интересом и с отражающимися друг в друге улыбками.

— Хочу.

— Ты спрашивала, что я люблю… Так вот, я люблю мастерить забавные поделки из морских раковин, а после раздавать их лавочникам, которые ставят их для туристов по бросовой цене. Раздавал бы сам, вот только кто примет игрушку у мужика-бугая, да еще и без причины? Проще приобрести в лавке. За доллар, например. А еще я люблю звезды…

— Морские?

— Нет… Хотя, их тоже.

И понеслось.

Лана забыла, как дышать, — Мо заговорил, как поплыл. Округлился парус невидимой лодки, задул вдруг в спину волшебный ветер.

— …звезды на небе — я бы смотрел бесконечно. Хотел купить телескоп, да… отложил. Знаешь, я отложил и гитару, хотя раньше играл каждый вечер. Удивил? А я еще и танцую… — хитрая улыбка, от которой Лана стекла теплой лужицей под стол. — Но про гитару… Мне кажется, что в моей душе всегда звучит музыка, и иногда я пытаюсь ее подобрать. Одни аккорды нахожу, другие нет, но если нахожу, то проваливаюсь в меланхолию, от которой долго не могу отойти…

— Ты ее записываешь?

— Нет.

— Ты должен.

— Может быть. А ты ни на чем не играешь?

Лана покачала головой. Мимо проплыл статный официант с двумя объемными тарелками — с обеих свисали нежно-розовые крабьи клешни.

— А серфинг любишь?

— Я никогда не пробовала.

— Вот и я не пробовал. Хоть всегда хотел.

Пьяная или нет, она мотала на ус все, что он говорил, — все до единого слова. Запишет все дома, восстановит их диалог по памяти. Если не будет отвлекаться.

А отвлекаться, между прочим, хотелось все больше. Весь их разговор вдруг перестал сводиться к словам, к смыслам и фразам, он вдруг свелся к ощущениям вечера в целом — пляжу, душевной музыке, красивому собеседнику напротив, с которым Лане стало так легко, как ни с кем до того…

— Будешь нырять вместе со мной?

— Я боюсь глубины.

— Ты просто не видела, какое красивое там море… внутри.

— Не видела.

— Тогда с маской?

— С маской буду.

— Мы весь вечер обо мне… А что любишь ты?

— Я? Движение…

И она заговорила про танец, ритм и пластику. Про то, когда музыка пронизывает тебя насквозь, и ты сливаешься с ней воедино, становишься целым. Будто превращаешься в один из ее звуковых потоков, крыльев, становишься ее пульсом и телом… Затараторила, осеклась. Поняла, что увлеклась и смутилась, когда ощутила на себе взгляд Мо — новый взгляд, более глубокий и более пронзительный.

— Станцуешь для меня?

— Нет…

Смутилась еще сильнее.

— А как же воля умирающего?

— Дурачок ты… Станцую!

— Вот видишь… Я люблю грацию, люблю изящность. Люблю женщин…

Лана рассмеялась.

— А я мужчин.

Два взгляда — два перекрещенных меча. Два лазера.

— Красивых…

— Настойчивых.

Нет, ее не смутило, что он заговорил о женщинах, — в этот момент Мо смотрел на нее так, будто других женщин в мире не существовало. К тому же их слова все равно — шутка. Но нервишки щекотало, тело грелось, сознание плавилось.

— Чувственных…

— Страстных.

Его бицепсы напряглись и расслабились. Она сглотнула.

— Готовых к приключению…

— Склонных к риску…

— Изысканных…

— Веселых…

— С чертиками на дне глаз…

— Но не теряющих контроля над собой.

Он про женщин, она про мужчин. Но оба будто друг про друга… Вопрос-ответ. Приглашение на танец… Протянутая ладонь — коснешься, нет? Нет, ей просто кажется, все кажется… Рома было слишком много…

— Прислушивающихся к интуиции.

— Непредсказуемых…

— Страстных…

— Уже было, — улыбка, — выбери другое.

— Капризных?

— Умопомрачительных.

— Порочных?

— М-м-м… это как?

— Это? — взгляд темных глаз вдруг сделался тягучим, как теплый гудрон. — Секс на пляже, в море, в шезлонге…

Лана подавались ромом и одновременно сжала бедра.

— Э-э-э… — почувствовала, как кровь прилила к щекам, — о чем мы говорили до того? О яхтах?

— О ракушках?

— О гитарах?

И они оба расхохотались.

* * *

Ресторан остался позади и в пространстве, и во времени. Лане, находящейся в сладкой пьяной дымке, казалось, что просто сменилось место действия, как в киноленте: был ресторан, стал пляж. Они брели по нему босые. Волны, ласковые и теплые, как бархатистый ликер, омывали ступни, игриво тащили из-под стоп песок. Возвращались, облизывали, отступали. Мо говорил:

— Знаешь, чего хочет каждый, кто стоит на пороге смерти? Чего хочет по-настоящему?

— Чего?

— Любви. Любить и быть любимым. Потому что только любовь побеждает смерть. Знаешь, влюбленному не страшно шагать на эшафот…

— Страшно.

— Нет. Ему противно и горько, но ему не страшно. Потому что он опьянен чувством и им же обезболен.

— Ты точно романтик.

— Я нормален.

— Нормален. Так значит, ты хотел бы…

— Хотел бы. Но мне не грозит.

— Почему?

Она проваливалась в него, в Марио. Как в звездное небо. В его голос, в его мир, в его душу. Быть может, она уже?… Обезболена, как он сказал, и вовсе не алкоголем? Почему она падает, но не чувствует страха — одно лишь притяжение? Ладони покалывало от напряжения — хотелось протянуть руку и коснуться пальцев Марио. Он поймет… Она решится. Спустя пару тактов, пару секунд, пару шагов…

Сырой пляж проминался — сначала под пяткой, потом под носком; волны затирали их следы, словно ненужный и неидеальный на полотне мироздания рисунок.

Прежде чем ответить, Марио долго молчал.

— В последний раз я встречался с женщиной три месяца назад. Точнее, пытался встретиться… Но из-за Тома не приехал в ресторан.

— А после?

— Что «после»?

— Она не звонила? Не спрашивала, почему ты не пришел?

— Наверное, звонила. Я не ответил. Я тогда перестал отвечать. Совсем…

— А если сейчас?

Она и сама не знала, о чем именно хотела спросить: «Если влюбишься сейчас»? «Если позвонишь ей сейчас»?

Мо расценил вопрос по-своему:

— Сейчас и вовсе я бы никому не дал шанса.

Шанса. Она возьмет его руку, даже если он не даст. Не будет спрашивать.

— Ты ведь… красивый.

— Не в этом дело. Полюби меня кто-то сейчас, что я мог бы ему — ей — обещать? Я — человек, живущий от «комнаты» до «комнаты».

— А зачем что-то обещать?

— Потому что в любви все всегда требуют обещаний. Знаешь, любовь сложная штука — ее почему-то всегда приходится доказывать. Быть рядом, когда просят, звонить, совершать жесты, говорить правильные фразы…

«Мне не нужно доказывать», — чуть не сорвалось с губ Ланы, и она с досадой прикусила язык.

— Доказывают, только когда не верят, — пояснила хрипло. — Как Кэти. И это не любовь — это страх. Это были ее собственные комплексы. Бывают такие дураки, знаешь, которые считают, что любовь — это обязательное выполнение последовательных действий. Их собственная схема: если сходили дважды в неделю в ресторан — значит, любовь. Если проснулся, погладил и улыбнулся — любовь. Если позвонил три раза за день — любовь. А если вдруг хоть одна последовательность нарушается, у них в голове нарушается все.

— Ты говоришь про сто процентов человечества, Лана.

«Нет, не про сто. Про девяносто девять и девять». И ей отчаянно хотелось входить в оставшуюся десятую процента. Быть тем самым меньшинством-исключением, которому доказательства в любви не требовались.

Покачивались в руке сандалии. В какой-то момент одна выскользнула из пальцев, шлепнулась прямо в набежавшую волну — она отряхнула ее от капель, пошлепав подошвой по собственной коленке.

— А мы уже почти пришли.

Оказывается, «Три Краба» располагался не так уж далеко от ее виллы. Когда они успели оказаться среди знакомых ей бежевых лежаков, в этот момент сложенных друг на друга, словно гора досок в гараже плотника? Свернутые пики-зонтики, изборожденный множеством отпечатков за день городской пляж. Пила пиво возле закрытого на ночь магазина-будки группа из четырех парней и двух девчонок. Шумно смеялась, мяла в руках бока жестяных банок; кто-то шуршал в кабинке для переодевания, голосил о том, что в воду голым он полезет первым…

Голым. В воду.

Задать вертевшийся на языке вопрос она решилась только тогда, когда они пересекли невидимую преграду энергетической калитки, отделявшую ее частный пляж от городского.

— Мо, а ты когда-нибудь купался… голым?

— Конечно.

Они стояли у кромки воды плечом к плечу; друг на друга не смотрели, но ей хватало ощущения его близкого присутствия. Кажется, теперь она ощущала его фигуру нутром — тепло, мощь, гибкость. Ощущала и робела, будто слабела. Алкоголь выветривался, но Лане отчаянно хотелось удержать эту дымку бесстрашия и безрассудности — пригласить Мо в дом, может быть, в бухту, предложить искупаться голыми… вдвоем. Нет, она не решится, она столько не выпила.

— Это очень приятно, — он улыбался, и она радовалась, что не видит его лицо, потому что чувствовала, что едва ли способна себя контролировать. Ей хотелось слизнуть все его слова прямо с его губ, сделаться бесстыдной и заглушить речь поцелуем.

Божечки… Создатель, помоги ей — она либо рехнулась, либо отчаянно перепила.

Чернел под темно-синим небом океан, пенился бледными гребешками волн.

— Вода ласкает тело… везде. Ощущение не передать.

«Предложи попробовать, — молила Лана мысленно. — Предложи… Предложи…»

Она бы согласилась, она бы просто повела его к бухте, она бы разделась первой и вошла в воду, а там будь, что будет…

Марио не предложил.

Помолчал, а после добавил, что ему пора.

Он ушел, не прощаясь. Не наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, даже не коснулся руки, а она смотрела ему вслед с такой тоской, будто это не у него, а у нее безвозвратно утекало бесценное время.

Еще один вечер зря. Еще одна попытка впустую.

Лишь спустя минуту ей удалось приструнить себя — о чем она вообще думает? Спать, мадам-я-люблю-ром, спать.

«Марио — чужой тебе человек…»

Беда заключалась в том, что Мо больше не был чужим. Кем? Непонятно. Но не чужим.

Вилла встретила ее темными комнатами и густой тишиной.

* * *

Прежде чем уснуть, Лана нацарапала в блокноте:

«Серфинг. Гитара и телескоп. Танцы. Остров. Пещера. Кино в Гаре. Маска для ныряния…»

Спустя минуту зачем-то подписала «Женщины». Зачеркнула. Вывела снова «Женщина». Подумала о том, что нужно купить еще одежду — простую, но сексуальную — такую, какую любят мужчины, — и пририсовала сбоку сердечко.

Вздохнула. Отложила блокнот, выключила ночник и повернулась на бок.

Глава 7

Тонкий розовый шелк — прозрачный и невесомый. Не блузка, а отрез ткани — продувается ветром, колышется, прижимается к коже только лямками коротеньких шорт, под которыми кружевной бюстгальтер…

Мо подвисал. Безо всякой «паузы», без раствора — смотрел на Лану и никак не мог понять, когда она успела так одеться, наложить идеальный макияж, соорудить прическу из локонов? Вроде утро. И довольно раннее.

В кафе, где они завтракали, вокруг пустовали стулья; особенно учтивым сделался при виде первых посетителей дородный официант. Тень от тента пыталась накрыть всю поверхность, но веселые солнечные лучи уже отвоевали угол.

«С таким высокомерным и услужливым выражением лица он мог бы обслуживать самого Бога…»

Официант поставил на стол кофе, булочки и джем и уплыл. Взгляд Мо то и дело сползал от лица сидящей напротив девушки к лямкам. К бюстгальтеру под лямками — «а под ним просвечивают соски?» Он влип. Солнцезащитные очки надел не потому, что они сидели на улице, но потому что не мог совладать с собственным глупым выражением лица.

Лана стучала розовым ноготком по листу бумаги, на котором до этого что-то написала, и теперь смотрела на Мо вопросительно.

— Что? — он очнулся, смутился, затем вспомнил, что сидит в очках. Успокоился.

— У тебя много денег?

— Э-э-э, — не смог отыскать подходящий ответ и рассмеялся. — Вообще-то женщины всегда интересуются финансовым состоянием мужчин, но чтобы так прямо? Ты меня подловила.

Его подловил не вопрос, но ее чертова прозрачная блузка. И вид длинных стройных ног, теперь скрытых столом.

— Ну, наверное, все эти поездки, приготовления к ним что-то стоят? Потому и спрашиваю — у тебя же есть деньги?

— Есть.

— Много?

— Много, — ему вновь захотелось булькнуть усмешкой. — Хватит или на длинную и почти безбедную жизнь, или на короткую и очень богатую.

— Вот и хорошо. Тогда пройдись глазами по списку, посмотри, чем мы можем заняться сегодня. Я буду работать в бунгало, а ты, чтобы не сидеть, подготовь все, ладно?

Она разговаривала, как его супруга. Как женщина, заполучившая на него все моральные и материальные права, и о деньгах спрашивала почти номинально. Ему нравилось это чувство, что они — команда. Не просто двое, сошедшиеся поработать, но двое, коротающие жизнь вместе. Вместе в радости и в горе, вместе утром и вечером, просто вместе. Вдруг отступила тоска.

— Хорошо, я посмотрю.

— Вот и здорово.

Он в какой-то мере был рад, что ему не придется рассматривать ее с террасы — выворачивать шею, делать вид, что его совсем не интересуют эти короткие шортики и чертовы лямки от них, которые очень хотелось нежно спустить с девичьих плеч.

* * *

Обед.

Не зная, когда они вдруг прервутся для неожиданных занятий — морской прогулки или поездки в Гару, — Лана работала усердно. Висела в «паузе», смотрела то сделавшийся почти родным потолок с вентилятором, то на камни на столе и балдела от мысли, что у нее получилось. Получилось привлечь его внимание. Очки или нет, а его лицо, вытянувшееся от удивления при виде ее наряда, не сумела бы скрыть даже театральная маска. И эти нервные руки, сбившееся дыхание… Лана мурчала кошкой.

Лицо Мо и его реакции занимали все ее мысли в «паузах» — она будто висела дважды. Залипала, словно муха в меду, во времени и пространстве, залипала в своих мыслях о высоком и крепком мужчине. С одной стороны, радовалась, что сумела пробить первый слой брони, с другой, постоянно тревожилась — семь дней, а она так и не приблизилась к пресловутому сиянию. Каким образом она сможет помочь Мо, если не достигнет успеха с раствором Химика?

«А, может, Химик врал? Может, и не было никакого более глубокого действия, может, была лишь тяга срубить легкий миллион? Два миллиона? Или сколько там ему заплатили… Ведь не зря же пропал».

Застывший мир лениво наблюдал за ней ровным белым потолком, гребными лопастями вентилятора, свисающим с плафона шнурком. Мир не торопился являть ей свои глубинные стороны — был и оставался твердым и материальным. Слишком плотным, слишком грубым для того, чтобы сквозь материю пробивалась энергия, слишком… обычным. Словно дед, который с усмешкой наблюдает за жалкими попытками ученика просверлить взглядом черепную коробку и обнаружить в ней упрятанную кладезь мудрости.

Возможно, ей нужна какая-то встряска — алкоголь, трава?

Траву курить не хотелось — Лана не пробовала и начинать не желала. Алкоголя в последние дни было достаточно. Тогда что?

Если ситуация не изменится в течение этих семи дней, то улыбки превратятся в плач.

У них есть шанс вытянуть Сапфир и просто так. Есть, утешала она себя, бесконечно нервничая от того, что прогресс не наблюдается. В конце концов, шесть камней, исключая Сапфир, позволят прожить Марио еще месяц. Некоторые, как Лараит, больше месяца — почти три. Восемьдесят дней. Алмаз — пятьдесят шесть, Оникс — сорок четыре, Аквамарин — тридцать четыре, Рубин — тридцать два, Аметист — тридцать.

Она хмыкала, думая об этом. Тридцать — издевка. А что, если в последний день ты не успеешь доехать до комнаты? Банально не успеешь — действие камня истечет на час раньше, чем получишь координаты?

Нет, вроде бы Мо говорил, что координаты возникают за сутки до появления комнаты. Значит, хватит и двадцати девяти дней. В теории. В очень жесткой теории.

Что за извращенный ум придумал это наказание?

Да, хорошо, если Лараит, Алмаз, Оникс, Рубин или Аквамарин. А что, если они случайно выберут Хризолит, Циркон или Цитрин? Первый даст двадцать четыре часа, второй всего двенадцать, последний жалких пять.

Пять часов жизни. При мысли об этом Лану передергивало, а вокруг будто делалось холоднее. Сейчас вокруг тепло и уютно — жизнь, свет, смех, улыбки, надежда.

Если Цитрин — свет вокруг померкнет. И для него, и для нее.

* * *

На Гару требовался целый день с самого утра. На морскую прогулку тоже. Серфинг? Может быть, вот только с самого утра Ла-Файю продувал такой сильный южный ветер, что вздыбленными гребнями океан тестировал и истинных профессионалов, а уж новичков «потопил» бы и подавно. Нет, для обучения серфингу день неподходящий, как и для ныряния с маской. А вот для какого-нибудь концерта — самое оно. Осталось решить, куда?

Он как раз возвращался с пирса после того, как проведал «Жемчужину», и собирался зайти в продуктовый магазин, когда на пузатой афишной тумбе увидел пестрое и цветное объявление:

«Конкурс танцев „Ла-чача“! Пляж „Голубая коса“, начало в девятнадцать ноль-ноль».

Мо не дочитал ни про вступительные взносы, ни про призы — он просто содрал рекламную листовку с тумбы целиком, аккуратно свернул и запихнул в карман.

В продуктовый магазин он вошел, улыбаясь.

* * *

— Конкурс танцев? Ты свихнулся?

— Ты же говорила, что танцуешь.

— Я и танцую…

— Тогда в чем дело? Боишься?

— Я не боюсь.

— Бои-и-и-ишься.

Он ее дразнил и насмехался над ней. Дерзил взглядом, подхлестывал наглой улыбкой, издевательски качал головой.

— Мы же никогда не танцевали вместе.

Лана сонно терла глаза — к трем она все-таки выдохлась и провалилась в короткую дрему.

— Можем начать хоть сейчас.

— Сейчас я работаю… И меня, между прочим, не мешало бы накормить, а то с утра одна только булочка с джемом.

— То на диете, то не на диете, — вставая за плиту, Мо довольно склабился. — А костюмы я для нас найду — знаю один правильный магазинчик. Будем блистать. Насчет «станцеваться» — там сказано, что танец — голимая импровизация. И, значит, станцовываться бесполезно. Неизвестно, какая будет звучать музыка.

Глядя на Марио, облаченного в белоснежный передник и рассуждающего про вечерние развлечения, Лана обреченно поняла, что теперь для того, чтобы сосредоточиться на камнях, ей потребуется приложить титанические усилия.

— Во сколько начало? — спросила недовольно, почти зло.

— В семь. Мы можем подъехать позже.

— Ты уже все решил, да?

— Ну, тебя же нужно отвлекать? — «А заодно и потискать» — хитро блестели его глаза. — На «Жемчужине» завтра — я успею все подготовить. А сегодня… тряхнем. Какой у тебя размер?

— Размер чего? — Лана ворчала, как старая бабка, которую некстати спросили про маркировку любимых панталон.

— Сорок четыре — я прав?

Она сделала вид, что не услышала его, вместо этого демонстративно начала двигать по столу камни, пытаясь придать их строю новый и такой же бессмысленный, как и прежний, порядок.

— У меня нет прически.

— У тебя уже с утра отличная прическа.

— Туфель.

— Будут.

— Макияжа…

— Так и скажи, что в тебе нет запала — мисс «боюся-боюся».

Лане хотелось залепить ему пощечину. Резвую и звонкую. А еще уткнуть лицо в подушку, чтобы Марио не увидел, насколько ярким сделался румянец на ее щеках. Трогать мужчину — эротика. Танцевать с мужчиной — почти что секс. Ей до бабочек в животе хотелось потрогать Мо, обвить руками мощную шею, прижаться своей грудью к его, потереться низом живота о его бедра…

Он напросился. Сам. Знал бы, на что, так не тащил домой афишу.

* * *

«Хороший» / «Плохой». Как легко даются суждения. Почему так просто крепятся к вещам ярлыки? Чужое мнение, случайность, поворот событий? Почему в другое время Лана смотрела бы на Цитрин обычно, а теперь ненавидела этот блеклый камень? Почему, оказавшись в ювелирном, никогда и ни за что бы не купила украшение с ним, зато с Сапфиром приобрела бы охотно?

Предубеждение. Страх.

«На всякий случай». Чтобы не накликать беду — так она объяснила бы выбор себе. На всякий случай.

А ведь камни — просто стекляшки. Тот шутник, который задал им отрезки жизни для «розеточников», вполне мог бы сделать Сапфир ядовитым для ее рук — надели он его всего пятью часами, как Цитрин, и Лана никогда бы более не прикоснулась к темно-синим граням.

Игра понятий. Случайность. Иллюзия.

Марио хороший, потому что добрый, потому что… устойчивый. Кэти плохая, потому что неустойчивая. Все могло быть наоборот — Патриция мудрой, Том преступником, сама Лана могла вообще не выпить тот раствор, если бы не пошла на площадь пить сок… Кто отвечает за случайности, и случайны ли они?

Мо уехал за одеждой для танцев. Накормил, перемыл посуду, подмигнул и был таков.

Самоцветы привычно лежали на столе в хаотичном порядке, равнодушные к ее попыткам увидеть в них большее; привычно давила монотонным звуком на уши «пауза».

Лана выдохнется снова. Провисит в ней двадцать внутренних минут или полчаса и выдохнется. Вынырнет в привычный мир еще более разочарованная, нежели раньше, будет привычно корить себя — она плохо старалась. Она бы старалась хорошо, если бы знала, как стараться.

Мо погибнет — вдруг эта мысль ударила ее плетью. Ничего не выйдет. Пробегут, словно скакуны, еще семь дней (уже шесть с половиной), возникнут на экране его мобильного зловещие координаты, и они отправятся туда — в его последнее путешествие, где перепуганная до смерти Лана выберет не тот камень. Она попросту не сможет выбрать «тот», потому что не узнает его, потому что ничего не видит.

Ей хотелось плакать.

Подавленная и потерянная, она слепо смотрела вокруг и думала — может, соврать? Соврать ему, что у нее стало получаться? Чтобы он жил с надеждой. Гуманнее ли это, чем жить без надежды? Вот только, если соврать, она будет давиться каждый словом, своей собственной ложью, она не сможет более смотреть ему в глаза. Сегодня он снова аккуратно спросит: «Ну как?» — и она уныло качнет головой — никак. Качнет и почувствует себя самым никчемным человеком на земле, самым стыдным, самым жалким. Ей поверили, на нее положились, а она…

Лана сползала все глубже. Мир вокруг почему-то делался все темнее, все зыбче — она будто падала спиной в туман. Ощущение страшное — будто летишь с высокой скалы в бездонную пропасть… или нет — под воду. Тонешь в тягучей жиже, где нет возможности дышать, — все материальное вокруг становится подвижным, как дымок, расползается по швам у тебя на глазах, и ты сам расползаешься тоже. Ощущение напоминало смерть.

Зажмурившись, Лана вылетела из безвоздушного пространства почти что с криком. Резко выпрямилась на кресле и обняла себя ледяными руками. Ее трясло. Чувство, что ее собственное тело состоит из странного дымка, не пропало — она почти растворилась во тьме, почти позволила ей поглотить себя. Долго не могла отдышаться, хотя кислорода вокруг хватало, ежесекундно объясняла себе, что все в порядке — вот бунгало, вот привычный стол, вот солнечный свет — на улице день, день, и все хорошо…

А потом вдруг застыла оглушенная — вдруг поняла, кристально ясно осознала — «а ведь это оно и есть!». Эта тьма! Этот страх перестать быть привычным человеком. Чтобы перешагнуть невидимую черту, ей нужно провалиться глубже, — позволить телу раствориться. Ему и ее старым убеждениям нужно трансформироваться, и тогда что-то сдвинется с мертвой точки, потому что мир для нее станет иным.

«Нет, нет, нет…» — твердило испуганное и привыкшее к привычным формам сознание.

«Да», — жестко слышалось из глубины.

Да, да и да. Придется.

Лана никогда не рыскала по бунгало в отсутствие Мо (в его присутствии, впрочем, тоже), но теперь обстоятельства изменились — она искала нечто, способное ее морально поддержать. Уже пробовала посидеть на террасе, послушать скрежет пальмовых стволов и успокоиться — не помогло, — теперь копалась в холодильнике. Есть у него шоколад или нет? В дверце стояла початая бутылка коньяка — она на секунду задумалась и… отвела взгляд. Нет, алкоголь не поможет провалиться во тьму — он отключит сознание и погрузит в сон. Нужен шоколад.

Черт, есть у Мо шоколад или нет?

Целая плитка нашлась на нижней полке — люксовая, обернутая дорогой бумагой, шуршащая изнутри фольгой. С победным выдохом Лана извлекла ее из холодильника, отнесла к столу и плюхнулась в кресло. Развернула неаккуратно, оторвала обертку с одного края, бросила на стол угол от звенящей фольги и тут же откусила от застывшего бруска огромный кусок. Жевала долго и с удовольствием, размазывала терпкую какао-массу языком по небу и плевать в эту минуту хотела на извечную диету. Им вечером танцевать — все сгорит. А вот тьма ждет. Если ей удастся пересилить себя и нырнуть глубже, возможно, этим вечером она впервые обрадует Марио хорошими новостями. И воображаемая радость в его глазах немного пересиливала испуг.

Тьма окружала плотной завесой — Лана падала. Ей истерически не хотелось опускаться все глубже, но она терпела. Напоминала себе, что все еще дышит, что жива, что это просто игра сознания — временно помогало. Иногда полет «спиной в черную расщелину» замедлялся или приостанавливался вовсе — так случалось, когда ее мозг вдруг взбунтовывался и начинал тянуть на поверхность, в привычный мир, и тогда Лана с упорством палача вновь клала собственную голову на эшафот, и падение возобновлялось.

Тело исчезло, разум вновь становился дымкой. Текли неслышные и несуществующие в «паузе» минуты. Она больше не пыталась думать, смотреть или ощущать — темно, просто темно. Так темно, как будет после смерти, ибо такой тьмы, которую она видела под веками, неспособно создать жизненное пространство. Только безжизненное.

Тела не стало. После не стало мыслей. Еще через какое-то время не стало ее самой.

Она не заметила, когда перестала сопротивляться, — падает и падает. Если умрет, сидя в кресле, то Марио хотя бы скажет, что она старалась. Так старалась, что…

Мысли вновь прервались, сделались ненужными. Она достигла дна и теперь лежала на нем бесформенной массой; свет остался где-то наверху, так далеко, будто никогда и не существовал. Исчезли звуки и эмоции, стерлись воспоминания; Лана перестала быть Ланой. Время растянулось в бесконечность и замкнулось в кольцо.

Мира нет. Ее нет. Ничего больше нет.

В одно из следующих мгновений, случившихся по истечению, как ей показалось, многих лет, Лана поняла, что видит свет.

Снова свет?

Когда она медленно приоткрыла веки, то поняла, что мир более не состоит из твердых материй. Он подвижен, он гибок, он переливчив.

И он сияет.

* * *

Вернувшегося домой Мо она от избытка чувств колотила кулаками в грудь и все повторяла:

— У меня получилось, получилось, слышишь?

Лана чувствовала себя счастливой и слепой. Царапала его футболку ладонями, снова припечатывала ее пятерней, а после, ослабев, сползла на пол.

Он молчал и обнимал ее так крепко, что было трудно дышать.

* * *

— Я съела твой шоколад…

— Молодец. Я для тебя его и купил.

— И… даже хотела выпить коньяку, но не решилась. Я не знала, что делать, представляешь? Я боялась, что не выйдет, я очень боялась, я та-а-ак… слов не хватит, чтобы описать. Я…. они сияют, Мо. Камни. И мир сияет — Химик был прав.

Голос Марио охрип:

— Я боялся, что он соврал.

— Я тоже! Я еще подумала — а что, если… Но он не соврал, знаешь? И, если вышло один раз, выйдет снова. Теперь… есть шанс. Настоящий.

Она почему-то продолжала греться в кольце его рук. Там, где тепло и безопасно, там, где защитят, там, где в эту минуту радовались вместе с ней.

* * *

Тем же вечером.

Он позволил ей примерить туфли на высоком каблуке, но так и не показал купленное для выступления платье, и всю дорогу до «Голубой косы» Лана сокрушалась о том, что будет, если оно ей не подойдет?

Подойдет — смеялся Мо. Они ехали в кабриолете свободные и счастливые, как сбежавшие из тюрьмы узники; Лана — нервная и возбужденная — ерзала на сиденье, ее сосед почти все время улыбался. Впервые за долгое время тоска в его глазах отступила далеко-далеко, и им двоим вдруг явилась надежда на то, что отныне все будет хорошо. Надежда не ложная, но истинная — яркая, как птица Феникс.

С того момента, как Марио вернулся в бунгало, Лане удалось провалиться в «сияние» еще только раз — всего один короткий раз, — но этого хватило, чтобы она уверилась — процесс пошел. Камни действительно испускали свечение. Она еще не научилась улавливать разницу; состояние падения во тьму давалось тяжело, и Марио настоял — нужно ехать. Пляж, танцы — все это как раз та самая смена активности, которая позволит ее разуму отдохнуть.

Грохот зажигательных ритмов, доносившихся с «Косы», слышала вся Ла-файя. Свободные парковочные места разобрали давно; кабриолет некуда было воткнуть — его пришлось оставить напротив продуктового супермаркета, в ячейке с надписью «для персонала».

— Нас оштрафуют.

— Пусть штрафуют, — водитель легко махнул рукой. Что такое штраф в сравнении с замечательным вечером?

Через дорогу к собравшейся на побережье толпе они не шли — бежали. Лана цокала по асфальту шпильками, Мо держал в руках два пакета с одеждой.

— Под номером двадцать четыре будете, — перекрикивал музыку лысоватый и вспотевший менеджер. — Держите номерок.

Ей прикололи булавкой к блузке бумажный кружок.

— Сейчас выступает пара под номером двадцать. Вы пока в примерочную. Одежда с собой? Когда вас объявят, выйдете с разных концов сцены на помост. Трансляция на камеры идет в реальном времени. Что? Музыка? Нет, заранее не объявляем — все на месте, на месте, девушка. Как, вы говорите, ваша фамилия?

Во вспученном и потертом журнале ручка с синей пастой вывела ее фамилию — Далински. Через дефис приписала — Кассар.

— Готовьтесь, готовьтесь, мне нужно записать следующих…

За ними стояла целая очередь желающий станцевать на публику: парень с пирсингом в губе и татуированная девчонка, густо пахнущая духами и алкоголем; пытающаяся казаться спокойной пожилая пара — седовласый мужчина похлопывал по руке немолодую, но задорную спутницу — оба перетаптывались на месте от возбуждения. Подталкиваемая в спину, Лана успела подумать, что этим бы лучше отсидеться дома ради собственного здоровья, ведь «Ла-чача» — конкурс бойких страстных танцев, а не медленных размеренных вальсов.

— До встречи на сцене, — шепнул ей на ухо Мо.

— Если платье не подойдет, я тебя убью, — успела она выдохнуть прежде, чем они разделились.

Марио увели налево, в кабинку для мужчин, — Лану направо. Когда она поднималась по лестнице, стихла музыка, и пляж взорвался аплодисментами. Зычно поздравлял с успешным выступлением неких Карлу и Алана ведущий; посвистывал микрофон.

Готовилась выступать пара под номером двадцать один.

Yanni — Ritual De Amore (Desire)

«Только бы не медленное, только бы заводное…» — неслышно бормотала Лана, выискивая в примерочной свободный угол. Чтобы не едва касаться, а чтобы страсть, хлесткая и ярая, как обжигающие до сладкой боли удары кнута… Над зеркалами, безжалостно разгоняя полумрак мини-комнаты, горели ряды лампочек, и эти лампочки превращали гримерную почти что в операционную. Вертелись, придирчиво разглядывая свои отражения, девчонки номер двадцать два и двадцать три — рыжая и брюнетка. Подруги.

— Ну, как я?

— Самый самолет!

— А Никки видела?

— Увижу из-за ширмы.

На Лану — конкурсантку номер двадцать четыре — не обратили внимания. Ввалилась в комнатушку Клара — возбужденная до предела, потная, мерцающая, словно электричеством, недавними похвалами и аплодисментами.

— Круто! Это было круто! Ох, я б еще…

Но ее «еще» кончилось — настало время занавеса. А вот для Ланы занавес еще не открылся, и она юркнула за ширму и нервно развернула пакет. Что там? И обалдела, разворачивая платье. Тяжелое, сплошь усеянное золотыми стразами и короткое до неприличия, с бахромой по низу. Золотое — в тон туфлям.

— Мо-о-о….

На груди прозрачная сеточка, сбоку узор, на спине до самых ягодиц молния.

— Черт, я же сама не застегну. Девочки, вы мне поможете? — высунула голову из-за ткани.

— Поможем, — склонившись к зеркалу и подкрашивая губы, отозвалась брюнетка, — надевай, пока не ушли.

И Лана принялась втискиваться в наряд.

Она прокляла Марио. Почти прокляла. Потому что платье открывало ноги до того самого места, откуда они начинали расти, потому что оно сидело так плотно, что становилось трудно дышать — или ей трудно дышать из-за волнения?

Молния на спине сошлась кое-как, и с финальным «вжи-и-ик» Лана увидела абрис своей фигуры лучше, чем если бы стояла перед зеркалом полностью голой.

— Ух ты! Круто!

Рыжая конкурсантка уже ушла выступать — со сцены доносились размеренные звуки «татамбы»; в примерочной остались они вдвоем — Лана и чернявая «двадцать третья» в черно-синем блестящем наряде.

— Смелая ты!

Это не Лана смелая — это Мо. Это он выбрал плавленое золото с миллионом висюлек понизу, это он подобрал к нему желтый купальник — специальное спортивнее нижнее белье. Если бы ни оно, Лана бы на сцену не вышла — уж точно не в стрингах, в которых была до того.

«Предусмотрительный… Внимательный… Дерзкий…» — ей хотелось его придушить.

И все же выглядела она изумительно: подколотые на макушке локоны (заколка отыскалась в примерочной); стильная пара браслет-серьги; длинные, едва тронутые загаром стройные ноги; блестящие, как у пантеры, хищные глаза — ох, они станцуют…

Они порвут не зал, нет, — они порвут друг друга.

Она обучалась танцам, но никогда не преподавала их — не умела. Слишком сильно поддавалась музыке, обматывалась ею, словно ситцевым шарфом, и отправлялась в полет так, как того просила душа, — без заученных па, без движений по канонам. Ни разу не смогла бы повторить один и тот же полет-мотив дважды, но определенно, если бы умела рисовать серебряными нитями, могла изобразить его отпечаток на полотне мироздания: скорость — птицу, размеренность — дерево, романтику — шелковый бант, любовь — сияющую звезду. Ей было проще стать этой самой звездой на уровне чувств, нежели объяснить, куда и как для выражения «звезды» должны двигаться руки.

Туфли сидели, как влитые, — давно она не стояла на столь высоких шпильках. Это задорило. В эту секунду, наблюдая за дерганым ритмом тела брюнетки на сцене, Лана едва заметно раскачивалась взад-вперед и чувствовала себя королевой. Она убьет его одним взглядом, покорит раз и навсегда, и это день — их ощущения друг от друга, а не сам танец — они запомнят на всю оставшуюся жизнь.

Лишь бы повезло с музыкой, лишь бы повезло…

Через тридцать секунд время брюнетки истекло; паре «двадцать три» хлопали вяло и больше для проформы.

Черные глаза стали магнитом. Их с Марио взгляды с первой секунды будто сцепила проволока — колючая, стальная и крепкая. Он раздел глазами ее, она его. И на мгновенье ослабела — не учла, что, будучи львицей, она встретится на сцене со львом. Не со львенком, не с жидкогривым юнцом, но с вожаком. Львом и змеепитоном в одном лице.

Далински. Кассар. Их фамилии объявили зычно и профессионально, предложили публике поддержать конкурсантов, но ни Лана, ни Мо аплодисментов не слышали — он смотрел туда, где сквозь бахрому при любом движении рисковали показаться желтые трусики, она — на открывающуюся в вырезе белой рубашки загорелую грудь. И блестящий кончик розетки-звезды. Рубашку он распахнул, волосы причесал так, что даже они умоляли «запусти-в-меня-пятерню», взглядом уже шлепал Лану по обнаженной заднице крепкой ладонью.

Она прищурилась, фыркнула, подобралась. И, взвинченная до предела, вдруг хищно и ласково расплылась по сцене, когда заиграла «Дамора» — напряженная музыка страсти.

Дамора — звук барабанов, выбивающих ритм сближения двух сердец, пульс, соединяющий два в одно, и Лана грациозно поплыла навстречу партнеру, вскинула руку, обняла его за шею — впервые коснулась непослушных волос на затылке…

Их обожгло почти сразу же, уже не через взгляд — физически. Задвигались в унисон бедра — ее бахрома и его плотные, обтягивающие мощные ноги штаны, — чиркнула о подол золотого платья молния его ширинки, легла ей на ягодицу горячая мужская ладонь.

Теперь Лана чувствовала не только музыку — рисунок из нитей в воздухе, — но и партнера — жгучего, как южный ветер Ла-файи, притягательного, словно блеск единственного в мире драгоценного камня, умопомрачительного до пересохшего во рту языка…

«Ты прекрасен…»

«Ты изумительна…»

Они сближались и расходились — с каждым разом все ближе, все плотнее, будто тянула навстречу друг другу невидимая нить, и каждое движение стоп, кистей — немой диалог, понятный лишь двоим. Музыка лилась, стучала, бурлила, кипела и пенилась волнами страсти; Лана кипела вместе с ней — еще никогда на своей памяти она не чувствовала партнера так хорошо — не второй человек на сцене, но будто бы продолжение ее самой; золотые нити переплелись с серебристыми.

«Слишком хороша…»

Ей по бедру ласково провела мужская ладонь. Резкий разворот, взметнувшиеся за спиной волосы; его лицо сжато у нее в ладонях.

«Не слишком… в самый раз…»

«Слишком».

И их губы неприлично близко. Он двигался, он пах, он ускользал из ее пальцев, словно недосягаемый мираж идеального мужчины, и Лана зверела. То «я здесь, я рядом — чувствуешь?», то вновь пустота и холод.

«Подойди, — молили ее глаза, — коснись, обними…»

И он приближался и обнимал — почти обнимал, и ей делалось до слабости дурно, — он разворачивал ее, обводил абрис ее фигуры ладонями, склонялся перед ней на колени.

«Подойди не телом — душой…»

Грустная усмешка в его глазах — «не могу».

«Можешь».

«Не могу, Лана, нельзя… Но ты красива… Я и не думал…»

«Думал. Ты знал. Не будь идиотом, Мо…»

Она хлестала его взглядами, выражала страсть и негодование движением бедер, она сжимала ворот его рубахи пальцами так крепко, что трещала ткань. И каждый раз он высвобождался из ее хватки, продолжая ласкать. Позволяя и не позволяя себе наслаждаться ей; их ноги синхронно и бездумно выписывали сложные «восьмерки».

В какой-то момент они сплелись так тесно, что сцена под ногами, толпа зрителей, скользящие вокруг камеры — все перестало существовать. Он хотел ее, и не только телом, — он хотел ее всю, целиком, он неслышно молил, чтобы она полюбила его, и она вдруг поняла, что готова.

«Я здесь. Для тебя…»

А в черных глазах тоска. Жаркие и жадные пальцы, взволнованные, как у подростка, и дерзкие, как у ловеласа. Он гладил ее, мимолетно терся об нее, он трахал ее на глазах у публики, а ей не было до зрителей никакого дела.

«Я достану тебя, Мо. Я тебя соблазню…»

«Ты уже меня соблазнила. Подчинила…»

«Я не обижу твое сердце…»

«Нельзя. Ни тело, ни душу».

«Я это сделаю, Марио».

Всякий раз, когда он прижимался сзади, она чувствовала тугой бугор под ширинкой — такой твердый, что у нее плыло перед глазами.

«Разве не чувствуешь? Этот танец — он все показал…»

«Это просто танец».

«Это…»

Она была готова порвать его прямо под светом прожекторов.

«Ненавижу тебя».

Их страсть накалилась до предела — ей можно было наполнить, словно лавой, аудиторию из тысяч человек.

«Ненавижу…»

«Не надо…»

Будто извиняясь, он плыл за ней, пытался удержать, в какой-то момент — случайно или намеренно — сорвал с волос заколку и зарылся пальцами в тяжелых локонах. Резко развернул к себе лицом, прижался лбом.

«Я здесь. Я твой».

«Совсем?»

«У нас нет совсем».

«У нас все есть».

Их тела, овеваемые музыкой, двигались сами по себе. А взгляды жгли, шипели, словно лазеры, плавили покров и броню. Лана не раскрывала рта, но глаза передавали эмоции лучше слов.

«Я тебя…»

«Нет».

«Да…»

«Не вздумай…»

«Это ты вздумал… Это все ты, ты!»

«Прости меня…»

И в финальный такт она залепила ему пощечину — хлесткую и болезненную; у Мо моментально окрасилась алым щека. Стихла музыка, стих гул, стихла Ла-файя. Это конец, это все… все…

Пауза. Ярость в его глазах. Оглушающая тишина над «Косой».

Он рванул ее на себя так резко, что Лана едва не потеряла равновесие, грубо сжал рукой затылок, притянул и… поцеловал.

Толпа бесновалась, толпа улюлюкала, толпа пьянела от чужого чувства, а поцелуй все длился.

«Ты так хотела сама…»

Она хотела. Мечтала. И чувствовала, как под светом софитов, катятся по щекам счастливые слезинки.

* * *

— Не смей отдаляться от меня и закрываться! Не смей говорить, что тот поцелуй ничего не значил! — она была готова снять туфлю и колотить ей по приборной панели. — Не смей, слышишь?

Кабриолет несся по пустынному шоссе в неизвестном направлении. «Коса», танцевальные ритмы — все осталось позади; они не дождались объявления победителей, сбежали.

Марио вел жестко и резко, словно пытался сбросить пар, — губы сжаты в полоску, вены на шее вздулись от напряжения. Лана знала, что танцем подтолкнула его к той черте, которую он все это время не желал переступать — но он ее переступил. Они переступили! И теперь нечестно говорить, что ничего не было. БЫЛО.

— Я тебя… Я замотаю тебе рот своими желтыми плавками, если ты посмеешь сказать, что это был просто танец!

— Провокаторша! — процедил Мо сквозь зубы. — Сама не ведаешь, что творишь.

— Я творю?! Это я принесла домой афишу? Я выбрала себе туфли и платье, которое кончается выше пупа? Я кружила весь вечер по бунгало с просьбой «ну, поехали, ну, поехали»?! И я после этого — провокаторша?

— Знал бы, где падать, подстелил бы травки.

— Травки? И что, больно упал? Расшибся?

Она психовала, как истеричка. Своими редкими вспышками страсти, которые то и дело прорывались во взглядах или словах, он доводил ее до белого каления. Нет, не ими, но тем равнодушием, которое непременно следовало за ними. И она била его словами, наказывая за нерешительность.

— Тряпка! Понял? Ты — тряпка! — не стоило так говорить — она знала. Мужчины умели бить кулаками, а женщины словами, и зачастую хрупкая мужская душа оскорблений не выдерживала, но в этот вечер не выдержала Лана. — Нерешительный придурок!

Костяшки пальцев на руле побелели, Марио превратился в каменную статую.

Все? Ну и пусть! Зато она сказала ему правду, а не прикрывалась сладенькой утешающей ложью о том, что «это все — просто танец». Надулась, засопела, отвернулась и стала смотреть в сторону. Пусть везет ее, куда хочет. Пусть делает, что хочет, живет, как хочет, — через неделю они разойдутся. Насовсем.

Каменистые обочины, серпантин. В какой-то момент дорога сделалась шире и проще, кабриолет затормозил. Над сиденьями повисло застывшее звездное небо, запах прогретого асфальта и немножко бензина. И тишина. Она длилась бы бесконечно, если бы в какой-то момент Мо не повернулся и не произнес мягко, почти нежно:

— Девчонка. Прекрасная женщина. Лана.

Он притянул ее к себе, обнял. Прижался своими губами к ее лбу, долго сидел, сжав рукой затылок.

— Что же ты делаешь? Зачем? Я же без пяти минут смертник, забыла? Через неделю я, возможно, буду мертв, а ты разобьешь себе сердце и сломаешь жизнь.

— С чего ты взял, что сломаю? — она горько усмехнулась. — Быть может, до конца своих дней я буду благодарна судьбе, что со мной — с нами — это случилось?

— А ты сможешь? Я таких людей не встречал. Мудрость хороша, когда не на словах.

Они сидели в машине на пустой дороге, и в эту минуту для Ланы не было человека роднее, чем тот, который ее обнимал. Теплые руки, колечки на затылке, щетина… Живой. Он был живым и очень ей нужным.

— Ты не умрешь, — прошептала она, борясь со слезами. — Не умрешь. Я спасу тебя.

Эта ночь вдруг стала для нее всем — тем самым островом спасения, на котором из жизни ушло одиночество. И она найдет этот гребаный Сапфир. Чего бы это ни стоило. Здесь, в этом кабриолете, она поклялась себе в этом.

— Себя спаси.

Себя она не хотела. Кто она без него? Половинка? Та, кто будет учиться снова быть цельной тогда, когда разделила жизнь на двоих?

Она прижалась к нему крепче, теснее. Всхлипнула.

— Нам надо остыть, — Мо отстранился и заглянул ей в глаза, призывая к понимаю. — Да?

— Да, — кивнула согласно. — И я даже знаю, как. Отвези меня в безлюдную бухту — хочу искупаться.

* * *

Стянутое платье легло на песок желтой мерцающей лужицей. Мгновением позже на него был брошен желтый купальник.

— Что ты делаешь?

Мо — ее ненаглядный Мо — сглотнул, глядя на обнаженную грудь с торчащими сосками.

— Собираюсь купаться голой. Всегда хотела. Ты со мной?

Она легко зашагала к воде, он остался стоять позади.

Живописная бухта — вокруг скалы, океан посеребрен лунной дорожкой. Ветер стих, и вместе с ним успокоились волны.

Вода показалась Лане парным молоком — ласковым, теплым. Море бархатисто обняло ступни, затем щиколотки, икры, бедра. Коснулось обнаженной промежности, лизнуло прохладой — терпко, дрожательно.

— Ты идешь?

Она обернулась. Фигура мужчины в белой рубашке и темных штанах оставалась неподвижной, лишь ощущался скользящий по обнаженной спине и ягодицам взгляд.

— Идем…

И тут же вскрикнула:

— Ой! Я на что-то наступила… Ой-ей…

Мо чертыхнулся, сбросил, разорвав пуговицы, рубаху, выпутался из штанов, побежал в воду. Он догнал ее, успевшую войти в воду по грудь, быстро, в три прыжка, поднял на руки, и она тут же обвилась ногами вокруг его бедер, словно спрут. Обняла за шею, прижалась щекой к его щеке, погладила по затылку.

— Ты не поранилась? На что наступила?

— Ни на что…

Тишина, плеск; секунда беспокойства.

Он выдохнул укоризненно, чуть раздраженно. Но рук не разжал. Просто держал ее, стоял, обнятый водой, молчал, пока его волосы нежно перебирали женские пальцы.

— Ты — провокаторша, Лана.

— Да. Но иначе нельзя…

Она давила на него и знала об этом. Но, если сейчас не додавить, то все напрасно, то снова настанет «просто танец». А у них не «просто танец», нет, — у них жизнь, которая идет сейчас и которая ожидает решения, принятого обоими. Ей хотелось поцеловать его, но еще больше хотелось, чтобы он сам поцеловал ее, чтобы отбросил сомнения, чтобы отдался этому моменту, как отдалась ему она.

— Потанцуй со мной…

Ей в щеку усмехнулись.

Мо принялся покачиваться, и успевшая нагреться вокруг их тел вода сменилась другой, прохладной. То слева, то справа, упруго массируя бока, устремлялись навстречу подводные потоки.

Ночь, медленный танец в воде; промеж ее сосков притаилась «розетка»- звезда с ониксом посередине. Их счастье и их проклятье. Ее ягодицы поддерживали мужские ладони — будь он без плавок, ей в промежность бы уперлась твердая головка вставшего члена. Хотелось додавить до того, чтобы Марио разжал руки, позволил ей опуститься ниже, прямо на него… но нельзя. Нельзя так сразу, если не готов морально.

— Где ты научился так танцевать?

Вокруг них по поверхности, похожие на светлые пушистые водоросли, плавали ее волосы.

— Ходил в танцевальную школу. Всегда любил музыку.

Луна высвечивала абрис его лица; Лане не хотелось думать о других партнершах — теперь Мо только ее. Они встретились. И почему-то ему хотелось сказать так много, но еще больше хотелось поведать тишиной. Этим объятием, в котором они сделались одним целым, носом, сопящим в его щетину, биением собственного сердца.

— Позволь нам…

— Лана…

— Ты же чувствуешь то же самое, что и я.

— Это… непростое решение. К нему нужно прийти.

— Сколько ты будешь к нему идти — день, два? Неделю, месяц? У нас ведь целая жизнь впереди, да?

«Мы могли бы, — хотелось сказать ей, — не просто обниматься в этой воде, но любить друг друга. Дарить друг другу то, что могут дарить люди, — тепло, ласку, чувства…»

Не готов.

Она дрожала в его руках от возбуждения и обиды — мужчина, держащий ее, не чувствовал себя готовым… к ней?

Вода показалась ей холодной, а собственная нагота стыдной. Она предлагала себя тому, кто ее «не брал».

— Я слишком сильно давлю на тебя, да?

— Ты… упорная.

— Я просто честная.

«В отличие от тебя».

Она не любила слабых и сомневающихся, всегда хотела, чтобы мужчина проявлял решимость, чтобы убеждал, что готов за нее в огонь и в воду… И вот — они в воде. И она же разделила их больше, чем слила вместе.

Лана мысленно отлепила себя от Мо, отодрала вместе со слоем кожи. Наверное, ей что-то привиделось — так бывает. Красивое лицо, правильная энергия — правильная на первый взгляд. Верно, глубже есть что-то еще, возможно, несовместимое.

Кольнуло сердце.

Она разжала руки, оттолкнулась от него, грустно рассмеялась и поплыла. Она просто дурочка. Романтичная и влюбчивая, вот только нельзя отдавать себя тому, кому ты не нужен. Ночная бухта не стала для них раем — она осталась просто бухтой.

Сделав небольшой круг вокруг Марио, Лана двинулась к берегу, выбралась на песок и принялась натягивать купальник.

— Отвези меня домой, — попросила наигранно весело. — Вечер был долгим.

Он выбрался следом — чувствовал ее настроение.

— Ты меня не поняла…

— Я тебя поняла, — обрубила сухо. — И не буду больше давить, извини.

Уже «надавилась». Хватит.

— Ты чудесная женщина…

Она едва не застонала при этих словах, всегда оканчивающихся категоричным «но». Ей это «но» слышать не хотелось.

— … чувственная, очень красивая, хитрая…

Хитрая?

В этот момент она была не хитрой, но честной и ранимой. Раскрыла дверь своего сердца тому, кто не перешагнул через порог.

— Домой, Мо.

— Домой?

— Конечно.

Она подобрала с земли украшенные блестками туфли.

А ведь так хорошо все начиналось.

* * *

Она напридумывала им цветник у совместного дома. Разбила клумбы на свой вкус, перестелила покрывала, водрузила на каминную полку их портрет и приготовилась жить долго и счастливо.

Мо пил, как не в себя, — одну рюмку коньяка за другой. Сдвинул в сторону камни на столе, сбросил на пол фольгу от съеденного шоколада, откинулся в «ее» кресле и закинул на пуф ноги. Зло подумал о том, что, если бы не «розетка», он и сам бы напридумывал им будущее не хуже…

Тряпка.

Коньяк перекочевывал из бутылки в желудок с непозволительной скоростью.

Отвлек дверной звонок.

Фрэнки он встретил у двери с зажатой под мышкой бутылкой.

— Эй, эй, дружище, пьешь что ли? — гость, наткнувшись на грозное выражение лица хозяина, едва не отшатнулся от двери. — А телевизор ты не смотрел?

— Я давно его не смотрю.

— Зря. Показывали вас — тебя и эту девчонку — Далински. Вы выиграли конкурс танцев, ты знаешь об этом? Вам не смогли вручить приз, потому что вы сбежали, попросили сообщить, если кто отыщет.

— Ну. Отыскал. Все?

Марио хотелось кого-нибудь поколотить. Жаль, что в дверь постучал не какой-нибудь заблудший пьяный хмырь, которого можно было полноценно отмутузить. Не в бойцовский клуб же, ей-богу.

— Слышь, я хотел сказать, что проверил те данные, что ты мне дал. Да, она действительно преподавала на четырнадцатом фитнес…

— Гимнастику.

— Да, гимнастику. Не суть. Но про ее связь с этой Патрицией я так и не понял, копаю.

— И?

Начальник службы безопасности смутился — он привык к Марио-бизнесмену — спокойному и уравновешенному, — но не к Марио-дебоширу.

— Ты на нее запал что ли? Эй, ты б не торопился — вдруг она все-таки настоящая Серпента?

— Иди, друг, иди, — попросил Мо ласково и в то же время совсем не ласково.

— Я же о тебе забочусь…

— Иди.

Перед носом Фрэнка Тротта с грохотом захлопнулась дверь.

Глава 8

Сердце ныло с утра и всю ночь. Даже во сне она преследовала Мо, который пятился от нее, тянула к нему руки — проснулась на рассвете в слезах.

Еще вчера ей казалось, что они с Марио, как две лодки после кораблекрушения, — потонут одна за другой, но, если соединятся, построят новый корабль и доплывут до счастливого берега. Сегодня пришло осознание — обозналась. Она просто обозналась — Мо не тот, не «он».

Так бывает.

Она позвонила ему в девять, сообщила, что приезжать не стоит, что утром она поработает на вилле, а за камнями заедет в обед. Отключилась, не дожидаясь ответа, какое-то время стояла на кухне с глухо колотящимся сердцем, затем прошла в гостиную и плюхнулась в кресло, прикрыла глаза.

«Лететь спиной в пропасть», находясь в депрессии, получалось легче легкого — всякий раз срываясь в свободное падение, Лана будто совершала суицид. Нет воздуха? И не надо. Темно? Вот и отлично. Страшно? Нет, больше не страшно, почему-то совсем не страшно. Выныривала она уже в другом месте, другая — не Лана, просто сгусток энергии — бесформенный и безэмоциональный — два глаза, наблюдающие за переливающимся миром вокруг — миром сияния. Там она просто была, просто смотрела, неподвижная и текучая одновременно, совершенно равнодушная — более не человек.

Одна беда — пробыть там выходило недолго, — но она тренировалась.

Открывала глаза, делала передышку, ныряла вновь — и каждый раз чувствовала, как сразу легче делается сердцу — больше не надо болеть, не надо чувствовать, — как пустеет от мыслей голова. Без света и воздуха, в беспрерывном полете во мрак ей становилось почти хорошо.

Интересно, Химик, для того чтобы вынырнуть в Сиянии, тоже сползал в депрессию, или же у него выходило иначе?

Прошел час, прежде чем она проголодалась и обнаружила, что на кухне нет ничего, кроме пачки сухого завтрака, — кукурузных шоколадных шариков, залив водой которые, она получила взбухшую на вид массу, похожую на подмоченный и вздувшийся пенопласт.

В них не хотелось совать даже ложку.

Мо позвонил в десять двенадцать — она не взяла трубку. Затем в десять двадцать три — Лана отключила звук и поставила телефон на виброрежим. Следующие три звонка, идущие один за другим, сотовый надрывно жужжал и вертелся на тумбе — в конце концов, ей пришлось убрать его в шкаф.

Нарастал соблазн. А вместе с ним и риск вновь взлететь и грохнуться оземь.

Мо скажет: «Прости, вчера я повел себе, как идиот»? О, нет! Он скажет: «Я могу привезти тебе завтрак» — или спросит: «Может, что-нибудь нужно?», — и ей вновь захочется запустить в него табуреткой.

Не брать. Однозначно. Иначе за сохранность своего душевного равновесия и его экстерьера она не отвечает.

Растворимый кофе из пачки показался ей прогорклым и почти безвкусным — жженой пшеницей. Оказывается, Лана привыкла к добротному напитку, сваренному либо самим Марио, либо профессиональным баристой в кафе, и теперь жижу, плещущуюся в чашке, глотать могла с трудом. Да, кофе, как и завтрак, оставлял желать лучшего. Ничего, на обед она выберется в какой-нибудь недорогой ресторан поблизости — не сможет запихнуть в себя мокрые кукурузные шарики, похожие на подмоченный наполнитель для кошачьего туалета, дважды. Не забыть бы купить молока — может, с ним они сделаются съедобными?

Ровно в десять пятьдесят девять прозвучал дверной звонок.

Противно. Но она не сможет не открыть — он обогнет энергетическую калитку по воде и, как ни в чем не бывало, явится в дом. Мо умел быть упорным — жаль, не там, где нужно.

На улицу Лана вышла с таким чувством, будто отправляется на очередной бой, который снова завершится ссадиной на сердце — да, она сумеет принять равнодушный вид, отточит до зеркального блеска спокойную интонацию голоса, уверенно сообщит, что ей ничего не нужно — совсем ничего…

За калиткой переминался с ноги на ногу старичок в темно-синей фуражке, форменном мундире водителя и отглаженных брюках. А позади стоял знакомый кабриолет.

Лана фыркнула.

Не Мо. Послал кого-то вместо себя. Хотелось выругаться сквозь зубы — подумал, что подкупит ее таким ходом? Или попросил водителя привезти камни? Тем унизительней и тем проще…

— Добрый день, мисс.

Старичок снял фуражку и почему-то сделался беззащитным, сгорбленным. Совершенно белая голова, узловатые руки, паутина морщин, пигментные пятна, робкий взгляд.

— Вы ведь мисс Далински, верно?

— Верно.

Ответ получился ледяным, и гость сгорбился еще сильнее.

— Мне велено привезти вас на пирс…

— Я никуда не поеду.

— Пожалуйста, мне нужно только привезти.

— Простите, мистер…

— …Лоусон.

— Простите, мистер Лоусон, но этим утром я не намерена покидать пределы виллы.

— Я понимаю, понимаю…

Он почему-то стоял, не уходил. Теребил в руках фуражку, выглядел растерянным, хоть и старался держаться с достоинством, прятал мелькающую во взгляде мольбу.

— Понимаете, я работаю на мистера Кассара уже три года. Я стар.

Лана медленно теряла терпение.

— При чем здесь я?

— У меня больные колени. Мне в этом возрасте и с моей болезнью очень трудно найти работу — трижды в неделю я полирую в гараже мистера Кассара кабриолет — сижу на табурете, передвигаюсь медленно, — и за эту работу он платит мне тысячу долларов в месяц. Мне очень трудно прожить без этой тысячи…

— Мистер Лоусон, мне жаль, что у вас больные колени и что ваш возраст не позволяет выбирать из хороших должностей, но я занята. Пожалуйста, передайте мистеру Кассару, что этим утром ехать на пирс мне совершенно не хочется.

— Я передам, — кивнул водитель. — И он меня уволит.

— Почему?

— Потому что он так сказал. Что, если я вас не привезу, он меня уволит.

«Вот сволочь!» — Лана едва не вспыхнула подожженным камышом. Использовать, как пешку, больного старика? Разве это человечно? А ведь знал, сволочь, что она не сможет отказать, что не позволит лишить кого-то средств к существованию, что проиграет этот раунд.

Хорошо, она проиграет. Но только этот: отправится на пирс и лично скажет этому ублюдку, что не намерена далее работать с ним бок о бок — нет нужды. А после сразу же вернется на виллу.

— Вы обещаете, что отвезете с пирса меня обратно домой?

— Конечно, — мелко затряслась седая голова, — куда скажете.

— Отлично.

К дому она шла, сверкая над головой невидимыми молниями, — злилась и восхищалась Мо одновременно — каков проходимец. Хитрец. Прохиндей. Ну, ничего, она все выскажет ему лично, как только увидит.

* * *

Она не взяла купальник, не позволила себе — как клятва, как немое заверение самой себе — не поеду.

Ла-файя грелась в солнечных лучах, шумела проспектами, голосами и пальмами, благосклонно наблюдала за туристами, слушала гомон клаксонов. Лоусон вел медленно и аккуратно; ехать на заднем сиденье оказалось непривычно, и Лана грустила.

Там будут яхты — белоснежные красавицы. И на палубу одной из них она могла бы ступить. Опереться на протянутую руку, оттаять при виде его полуулыбки, вдохнуть пропитанный солью воздух, отогреться изнутри…

Не могла бы.

Между ней и им всегда будет стоять неслышное «нет», повисшее в бухте. И при виде Марио вместо радости у нее всегда будет ныть сердце — еще, наверное, долго. А, может, всего шесть дней.

Пустое. Она искупается у себя на пляже, поработает, а после отправится на прогулку и шагать будет с пустой головой. С пустой — в этом Лана себе поклялась.

* * *

— Как низко, как нечестно… Подождите меня, пожалуйста, мистер Лоусон…

— Лоусон, вы свободны.

— Не свободны!

— Свободны, — Марио кивнул старику, и тот сначала робко засеменил, а потом, хромая, почти побежал обратно к машине.

— Мо! Ты — жалкий, примитивный… тиран! Как ты мог использовать больного человека? Не хватило сил приехать самому? Ты… ты…

Стоя на рассохшихся от жары досках пирса, Лана пузырилась от ярости — ей нужна эта машина, нужен Лоусон…А-а-а, к черту, — вернется на такси!

— Меня довезли? Увидел? А теперь я назад. Всего доброго, мистер Кассар.

— Лана, подожди.

Вокруг удивительно погожий день; на водной синеве слепящие блики, паруса судов колышет ветерок. Покачивались сооруженные из канатов перила; кричали чайки, вальяжно пританцовывали на воде суда. Марио — именно такой, каким она представляла его в день их морской прогулки, одетый в легкую белую футболку и шорты, — стоял у трапа. Крепкий, загорелый… все еще нужный ей.

Черт… Шести дней не хватит.

Лана собралась развернуться и зашагать прочь, когда он позвал вновь, — тихо, просительно:

— Пожалуйста, не уходи.

Она застыла. Прошипела, полуобернувшись, силясь совладать с горечью на языке и сердце:

— Что, снова «помоги тебе жить»? Я предлагала тебе это вчера, Марио. Сегодня больше не предлагаю.

— Пожалуйста, останься.

— В чем смысл? — она повернулась к нему. — Зачем эти трения? Я могу работать дома. Мы встретимся, нет, созвонимся через пять дней, когда ты получишь координаты, договоримся, как и когда поедем в «комнату».

— Лана…

Он как будто не мог без нее. Как будто она была ему нужна — больше, чем кто-либо другой на свете. Не тот Марио, как вчера, другой — поникший, сдавшийся? Она отказывалась верить тому, что чувствовала, — он не мог измениться.

— Просто отдай мне камни.

— Не уходи.

А в глазах смирение вставшего на колени раба; ей сделалось тяжело. Он боялся, прятался за самого себя, дрожал внутри и молил ее глазами.

— Это все… ненужное.

— Нужное.

— Нет.

— Лана.

— Вчера.

Все было вчера. Сегодня уже совсем другой день — другие планы, другой сценарий. А взгляд напротив держал тем же магнитом, как во время их танца, — терпкий, нежный, зависимый от ее решения, как будто осознавший, что они двое…

Нет, быть того не может.

— Я ухожу.

Ей будет плохо. И она едва ли сможет сегодня работать. Этот взгляд запомнится ей на всю оставшуюся жизнь — ощущение, схожее с тем, когда ты не пустил на порог продрогшего пса. Захлопнул дверь и провернул нож в собственном сердце. Очередной жест самоубийцы — ей не привыкать. Как раз по пути купит молока…

— Лана, не оставляй меня сейчас. Не теперь. Пожалуйста. Даже если я — дурак.

Глядя в черные глаза, полные решимости принять все, что бы она ни сказала, Лана вдруг поняла, что это он — ее шанс — пнуть Мо по коленке, в пах — куда больнее всего? Плюнуть ему в душу. Она гордо развернется и поплывет прочь от пирса, а он останется — погасший раньше времени.

Его волосы все так же будет колыхать ветер, все так же будут поскрипывать о причал жесткие борта яхт, все так же будут кричать чайки. Он не отправится на прогулку. Он вернется домой и будет сидеть в кресле на террасе — взгляд темных глаз на горизонт. Не выйдет в люди, вообще, возможно, более не выйдет из дома.

Она дурочка, она надумывает…

И он не позвонит. Не позвонит и она. Он не захочет беспокоить, потому что теперь прозвучало два «нет», а она — из гордости. Они встретятся перед комнатой — потерявшие впустую шесть дней. Потому что идиоты, потому что дураки.

— Я голодная и злая, — процедила Лана нехотя.

Она сдавалась, трещала, как слишком старая, чтобы держать осаду, крепость. Рушилась и, похоже, тихо радовалась этому. А он как будто только теперь начал дышать. Набрал полную грудь воздуха, произнес тихо:

— Я приготовил нам еду. На борту.

Ну, конечно.

— У меня нет купальника.

— Есть, все есть, — кротко рапортовал Марио.

Естественно. Он обо всем позаботился, черт лохматый. Как всегда — это навевало грусть и заставляло мысленно улыбаться.

— Мне нужны камни.

— Они с собой. Здесь.

И он сделал шаг в сторону, открывая ей проход к белоснежной красавице с надписью «Жемчужина» по борту.

Ну, как ему можно было противиться?

Это она идиотка, не он. И некого будет после винить.

Хотя, какая разница, где проваливаться спиной во мрак, находясь в депрессии?

Проходя мимо, она ощутила, что он все так же умопомрачительно пахнет. Она однажды отыщет название этого парфюма и навсегда поместит его для себя в черный список. Чтобы не будоражил и не напоминал.

* * *

Яхта оказалась не такой, какие часто изображали глянцевые развороты журналов для миллионеров — не вытянутой в стрелу, не слишком длинной, без затемненных стекол и без хромированных перил — проще. Перила здесь были деревянными, каюта спрятанной внизу — под мачтой и парусом; вместо джакузи на задней палубе — удобная затененная площадка, на которой Лана и устроилась.

Дальнейшее время разделилось для нее на три этапа: этап нормального мира — живого, наполненного плеском волн о борта, шумом ветра и поскрипывающих снастей, — этап закрытых глаз и падения в темноту, этап выныривания в совершенно другую реальность — мир зеркального неба, стеклянного моря и золотого, сотканного из вихревых потоков ветра.

Мир «сияния» Лану до сих пор пугал. Ей делалось зыбко и неуютно при взгляде на серебро застывшего над головой купола. Купол звенел и светился, толща воды, будто сотканная из синей пыли, бесконечно вздымалась и опускалась, пребывала в одной ей понятном хаосе; палуба под ягодицами растворялась совершенно. Под морем ощущалась земля. Если Лана зависала надолго, то начинала ощущать под землей снова море, а под морем снова землю, и так до бесконечности, пока не вздрагивала от испуга и не вываливалась в мир привычный — синий на синем, живой. С нормальной твердой палубой, с бризом, который не могла разглядеть глазами, со скрипящей мачтой. Слушала плеск волн, выползала из тени погреться — отходила от очередного «погружения».

Время растянулось растаявшей на солнце жвачкой. Кажется, оно ползло вместе с «жемчужиной» по бесконечной глади океана или же не ползло вовсе? Остановилось.

Трижды, хоть они и договорились, что пока Лана сидит на корме, ее беспокоить не стоит, подходил Марио. В первый раз принес и молча поставил рядом с ней серебристый поднос с едой и чаем. Держась вне поля ее зрения, дождался, пока Лана съела крабовый салат с сухариками и рис с овощами, унес поднос. Принес следующий — с шоколадным десертом на фарфоровом блюдце и фруктами — фрукты Лана не заметила вовсе. Она все пыталась приучить себя к мысли о том, что отсутствие собственного привычного тела и колыхающийся вместо него туман, сливающийся с чужеродной энергией, — это нормально. Нормально.

Нормально. Только страшно.

В третий раз он появился для того, чтобы положить рядом с ней камни.

Их она увидела спустя несколько минут, разложила в привычной уже последовательности — от «хороших» к «плохим», — приготовилась нырнуть… И вдруг обнаружила, что устала.

— …кажется, что здесь все примитивно, но на самом деле это не так. На «Жемчужине» установлено почти двести датчиков, которые следят за окружающей средой, температурой воды и воздуха, оценивают силу ветра, постоянно считывают изменения погоды и сообщают об этом центральной системе управления. Если яхта попадет в шторм и с капитаном что-то случится, сигнал о помощи отправится по всем доступным каналам на радиопередатчики других судов, находящихся на расстоянии более пятидесяти морских миль…

Она не просила его говорить. Выбралась на носовую часть корабля, чтобы отвлечься, отдохнуть — почувствовала, что начала вновь загонять себя, — а Марио в какой-то момент очутился рядом. Присел, принялся рассказывать.

— Датчики смогут передавать сигналы бедствия даже в том случае, если яхта развалится на обломки…

— И часто?

Он умолк. Она впервые заговорила с ним по собственному желанию.

— Что часто? Разваливается на обломки?

Мо улыбнулся. Лана улыбку не вернула.

— Случаются шторма?

— Только при приближении сезона дождей. Раз в квартал примерно.

Море ласкалось. Оно казалось бирюзовым и переливалось миллионом оттенков. Она никогда не думала, что оттенков синего может быть так много: темно-синих, светло-голубых, серо-синих, сине-зеленых… Даже зелено-коричневых, все равно кажущихся синими.

Ветерок то и дело доносил со стороны Марио терпкий запах одеколона, и Лана мысленно вздыхала. Все это время она старалась не смотреть в сторону капитана, который, пока она была занята, сосредоточенно проверял ползущие по мачте канаты — подергивал их, крепил, перевязывал узлы, — но чувствовала его даже спиной. В одну из пауз она обернулась и сосредоточила взгляд на каюте и ощутила внутри нее человеческое свечение — живое и теплое. Притягательное для нее даже в мире сияния.

И равнодушие тут же уступило место грусти — рабочее настроение отчаянно грозило превратиться в нерабочее.

* * *

Это ненадолго. Просто свежий воздух.

Собственный довод показался ей абсурдным — как будто у виллы воздух был несвежим.

Морская прогулка — ты ведь о ней мечтала…

О такой ли? Когда боишься лишний раз повернуть голову, потому что там человек, от вида которого щемит сердце?

А сердце щемило.

«Это просто человек — убеждала она себя, — просто чужой мужчина. Чужой. И ей нет до него никакого совершенно никакого дела».

* * *

— Хочешь искупаться? Здесь есть лесенка — можно не прыгать…

— Не хочу.

— Я на всякий случай оставлю для тебя купальник.

— Оставь.

— Сам поплаваю, не теряй.

Лана не ответила. Через минуту раздался тяжелый всплеск волн, а дальше послышалось фырканье и равномерные гребки.

Посмотреть на то, как Мо плавает, ей хотелось нестерпимо. Ее тянуло туда, где он наслаждался морем и солнцем, где то выныривала, то вновь уходила под воду темноволосая голова. Лето. Вокруг ведь лето, жаркий день — они на яхте, в конце концов…

Лана скрипела зубами и удерживала себя на месте. У нее работа, у нее обязанности — ей нельзя; рука непроизвольно потянулась к разложенным в ряд камням и смешала их в хаотичном порядке.

* * *

О том, что он без нее не может и не хочет, Марио понял ночью. Проснулся, когда рассвет едва занялся, долго думал обо всем: об их странной встрече, о последних днях, о танце… О том, что так, наверное, не бывает, чтобы человек вошел в жизнь и тут же впечатался не в разум, но сразу в душу.

Значит, бывает.

Он бы, вероятно, так и не решился — в нем всегда преобладала жилка «порядочности» (гребаный бизнес), — но Лана наглядно показала, что значит «я близко» и «я далеко». И, ощутив ее «я далеко», Марио едва не взвыл волком — он не хотел далеко, он хотел не просто близко, а очень близко — он, черт возьми, просто очень ее хотел.

Давно не был с женщиной?

И сам же выругался — при чем здесь «с женщиной»? Выстави перед ним в ряд пятьдесят лучших представительниц Пятнадцатого уровня, он ходил бы мимо них, как остолоп-импотент, у которого реакций нет ни в голове, ни в теле. А вот стоило вспомнить Лану…

Сегодня она била его наотмашь то молчанием, то словами, то сухим тоном, то равнодушным выражением лица, и под этим равнодушием он чувствовал, как тлеет в ее груди огонь. Его огонь. Их огонь, черт подери. Он едва не разрушил все, решив, что имеет право выбирать за нее, — нет, не имеет, потому что, как только он начинает решать «за кого-то», он уподобляется пресловутой Кэти — не к месту последняя будет помянута. Да-да, «давай ты сделаешь, как я хочу».

Лана хотела сделать так, как хотела сама.

Он помешал ей один раз. А теперь извелся и сломал голову размышлениями о том, как сделать так, чтобы она захотела приблизиться еще раз.

И пришел к единственному правильному выводу: не приблизится она, приблизится он сам.

— Я думаю, тебе все-таки стоит искупаться, мисси. Вода просто отличная.

— Я занята.

Она снова перебирала камни — касалась их пальцами, поглаживала, изредка сгребала в ладонь, снова, словно игральные кости, высыпала на доски.

Марио намеренно не стал одеваться — остался стоять перед ней в мокрых плавках, под которыми отчетливо просвечивали очертания прижатого тканью члена.

Посмотри на меня… Просто посмотри.

Она не смотрела.

— Снова горишь?

— Послушай, я только-только начала различать сияние в целом и сейчас передыхаю, чтобы после перейти к камням. Думаю, там будет задача посложнее, поэтому постарайся не отвлекать меня.

Не могу.

Вслух Мо выдал как можно беззаботнее:

— Успеешь.

И Лана ожидаемо возмутилась:

— Когда?!

Взглянула на него и… застыла. Он видел, как расширились при взгляде на его практически обнаженное тело ее зрачки, как почти незаметно дернулась гортань, когда Лана судорожно сглотнула. А Мо тлел от наслаждения. Но ровно до тех пор, пока в тот же самый взгляд не закралась обида.

Чертова бухта, чертов он сам… Верни его сейчас туда, и он бы любил ее до пожара во влажных тропических лесах, до утра бы не выпустил из постели. И уже почти плевать на «сияние».

— Жизнь идет.

— Вот именно.

Ей удивительным образом шел купальник, который он подарил, — ярко-желтый с белыми лилиями.

— И она сегодня, Лана.

— Марио…

Он намеренно выводил ее из себя, и у него получалось.

— Жизнь вокруг тебя прямо сейчас.

Член в мокрых плавках некстати пошевелился.

— Я искупаюсь через шесть дней, спасибо, — голос сухой, как у престарелой учительницы.

— Через шесть дней тебе не захочется.

— Это еще почему?

Она вновь уперлась взглядом в его грудь, кое-как заставила себя посмотреть выше — на его лицо.

— Потому что, если я буду мертв, тебе купаться не захочется, а если я мертв не буду — ты будешь занята.

— Это чем, интересно?

— Узнаешь.

Уж он-то точно знал, чем она будет занята. Возможно, она будет этим занята уже сегодня. Если, конечно, он сумеет достучаться, додразнить и раскрошить совершенно некстати возникшую вокруг нее броню. А, может, просто поцеловать? Поцеловать так, чтобы… — его пенис при этих мыслях набух совершенно ощутимо. Мо хотелось поправить его рукой.

Разглядывая его лицо, Лана прищурилась. Она, вероятно, ожидала, что он так и будет кружить вокруг нее побитым псом, и он бы кружил — если бы позволяло время. Но время — элемент критический, оно поджимало хуже мокрых купальных плавок. И Марио перешел в атаку.

— Знаешь, мисс, если ты сейчас не пойдешь купаться, я попросту отберу у тебя камни.

— Нахал! Да кому все это нужно, в конце концов?

— Ты снова горишь.

— Я не горю.

— Купаться, я сказал. Потом обед. А после на эти самые камни у тебя будет час.

— Почему час?

— Потому что через час мы причалим к острову.

Ей пришлось подняться, о да, пришлось. Возможно, поддаться на уговоры ее подвигло грозное выражение его лица, но, скорее, отчетливый абрис члена, который она все-таки заметила. Заметила и моментально покраснела.

— Я искупаюсь. Но не думай после этого меня отвлекать.

И, морщась от неприятного ощущения в затекших ногах, поднялась. Зашлепала босыми ступнями по палубе — на ягодице розовая полоса-след от доски. Марио улыбнулся.

— Лана…

— Что?

Она остановилась, обернулась.

— Потанцуешь со мной вечером?

Глядя на ее вытянувшееся от удивления лицо, Мо пожалел, что не приобрел камеру.

«Где потанцуешь? — читалось в карих глазах. — Ты сумасшедший? Где ты хочешь, чтобы я с тобой танцевала?»

Ее ответа — в этом Марио никому бы не признался — он ждал с трепетом.

— Без музыки?

И он мысленно возликовал — она не ответила «нет». Не ответила, значит… Его сердце билось равномерно и быстро.

Фразу «без музыки?» он перевел, как «да».

* * *

Его невозможно понять, попросту невозможно — то отталкивает ее молчанием и словами «ты слишком настойчивая», то вдруг настойчивым становится сам — вытирает ее, выбравшуюся на палубу, полотенцем так нежно и так долго, что у нее мурашками покрывается все, включая кожу головы под мокрыми волосами. Невозможно тип, просто невозможный…

Лана «падала» и все никак не могла упасть. То мысленно летела вниз, то вдруг выныривала обратно — ее из пропасти будто затягивало в небеса канатом.

Невыносимый. Сердце — это не таверна, дверцу которой можно бесконечно колыхать взад-вперед, сердечная дверца хрупка. Она уже открыла ее раз. А теперь Марио, заглянув внутрь, настойчиво ковырялся с наружной стороны в замке. Впусти, мол. Угу. Чтобы завтра вновь услышать «Лана, я еще не решился?»

Но, кажется, он решился сегодня.

Она мысленно вновь оттолкнулась и полетела с обрыва вниз. Зависла на середине полета, не достигла дна — помешала мысль «у него был наполовину вставший член». Или просто большой?

Полет не удался. Новый прыжок, временная тишина в голове, темнота под веками. На этот раз она почти достигла дна.

«Он специально разделся, чтобы отвлекать…»

И моментально — у-у-у-ух — к поверхности. И снова она сидит на палубе в мире живом и подвижном — за бортом плещется море, в небе круглый солнечный диск.

Черт…

Новый прыжок. Она уже почти там, почти — в мире сияния — не думать о Мо, не думать о Мо, только не думать…

Лана выдохнула с облегчением, когда открыла глаза и поняла, что вынырнула в мире энергий.

Наконец-то! Получилось.

И она больше не думает о Мо…

У-у-у-ух!..

И снова наверх.

Тьфу!

— Я же просила меня не отвлекать! Нормально просила. А ты начал разгуливать по палубе в одних трусах. Я же человек, Мо, и мне сложно сосредоточиться. Обязательно нужно было раздеваться? Как после этого работать?

Она разговаривала с его рельефной спиной, широченными плечами и затянутой в синие плавки выпуклой задницей. Мо совершенно спокойно вытирал в каюте маленький кухонный столик на котором до того нарезал и складывал в пакет хлеб.

— А в чем я должен был ходить? В шубе?

— Шорты были вполне приемлемы! — ее несло. — А потом ты, как черт из табакерки, — то тут возникнешь на горизонте, то там, а я ведь только-только начала видеть это пресловутое сияние. Думаешь, просто попасть в это состояние? Там нужна пустая голова, абсолютно пустая. А я почему-то теперь думаю…

— О чем?

— О твоем… хрюнделе!

— Он не так плох, между прочим. Знала бы ты его лучше, называла бы ласковее.

У Ланы пар из ушей валил.

— Мо, мы тут зачем собрались, а? Чтобы развлекаться? Тот факт, что я женщина, а ты мужчина, не должен мешать нам…

— Он нам не мешает — помогает.

— Ты постоянно меня перебиваешь!

— Ты все равно пока не работаешь.

— Потому что все ты!

Его спина, к ее сожалению, была не менее сексуальной, нежели его «хрюндель».

— Взять с собой овощи? Для рыбы, которую я поймаю?

Ей было не до рыбы и совершенно не до овощей.

— Тебе бы все шутки шутить, да? А ведь ты, как никто другой, должен понимать, что в запасе у нас осталось пять дней. Жалких пять дней!

Мо потянулся к мини-холодильнику, достал пучок укропа, бросил на разделочную доску и принялся шинковать.

— Для салата. Кстати, последние пять дней могут быть вовсе не жалкими.

— Они будут жалкими, — выплюнула Лана, — равно, как и все последующие, если я не научусь различать камни. Тебе что, совершенно все равно?

— Нет.

— Тогда даже не вздумай меня больше отвлекать, понял? Расхаживать передо мной голышом, оттопыривать плавки…

— …хрюнделем.

Он, кажется, улыбался.

— Именно так!

— Извини, его я деть никуда не могу.

— Ты вообще меня слушаешь? Слушаешь, а? Я ведь с тобой серьезно! — возмущение Ланы перелилось через край и теперь шипело невидимыми каплями по раскаленной поверхности. — И почему все это время я разговариваю с твоей задницей?!

— Потому что, — послышался невозмутимый ответ, — если я сейчас развернусь, то сначала поцелую тебя, а после завалю на кровать и успею трахнуть дважды, прежде чем мы доберемся до острова. Мне развернуться?

Свою иллюзорную челюсть Лана собрала от коленей. Несколько раз открыла и закрыла рот, силясь начать дышать, после чего покрылась красными пятнами и вылетела из каюты. Мо как раз начала разворачиваться.

— Эй, мне гитару с собой взять? — послышалось вслед.

* * *

Она всегда знала, что он способен перевернуть ее мир с ног на голову. Поверила еще тогда, у Портала, когда думала, что придется возвращаться на Четырнадцатый, но Мо вдруг отыскал правильные слова и заставил ее не только остаться, но и помог вновь поверить в светлое будущее.

Вот и сегодня…

С утра она не просто верила — знала, — что их следующие пять дней окрасит не просыхающая, как штукатурка дома под дождем, печаль, а теперь ощущала иное — веру: у них получится. Да, еще не испарилась обида, не ушел из-под колеса тот камешек, который мешал их вагонетке счастья нестись по рельсам вперед, но здесь — на этом невероятно прекрасном острове — у Ланы вдруг перестало ныть сердце.

«Я трахну тебя дважды…»

В его словах не было пошлости — в них было желание. Оно звучало так же неистово, как клокочущая в ней накануне жажда, — «обними». И поселилась вдруг уверенность — он найдет эти слова, он весь день старался их найти. Да, ему потребовались дополнительные сутки (недаром говорят, что мужчины в вопросах любви медлительны), но что-то изменилось — в его глазах, у него внутри. И даже если не найдет…

Остров оказался раем. Подсвеченная персиковым закатом морская гладь, золотой, усыпанный хрупкими ракушками, песок; шумящий кудрями зарослей загривок. Туда, где высился покрытый густой и сложной растительностью холм, Лана не сунулась бы ни за какие коврижки, но им было хорошо и здесь — ей, прогуливающейся вдоль берега, и ему — ловящему рыбу в море.

Гарпун он прихватил с яхты.

Силуэт человека — раскачанная замершая фигура, взгляд на снующую под водой проворную рыбешку, задранная в ожидании рука. Лане вдруг показалось, что в целом свете существуют только они — два первочеловека: Марио и Лана. И этот остров. И что они всегда жили здесь — под живописно окрашенным небесным куполом, меняющим цвет в зависимости от времени суток, рядом с говорливым океаном, в сени терпеливых пальм. Ее ноги тонули в податливом песке, и почему-то завораживал факт отсутствия других следов. Первозданная чистота.

Лана и Марио.

Рядом с примитивным жильем, состоящим из четырех вертикально воткнутых в землю бамбуковых балок и бамбукового же пола, Мо уже сложил костер. На ее вопрос «мне помочь собрать дрова?», он лишь качнул головой и улыбнулся. От его улыбки ей всегда делалось по-глупому счастливо и мягко внутри. И тепло-тепло.

Теперь Лана, не желающая просто сидеть на берегу, бродила вдоль линии прибоя и делала вид, что высматривает сушняк — даже подобрала несколько веточек. Здесь, рядом с волнами, редкие выброшенные на берег деревяшки были насквозь промокшими и заметенными песком, но она не беспокоилась — дров действительно хватало. У «шалаша» нашлась и решетка-гриль, и посуда, и даже уголь — Мо, как всегда, позаботился обо всем.

Даже о москитной сетке, висящей на одном из крючков.

Лежанка из листьев на полу — она заметила — вместила бы двоих. Ведомая трепетным и нежным посылом мечты, Лана скрестила пальцы для того, чтобы этой ночью они спали на ней вместе, обнявшись.

* * *

Костер шипел, когда с белоснежных, прижатых решеткой кусков рыбы в него стекал сок. Уползал в небо дым; море в этот час казалось таким же желтым, как и горизонт. И совершенно прозрачным — жидким стеклом.

Марио то и дело поворачивал решетку — куски рыбы подбирались, сжимались, румянились.

Лана все-таки выбила себе занятие — нарезала салат, заправила его и теперь смотрела на Мо, сидящего напротив нее на корточках. Здоровенного красивого мужчину — почти что голого. В плавках. Шли минуты, жарилась рыба, в салат заполз и был выброшен ложкой жучок, а слова все не звучали. Тишина, размеренный шум прибоя; коснулся краем океана и начал тонуть в нем апельсиновый солнечный диск.

— Голодная?

— Угу.

Песчинки облепили кожу щиколоток, как вторая кожа. Осыпались, высохнув, но она тут же обнаруживала, что ей зачем-нибудь нужно к воде, и вновь мочила ноги. А теперь снова отряхивала песчаные «сапоги».

— Сейчас. Уже недолго.

Он размотал мешочек, в который упаковал соль, достал откуда-то лимон.

— Как в ресторане, — улыбнулась Лана.

— Лучше.

И вновь тишина. Разговор напоминал ей двигатель, бензин в котором закончился. Пара капель — бух-бух, — а после все глохнет.

А она — черт ее дери — ждала. Все это время ждала, что Мо вновь очнется и скажет что-то очень важное — то самое. И тогда они перестанут терять время, она бросится в его объятья, прижмется, счастливо зажмурится и поймет — все, они победили.

Марио молчал. А, когда открыл рот, то спросил:

— Тебе один кусочек рыбы или два?

Он ощущал ее настроение, как подводные течения — то нежные и ласковые, то застывшие — выжидательные, — то прохладные и даже колючие, то вновь теплые. Она ждала — он знал, — но все равно не торопился, чувствовал, что на этот раз должен сделать все правильно, потому что любой другой момент — до или после — никогда не будет важен, как этот. Здесь, на этом острове.

И потому выложил рыбу для нее на красивую фарфоровую тарелочку, которую захватил с собой с яхты, поставил ее у босых ног на песок, попросил подождать. Сходил к шалашу, достал из сумки то, что отыскал, когда нырял — красивую раковину — розоватую, с гребешком, — заранее бросил туда перламутровую жемчужину.

Вернулся. Сделал долгий вдох, а после долгий выдох, почувствовал, как непривычно быстро колотится сердце, — он волновался. Под напряженным взглядом карих глаз опустился на колени, разровнял у ее ног песок и положил на него подарок. Раковину и жемчужину. Себя и свое сердце. Некоторое время не поднимал глаз, а после посмотрел на Лану в упор — как никогда честный, открытый, в этот момент беззащитный. То, на что он сейчас решится, навсегда изменит их жизнь — станет подарком или проклятьем. Подарком — он верил.

— Лана, — начал хрипло и увидел, как она судорожно сглотнула. — Я прошу прощения, что вел себя, как дурак. Что видел и не видел, не позволял себе видеть. За то, что хотел заглушить чувства. Спасибо, что ты не позволила. Эта рыба, — он пододвинул к ней тарелку, — и эта жемчужина — все, что у меня есть. Немногое. У меня действительно есть немногое — всего пять дней.

Она смотрела на него так напряженно, что он дымился.

— … и я хочу предложить их тебе. Себя. И эти пять дней. Я более не знаю, прав я или нет, но, сколько бы в запасе ни осталось времени, я хочу провести его с тобой. Если ты позволишь.

Приоткрылись и вновь сомкнулись розовые губы. Эта девчонка была прекрасна без туши и без помады — он вдруг понял, что любит ее. Любит ее насовсем — как женщину, как человека, как спутницу жизни — просто Лану. Его Лану. И будет любить даже тогда,… если… она откажет ему. Наверное, он поймет. Пять дней — смешно. Он дурак — он рушит ее жизнь, он дарит ей иллюзию — себя тленного — того, который скоро, возможно, перестанет существовать.

Идиот.

А из ее глаз катились слезинки.

— Дурак, — вдруг раздался шепот. — Пять дней — это все, что ты можешь мне предложить?

Она права — чертов идиот…

— И, думаешь, я на это соглашусь?

— Если нет…

— Конечно, нет.

Что ж, это правильно, все верно. Его сердце глухо стукнулось и остановилось. Наверное, она желала услышать не это, а «хочу тебя на всю жизнь». И он бы предложил ей эту жизнь, если бы узнал, что она у него есть. Предложил бы… Уже не предложит — не нужна.

— Мо…

Он на нее не смотрел.

— Мо…

Солнце почти утонуло в океане, захлебнулось.

— Только пять дней и пять ночей, слышишь, ты — идиот? Куда ты украл мои ночи? А, хрюндель?

И Марио вдруг почувствовал, как неслышно хохочет, — начал трястись прежде, чем ощутил, как с сердца рухнул булыжник.

Он увлек ее в воду со словами «потанцуй со мной» и теперь обнимал, качался из стороны в сторону, плавился, когда ее пальцы путались в его шевелюре.

— Я дурак. А ты со мной…

— Ты не дурак.

— Со мной…

— С тобой.

Слова любви рвались из него наружу. Теплая, невесомая в воде, обвившая его талию ногами, она была воплощением его жизни, его воздуха и его свободы. От смерти, от страхов, от себя самого.

— Мы все-таки идиоты — знаешь об этом?

— Нет. Мы просто счастливы.

Поцелуи — поначалу нежные и трепетные — становились все более жгучими, глубокими, безвозвратно нужными им обоим.

— Я буду танцевать с тобой всегда.

— Танцуй.

Мо хотел добавить, что не желает, чтобы в ее жизни были другие партнеры, но осекся — на подобные фразы у него не было права. Не теперь.

— Дни и ночи. Все, что захочешь.

— Мне ничего не нужно, кроме тебя.

«И моего хрюнделя», — прозвучало у него в голове, и он обнаружил, что тянет завязки ее лифа на спине, развязывая узел.

— Ты хотела искупаться голой?

— Да…

— Сейчас. Самое время.

Ткань соскользнула с ее плеч и ушла на дно; ему в грудь уперлись твердые соски, и Мо едва не застонал. Продолжая их танец в воде, он потянул и за другие завязки — на желтых плавках (знал, что выбрал правильную модель) — сначала слева, затем справа. Их губы не отрывались друг от друга — поцелуй длился, и уже не различить, где он и где она — два подводных течения слились в одно.

— Лана…

— Танцуй…

И он сделал то, что не позволил себе в прошлый раз, — расслабил ладони, поддерживающие ее ягодицы, и Лана медленно скользнула вниз — прямо на него. Горячая, плотная, скользкая внутри.

И Марио застонал. Прохладная вода снаружи, а он в жаркой лаве, в нежности, в любви. Он погружался в нее, как клялся в любви, — не телом, сердцем, всем собой. Прижал податливые бедра теснее, ближе, почувствовал, как вошел весь — по волоски, — зарычал, застыл на секунду. А после принялся танцевать, опуская свою женщину вверх-вниз, подчиняясь самому древнему ритму из всех существующих…

Тонуло в океане, наблюдая за любовью, солнце.

* * *

Этой ночью лежанка из листьев уместила двоих. Обнявшихся. Спутались их волосы и дыхание, переплелись их пальцы и души. Сверкало, словно ночное платье танцовщицы, бриллиантами-звездами небо.

— Нам еще нужно съездить в Гару…

— И понырять с маской.

— Точно. И пещеру ту посмотреть.

Москитная сетка не понадобилась — ветер стих, но насекомые так и не появились. Белела, покачиваясь на волнах, освещенная луной жемчужина-яхта.

— А еще гитара. Ты ее не принес?

— Нет. Успею.

— На террасе?

— Да. Станцуешь для меня?

— Конечно.

— Мо…

— Что?

Он нежно гладил ее по плечу.

— Я подарю нам телескоп, да? Хотела — тебе. Но теперь нам.

— Выберем его вместе. Будем смотреть на звезды.

— Здесь. Мы ведь будем приезжать сюда часто, Мо? Да?

Лана мечтала, Лана захлебывалась — им хотелось жить, хотелось мечтать, хотелось быть, как сейчас, вне пространства и времени.

Он не стал напоминать о том, что всего этого может и не быть. Вместо этого спросил:

— Ты знаешь, что мы выиграли тот танцевальный конкурс?

Она повернулась к нему, уткнулась теплым носом в щеку.

— Правда? Забавно… Мы ведь танцевали… для себя.

— Потому и выиграли. Они хотят, чтобы мы приехали на съемки вручения призов.

— А что за призы?

— Я и сам не знаю. Съездим?

— Может быть.

«Если успеем».

Под этим звездным небом не звучало грустного, потому что прямо в этот момент его не существовало. Два сердца — один ритм. Ласковые поглаживания — ненасытные, беспрестанные — ощутить, коснуться, выразить любовь. Коснуться, ощутить снова — времени все-таки так мало, даже если целая жизнь.

— Лана…

— М-м-м?

— Я тебя люблю.

Она плакала у него на плече, и Марио слушал плеск волн и смотрел на звезды. Он был счастлив.

— Я ей тебя не отдам, слышишь… не отдам, Мо. Я никому тебя не отдам. И ей тоже…

— Не надо, милая. Не сейчас.

— Не отдам. Любовь ведь победит, так?

Он промолчал. Мерцали на полночном небе далекие бриллианты.

Глава 9

Удивительно, но самое яркое и внятное свечение испускал алмаз — ровное, белесое, без завихрений. Энергия, похожая на мягкого ежика, расходилась от него в стороны, как от многоконечного кристалла. Алмаз бы Лана не спутала ни с чем. С остальными оказалось сложнее: вокруг рубина как будто бы клубился туман, такой же белесый, как и у алмаза, но похожий уже не на ежика, а на рваное облако, энергия аквамарина вилась спиралями и напоминала кудрявую голову, лараит, кажется, вообще не светился. Нет, светился — она смогла уловить не сияние, но блеклую пульсацию после нескольких минут пристального наблюдения. И сникла — в «комнате» у нее будет не пять, а всего одна минута, и, значит, лараит намеренно отыскать не удастся. А жаль. Он бы продлил Марио жизнь на восемьдесят дней.

Их дней.

«Ему нужен Сапфир. Только он».

Переходить к Сапфиру она не торопилась — пыталась понять особенность каждого самоцвета по порядку. Итак, топаз…

— Мо, ты мог бы дать мне листок и ручку?

— Мог бы. Только придется сплавать за ними на яхту. Тебе срочно?

— Угу, — Лана кивнула, и Марио, более ни о чем не спрашивающий, вошел в воду и побрел, рассекая мощными ногами мягкие волны, по направлению к яхте. Через мгновенье оттолкнулся и поплыл.

Ночь прошла спокойно. Лежа на жесткой подстилке из листьев и тесно обнятая мужской рукой, Лана то и дело просыпалась, слушала размеренное дыхание за спиной и подолгу не могла заснуть — не верила во все, что случилось вечером, — в признание у костра, в танец «на воде», в их любовь. А после осознавала, что все — правда, и сон ускользал окончательно — приходилось гнать мысли, чтобы погрузиться в дрему. Мешало плескавшееся внутри счастье.

Утром, сразу после завтрака вчерашней рыбой, на нее вдруг обрушилось беспокойство — а что, если больше не получится «падать»? Ведь она не в депрессии — как проваливаться в черноту? Но страхи оказались напрасными — любовь будто придала сил, и полет в бездну, который раньше длился, бывало, по две-три минуты, теперь проскакивал всего за несколько секунд. Нырнула здесь, вынырнула там. Чуднó. Лана обрадовалась.

Вернулся Марио, выдал ей завернутый в полиэтилен блокнот, поцеловал в щеку и отправился снова ловить рыбу.

Нам не хватает избушки, подумала Лана. Чтобы жить здесь. Просыпаться на рассвете, обнимать друг друга, а после расходиться — он на рыбалку, она на сбор ягод, — чтобы вновь встречаться за обедом. Есть суп из морепродуктов, который она научится варить, сидеть в сени пальм, Лана будет шить им одежду, Мо стругать из палочек крючки для полотенец в дом…

Странные мысли. Глупые и счастливые.

Ей хотелось забыть о том мире, который существовал по ту сторону океана, — о суше, по которой некогда ходил Том, о Кэти, давно уже по этой самой суше не ходившей. О Комиссии, о несправедливости, «розетке». Накануне вечером она, содрогаясь, водила по теплому металлу лепестков пальцами. Ужасалась, силясь представить это «в себе».

Но топаз. Что насчет топаза?

Свечение топаза несколько походило на то, что испускал алмаз, только тусклее, и кончики льющейся энергии завивались, словно сигаретный дым. Лана впитала его, запомнила. Перевела взгляд.

Гранат: свет прямой, но чередующийся — луч длинный, луч короткий, снова длинный и короткий.

Турмалин: плотный кокон, напоминающий паутину. Почти непрозрачный. С турмалином будет просто… Чароит бликовал и переливался, берилл светился ярко у центра камня, но терял в мощности сразу же у граней, циркон испускал один-единственный луч…

Ручка нашлась в блокноте.

Лана зажала колпачок во рту и принялась рисовать.

* * *

Вновь шипела над костром решетка-гриль; Марио отряхивал с ног блестки чешуи. День — погожий и солнечный — ласкал взгляд лазурной синевой горизонта. Отдыхала «Жемчужина». Пока Марио сбрызгивал рыбу соком подсохшей за ночь половинки лимона, Лана сосредоточенно изучала рисунки — впечатывала в память, заучивала. Затем оторвалась от блокнота, подняла глаза:

— Мо, а действие формулы ослабевает к концу срока?

— Угу.

— То есть может быть так, что к тому времени, когда мы попадем в комнату, я начну видеть хуже?

— Не думаю. Он писал, что действие формулы ослабевает за двадцать четыре часа до истечения двух с половиной или трех недель.

— То есть я успею?

— Успеешь.

Он улыбался. Он теперь улыбался почти все время, и каждую из этих улыбок Лана отражала светом тысячи солнц, которые горели внутри. Она любила Марио. Его спокойствие, его невозмутимость, его уверенность, что каким-то образом все обязательно наладится. Любила любовь в его глазах.

А еще совершенно по-женски балдела от вида мужской фигуры — этих бугристых мышц, которые могла потрогать, этой невероятно мощной спины, которую имела право обнять, этих сногсшибательных крепких ног — с такими хоть в спринт, хоть в футбол. А уж хрюндель — вот кто оказался выше всяких похвал — им Марио владел безукоризненно.

— Любовь моя, может, ты походишь по этому острову без плавок?

Улыбка мужчины, глядящего в костер, расползлась шире.

— Только, если ты скинешь с себя парео и тоже будешь ходить нагишом.

— Я согласна!

— Но с острова мы тогда не уедем.

— Какая райская жизнь…

Черные глаза блеснули — Мо снял решетку с огня и отложил в сторону. Поднялся на ноги, присел уже перед Ланой, подался вперед.

— Что-то я давно тебя не целовал…

— Очень давно.

Он был вкусен, он был горяч. Мо омывал сексуальной энергией не слабее океана — он сам был океаном. Лана медленно откланялась назад, радостно сдаваясь напору.

— И все-таки, может, походишь по острову голым?

— Ты хотела бы любоваться видом вставшего члена?

— А он вставший?

— Проверь, — прошептали ей на ухо, и она тут же запустила в плавки руку, нащупала разбухший и уже почти стальной пенис, легонько сжала его и застонала.

— Я проверила. Нравится.

— Точно?

— Ну, я бы проверила еще раз…

Мо навалился сверху, вложил себя туда, куда был приглашен, тихонько зарычал. Сперва двигался медленно, позволяя прочувствовать каждый момент единения, затем не удержался, впечатал податливое тело в песок, ускорился. Переплелись пальцы, переплелись стоны, поцелуй глушил и усиливал их одновременно. Лана, чувствуя себя скорострелом, не выдержала первой — выгнулась навстречу, задрожала и сдалась — рассыпалась ворохом сверкающих искр. Блаженная, ощущала, как приблизился к развязке, а после сдался и Мо — вогнал себя в нее на полной мощи раз, второй, третий… Захрипел, прижал ее теснее тесного, обмяк.

Оба — ненасытные и изголодавшиеся, оба — скорострелы. Ей было весело.

Шумели над головой пальмы; скользили по синему небу облака.

— Хорошо-то как… Не описать.

Они лежали, не разъединившись. Нежились, таяли, испускали вокруг себя волны счастья.

— Ну что, он все еще хрюндель?

Спросили ее тихонько.

— Угу, — муркнула Лана. — Самый лучший хрюндель на свете.

И Мо затрясся от смеха.

* * *

— Где ты взяла это слово — хрюндель?

Облепленная кусочками взлетавшего вверх пепла, снова жарилась рыба.

— Это все моя подруга, — Лана безмятежно улыбалась. — Мы как-то раз пошли в кино, а там главный герой разделся до плавок, и у него, кажется, частично вывалилось хозяйство — знаешь, всего на секунду мелькнуло в кадре. И тогда Иви спросила громким таким шепотом: «Это у него хрюндель, что ли?» Хрюкал весь зал. Вот и прилипло.

— Понял. А то я все гадал…

Шумели кусты за «шалашом», поскрипывали пальмовые стволы; пели в глубине тропического леса птицы.

— Мо, а животные тут есть?

— Только мелкие, насколько я знаю. Птицы, грызуны, типа бурундуков. Мыши. А что?

— Просто. Хорошо. Может, останемся?

Упал и глухо стукнулся о песок в отдалении кокос.

— Для пяти дней у нас недостаточно еды.

— Достаточно, — уверенно возразила Лана. — У нас есть хлеб, рыба, пресная вода. Что еще нужно?

— Ничего, — Марио перевернул решетку. В этот момент он выглядел таким расслабленным и счастливым, как никогда ранее. — Только рыба опостылеет тебе уже через день.

— Может быть, — песок тек через ее пальцы сухими ручейками. — Но можно чередовать ее.

— С чем?

— С сексом. Смотри: завтрак — рыба и секс. Обед — кальмары и секс.

— Полдник: кокосы и секс, — подхватил Марио, — вечером — бананы и секс.

— Видишь, какое разнообразие?

— Точно — рай.

И они расхохотались.

После еды Мо посерьезнел, предложил:

— Сегодня съемки вручения призов. Хочешь на них присутствовать?

Лана оторвалась от блокнота, который вновь принялась изучать, оживилась:

— Хочу.

— Мы, в общем, успеваем. Если соберемся и выдвинемся назад через пару часов, то как раз успеем прикупить что-нибудь симпатичное. Думаю, нас снова попросят станцевать.

— Ты знаешь, я всегда «за» танцы.

В глазах Ланы плясали чертики.

— А как насчет ныряния с маской? Здесь недалеко красивый риф — редкая возможность.

— Вообще-то, я собиралась еще поработать.

— Поработай, пока я принесу маски. А потом поныряем?

Она не смогла отказаться — Мо был прав: мир ли, война ли, радость или печаль, но жизнь всегда — здесь и сейчас.

— Ты знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю.

Он светился от этих слов, а она была готова обнимать его вечно — мысленно и наяву. Сейчас, завтра — всегда.

* * *

Маски оказались идентичными — обе с толстыми, обрезиненными по кругу стеклами, мясистыми загубниками и пластиковыми трубками — синими, с красным кончиком.

В воду входили, держась за руки.

— Только ничего не касайся, хорошо?

С растянутым в стороны «кляпом» ртом, Лана согласно кивнула.

Мо нырнул первым — ушел чуть вперед, оттолкнулся от дна и лег на воду лицом вниз; мелькнули его знакомые синие трусы. Она, волнуясь, нырнула следом.

Кораллы являли собой отдельный мир с бурыми пористыми городами, желтоватыми, похожими на толстые волосы островками-анемонами, заметенными сероватым песком «донными» пустынями.

И рыбы. Лана не ожидала, что увидит сразу столько — непуганых и любопытных жителей морского пространства: синих, черных, желтых и совершенно неописуемых по цвету. Тот, кто рисовал подводный мир, не скупился на оттенки и мешал их, по-видимому, в порядке и без — коричневый с зеленым, зеленый с синим, синий с оранжевым…

В первые минуты она судорожно следила за дыханием — чтобы ртом через загубник, чтобы не носом. Затем освоилась, привыкла. С удивлением и любопытством рассматривала коралловый лес и отдельные его деревья, ярко-желтых, похожих на осенние листочки, рыбешек, чувствовала, как щекочут голый живот пузырьки воздуха. Мо с восторженным выражения лица делал знаки — мол, посмотри сюда и еще вот сюда — красиво?

Лана с не менее восторженным выражением лица кивала — ага, красиво.

И думала: если кудрявый, значит, аквамарин, если лучи разной длины, то гранат, если кончики, как сигаретный дым, значит, алмаз.

Плавали перед глазами рыбешки; плавали перед внутренним зрением зарисовки из блокнота.

Обратно на яхту собирались, пребывая в светлой грусти, — остров подарил обоим незабываемый день. Будет ли еще? Время покажет — все оно, оно и оно. Марио залил костер, принялся оттирать песком решетку. Лана собрала в пакет мусор — пластиковые тарелки, остатки рыбы, кусочки лимонной кожуры, — завязала горловину, бросила в сумку и села у кромки воды. Сохли после ныряния волосы; вдоль плеча тянулся коричневатый след — по нему пробежал краб.

Когда вернутся? Вернутся ли?

В кулаке зажат мешочек с самоцветами — на «Жемчужине» она собиралась работать.

Будто жалея об их отъезде, из глубины леса надрывно кричала неведомая птица; беспечно кружил в синеве неба далекий орлан.

Спустя сорок минут остров остался позади. Все более далеким с каждой минутой делался абрис его вихрастой макушки, все тоньше полоска золотистого песка. Вон там они жгли костер, а там — лежанка…

Лана смаргивала слезы.

Мо обнял ее сзади, потерся подбородком о голову.

— Не грусти, слышишь?

— Я… не грущу. Я пытаюсь.

— Будет то, что будет.

Ей не хотелось в Ла-файю. Возвращение в шумный город означало одно — у них еще минус день. Осталось пять. Четыре до появления координат — как скоро, слишком скоро. Невообразимо мало.

— Эй…

Лана потерла глаза пальцами.

— Не вздумай расклеиваться, слышишь? Помнишь — печаль или радость, голод или война…

— … жизнь сейчас, — довершила она фразу и невесело улыбнулась. Мо прав — погожий день, теплый ветер, скрип мачт, они живы. Жизнь — сейчас. — Все хорошо.

Развернулась и обняла стоящего позади мужчину крепко-крепко.

* * *

— Это так они выглядят?

— Да.

Бриз листал блокнот, изрисованный линиями энергетических завихрений.

— Любопытно, что я должен был увидеть это сам.

— Должен был. Но увидела я.

Марио рассматривал рисунки с любопытством и настороженностью.

— Очень похожи один на другой, да?

— Похожи. Иногда различий так мало, что…

«… я боюсь».

Он понял без слов.

— А лараит вообще как будто подолгу не мерцает. Он пульсирует. Как отыскать его, если у нас будет всего минута?

— Но в паузе у тебя почти что вечность.

— Да. Вот только мне приходится выныривать, чтобы поворачивать голову, иначе трудно. Нырнуть, сосредоточиться на одном камне, вынырнуть, перевести взгляд, нырнуть снова, сосредоточиться…

— А переводить взгляд в том состоянии?

— Очень долго.

— А, если сразу взять горсть камней в ладонь?

— Тогда их свечение смешается, и его не различить. Они должны находиться хотя бы в паре сантиметров друг от друга.

— Мда, задачка…

Марио пытался справиться с удрученностью; а Лана, будто книгу, читала мысли по его лицу — «я не хотел взваливать все это на тебя, прости…»

Она погладила его по руке; ветер шевелил уголки страниц и будто просил Мо убрать палец — мол, чего зажал? Дай поиграю…

— А сапфир ты еще не рисовала?

— Нет. Собираюсь сейчас.

— Голодная?

— Нет, не хочу отвлекаться. Самой интересно, как он выглядит.

* * *

Вечером.

Лане казалось, что сцены ее жизни меняются слишком стремительно, как смонтированный кинофильм: только что светило солнце, на ее лице была маска, а внизу коралловый риф, затем солнце сместилось — сместилась по морю и «Жемчужина». Закатный свет — бунгало. Солнце ушло, и декорации изменились тоже: теперь она в длинном бордовом платье, на каблуках, и Марио в изумительной красной, расшитой стразами рубашке и черных обтягивающих брюках.

На студии им обрадовались.

— Сначала танцуете вы как пара-победитель, за вами состоится танец тех, кто занял второе и третье место. После — вручение призов. Ваша задача простая: улыбаться и выглядеть счастливыми — поверьте, призы того стоят. Готовы? Вы, мисс Далински, в гримерную, что слева по коридору, вы, мистер Кассар, в ту, которая напротив. Все понятно?

Менеджер с микрофоном на ухе двигался суетливо и постоянно сверялся с прикрепленной к пластиковому планшету бумажкой, будто та вещала ему единственно верный план действий.

— Встретимся в бальном зале. Если есть вопросы, обратитесь к стилистам, они меня позовут.

Похожий на одутловатого пингвина беспокойный ассистент скрылся за ближайшей дверью.

От сооружения высокой прически Лана отказалась — не хотела, чтобы кто-то заметил на ее шее тату. Не нужны кривотолки и сплетни — они явились не за этим. Зачем? Уж точно не за призами. Ответ на вопрос «зачем они явились» она знала наверняка — чтобы Марио не сполз.

А сползать он начал.

Сразу же после того, как она поделилась с ним известиями о том, что свечение сапфира почти идентично тому, которое испускает цитрин. Беда. Настоящая беда. Ведь эти два спутать точно никак нельзя: если один подарит вечную жизнь, то второй убьет уже через пять часов.

Марио сделал вид, что воспринял новости равнодушно, но Лана вдруг увидела тень той самой тоски, которая уже мелькала в черных глазах — тень одиночества и отрешенности, тень смертельной усталости от бесконечной борьбы.

— Если хочешь, на студию мы не поедем, — предложил он, не глядя на нее.

— Поедем.

В тот момент она четко осознала одно: если сползут оба, то потонут. И, если Марио не будет тем, кто тянет наверх, то этим «кем-то» должна стать она, Лана. Но она не сможет им стать в тихом бунгало, на привычном крыльце или даже в постели Мо — его дом, слишком уютный и родной, заставит плакать их обоих. И потому им требовалась встряска.

— Мы поедем, — отозвалась она жестко. — И на студию, и в Гару, и куда там еще мы, черт возьми, собирались. И даже не думай мне отказать.

Мо смотрел на нее выразительно — перед смертью, мол, не надышишься. Глупо это все, глупо.

Но поехать на студию согласился.

* * *

Камеры — целых три — кружили по залу на длинных, свисающих с потолка и обмотанных проводами, железных «руках». Зал проветривали кондиционеры, но из-за обилия зрителей в нем все равно было душно; вдоль стен свисали тяжелые от полотка до пола портьеры. Позади, на второй сценический этаж, вели две подсвеченные красноватым свечением лестницы. Сверху балкон.

— Дамы и господа, встречаем — Лана Далински и Марио Кассар — победители конкурса «Ла-чача», уникальные танцоры, покорившие сердца зрителей своим искрометным талантом. И сегодня они вновь здесь, на этой студии — аплодисменты, дамы и господа, аплодисменты.

Зал хлопал так, будто каждому зрителю за овации был обещан бесплатный ужин, — бурно, искренне и шумно. В свете прожекторов концертные платья и рубашки ослепительно сверкали миллионами радужных огоньков. Лане вновь подумалось о сапфире — от камней и их сияния тошнило. Даже от стекляшек.

— Сегодня наши победители вновь станцуют для нас, и не что-нибудь — нет-нет, но самый настоящий танец любви — танго. Похлопаем, поддержим наших гостей!

И вновь аплодисменты. А после на зал пала тьма и тут же ярким светом вспыхнули прожекторы, окрасился синими, голубыми и красными бликами пол, который распался на линии, звезды, квадраты.

Зависла секундная тишина; Мо обнял Лану за талию, та прислонила голову к его плечу.

— Мы снова не готовились, — шепнул он со смешком.

— А нам и не надо…. Просто чувствуй меня. И танцуй, — шепнули в ответ.

Зазвучала музыка.

И вновь их руки отведены в сторону, пальцы сплетены и почти касаются друг друга кончики носов. Взгляды напряжены, пробиты током, бедра — стальные и гибкие — готовы плести узор из обволакивающих разворотов, наклонов и восьмерок.

Задвигались подошвы — принялись наступать мужские туфли, и тут же изящно попятились назад каблучки. Марио нападал — давай, посмотри на меня, почувствуй. Обвивалась и отпускала вокруг него нога Ланы — кто тут нападает? Ты — тигр? Тогда я — тигрица. Берегись, отступай — съем, подчиню, лишу разума…

Они, как и прежде, ушли в музыку с первых тактов. Не вовремя аплодировали вдруг обнаружившие, что их не обманули и что на сцене разворачивается настоящая страсть, зрители. Им давал отмашку ведущий — угомонитесь, мол.

Лана пожирала партнера глазами.

«А красавчик ты, Мо… настоящий».

«Еще и сильный…»

«И крепкий…»

«И твердый»

«Уже?»

«Всегда при взгляде на тебя…»

«Они увидят…»

«Плевать».

Кружение тел, пируэты коленей; они танцевали столь же синхронно, как занимались сексом, — одно на двоих дыхание, одна страсть.

«Хочу тебя…»

Пристально наблюдал за ними ведущий. Иногда, когда свет прожектора ускользал в сторону, тер влажные ладони о колени.

Марио прижался сзади, обхватил Лану за талию — распахнулись разрезы, взлетели в воздух стройные женские ноги. И вновь объятие, крепче, чем того позволяла танцевальная этика.

«Смотришь на меня? Смотри, ощущай…»

Их окутала сексуальная дымка, которую жадно глотали и зрители, и камеры.

«Ты меня щупаешь, засранец…»

«Щупаю. Я бы пощупал тебя везде…»

Они проплыли от одного края сцены к другому.

«Задрал бы тебе платье, сдернул плавки…»

«Угу, мечтай…»

«И задеру».

«Я без плавок…»

«Что?!»

Мо крутанул Лану так, что у той затрещало плечо.

«Хочешь?»

«Трахну».

Она улыбалась сладко, как садист. Обвивалась, терлась кошкой, дразнила. Мо не удержался и хлопнул ее по заднице — отдельные зрители повскакивали с мест с одобрительным свистом.

«Ах, так?!»

В следующий «проход», она прижала руку к его члену и потянула на себя.

Вспотел ведущий, которого в этот момент показал экран.

«Держишься за него? Чувствуй. Он скоро будет в тебе».

Она действительно была без плавок и чувствовала, как вся внутренняя сторона бедер сделалась скользкой.

Они не танцевали — они готовились к сексу, они почти занимались им.

«Хочу тебя. Хочу танцевать, чтобы ты без платья… Чтобы подрагивали твои соски. Чтобы я голый прижимался сзади, хочу наклонить…»

Он наклонил ее сразу же — еще не отыграла музыка. Запер вверх по лестнице туда, где свисала тяжелая портьера, затащил за нее, словно жертву в капкан, задрал платье и втиснул себя в Лану так жадно, что та громко застонала.

Зрители захлебывались аплодисментами — они полагали, что столь эффектное завершение танца — часть шоу. Прекрасная, возбуждающая, единственно правильная.

Аплодисменты грохотали и грохотали, заглушая голос ведущего, и под них, наклонив к стене, партнершу безудержно, страстно и резко трахал Мо.

На церемонию вручения призов они вышли потные, расхлестанные и порозовевшие от прилившей крови. У Марио по вискам тек пот, у Ланы текло по ногам.

Ведущий обещал им денежный приз, годовой абонемент в какой-то танцевальный вип-клуб, приглашение для участия в следующем шоу…

Победители не слушали. Они, сверкая пьяными глазами, довольно улыбались в камеру.

Глава 10

Этим утром Мо снова думал о том, что должен составить завещание — вписать в него Лану как наследницу всего, что он оставит после себя: бунгало, двух яхт, неистраченных денежных средств. Он укажет Дэттона Фортнайта в качестве финансового консультанта, и тот поможет Лане продать суда или недвижимость. Если она захочет.

Ему было легче думать, что ненаглядная «Жемчужина» достанется ей, нежели кому-то еще. Найти бы только время и написать эту чертову бумагу…

— О чем ты думаешь?

Внедорожник размеренно гудел басовитым движком и несся по шоссе «L-G1» — Ла-файя — Гара. Все дальше и дальше от моря. Кусты, поначалу низкие и пожелтевшие от палящего солнца, с продвижением вглубь материка становились все выше, гуще, зеленее. Путался между рамами открытой кабины ветер, трепал волосы, воровал льющуюся из радиоприемника мелодию, разносил по пустой дороге.

— Ни о чем, — соврал Мо. Он не собирался говорить про завещание, равно как и про то, что уже не в первый раз размышлял о том, какой была бы его жизнь теперь, если бы тот воришка вылил раствор Химика не Лане, а кому-нибудь другому. Навряд ли бы сейчас Марио ехал в Гару и чувствовал себя почти (если не считать постоянную тоску в сердце) превосходно. С кем тогда ему пришлось бы работать — с другим мужчиной? Другой женщиной? Жизнь точно была бы иной. Он бы не любил.

— Врешь ведь, — пассажирка улыбнулась. Одетая в белую блузку и цветастую юбку, с лицом, обрамленным светлыми локонами, она напоминала ему актрису кино — такую же красивую, воздушную, удивительную. Загадку, которую никогда не разгадать. А еще Лана напоминала ему вечную студентку, беспрестанно готовящуюся сдать один-единственный и самый важный в жизни экзамен, и в том, что Лана на нее походила, он мог винить только себя.

На ее коленях опять лежал раскрытый на «завихрениях» блокнот — сапфир и цитрин на соседних страницах. Она изучала ту минимальную разницу, которую обнаружила между ними.

— Что… жопа? — спросил прямо.

— Ну, почти, — она старалась не унывать. — Разберусь, все будет хорошо.

В том, что она постарается, он не сомневался. И все равно радовался тому, что солнцезащитные очки скрывают глаза, — мелькающую в них время от времени горечь он, как ни старался, до конца изъять не мог. Кто решил, что сапфир и цитрин должны иметь почти одну и ту же структуру свечения? Неужели Комиссия знала? Если так, то в ней однозначно работали извращенцы и садисты.

Лана замолчала, уперлась взглядом в рисунки. Она не видела ни обочин, ни нежного голубоватого цвета неба впереди — она уже давно не видела ничего, кроме этих пресловутых камней, которые с утра до вечера висели в ее воображении.

Мо стало за нее обидно.

— Слушай, давай сделаем сегодня выходной.

— Выходной? Но у нас же только четыре дня…

— И все же. Давай сегодня ты отложишь этот блокнот, бросишь его в сумку и не будешь доставать до завтра.

— Мо…

— Ты все-таки стала звать меня «Мо».

— Потому что я тебя люблю, — Лана снова улыбалась. — Потому что «Мо» — это сокращение от моего любимого Марио. Мой «Мошечка».

— Я не мошечка, — проворчал водитель. — Не такой маленький и назойливый.

— Ты совсем не маленький и «недоназойливый». Я бы даже, знаешь, ЗА «назойливость» посильнее…

Он обожал ее за умение шутить остро и как будто язвительно, но при этом совершенно необидно. За раскрепощенность и честность, за сочетающуюся с «мужским» умом женственность.

— Так что — выходной?

Она сделалась серьезной.

— Мы не можем.

— Мы — можем. Ты уже увидела свечение камней, зарисовала их, заучила, я уверен. Теперь осталось только повторять. Мы вполне можем позволить себе прожить один день без них — сраных самоцветов. Ведь так?

— Ну-у-у, в теории. Но на практике…

— А на практике: пусть этот день будет единственным, когда мы будем думать, что перед нами вечность. И жить соответственно. Свободно.

На него взглянули хитро и заинтересованно:

— То есть сегодня мы можем ругаться, материться и совершенно не ценить друг друга?

— Так вечность проживают только дураки.

В мелодию группы «Джи-Джи» вплелся ее звонкий смех.

— Если сегодня я отложу блокнот, то завтра вернусь к нему, ладно? И не пытайся меня остановить.

— Не буду.

— Мы ведь утром будем дома?

— Поедем домой, да.

— Тогда я согласна. Сегодня — выходной.

* * *

Кинотеатр располагался на улице Драгера и назывался зычно — «Иллюзион». Светлое здание не квадратное, но цилиндрическое, было увешано по периметру рекламой. В этот день транслировалось пять картин: «Чудо-женщины», «Живой призрак», «Война за справедливость», «Лекарство для настроения» и «Обманутый».

Они сошлись на «Обманутом» — динамичной романтической комедии-мелодраме о ловеласе, желающем выстроить судьбу сразу с тремя избранницами, но потерпевшем на любовном фронте полнейший крах. Со счастливым, если верить аннотации, концом. Живописные виды, дорожные погони и уникальные спецэффекты обещались тоже — это и подкупило.

Женщина-кассир удивила тем, что наотрез отказалась позволить им выбрать зрительские места.

— Комната номер четырнадцать ваша.

Они вышли на улицу, удивляясь — что за комната? Будет отдельный экран и два сиденья?

Три часа до сеанса Мо и Лана провели, как счастливые и беззаботные подростки, сбежавшие с занятий в школе: бродили по улицам, обнявшись, целовались в сени раскидистых деревьев, которые Лана прозвала «пушистыми» — пальмы в Гаре почти не росли, зато «пушистиков» было хоть отбавляй — эдаких темно-зеленых свечек с толстыми стволами и мягкими на ощупь иголками. Случайно свернув в «Тотокао» они наелись вкуснейшей пиццы, хоть главным блюдом заведения было объявлено… мороженое. Зато после, этим самым мороженым, купленным у продавца с тележки на углу, они мазали друг другу носы, и Мо еще долго чувствовал запах кокоса, потому как талая сладкая масса со «случайной» подачи Ланы измазала ему всю щетину. Зато как она хохотала!

— «Мошовик», — заливалась хохотом. — Ты мой кокосовый «Мошовик». Или Марьевик?

— «Мошьевик», блин!

Он в отместку купил ей панаму с надписью «На вирусы проверена», которую Лана надела на голову задумчивой статуи-русалки, льющей из хвоста воду, и там же ее и оставила. В фонтане они брызгались оба. С полчаса или около того они топтались около закрытого на обед магазина фототехники, в витрине которой стоял растреноженный телескоп внушительных размеров, — любовались им, гадали, хорошо ли через такой видно звезды? Ждали продавца, но не дождались и отправились гулять дальше.

Едва ли Мо помнил другой такой день, как этот, — день полный легкости и смеха, день шуток и объятий, день простого человеческого счастья. Он видел его, пил его и дышал им, он прижимал к себе Лану так часто и так крепко, как только мог позволить, он чувствовал себя распираемым радостью и готовым лопнуть мыльным пузырем.

Когда часы на здании магазина «Риттор», к которому они вышли в обед, показали половину второго, им срочно пришлось искать автобус, идущий в сторону «Иллюзиона».

Бег, остановка, захлопнувшиеся за спиной двери.

И снова смех. Она уткнулась носом ему в шею, он обнял ее за талию, вдохнул нежный аромат духов и блаженно прикрыл глаза.

Комната номер четырнадцать оказалась крохотной — размером два на два, не больше. И совершенно без стульев.

— Забыли принести? — возмутилась Лана, держа в руке картонную коробку с попкорном. — А где же мы будем сидеть? И где экран? Что за ерунда тут творится? Лучше бы мы пошли в обычный кинотеатр, честное слово…

Она разочарованно оглядывала невзрачную комнатушку до тех пор, пока непонятно откуда льющийся свет вдруг начал тускнеть.

— Начинается, — выдохнул Марио.

— Что начинается? Мо, на чем же мы будем сидеть?

Стоило тьме сгустится до непроглядной, как вокруг них вспыхнул — нет, не свет, — но… другой мир. Если еще секунду назад Мо и Лана стояли на бетонном полу, силясь понять, куда смотреть, то теперь они находились на залитой солнечным светом лужайке — вокруг гулял теплый ветер, впереди высилась симпатичная каменная усадьба, а рядом стояли главные герои фильма — мужчина в белой рубашке и женщина в сарафане.

— Что?… — хлопала ртом, как отвалившейся дверцей комода, Лана. — Что это… такое? Где мы?

— Мы… где-то, — восхищенно выдохнул Марио.

— Послушай, — произнес мужчина в рубашке своей спутнице, и голос его слышался так четко, как будто персонаж был живым, — я же говорил тебе, что с тех пор, как я получил новую работу, для нас все изменится? Да, я возвращаюсь позже, но мы все еще можем проводить достаточно времени вместе.

— Тебя никогда не бывает дома, Ланс! — возмутилась дама в сарафане, и Лана могла бы поклясться, что может подойти и потрогать ту за руку. — Если так будет продолжаться, я подам на развод.

— Рози, к чему нам крайние меры? Послушай… — Ланс кинулся догонять разъяренную спутницу жизни, которая уже шагала к усыпанной гравием дорожке. — Мы же можем все решить? Любая супружеская пара может.

— Не любая!

— Любая. Нужно только постараться.

— Вот ты и старайся.

И герои… удалились от зрителей к дому.

— Мо, что нам делать? — шипела Лана, стоя на чужом газоне. От волнения у нее дрожали руки, попкорн сыпался прямо на траву. — Они ушли!

— Что? — освещенный дневным солнцем Марио смеялся. — За ними!

— За ними?

— Потому и нет кресел в комнате, понимаешь? Мы в фильме.

И понеслось. Они охали и ахали, они вертели головами и восхищались, они принюхивались к запахам и дрожали от льющихся за воротник капель холодного дождя. Фильм жил, и зрители жили вместе с ним. Совершенно забылся тот факт, что вокруг унылая серая комната с единственной дверью и без окон, — теперь вокруг возникал то огромный дом с бессчетным количеством комнат, где можно было следом за Лансом спуститься по лестнице или войти в спальню, то кухня, в которой готовился обед и одуряющее вкусно пахло картошкой с мясной подливой, то будуар Розы, в котором последняя совершенно не стесняясь посторонних личностей — Мо и Лану — меняла нижнее белье.

— Это же невероятно! Одурительно! Все живое, настоящее. Мо, я чувствую паркет…

Следуя за сюжетом, их, словно призраков, бросало туда же, куда и главных героев, — от сцены к сцене, от одного живописного вида к другому. В какой-то момент они все вместе очутились у маленькой речки, и Лана, не прислушиваясь более к диалогам, даже прогулялась по берегу, подняла из холодной воды темный и гладкий на ощупь камешек, сунула его в карман. А через несколько минут они уже сидели на заднем сиденье автомобиля, который несся по улице неизвестного города.

— Марио, все настоящее.

— Классно, да?

— И мы сидим. Сидим в чужой машине. Но на самом деле вокруг нас лишь пустой мини-кинозал. Так где мы сидим?

Ланс разговаривал по телефону. Казалось, еще чуть-чуть и он обернется на голос посторонних, попросит общаться потише.

— Не знаю, любимая, но это потрясающе. Вот почему кинотеатр назвали «Иллюзионом». Не зря хвалили Гару…

За те два часа, которые они провели в аудитории номер четырнадцать, Мо и Лана прожили целую жизнь — свою и чужую. Сидели на мраморной кромке бассейна, в котором плавала целующаяся пара, ужинали(!) за соседним с Лансом столом в ресторане под открытым небом, расположенном на вершине небоскреба. Правда, не успели съесть много — уже через пару минут переметнулись в новый день — оказались в крохотном домике, куда Рози уехала раздумывать о поворотах судьбы. Неслись следом за почтальоном по улице с уклоном на велосипедах, мокли у входа в клуб «Розмари» перед закрытыми дверями (и Лана возмущенно шипела, что прохожие могли бы и дать зонтик — жмоты), прокатились на чертовом колесе в парке аттракционов, смутились, когда оказались стоящими возле двуспальной кровати, на которой занимались сексом…

Из кинотеатра они вышли потрясенные до самых кончиков волос, и Лана захлебывалась эмоциями:

— А представляешь, что было бы, реши мы посмотреть ужастик? Или боевик, где вокруг рвутся гранаты и свистят пули?

— Да мы бы задохнулись от запаха гари. Руку даю на отсечение — он ощущался бы очень настоящим.

— Создатель, как хорошо, что мы не пошли на ужасы! Мо, я бы там в коробку с попкорном наложила…

— В шкаф к скелетам…

— Смешно тебе!

— Или на какой-нибудь фильм-катастрофу — представляешь? Пережить наяву цунами.

Двигаясь по направлению к парковке, на которой оставили джип, они жестикулировали, как возбужденные школьники.

— Или в космос, — Лана взмахнула сумочкой и скорчила изумленную гримасу. — Мы что, задыхались бы в безвоздушном пространстве? Или нам выдали бы скафандры?

— Хочешь, вернемся и попробуем?

— Нет, не хочу! Теперь только в обычные кинотеатры… Нет, в этот… Нет, в этот страшно. И здорово.

Марио смеялся.

— Хорошо, что сюжет был летним. Вот не хотел бы я мерзнуть под открытым небом зимой.

— Точно. А так было бы здорово куда-нибудь на вертолет, на корабль. Можно безопасно пережить все, что ты когда-либо хотел пережить. Разве не здорово?

— Потому и билеты были не по девять, а по сорок два доллара.

— Эй, они того стоили!

— Я и не спорю.

Они уже почти дошли до парковки, когда Лана запустила руку в карман и… вытащила из него черный округлый камешек. Охнула, побледнела и едва не осела на прогретый послеобеденным солнцем асфальт.

— Марио… Марио…

— «Иллюзион», милая. Они как-то умеют.

Этот камешек, найденный у несуществующей речки, Лана крутила в руках еще с полчаса — пока кружили по запруженным машинами улицам Гары, пока выезжали на трассу, пока неслись по ней, высматривая придорожную закусочную.

«Иллюзион» подкупил впечатлениями.

Как, придерживая педаль газа подошвой, мысленно задавался вопросом Мо, Комиссия умеет устраивать такие штуки — чтобы все вроде как настоящее и в то же время нет? Речка была? Нет. Но камень есть.

Может, и розетка в его груди — иллюзия? Пока веришь, что зависишь от камня, теряешь жизнь. Но как только верить перестанешь…

Эти мысли он выбросил из головы, когда справа на обочине возник указатель «Заправка — Зона отдыха — Столовая, 1 км».

— Ты голодная?

— Угу.

— Сейчас остановимся, возьмем чего-нибудь перекусить.

Киносеанс вымотал их — шутка ли, два часа на ногах? Эмоции ведь тоже энергия, и энергия не слабая — попробуй, растрать целый мешок?

В пещеру со светящимися стенами они прибыли к семи вечера — прибыли и почему-то совершенно не впечатлились. Стены светились, да, вода в подземном озере тоже, но общую атмосферу портили многочисленные указатели, вносившие в таинственную атмосферу пошлую ноту потребительской цивилизации. Закрепленные на каменных стенах карты-дощечки, имена тех, кто открыл источник, сказки и мифы — пояснений было слишком много. К тому же отвлекал от созерцания стен скрип деревянных мостков под ногами и мешала увидеть свечение совершенно ненужная, хоть и симпатичная, подсветка у пола. В общем, пещера разочаровала.

Бросив в копилку у выхода пару монет «на содержание достопримечательности», они отлепили от железной дощечки один из магнитиков, оставленных кем-то для туристов, и побрели по направлению к машине.

Отель на обратном пути выбрали маленький — когда уже начало смеркаться. Оплатили комнату с двуспальной кроватью, получили ключ, привязанный к тяжелой груше, побросали в комнате вещи, вышли отдохнуть на крыльцо. Дневной свет померк, превратился в ту самую синьку — таинственную и прозрачную, которую не способен ухватить ни один фотоаппарат, — блаженно вытянули усталые ноги.

— Длинный день, а?

— Угу. Зато какой счастливый.

Помолчали. Двухэтажный отель «Оазис пустыни» молчал — посетителей мало, их пыльный джип ночевал на парковке в уединении. Виднелся вдалеке абрис невысоких холмов; размеренно пели цикады.

Блокнот, который Лана за день не вытащила из сумки ни разу, тоненьким голосом взывал к совести. Совесть натужно ворочалась и ворчала. Ладно, решили, что выходной — значит, выходной. К тому же он почти закончился; завтра Лана возьмется за изучение камней с новыми силами.

Здесь, у границы двух городов, где время словно замерло, ей явно ощущалась невидимая черта — они уже не смогут расслабиться. Не тогда, когда в запасе останется всего три дня, два — по большому счету. Никто не способен нормально сосредоточиться накануне важного события — она будет силиться, но победят волнение и суетность. И потому сейчас ей было хорошо, как больному, получившему желанную долю обезболивающего. Спокойно, почти мирно. Они есть где-то в пространстве и времени, спокойно сидят, любуются сумерками. У них все хорошо… хорошо.

— О чем думаешь?

Ей нравилось, что Мо время от времени задавал этот вопрос, — знак заботы, знак любви. Неслышный подтекст: «мне не все равно».

— Не знаю, мысли бродят. Здесь так… спокойно.

Им было неспокойно все эти дни, даже когда они рвали жилы, чтобы обрести этот самый покой.

— Веришь, я совсем не так представляла свою жизнь, когда переходила на Пятнадцатый. Точнее, я никак ее не представляла, но, когда получила в свое распоряжение виллу, думала, буду лежать на ее полу сутками, махать руками и счастливо смеяться. Бродить по комнатам и наслаждаться. Найду работу, найду друзей, когда-нибудь встречу любимого… А на деле, я, кажется, и двух дней там не пробыла. Да и не прижилась как-то.

— Я не дал, — голос Марио звучал жестко и с сожалением. Лана поняла, что он раскаивается в том, как благодаря ему повернулись события. — Ни друзей тебе найти, ни на вилле побыть…

— Зато ты дал мне побыть рядом с собой. Это важнее. Важнее всего.

Он улыбнулся, глядя прямо перед собой, — усталый мужчина, крепкий, но подточенный постоянным беспокойством. Она находилась в одной с ним лодке.

— Все могло пойти иначе, если бы тот умелец подлил раствор кому-нибудь другому — не тебе.

— Хорошо, что он выбрал мой стакан. Я рада.

— Ты просто не прожила другую ветку событий.

— И не хочу.

Она нашла Марио и полюбила его. Они стали семьей, командой, двумя самыми близкими на свете людьми, и они вместе пройдут этот путь до конца.

— А на вилле, думается мне, я так и не приживусь.

— Почему?

— Она… слишком большая для меня одной. И пустая. Твое бунгало куда уютнее.

— Мне жаль, Лана…

Вот он и произнес эти слова вслух — те самые, которые долгое время хотел ей сказать. О том, что боится за нее, переживает, о том, что не в состоянии даже представить, что случится с ней после «комнаты», если…

— Не надо, Мо. Никогда ни о чем не сожалей. Мы живы. Живы сейчас — это ведь самое важное?

— Мне становится легче, когда ты обнимаешь меня.

От его честности на ее глазах выступали слезы — Лана не позволяла им пролиться.

— Я буду обнимать тебя всю ночь. И следующую. И ту, что за ней. Знаешь, никогда не думала, что спать — просто спать с любимым мужчиной — это такое счастье.

— Это дом. Который в сердце.

— Точно.

Они слышали друг друга и чувствовали. Отель тонул в сгущающихся сумерках, а им были не нужны слова. Пролегала граница между городами, днями, между событиями. Но не было границы между их сердцами.

— Ты хочешь спать слева или справа?

— Я хочу спать с тобой. И не важно, с какой стороны.

— А в душ?

— А вот в душ — я первая.

Глава 11

В обед следующего дня они впервые повздорили.

— Зачем, Марио? Ведь не нужно… Зачем?

Он не успел прикрыть ладонью крышку ноутбука, и Лана, которая, с десяти утра безотрывно сидела снизу, а теперь бесшумно поднялась по обитым ковролином ступенькам на второй этаж, успела прочитать заголовок файла-«завещания».

Прочитала и почему-то одеревенела. Мо, рассмотревший тень ужаса в ее глазах, тут же поднялся с места, подошел, попытался взять ее за руки — она не далась, отдернула ладони.

— Лана, будь прагматичной.

— Прагматичной? Это, в смысле, без веры в светлое будущее?

— Да почему без веры? Но есть же и рациональный подход…

— Это… не подход, — она не могла подыскать слов. — Это… Ты не веришь, что у меня получится? Почему? Я же работаю…

— Ты работаешь. Но результат не гарантирован. Никому не был бы гарантирован — ни мне, ни самому Химику.

— Я… — она злилась на Мо. За то, что он, прикрываясь бравадой, все это время, так или иначе, думал о собственной смерти не просто как о возможном варианте, но как об ожидаемом варианте. — Это не честно, Марио. Не честно. Я ведь точно могу найти для тебя, если не сапфир, то… не знаю… алмаз. Или рубин, или тот же оникс…

— Я не хочу оникс, Лана.

— Не хочешь жить?

Ее ладони теперь тряслись и будто жили собственной жизнью — она никак не могла их унять.

— Я хочу жить… но не так.

— Как?

— Не с постоянным обратным отсчетом в мозгу.

— Этот «обратный отсчет» дал бы тебе время. Нам время. И за это время мы, возможно, смогли бы снова отыскать Химика, возможно, он усовершенствовал бы раствор…

— «Возможно, возможно…» — Мо злился тоже. — А возможно мы никогда бы его больше не нашли. И после этого корили бы себя за то, что не использовали данный нам шанс по-настоящему. На все сто.

— Мы и так используем его на все сто!

— Нет, пока в твоей голове существует идея об отступлении! О рубинах, лараитах, ониксах и другой подобной хрени. Я не хочу очередной оникс, Лана, понимаешь? Не хочу так жить!

«Даже со мной?» — смаргивали слезы ее глаза.

«Даже с тобой».

Она понимала его. И, все же, ненавидела пессимистичный подход.

— Ты не веришь, вот что ты делаешь, — процедила жестко и разочарованно. — И своим безверием ты притягиваешь собственные страхи о том, что ничего не получится. И ведь притянешь.

— Это не сказка, черт тебя дери. И не закон притяжения в действии!

— Это именно он.

Она сочилась желчью. Она любила Марио, но ненавидела мысль о том, что он может поддаться слабости. Потому что если он, то и она. А она не хочет. Она будет драться до конца, даже если он составит это гребаное завещание, подпишет его и отправится в садовый центр за лопаткой, чтобы наперед вырыть себе могилу.

— Цветов заранее себе не забудь заказать, — выплюнула тихо. — Потому что я их не принесу.

— Дурочка…

Он обнял ее против ее воли. И долго держал, похожую на замерзшего воробушка, — пытался отогреть. Не отогрел, так и отпустил деревянную прочь.

Вниз по лестнице Лана спускалась молча.

Берилл — четыре длинных луча, один короткий. Хрусталь — ворох хаотичных бликов. Циркон — ровный беспрерывный свет, пульсирующий через интервалы в две «обычных» секунды. Зарисовала, запомнила, зазубрила.

Теперь она делала иначе: перемешивала камни под тканью, раскладывала их в хаотичном порядке и смотрела на них сквозь преграду, скрывающую цвет. Записывала увиденную последовательность в блокнот, срывала с самоцветов покров, сравнивала. И радовалась, потому что не ошибалась. Разложила в ряд три — чароит, турмалин, рубин — отгадала нужный. Затем другие — выделила из них рубин.

Затем вздохнула. Она мается дурью. Никому не нужны чароиты, «хероиты» и «дуркоиты» — ее блокнот — коллекция бесполезных рисунков. Ей нужны только два: сапфир и цитрин. Остальные можно вообще убрать в коробку и никогда больше не доставать.

Мо то уходил, то возвращался; она слышала хлопанье входной двери, шаги, шуршание пакетов, сквозь прикрытые веки в те моменты, когда отдыхала. За окном жил очередной солнечный курортный день — не для нее.

Часы на стене показали половину четвертого, затем пять. Вскоре шесть тридцать. Из тридцати двух попыток отличить камень-король от камня-шута она ошиблась всего два раза. Хороший результат? Великолепный с точки зрения статистики — никчемный с точки зрения самой Ланы.

В семь Мо вернулся вновь — открывал дверцу холодильника, не то складывал туда что-то, не то доставал. Звенел бокалами, плескался в раковине; Лане было наплевать. Она вымоталась и устала. Семь вечера. Еще один из трех оставшихся дней подошел к концу.

Под потолком, не ведая о тревогах, спокойно исполнял свое предназначение вентилятор — вращал лопастями, разгонял по комнате теплый душный воздух. Лане казалось: отключи его — вентилятор, — и ровным счетом ничего не изменится — предмет декора.

Она чувствовала себя мешком из-под картошки — такой же пустой и такой же пыльной.

* * *

В ее сне играла гитарная музыка — грустная, проникновенная, наполненная невыразимой печалью.

Лана открыла глаза и обнаружила, что в комнате сгустились сумерки. Дремали прикрытые тканью камни; блокнот лежал на полу — соскользнул с коленей. Она наклонилась и подняла его. В этот момент музыка зазвучала вновь — уже не во сне, наяву — с террасы.

Мо? Это играет Мо?

Она поднялась, чувствуя, как ноет затекшее от длительного сидения тело, потерла щеки ладонями, отправилась к выходу на крыльцо.

Он сидел в одном из плетеных кресел, подавшись вперед, перебирал тонкие струны. Достал из шкафа? Купил? На столе рядом с открытым шампанским, пустыми бокалами и вазой с фруктами горели свечи.

— Праздничный ужин? В честь чего?

Гитара на мгновенье умолкла.

— Всегда хотел открыть это шампанское — коллекционное, — когда придет правильный момент. Ведь сейчас правильный?

Правильный? Если учесть, что в жизни все моменты — правильные, — то да.

Лана не стала отвечать, просто уселась на свободный стул. Попросила:

— Поиграй еще. Пожалуйста.

И его рука вновь обхватила гриф; привычно зажали первый аккорд пальцы — поплыла в вечернем воздухе мелодия. Спокойная, тягучая, наполненная неведомым и далеким смыслом. Лана слушала ее без мыслей, и в какой-то момент вместо погруженной в вечерний свет террасы ей увиделись далекие, поросшие буйным лесом холмы. Закатное солнце, одиночество и… свобода? Да, именно она звучала в его мелодии — свобода. Или тоска по ней.

Она сама разлила по бокалам шампанское. Придвинула один к Мо, отпила из второго, оторвала от грозди пузатую виноградину. Откусила, не порадовалась сладкому вкусу — в последнее время все сладкое или радостное начало казаться ей чужим, принадлежащим кому-то еще.

А Мо все играл. И его музыка говорила сама за себя — в ней прорисовывалась Любовь. Любовь ко дню этому и дню вчерашнему. Спасибо за то, что есть вокруг, и за то, что придет завтра. Спасибо за всех людей, которые входили в его жизнь и уходили из нее. Спасибо за минуты радости, покоя и одиночества. Тихими звуками он выражал себя — себя как частицу мира, себя — неотъемлемую часть Вселенной. Себя — человека, себя — душу, себя — скоротечный фрагмент энергии, способный сейчас чувствовать и творить.

Ей хотелось плакать.

Музыка уводила далеко.

— Хорошо, что ты не играешь часто, — призналась Лана хрипло.

— Почему? — спросил он поверх музыки. — Так плохо?

— Так хорошо. Твои альбомы покупали бы миллионы. И рыдали бы под них.

— Или радовались.

Да, музыка плакала и радовалась, музыка просто была моментом «здесь и сейчас», представленная прошедшими через сердце нотами. Музыка не спрашивала и не отвечала, не просила и не обижалась, музыка существовала там, куда уходят после того, как заданы все вопросы.

— Мо…

— М-м-м?

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Лана пила. За спиной крохотное двухэтажное, потерянное где-то на карте в районе Ла-файи бунгало; стриженый газон, две спящие пальмы, далекий океан у горизонта. У них все еще было время, и они могли бы быть где угодно — на пляже, в кафе, бродить по улице. Молчать или разговаривать, ругаться, они могли заполнить эту жизнь тем, чем хотели. Пока у них еще была эта жизнь.

Она пила столько, сколько он играл. И не разговаривала.

Мо увел ее с крыльца тогда, когда она согнулась и начала всхлипывать. Уложил в постель, прижал к себе и так и держал, пока она не успокоилась.

Ночью Лане приснилось страшное: она в тесной комнате — метр на метр, — вокруг разложены бесцветные камни — везде: на полу, на полках вдоль стен, у ног — не ступить. И она не видит их сияния. Поднимает один за другим, подносит к глазам и убеждается в одном и том же — свечения нет. Нет! И вдруг раздается насмешливый и прохладный голос невидимого собеседника — представителя Комиссии:

«Комната блокирует любые приобретенные способности физического тела. Приобретенные с помощью чего-либо, — тишина. А после: — Отсчет начался: пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь…»

Проснулась она с криком.

* * *

— Лоусон, сегодня я сам отполирую машину.

— Но, сэр, это моя обязанность…

— Да, обычно твоя. Но сегодня сделаем исключение. Кстати, я собираюсь выдать тебе премиальные и зарплату за полгода вперед.

— Как? П-п-почему? Вы собираетесь меня…

— Я не увольняю тебя, — рычал Марио, — разве непонятно? Но машину сегодня полирую сам.

— Как скажете, сэр. Вы ей владеете.

Этот диалог Лана услышала у дверей гаража, куда так и не рискнула войти. Она проснулась, когда солнце уже поднялось высоко, и, не обнаружив Марио в бунгало, отправилась на его поиски. Теперь же, обнаружив, вернулась в дом, отыскала в холодильнике йогурт и принялась завтракать. Сейчас она поест, выбросит стаканчик в мусорное ведро, расположится в кресле, разложит перед собой камни и примется за работу.

По крайней мере, так ей казалось.

В Мо будто бес вселился.

Вернувшись из гаража уже через сорок минут (отполировал кабриолет или же бросил это нудное занятие?), он принялся за генеральную уборку: таскал туда-сюда половики и коврики, тряс ими у дальней пальмы, после вносил в дом и раскладывал — грохотали по полу стулья, двигались кресла, переставлялись с места на место столики.

Пытка. Но Лана честно пыталась работать.

Через полчаса настал черед кухни: Мо зачем-то выставил всю посуду из шкафов и взялся водружать ее на место в «правильном» порядке: плоские тарелки к плоским, глубокие к глубоким, с голубой каймой по соседству с зелеными.

Посудой он гремел почти час — перемывал ее, протирал, сушил. Едва закончил со стаканами и блюдцами, как переместился к кладовой и начал остервенело выбрасывать из нее все, что скопил, по-видимому, с тех пор, как вселился в этот дом.

— Нахрена люди копят столько барахла? Зачем это все? Ведь только место занимает…

В комнату полетели извлеченные на свет щетки и веники, ведра, теннисные ракетки, разномастные модели кораблей, коробки из-под обуви, куски оберточной бумаги.

— Мо, ты мог бы потише?

Он будто ее не слышал.

— Не дом — а склад с барахлом. Для чего все, зачем?

В этом странном настроении — веселом и злом, — он, похоже, проснулся. И настроение это с каждым часом усиливалось, трансформировалось, выливалось наружу вспышками бурной активности, гневными фразами и печалью — мол, все пустое.

— Мо?

— Я должен здесь убраться.

— Для чего? Ты ведь сможешь позже.

— Я не хочу, чтобы мой дом походил на склад. На рынок с второсортными товарами.

— Он на него не походит.

Но кипучая деятельность продолжалась; кладовая продолжала делиться сокровищами: мешком с запасным спальным бельем, пластиковым саквояжем с отвертками, деревянными плечиками, которые, упав, грохотали об пол…

— Я совсем не могу работать!

— Вот и не работай. Ты уже изучила все, что хотела изучить. Отдохни.

— Я хотела повторить…

Он подошел к ней с потемневшим лицом, напряженный и злой, пытающийся сдержать рвущийся наружу разрушительный дух.

— Послушай… — какое-то время подыскивал правильные слова, чтобы не обидеть. Что-то случилось с утра — не снаружи, в его голове, — и теперь Марио походил на вулкан, который всячески пытается не извергнуться. По крайней мере, не на нее. — Я хотел бы побыть один, ладно? Оставь меня, пожалуйста, до вечера.

Лана на какое-то время обмерла и честно попыталась не обидеться. Но не сумела — в ее взгляде мелькнуло расстройство, и Мо тут же вскипел:

— Только без обид, ладно? Давай не будем, как Кэти и Том… Любовь ведь не нужно доказывать, даже если кто-то хочет побыть один. Мы ведь говорили…

Говорили, верно. И он был прав — одиночество требовалось даже тем, кто всегда «вдвоем». Иначе неверно.

— Хорошо, — преодолев внутренний барьер, отозвалась Лана мягко и очень тихо. Не стала касаться его лица, чтобы не спровоцировать новую вспышку. — Я поеду домой и отдохну. А ты приберешься. Или займешься тем, чем захочешь.

Сохраняя в глазах дикое и странное выражение, Мо кивнул. В этот момент он напоминал ей пса, который, дабы не укусить, сам себе перевязал бечевкой пасть.

— Просто созвонимся попозже.

Уходя, она изо всех сил старалась не выказать истинных чувств — нет, ей не обидно и совсем не тяжело. И она ничуточки за него не боится. Разве только… Нет, конечно, не боится.

Пусть он в это верит.

* * *

Она совершенно отвыкла от одиночества.

И, оказывается, так и не привыкла к собственным ключам — пытаясь отпереть входную дверь, то и дело путалась, какой вставлять — длинный или короткий?

Вилла осталась той же самой виллой — величавой и грациозной, высокомерной красавицей, знающей себе цену. Она встретила хозяйку укоризненным видом полутемной гостиной, и Лана тут же отдернула в сторону штору и отперла балкон. Влился внутрь шум неугомонного океана, зашелестел прибой. Слушай перекат волн, Лана так и не сумела понять — она скучала по этому звуку или отдыхала от него? На соседнем пляже снова летал над пляжной сеткой мяч.

Мо выбил ее из колеи. Лишил собственной компании, камней, привычного занятия — просто отправил прочь, и теперь Лана терялась — совершенно не знала, чем себя занять. Воспроизводить «свечение» мысленно? Она, кажется, забыла на его столике блокнот.

От воображаемого вида самоцветов воротило, как и от напряжения последних дней. Она, наверное, устала — сильно-сильно, как человек, бьющийся за собственную (а в ее случае за чужую) жизнь, — устала до полнейшей апатии, до бесчувственности, до равнодушия.

Марио был прав — ему требовалось одиночество, а ей отдых. Хотя бы на несколько часов. Потому что, по большому счету, уже все равно ничего не изменить

Она ни разу не сидела в собственном саду, а ведь здесь располагалась белая резная, сделанная кем-то с любовью, беседка. В ней можно было читать. Она ни разу не плавала в своем бассейне, ни разу не готовила на своей кухне, ни разу не лежала в шезлонге, натянутом во дворе. Не смотрела со своей крыши на звезды, никогда не приводила сюда друзей или знакомых. Потому что не успела их отыскать.

Частный пляж был привычно безлюден, а на общественном, как всегда, кипела жизнь — играла музыка и пестрели полотенца, которые аккуратно обходил торговец бусами — «желтые по пять, оранжевые по десять, красные по пятнадцать…»

Кажется, раньше красные были дешевле. Или дороже?

Розовый купальник отыскался наверху; парео в шкафу.

Бросив вещи на песок рядом с сумочкой, Лана вошла в воду, почему-то сегодня показавшуюся ей прохладной. Замерла на секунду, когда волна лизнула внутреннюю часть теплых бедер, почувствовала, как кожа покрывается пупырышками, двинулась дальше.

Ей вспомнился остров. В сумочке до сих пор лежала раковина, внутри которой перекатывалась жемчужина.

* * *

Он бил без разбору. Всех, кого вызывали на ринг. Не слушал ни имен, ни суммы ставок, ни улюлюканье толпы — останавливался только тогда, когда соперник падал на песчаный пол. Иногда они попадали по его «розетке», и тогда Мо с разнузданным весельем и толикой ужаса думал о том, а что будет, если камень треснет? Он умрет здесь же?

И хорошо, если так, и правильно…

И снова бил — по чьим-то лицам, бедрам, груди, ногам. Защищался, уворачивался и в сотый раз группировался для очередного удара.

* * *

— Я не удержался, знаешь…

— Все хорошо. Значит, было нужно.

Половина восьмого вечера.

Она сидела у запертых ворот бунгало и ждала его уже неизвестно сколько. Когда увидела подходящего к дому, сплошь покрытого кровоподтеками и ссадинами, поднесла ладонь ко рту, едва сдержала возглас ужаса. Но поняла, что ему было это нужно, что иначе злость не ушла бы, что она разорвала бы его на части, что иначе было не выпустить пар. Мо бы взорвался.

— Я плохо выгляжу, да?

Лана решительно поджала губы — собралась взять его за руку, увести в дом, промыть раны.

— Ты всегда хорошо выглядишь.

— Даже такой?

— Даже такой.

В коридоре царил полумрак; отсюда виднелись разбросанные по полу щетки и коробки — все то, что Мо вывернул из кладовки, он так и не убрал.

Он не дал ей войти в комнату, тихо попросил:

— Поцелуй меня…

Она обернулась, обняла и поцеловала. Со всем жаром, со всей любовью, со всем отчаянием, которое рвалось словами наружу — все будет хорошо, Мо, все будет хорошо.

А он держался за нее, как за спасательный плот в шторм, — молил руками, глазами и жестами — не отпускай.

Она не отпускала — она радовалась, что он вернулся. Даже такой.

Восемь вечера. Лана никогда не видела, чтобы Марио дрожал, но он дрожал. Держал телефон трясущимися руками и смотрел на него, поджав губы. Лицо бледное, шея напряженная, в глазах выражение, которое она не смогла распознать.

— Они пришли.

— Кто?

— Координаты.

Тарелка, которую она держала в руках, выскользнула из пальцев, словно намыленная — с неприятным звуком грохнулась о поверхность стола, но не разбилась, только потанцевала по ней.

— Уже?!

— Да, раньше, чем я ожидал. Здесь сказано, что комната откроется завтра. Уже в два.

Для них словно пробили невидимые часы — бом-бом-бом…

— Надо посмотреть на карту, понять, где это…

Он изнемогал от напряжения, путался в клубке навалившихся страхов.

— Завтра, — Лана подошла, опустилась рядом с Марио на корточки и отрезала железным голосом. — Мы сделаем это завтра.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас мы отправимся на прогулку.

Он смотрел на нее, как на дурочку, которая предложила в самый разгар бушующих пожаров позагорать в центре объятой огнем площади.

— На прогулку?

— Да. Ты ведь отполировал свой кабриолет?

(Fifth Harmony— Worth It (Feat. Kid Ink))

Их машина походила на бумбокс — ползла по центральному проспекту Ла-файи неприлично медленно и содрогалась от басов — из динамиков нагло, нарушая мирный уклад вечернего города, исторгался рэп. На них оборачивались, указывали пальцем, качали головами. Укоризненно, с восхищением, с любопытством — их провожали глазами все без исключения.

Ни Мо, ни Лана на прохожих не смотрели — они рассекали широким капотом пространство проспекта и более не принадлежали этому месту. Ни лицам, ни эмоциям, ни сияющим витринам, ни рекламным экранам, ни чужому времяисчислению. Для них существовало свое время — этот вечер, последний шаг, отделяющий от финальной черты. Все, что они делали, ради чего старались, все, на что последние две недели тратили все свои силы, воплотится в один-единственный ответ завтра.

«Да». Может, «нет».

Завтра.

Под скользкими и цепкими чужими взглядами в центре Ла-файи, в собственном мирке-скорлупе, в этот момент существовали двое — сидящая на спинке-кресле и раскачивающаяся в такт басам белокурая девчонка и водитель с подбитым лицом и жестким отрешенным взглядом.

Глава 12

Первое утро без солнца. Оно попросту не вынырнуло из-за облаков, которые впервые на памяти Ланы заволокли небо; поднялся ветер.

— Приближается сезон дождей, — буркнул Марио утром, закрывая ведущие на террасу стеклянные двери. — Теперь, пока не ливанет, будет пыльно.

В машине ей стало плохо. Внедорожник трясло на неровной, малоезженой дороге, которая уползала прочь от города куда-то в дебри; Лана смотрела сквозь ветровое стекло бледная и молчаливая. Прыгали перед глазами зарисованные в блокноте схемы — заученные и теперь, кажется, перепутавшиеся, — у нее от напряжения ломило виски. Мо — сам, бледный, как тень, — поглядывал на нее с беспокойством.

— Держишься?

— Угу.

Она не стала говорить ему о том, что почти не спала этой ночью — терзали страхи, — а теперь дурное предчувствие усилилось, ей казалось, что вместе с поднявшимся ветром, который то и дело бросал ей в глаза собственные волосы, усилилось и ощущение надвигающейся беды.

Что-то пойдет не так…

«Ничего, — убеждала она себя, — ничего не пойдет не так». Произносила эти слова мысленно и ощущала их пустоту. В них не было энергии, не было поддержки.

— До точки примерно тридцать минут.

Они ехали уже столько же. Навигатор — не автомобильный, но какой-то сложный и навороченный, предназначенный, по-видимому, для походов и экстремального выживания, — покачивался на приборной панели; тонкая желтая стрелка указывала на точку, возле которой светились вбитые координаты. Часы показывали половину второго.

— Как раз к открытию будем.

Эти координаты он отыскивал по картам, начиная с восьми утра, — сверял бумажные и электронные карты, делал пометки в автомобильном атласе.

Узкая дорога не баловала указателями, лишь изредка мелькали вдоль обочин, словно зафиксировавшиеся отметки временных промежутков, низкие столбики с цифрами «7», «8», «9»… Километры?

— Как называется эта трасса? — Лане не хотелось говорить, но и не хотелось молчать. Она желала одного — чтобы все поскорее закончилось.

— Это дорога безымянная. Носит номер «1-21».

— Почему двадцать один?

— Если бы я знал.

Дорожных столбиков насчиталось больше, чем двадцать один. Как только машина миновала двадцать пятый, пикнул навигатор, и джип тут же затормозил; желтая стрелка долбилась о край экрана, указывая направо. Лана тоже взглянула вправо и не обрадовалась — им предстояло идти через лес. И совсем не такой, прогулка по которому ей бы понравилась — например, сосновый, — им придется продираться сквозь самые настоящие джунгли.

— Что, в кусты?

— Похоже на то.

Мо вышел из машины первым, хлопнул дверцей. Лана, чувствуя, как все более ватными делаются ноги, соскочила с подножки на землю.

— А в прошлый раз было здесь же?

— Нет.

— Но тоже в лесу?

— Тоже.

— Значит, у тебя есть опыт походов сквозь джунгли? — попыталась она пошутить, но Мо не улыбнулся — взглянул на нее серьезно и встревоженно.

— Слушай, — она нервно теребила пустую сумку, в которой лежал порядком замусоленный блокнот с зарисовками, — я никогда не спрашивала тебя, а какие камни ты вытаскивал до оникса?

— Это важно теперь?

— Просто интересно.

— Третьим был оникс, вторым аквамарин, первым рубин.

— Сорок четыре дня, тридцать четыре и тридцать два. Тебе везло.

«Везло, — вместо слов ответили его черные глаза. — Очень везло. Как утопленнику».

К ее удивлению лес оказался совсем не плотным, прозрачным. В стороне от усыпанной старыми листьями дорожки он становился гуще, темнее, но здесь, где они шагали, он был проходимым без мачете.

— Спасибо, что не приходится рубить лианы и папоротники, иначе мы бы завязли, — Марио читал ее мысли.

— Время?

Он сверился с прибором, который забрал с собой из машины.

— Час пятьдесят семь.

— Как раз…

Лану продолжало мутить, и для того, чтобы отвлечься, она смотрела по сторонам: на свисающие с мшистых зеленых стволов лианы, на болтающиеся на их кончиках засохшие не то цветы, не то семена, на вспученную обилием корней землю, на конфетти из разноцветных, перемешанных с хвоей листьев. Здесь, в царстве леса, ветер стих, но нестерпимо душным и влажным сделался пропитанный прелыми растениями воздух.

— Нам… долго еще?

— Примерно километр.

— Это сколько в минутах?

— При нашей скорости? Минут десять, может, двенадцать.

Это случилось в четырнадцать десять. Плотнее вдруг них сделались заросли, толще стволы, обильнее папоротники. Из-за густоты крон, померк и пропитался коричневатым оттенком дневной свет. Комната встала у них на пути как раз там, где тропка заканчивалась и брали начало настоящие нешуточные джунгли.

Железная будка.

Лана едва ли смогла бы описать ее сравнительными прилагательными — обитый металлическими листами Портал? Строительный туалет, оставшийся от инопланетян? Ковчег со скругленными углами? По какой причине скругленными, зачем? Эта деталь казалась ей абсурдной. Окна отсутствовали; на них равнодушно взирала серебристая дверь с совершенно обычной, какие часто встречаются в домах, круглой ручкой-вертушкой.

Час «икс», момент истины, время ее «экзамена». Вот сейчас и выяснится, хорошо ли Лана училась.

Ей впервые сделалось плохо по-настоящему — до помутившегося сознания, до тяжести в желудке, до головокружения.

— Эй, эй, ты чего? — брови Марио сошлись у переносицы. — Ты мне это брось. Соберись, встряхнись…

Ей не хотелось встряхиваться. Ей вдруг впервые в жизни захотелось сбежать. Верни ее назад во времени и дай сейчас выбор, Лана, скорее всего, не выбрала бы ни Ла-файю, ни красавицу виллу, ни встречу с Марио, даже если знала бы о ней заранее. Она впервые поддалась слабости, как физической, так и психологической.

— Я не хочу…

— Эй, Лана, ну что ты? Хорошая моя, что ты?

Она ничего — она боялась до колик. И она больше не желала отвечать за чью-то жизнь и судьбу, она… устала.

— Лучше бы ты сам.

— Я сам не могу.

«А я не хочу», — за нее говорили ее глаза, в которых плескалась смешанная с ужасом отрешенность.

— У тебя получится, слышишь? У тебя получится.

— Тебе ведь не нужен очередной оникс, — отозвалась она тихо. — Оникс бы я нашла.

— Нет.

— Только не суди меня. Тогда не суди…

Он не ответил. Обнял ее за плечи, и они вместе сделали шаг к двери.

Ковчег оказался металлическим, как снаружи, так и изнутри.

А камней… всего семнадцать.

Мо оглядывался по сторонам с нервным изумлением.

— Раньше их было больше. Намного больше. Может,… это хорошо?

Они все лежали на узком столе, обитом чем-то белым. Точно так же в ряд, как их когда-то раскладывала Лана, — одинаковые, безликие и прозрачные.

Он точно помнил, что в ранние приходы в «комнату» стекляшки валялись на полках, на полу под ногами, были насыпаны в углах кучками.

Лана стояла перед столом и гипнотизировала его взглядом — Марио не мог сказать наверняка, «работает» она уже или еще нет. Видел только, каким бледным, совершенно бесцветным сделалось ее лицо, и какой жалкой и растерянной она показалась ему в тот момент.

— Время уже пошло? — раздался тихий дрожащий голос.

— Да, — стоя за ее спиной, он зачем-то кивнул.

А после начал молиться.

Она сможет, она сумеет, она готовилась…

Первый камень выскользнул из пальцев, и пришлось потратить драгоценные секунды на то, чтобы его поднять и вновь поднести к лицу.

Прикрытые на мгновенье веки, падение в бездну, привычное выныривание «не там» — самоцвет засиял. То был первый момент триумфального облегчения — сон не сбылся! Железные стены не глушили сияния, и не «убивали» приобретенные телом способности — победа номер один. Но на смену триумфу, стоило увидеть энергию со спиральными завихрениями, пришел ужас — она забыла, какому самоцвету принадлежала эта схема — аквамарину? Бериллу? Может, аметисту? Уж точно не сапфиру… Лана заставила себя встряхнуться, собраться и вновь начать действовать. Не сапфир — значит, в сторону. Зачем вспоминать ненужное?

Шумно дышал за ее спиной Марио; его вдохи и выдохи в моменты ее погружения растягивались и застывали на единой ноте.

Вынырнула, чтобы взять следующий камень, нырнула — ежик. Не он. Вынырнула, схватила новый, нырнула — кудрявый парик из энергий. Не тот… Она чувствовала себя бегуном на длинной дистанции и одновременно силящимся не потерять самообладание сбрендившим роботом. Она брала и откладывала один камень за другим, брала и откладывала… Слишком ровное свечение, пульсация, три коротких луча, один длинный — все не то, не оно, не он…

Наконец, увидела нужный. Нужный или не нужный? Настоящий или роковой?

Едва не задохнулась от паники, когда осознала, что детали зарисованной некогда разницы между сапфиром и цитрином ускользают из памяти, ощутила, что от напряжения не чувствует онемевших пальцев, вновь едва не уронила самоцвет на пол. Всего за несколько секунд высохли губы, пересохло во рту, начало саднить горло. Черт, она развалится раньше, чем истечет эта минута, чем она найдет…

Не теряя больше драгоценных секунд, Лана отложила «сапфир-цитрин» на край стола, взялась искать парный ему «цитрин-сапфир» — после разберется, какой правильный. Вспомнит. Должна вспомнить…

Бликует и переливается — чароит; светлый у центра, тусклый по краю — кажется, турмалин, она не уверена. Но уверена: не сапфир. Один-единственный луч, и циркон — в сторону, облако — аквамарин, туман — рубин… Рубин бы продлил жизнь Марио на тридцать два дня… Черт, отложить.

Не увидев сияния следующего камня, Лана догадалась — Лараит. Может, предложить ему, дураку, еще раз? Ведь откажется, не согласится, она потеряет время. Комната не для уговоров — в сторону…

Наконец, выбрала два — похожих по свечению, как две капли воды. Настоящий и роковой, правильный и неправильный, один и ноль. Какой же? Память, напрягись!

Ей хотелось наорать на себя или дать себе пенделя — такого, который бы сфокусировал внимание хотя бы на пару секунд. Давай, Лана, давай, давай!

Оба походили на снежинку. Оба пульсировали, оба имели сферическую оболочку, сквозь которую прорастали с периодичностью раз в «такт» лучи. У цитрина короче, у сапфира длиннее…

Присмотрись!

У нее слезились глаза.

Пульсация, такт, еще один — для сравнения. Тот, который был слева, сиял ярче, справа — тусклее. У сапфира на «раз» возникало три отростка-лучика на больших «ветках», у цитрина четыре. Считай, Лана, считай…

Раз — пульсация, два — пульсация, три — пульсация…

Глаза теперь слезились нешуточно.

«Лана…»

Что-то поначалу мягко прикоснулось к ее боку, а затем начало давить все сильнее — она не рисковала оборачиваться — слишком долго, слишком много времени впустую — отвлечется…

У правого четыре луча при пульсации… У левого… у левого, кажется, три…

— Лана!

Она вынырнула — вывалилась из «паузы», — потому что ее толкнули в бок.

— Нам выходить, — кричал Мо. — Выбирай, слышишь, выбирай. Осталось десять секунд, мы должны вынести какой-то наружу…

Ее пульс грохотал рельсовым составом. У правого было четыре луча… Ведь четыре? Значит, цитрин? Мо, чертов Мо, ей требовались еще пара секунд, пара гребаных секунд.

— Какой? — орал он сзади.

— Этот! — она протянула ему тот, который сжимала в левой руке. Если у правого было четыре луча, значит, его близнец должен оказаться сапфиром. А как иначе? Никак!

— Уверена?

Рука Мо жестко выхватила «нужный» камень.

— Уходим, родная, уходим!

* * *

В машине на обратном пути она то умолкала, силясь осознать, что уже все, все закончилось, то вдруг начинала быстро-быстро говорить — как прорывало.

— Знаешь, всего семнадцать. Я, когда поняла, что их всего семнадцать, то напугалась, а потом вдруг поняла, что статистически у нас та же вероятность. Ведь, если камней в сорок раз больше, то и сапфиров должно быть в сорок раз больше. А потом напугалась другого, что камней было бы в сорок раз больше, а сапфир среди них мог найтись всего один. То есть не найтись вообще. Невозможно!

Внедорожник, рыча мотором, катил в сторону города — мелькали столбики на обочине — двадцать второй, двадцать первый, двадцатый…

Ей не верилось. Она все еще не могла выровнять дыхание, не могла унять бурление в крови — они смогли! Сходили в комнату, отыскали нужный камень, они… победили! Ведь победили?

Мо молчал и как-то странно улыбался — как будто не улыбался даже, а странно скривил и поджал губы.

Это он от нервов, объясняла себе Лана. Мы все в шоке, все до сих пор шальные от напряжения.

Камень он сменил сразу же, как вышли из комнаты, — повернулся к ней спиной, задрал майку, вынул прежний, каким-то образом вставил новый. А после развернулся обратно и сразу же обнял ее — она даже не успела рассмотреть выражение его лица, — прижал к себе крепко-крепко, произнес лишь одно слово — «молодец». И едва ли ни силком потащил к машине. Он не смеялся, не танцевал, не издавал победного клича, но произнес «молодец», и ей хватило, чтобы поверить — они справились. А что теперь он хранил тишину — так мужчины, они всегда такие, эмоций наружу не кажут… И потому за двоих тараторила Лана:

— Не поверишь, я думала, не успею. И главное, все почему-то выскочило у меня из головы — вот просто выскочило. Я столько дней заучивала рисунки, а сегодня взяла и все забыла. Вот, правда, случается же так?

На приборной панели покачивался выключенный навигатор.

Все. Комната позади. Они едут назад. И не ноют больше виски, не сохнет рот, не кажутся ватными ноги — наоборот, тело бурлит жизнью, кипит, даже перекипает…

Шестнадцатый километр. Пятнадцатый.

Ей не верилось. Как странно — волны облегчения сменялись тревожными воспоминаниями, недавним пережитым прошлым, и Лана начинала говорить опять:

— Вот хорошо, что я решила просто откидывать ненужные в сторону, знала — не те. Даже не пыталась вспомнить. А лараит узнала с первой секунды, — она хохотнула, — ну, с «замедленной секунды», — еще хотела его тебе предложить, но поняла, что ты откажешься, ты ведь говорил…

Ей было бы легче, если бы Марио тоже проявлял эмоции — болтал, нервно шутил, колотил бы рукой по рулю, говорил бы: ты моя умница, самая большая на свете умница. Ей не хватало этих слов.

Джип миновал тринадцатый километр, затем двенадцатый, добрался до столбика с номером одиннадцать.

— Не верится, да? Просто не верится.

Мо сдержанно кивнул. И снова ничего не сказал.

Джип он оставил у ворот, не стал загонять в гараж. Вошел в дом первым, взял ее за руку, повел к креслу. Опустился на него, заставил сесть к нему на колени, вновь прижал к себе болезненно крепко.

У нее нервно колотилось сердце. Как будто что-то не так…

Но что может быть не так — они ведь сумели?

— Поговори со мной, Мо… Ты чего?

Он не произносил ни слова. За окнами завывал ветер; не вращался под потолком вентилятор.

— Мо…

Она чувствовала биение его сердца через пульсирующую на шее вену. В какой-то момент не удержалась, отстранилась, взглянула на Марио пристально и встревожено.

— Что… Что не так?

Он был бледен. Под глазами темные круги, щеки странного сероватого оттенка. И эта грустная улыбка… На этот раз она четко поняла — грустная, странно-печальная. Но почему?

— Что не так, Марио? Мо? Что… с тобой?

Он улыбнулся еще печальнее, и у нее болезненно екнуло сердце.

— Мо! — почти что выкрикнула она. — Да что происходит-то?

— Ты старалась, — произнес он тихо. — Я знаю, что ты сделала все, что смогла. Но… нервы.

— Что… нервы? — она сглотнула вновь сухим языком. Причем здесь нервы, если она отыскала сапфир. И откуда же такая бледность? Так плохо до похода в комнату он не выглядел.

Марио гладил ее по волосам, будто утешал, — Лане хотелось плакать.

— Я же нашла его — сапфир, — нашла. Почему ты… такой?

Он не отвечал так долго, что у нее скрутило внутренности. А после беззлобно усмехнулся и вздохнул.

— Ты нашла цитрин.

Что?!

Лана повисла, будто в паузе, — шокированная, сделавшаяся белой лицом. Моментально одеревенели конечности, перестал двигаться язык, замерли, будто окоченели рыбки в аквариуме, мысли.

— Что? — сиплый хрип. И ее вдруг начало трясти. — Что ты такой говоришь, Марио, что ты говоришь?!

По щекам полились горячие крупные слезы. Она нашла все верно, она старалась, она вытащила нужный камень, а это все — глупая шутка. Дурная шутка, очень злая и неуместная.

— Я нашла сапфир!

— Цитрин, — тихий выдох. — У меня осталось меньше четырех часов. Это нормально, Лана. Нормально, слышишь? Я был готов.

Еще никогда в жизни ее не колотило так сильно, как теперь. Тряслось, как у наркомана, ее тело, ходили ходуном сделавшиеся ледяными руки, теперь мысли грохотали груженым товарняком.

— Цитрин? — прошипела она ошалело. — Я нашла цитрин, и… ты… молчал?!

В оцепенение примешалась злость — красная, яркая, обжигающая.

— Ты все это время молчал? — она поднялась на ноги, склонилась над ним прокурором. — Мы все это время ехали… Мы потеряли столько времени… И ты все это время молчал?! Да ты вообще, что ли?!

И взорвалась:

— Идиот! Ты слышишь — ты идиот! Дурак, полнейший, полный…

Она рыдала с красным от ярости лицом. Стояла со скривленным ртом, чувствовала, что сейчас или грохнется в обморок, или накинется на него, на Марио, с кулаками — ей впервые в жизни хотелось его побить.

— Лана, милая…

— И я после этого милая?! Да мы могли… — она затравленно заозиралась по сторонам. — Где карта?!

— Не нужно никуда больше ехать. Мы уже съездили.

— Где карта?! — орала она так громко, что не узнавала себя.

Он молил ее глазами.

— Я умру через три часа, Лана. Пожалуйста, не надо… Не надо криков, скандалов. Мы…

— Мы могли войти еще раз и выбрать другой.

— Не могли. Из комнаты можно вынести только один камень.

— Почему ты не сказал мне? Почему не сказал сразу?!

Он устало потер глаза — непривычно вялый, осунувшийся. Попросил устало:

— Пожалуйста, просто побудь со мной. Не нужно… слов.

— Нет… нет-нет-нет…

В ее голове с бешеной скоростью вращались шестеренки. Еще три часа… Еще не все потеряно.

— Лана…

— Нет, прости, я должна, — она все еще озиралась по комнате, как будто пытаясь сообразить, что делать. Отыскала свою сумку, рывком пролистала блокнот — три луча у цитрина. ТРИ ЛУЧА У ЦИТРИНА! Дура!!! Память сыграла с ней злую шутку… Гребаная память.

Еще три часа.

— Сиди здесь…

Он схватил ее за руку, придвинулся.

— Пожалуйста, — а в глазах мольба, — пожалуйста, не уходи. Это очень страшно… умирать в одиночку.

— Ты не умрешь, — хлестнула ответом.

— Лана, не уходи… моя последняя просьба. Не оставляй меня сейчас… только не одного.

В эту минуту она делала выбор всей своей жизни: исполнить его пожелание означало убить его. Не исполнить — смертельно обидеть. Возможно, перед смертью. Она действительно может не успеть. Или не войти в комнату. Или не вынести еще один камень. И он умрет здесь один, без нее, без единой души рядом — никому не нужный, брошенный, оставленный.

Ее сердце рвалось на части кровавыми кусками.

— Ты не умрешь, — возможно, она совершает самую большую ошибку своей жизни. Но если она даже не попробует, он будет умирать на ее глазах. Вдох-выдох, вдох-выдох. Тишина, остановившееся дыхание, сердце и пульс.

Она опустилась рядом с ним на колени.

— Ты не умрешь. Я не дам, — всхлипы душили слова. — Что бы ни случилось, ты знай, что я тебя люблю. Я все успею, я тебя люблю, я все успею…

— Не уходи…

В его глазах уже была пустота. А еще обреченность и страх — из Мо минута за минутой утекала жизнь. Три часа…

— Ты просто посиди тут, — она сдавленно рыдала, — и я вернусь. Тебе не придется умирать.

Он уже не слышал ее. Он смотрел сквозь нее — она уже бросила его. И ничего бы сейчас не помогло — даже если бы она обняла, даже если прижала бы к себе.

— Мо, я вернусь.

Он склонился в кресле, смотрел в пол. Ссутуленный, дрожащий, сцепивший побелевшие руки.

Не приведи Создатель она запомнит его таким. Таким. В последний раз.

Покидать бунгало ей было все равно, что отрезать себе разом обе руки. Зеркало в коридоре отразило не белокурую девчонку, а девчонку-зомби с распахнутыми стеклянными глазами, пятнами на щеках и сжатой, как у киборга, челюстью.

* * *

Он сказал «молодец»…

Придурок-придурок-придурок…

И она поверила. Поверила, что нашла сапфир. И они потеряли время. Ехали назад, она болтала, почти веселилась, она верила — ешь твою налево, — ОНА ВЕРИЛА, что теперь уже все хорошо. А его бледность — списала на нервы? Дура…

Атлас с пометкой и координатами нашелся в машине — Лана схватила его и побежала вверх по улице туда, где дорога была более оживленной, где она могла поймать такси. Уже на бегу проверяла, есть ли деньги, хватит ли оплатить, чувствовала, что больше не умеет связанно думать — разучилась, растрясла голову, от паники растеряла логику.

Жизнь сократилась до отрезка в три часа.

Он стоял перед ее глазами скрюченный — Мо, — она не могла не вспоминать о том, что он теперь сидит там один, и от этих мыслей ей делалось дурно до темных пятен перед глазами.

Он не повез бы ее… А на джипе она не умеет.

Такси. Она заплатит миллион, если нужно, пусть только ее довезут…

* * *

— Куда ехать-то?

Она совала водителю под нос карту.

— Туда? Да это же у черта на куличках? И что там такого — это же пустырь?

— Сколько?! — орала Лана и бешено вращала глазами.

Перед ней закрыли окно. Ошарашенный водитель отгородился им, как стеной безопасного бункера.

Со вторым она сделала умнее — произнесла сразу:

— Двести долларов туда, двести обратно. И сотня за ожидание.

Чернявый таксист с бледным лицом долго изучал карту. Он оказался спокойнее первого, уравновешеннее. Эмоции странной пассажирки, если и раздражали его, то не пугали.

— Сколько ждать?

Она прикинула: туда и обратно — полчаса. В комнате ей нужна минута — она помнит, где оставила камень-близнец.

Если откроется дверь. Если она сможет вынести сапфир наружу.

Эти мысли она «не думала» — не позволяла себе.

— Тридцать пять минут.

— По деньгам пойдет.

Лана тут же запрыгнула на заднее сиденье.

— Если будешь гнать в два раза быстрее, я заплачу вдвойне.

Мужик хмыкнул, бросил на нее саркастичный взгляд и щелкнул ремнем безопасности.

(Marco Beltrami — End Credits (OST Я, Робот))

Она ненавидела этот момент. Ненавидела себя за то, что попала в него, за то, что от волнения забыла схемы, ненавидела за то, что оставила Марио одного. Она не простит себя сама. Если…

Это «если» не давало ей дышать.

Жизнь не должна быть такой, не должна ставить людей перед таким выбором, не должна так проверять…

Он там один. Может быть, ему больно, может быть, он ползает по полу, хрипит…

Лане хотелось провалиться в черноту, чтобы перестать думать, — она не должна поддаваться слабости, пока еще есть шанс, еще не все потеряно, не должна.

Водитель действительно гнал — она показала ему деньги, уведомила, что сможет заплатить. Он нарушал все мыслимые и немыслимые правила, а Лане все казалось, что машина ползет и залипает во времени, — на дороге постоянно попадались препятствия — другие машины, велосипеды, зазевавшиеся пешеходы, перед которыми приходилось тормозить.

Она сделалась такой бледной, какой не была никогда.

Даже если ехать быстро — это сорок минут туда, сорок назад. В лучшем случае. И бежать ей до будки и обратно полчаса… Минут двадцать?

А если дверь не откроется?

Она, наверное, сядет там. Ей не захочется возвращаться, но она вернется, потому что она должна быть с ним. Держать его за руку, возможно, уже холодную. Она все равно должна за нее держать. Должна будет проводить его…

Лана смотрела вокруг и ничего не видела. Она, обхватив себя руками, раскачивалась на сиденье взад и вперед.

Столбики с номерами казались ей крестами. Чужими могилами.

Третий, четвертый… Кое-как девятый, десятый. Пятнадцатый, восемнадцатый, двадцать первый — она смеялась здесь, сидя в джипе на обратном пути, и теперь не могла себя простить. Гребаный лес, гребаные пальмы — почему так далеко?

Как он там? Как?…

Наверное, она могла ему позвонить — у нее был телефон, — но Лана боялась. Боялась, что начнет рыдать и не остановится, боялась, что он начнет говорить, как сильно любит ее, что не обижается, что они старались… Нет-нет-нет… Она вернется, вернется с камнем, и не придется звонить. Она успеет, ведь, судя по часам, они едут быстро.

— Где-то здесь? — спросил водитель, когда миновали двадцать четвертый километр.

— Остановитесь у указателя с отметкой «двадцать пять».

— И вы пойдете… в лес?

— Да.

Ее не стали спрашивать «зачем», лишь предупредили:

— Жду тридцать пять минут и не больше. Деньги сейчас.

Она, не пререкаясь, расстегнула на сумке замок.

— Только дождитесь, — попросила хрипло. — Это важно, слышите? Очень. От вас зависит чужая жизнь.

Она выпрыгнула из такси — мотор еще не заглох. Ринулась сквозь заросли, отыскала тропинку, бросилась по ней со всех ног — бежала и не видела ничего вокруг — вперед-вперед-вперед. Вскоре почувствовала, как сбилось дыхание, как начало саднить горло и гореть легкие. Она должна добыть ему камень, должна, и плевать, если она сдохнет от перенапряжения после. Мо. Должен. Выжить.

Корни, ветки… Некоторые отрезки пути казались ей знакомыми, другие — нет. Не верилось, что совсем недавно они шагали здесь вместе. Почему она забыла схемы? ПОЧЕМУ? Она выдернула бы на себе волосы, если бы это помогло, но у нее не было времени даже на самобичевание. Все. После.

Немыслимое количество вещей, начиная с этого отрезка времени, могло пойти не так, как например: в конце тропинки могло не оказаться самой комнаты. Отслужила и исчезла. Но Лана по непонятной причине была уверена — комната осталась, и она пустит ее внутрь. Ведь Лана — не «розеточник» и вообще не должна была подозревать о существовании «ковчега». И, если так, то и камень комната отдаст, ведь Лане его себе не вставлять?

Конечно, возможно, бредни.

На следующие несколько минут вокруг не осталось ничего, кроме собственного шумного дыхания — Лана неслась вперед галопом.

Железная будка. Недопортал. Недотуалет инопланетян. Все та же круглая ручка — она не стала задерживаться перед дверью, молиться и поклоняться ей — была готова голыми руками рвать металлические листы, если понадобится. Выкорчевать эту конструкцию с корнем, размять ее, раскрошить — Лана чувствовала в себе недюжую, нечеловеческую силу. Наверное, именем ей было отчаяние.

Рвать листы не понадобилось — дверь под натиском распахнулась. Камни лежали там же, где и прежде. Ворвавшуюся внутрь Лану никто не остановил.

— Идиот ты, — шептала она, перескальзывая взглядом с одного камня на другой, — мы могли сразу…

Они могли просто вернуться, могли взять другой. Идиоты. Она, потому что не рассмотрела выражение его лица, Мо, потому что промолчал, потому что сдался. Потому что, сукин кот, побоялся быть слабым, потому что даже не попробовал.

— Что ж ты… — шипела она разочарованно. Отыскала «близнец» цитрина, который оставила на самом краю справа. — Я могла зайти, могла. Я вообще могу быть здесь без тебя, видишь ты?

А теперь она рисковала остаться «без него» навсегда.

Схватила стекляшку, поднесла к глазам, стремительно нырнула в паузу, сосчитала лучи — четыре. ЧЕТЫРЕ. В ее руках был гребаный сапфир — она была в этом уверена.

Комната выпустила ее и наружу.

— Мы смогли! — бешено орала она на пути назад. — Только попробуй мне сдохнуть, только попробуй…

Такси оказалось на месте.

Путь по трассе занял мало, а вот в городе их встретили пробки.

— Объезжайте!

— Я не могу, — орал взбешенный ее постоянными тычками водитель — под конец лопнуло даже его самообладание.

— У меня нет времени, понимаете? Уже прошло почти три часа! ПОЧТИ ТРИ!

— Я не вертолет!

— Вы придурок!

Она швырнула в него обещанными деньгами и выскочила из машины. Ее спринт до бунгало растянулся длиной в пять кварталов.

— Мо, Мо, ответь!

Она ворвалась в дом сверкающим молниями смерчем.

— Мо!!!

Он лежал на полу. На боку возле кресла.

— Не смей, не смей мне…

Она перевернула его, уложила на спину — Марио не дышал. Бледный, синюшного оттенка, он просто перевалился от ее тычка, но не двинулся сам.

— МАРИО! — грохотала криком Лана. — Давай же, помоги мне! Я пришла, я принесла его — сапфир. Ответь мне, ОТВЕТЬ МНЕ!

Он не дышал. Пульс не прощупывался.

— Нет-нет, — Лана начала захлебываться истерикой, — нет, слышишь?

Задрала на его груди майку, обнажила розетку — камень в ней не светился.

— Нет, только не это, сука, только не это… Как это… работает?

Судорожно отыскала в кармане камень, на секунду застыла, не зная, что с ним делать, поднесла его к груди Мо — почему она не спросила, как его менять?

— Как это работает? — прошептала сначала тихо, а потом сорвалась на крик. — Как эта х@@ня работает?!

И залилась слезами.

Он не помогал ей, не отвечал, он вообще не дышал. Он был синим. Ее нижняя челюсть дрожала, как у беззубой столетней старухи, руки могли бы, приложи она их к клавиатуре, сыграть судорогами сонату.

— Давай, давай! — она тыкала сапфир сверху, колотила им по вставленному в грудь камню. — Вываливайся!

Что-то случилось: раздался щелчок, и из «розетки» выскочила стекляшка. Гребаный цитрин.

— Иди нахер… — Лана откинула его в сторону так далеко, как могла, и тут же сунула в дырку другой — правильный. Всхлипнула, когда увидела, как «розетка» обхватила сапфир лепестками, чуть утопила внутрь. Зашептала: — Марио… Марио, проснись… Любимый, проснись…

Мо не дышал.

Она держала его за руки, трясла его, несильно била по щекам.

— Мо, я успела, я успела. Я УСПЕЛА, слышишь? Я ведь успела!

Марио не оживал. Лана то наклонялась, прикладывала ухо к его груди, чтобы услышать пульс, но ничего не слышала, то вновь шевелила «розетку», то пыталась приподнимать закрытые веки, чтобы увидеть, что под ними реагируют на свет зрачки.

— Я успела, — захлебывалась она, — я успела… Мо, оживи. Оживи, любимый, я ведь вернулась. Я не оставила тебя, я бы никогда не оставила. Я ведь не оставила…

И зарыдала, навалившись сверху.

Почувствовала, что его кожа стала еще прохладнее и, сорвавшись на крик, заорала, глядя в потолок.

— Я УСПЕЛА, СУКИ, ВЕДЬ Я УСПЕЛА!

* * *

Ее отодрали чьи-то жесткие руки.

— Уходите! Уходите, его нужно доставить в больницу.

— К..какая б-б-больница? — от истерики она не могла говорить, она задыхалась. — КАКАЯ МОЖЕТ БЫТЬ БОЛЬНИЦА?

— Уходите! Он позвонил мне, сказал, что ему плохо. Уходите, женщина, проваливайте!

Мужчина с утиным носом пытался отодрать Лану от Марио силой, но та завизжала так громко, что тот приказал двоим, стоявшем за спиной:

— Уберите ее отсюда! Выведите!!!

Последним, что она услышала, прежде чем ее выволокли из комнаты, было:

— Пульса нет. Черт, он, похоже, мертв.

Глава 13

3 дня спустя.

Человеку нужен человек…

— Мы всегда хотели что-то подобное, да, дорогая?

«Дорогая» — худощавая женщина в строгом платье и с гладко зачесанными волосами — со сдержанным интересом топтала дорогие ковры высокими шпильками — Лана не стала принуждать покупателей разуваться. То была третья пара — две приходили вчера, обещали подумать, — эта объявилась к обеду.

— Жаль, что небо хмурое. С балкона, наверное, открывается потрясающий вид на океан в солнечный день.

— Открывается, — сухо подтвердила Лана.

Ей было все равно — купят или не купят. Точнее, уехать хотелось как можно скорее — все равно ей было на тот факт, кто именно купит виллу. Создатель, еще две недели назад, она представить не могла, что когда-нибудь разместит объявление на сайте продажи недвижимости, а сегодня созерцала стены своего уже почти бывшего жилища с равнодушием.

Равнодушие, отсутствие вкуса к жизни — теперь она знала об этом многое. Как и об истинных жизненных приоритетах.

Раньше ей казалось — прекрасный дом, хорошая, интересная работа, высокая зарплата — вот факторы, кующие прочную основу счастья. Теперь поняла — человеку нужен человек. Так все просто.

Океан плескал на пляж серые мутные волны, ершился от ветра и злился. Бурлили над ним облака; кренились во дворе пальмы.

— И бассейн есть?

— Да.

— А что снизу?

— Домашний кинотеатр, комната для глажки, кладовые, уборные.

— Удобно.

— Скажите, а почему вы продаете виллу? Ведь отличное расположение, да и цена в миллион восемьсот — не самая высокая.

Человек по имени Жак — мужчина в сером пиджаке, с узким вытянутым лицом и редкими темными волосами — смотрел на хозяйку вопросительно.

— Переезжаю.

— Наверное, по работе?

Лана коротко кивнула.

— Хорошая должна быть должность, если вы решились оставить такую красавицу…

Красавица. Вероятно, эти чопорные люди подходили ее вилле больше, нежели сама прежняя хозяйка, однако Лане было бы куда приятнее продать дом солнечным и веселым людям. Что ж, какие есть. Она и сама больше не солнечная.

Когда-то Марио сказал: «Купайся сейчас, потому что потом, независимо от исхода, тебе будет не до купания». Он ошибся. Ей стало не просто не до купания, но и не до много другого — не до радости, не до желаний, даже не до слез.

Она плакала почти сутки, потом — как отключило. И навалилось страшное — ей стало жутко оттого, что больше некуда спешить. Две последние недели она проклинала спешку и слишком быстро уходящее время — они постоянно что-то не успевали, — а теперь осознала, как это страшно, когда некуда торопиться…

Лучше бы она до сих пор спешила.

Раньше в ее голове была прочно сформированная схема из тысячи кусочков о том, что есть жизнь, а теперь схема развалилась — разъединились связи, распались удерживающие элементы, перепутались картинки. И Лана перестала знать, что хорошо, а что плохо. Смерть Марио — это правильно? Это то, что ей требуется для того, чтобы что-то понять, или же кара, наказание?

Его не стало. И как будто вынули половину органов у нее изнутри. Вроде бы живая, вот только зачем? Она более не могла оставаться в Ла-файе. Нестерпимы вдруг стали вечные курортники и их жадные до новых впечатлений лица, их ворчание на плохую погоду, на то, что спряталось вдруг солнце. Разве это важно — погода? Даже постоянный грохот волн рушил ее покой. А ей хотелось тишины и одиночества — на этот раз полного.

Куда уедет? Она не думала — далеко. Туда, где нет океана, туда, где мало пальм, в то место, которое совсем-совсем не походит на Ла-файю.

А ведь была уверена — не уедет никогда…

Каждый вечер она заказывала такси и называла знакомый адрес. Просила водителя остановиться у бунгало, подолгу стояла у закрытых дверей и темных окон — будто ждала несбыточного. Что сейчас Марио вдруг появится из ниоткуда, что выскочит из кустов и обнимет ее крепко-крепко, прошепчет, что выжил, что сапфир помог ему — «Спасибо тебе, Лана, спасибо…»

Марио не появлялся.

Она боялась думать о том, что стало с ним в больнице. После больницы? Отсутствие пульса, черный застегнутый мешок, равнодушный росчерк санитара, место на кладбище — номер в свидетельстве о смерти… Как глупо, как неправильно. Так не бывает.

Назад на виллу она уезжала пустая, как та раковина, которую он ей однажды подарил. Раковина — без жемчужины внутри.

— Что вы скажете, если мы сторгуемся за полтора?

Ее укоризненный взгляд заставил человека в пиджаке смутиться.

— Хорошо, миллион семьсот.

Она обещала подумать, уже зная, что перезвонит и скажет, что согласна. Ей самой не нужны были деньги — они вдруг потеряли всякую ценность, — но почему-то стыдно было перед виллой.

— Я оставлю вам визитку.

— Хорошо.

— В любое время.

— Я поняла.

— И… не отдавайте ее другим покупателям, не перезвонив нам, пожалуйста.

Они ее хотели и хотели сильно. Наверное, взяли бы и за указанную в объявлении цену.

Закрывая дверь, Лана смотрела на то, как цокают по мраморной дорожке каблуки чопорной женщины. Скоро они, вероятно, будут цокать здесь постоянно — взад-вперед, к машине, из машины, для того, чтобы пройти к бассейну…

«Дорогой, не забудь прихватить из багажника покупки…»

«Конечно, дорогая…»

Человеку нужен человек.

У них он был.

* * *

— Как вы себя чувствуете?

Прежде чем ответить, лежащий на постели мужчина долго молчал — как будто мысленно ощупывал себя изнутри.

Доктор Хэддич внимательно следил за показаниями приборов — пульс в норме, давление в норме, состав крови в норме. Нормальный, в общем, пациент — здоровый. Вот только странный — пролежал в коме трое суток, затем спокойно вынырнул из нее, как будто включился.

— Нормально. Я… жив?

Привычный вопрос.

— А вы ожидали, что будете мертвы?

Пациент сглотнул.

— Мы следили за вами — аппарат искусственного дыхания вам не понадобился, а вот капельницами поддерживали. И я хотел бы спросить — что с вами произошло до того, как вы прибыли в больницу? Вы помните? Хотя бы что-то.

В карточке значилось: Марио Кассар, но врач не спешил называть больному имя — проверял, не проявилась ли потеря памяти.

— Помню. Я… умирал.

— Почему вы думаете, что умирали? Вам было плохо?

Мужчина вдруг вздрогнул, побледнел — инстинктивно приложил руку к груди, не обнаружил чего-то привычного и замер.

— Где…

«Звезда», — Марк знал, что этого разговора не избежать. Эта самая звезда будоражила его воображение уже не первые сутки.

— Мы ее, кхм, удалили.

— Удалили?

— Да.

Доктор Хэддич не стал пояснять, что странная конструкция, непонятно кем, как и для чего, вживленная в человеческое тело, к моменту прибытия пациента, уже начала отслаиваться — распрямила лепестки, почти вышла из груди и отпустила кожу.

— Конечно, остались шрамы, но они заживут, я полагаю. Возможно, понадобится косметическая хирургия…

— Вы просто удалили «розетку»?

Лежащий вдруг попытался подняться на локтях, и прибор тут же тревожно запищал. Доктор встрепенулся:

— Лежите, пожалуйста, лежите. Розетку — так она называлась? Да, удалили. Простите, я как раз хотел спросить — а что это было?

Хэддичу еще предстояло решить, стоило ли говорить Кассару о том, что эта странная розетка после извлечения растворилась буквально у них на глазах. Он сам помнил, как положил ее на металлический поднос — испачканную в крови, — повернулся через минуту, а ее нет. И никто не брал — своим коллегам он верил безоговорочно. Они тогда, помнится, обыскали всю операционную и предлежащие помещения. Пусто. Странная звезда растворилась.

— Доктор, повторите, — прохрипел пациент, — вы просто удалили розетку из груди? И я после этого жив?

Марк Хэддич какое-то время смотрел на больного поверх очков.

— Пульс есть? Дышите? Значит, живой. А почему вас это, собственно, так удивляет?

* * *

По его просьбе все-таки открыли окно, хоть и не полагалось.

Капельницу отключили утром, принесли нормальную еду — сытную и даже немножко вкусную. Марио пока еще лежал. Он пробовал вставать — руки и ноги слушались, но ощущались вялыми, обессиленными. Поднывала голова, постоянно хотелось пить, но, главное, в его груди билось сердце…

Билось.

Без розетки.

Док долго мялся, прежде чем признал: она куда-то делась. Нет, никто не знает, куда — он бы отдал ее пациенту — так и собирался с самого начала, — но…

В голове Марио раз за разом вокруг одного и того же проворачивались шестерни: он способен жить без розетки — значит, приговор Комиссии был ложным? Навряд ли. Тогда, возможно, Лана изначально принесла сапфир? Но он же видел, как при смене камня мелькнуло перед глазами время — пять часов. Он умирал, в конце концов. Там, в бунгало, боль нарастала и нарастала, она заставила его ползать по полу и задыхаться, он едва смог набрать Фрэнки, чтобы попросить того приехать — не хотел, чтобы его тело обнаружили тогда, когда оно начнет…

Думы об этом были противны ему даже теперь.

За окном штормило.

Лана так и не появилась. Доктор Хэддич сказал, что в больницу его доставил некто Фрэнк Тротт — значит, все-таки старина Фрэнки.

А она так и не пришла…

Не пришла в бунгало, не пришла сюда — врач подтвердил: посетителей не было.

Мо еще раз взглянул в окно, затем повесил голову и вздохнул.

* * *

Бюрократия — бумаги, документы. Его выписали только под вечер.

— Я рассказывал тебе про Тину? Как она встречалась со мной и еще параллельно с двумя?

— Рассказывал, — равнодушно кивнул Мо.

— А про Мари, которая, когда узнала, что моя зарплата не исчисляется цифрой с пятью нулями, сразу же растворилась из моей жизни?

— Тоже.

— Тогда чего ты удивляешься, что эта девка к тебе не пришла? Говорю же — они все лживые, все. Это просто бабская натура, Мо, не раскисай, друг, — оно того не стоит. Ты живой! Сам сказал, доктора удалили из тебя эту гадость, и, значит, впереди новая жизнь — окунешься в работу, все забудешь. Время лечит…

Тротту позвонил доктор Хэддич — мол, ваш знакомый выписывается, но у него при себе нет денег даже на такси, — и услужливый приятель тут же примчался. А теперь всю дорогу заливал Марио в уши истории про лживых девиц — вероятно, хотел поддержать. Мо, однако, предпочел бы тишину. Пока ехали назад, ему отчаянно хотелось набрать номер Ланы, но телефон остался в бунгало, а с телефона Тротта он бы не стал — ни к чему.

Уже в доме Фрэнк по-хозяйски отыскал коньяк и бокалы, выставил найденное на стол, воодушевленно уселся в одно из кресел:

— Ну, что, отметим, друг? Твое возвращение, твою новую жизнь? Выпьем?

Тротт всегда искал общения. Как и любому, кто любил, улучив момент, пожаловаться на жизнь или обвинить кого-либо в своих проблемах, он отчаянно сильно жаждал найти единомышленников. Марио почему-то казался ему подходящей кандидатурой.

… - Гринберг же уволил Фредди, ты знал об этом? А после весь отдел компьютерных разработок встал, потому что замену главному программисту он так и не нашел. Потом вызванивал его, уговаривал вернуться. Знаешь, с тобой все работало, как часы, а ты ушел, и завод заскрипел, как несмазанный. Ты куда подумываешь деть свою часть акций? Может, выкупишь остальные?

— Я пока не знаю.

Мо держал стакан в руке — не пил, больше прикидывался — и раздумывал о том, как повежливее спровадить из дома говорливого товарища. Ему отчаянно сильно хотелось набрать знакомый номер. Где Лана? Что с ней? Почему она до сих пор так и не появилась? Мо поймал себя на том, что то и дело бросает взгляды то на лужайку, то на входную дверь. В голове молчали вечно тикающие часы — бомба — странное ощущение, пугающее и пьянящее. Теперь он не знал, сколько ему осталось — он стал, как все.

— Мне нужно отдохнуть.

— Да-да, конечно… Сейчас, еще по одной, и я побегу.

— Ты поведешь пьяным?

— Да какой я пьяный — с пары стаканов-то?

Фрэнки — жалкий, обиженный и озлобленный на жизнь — все говорил, говорил и говорил. Сначала о ценах, затем о бизнесе, в котором понимал едва ли, но любил притворяться, что понимает, после вновь переключился на женщин.

— А знаешь, с кем я недавно встречался? С Мией…

Тротту не требовались ответы, чтобы болтать, — ему хватало знания о том, что он не один. Тем временим, порядком уставший от навязчивой компании Мо раздраженно оглядывал бунгало — ему показалось, что в углу что-то валяется. Осколок? Как будто стекло…

— … я застал ее в кабаре, куда она снова устроилась танцовщицей. Знаешь, она располнела, раздобрела и как-то… обрюзгла, что ли…

Марио не слушал. Он задумчиво отставил стакан и поднялся с кресла, подошел к находке, опустился на корточки и… не смог вдохнуть — в углу лежал камень.

Один из тех… прозрачный…

Камень из комнаты. В голове суматошно заметались мысли — сапфир? Лана все-таки отыскала и принесла сапфир? Но… почему он лежит здесь? Нет, если бы она принесла сапфир, то вставила бы его в «розетку»…

«Она и вставила».

Он осознал все разом — и едва не задохнулся от нахлынувшего понимания. Это не сапфир — это цитрин! Она отыскала сапфир и вставила ему в «розетку» — вот почему он до сих пор жив! А гребаный цитрин она в отчаянии запустила в угол…

— Фрэнк, — Мо выпрямился в полный рост и побагровел лицом. — Почему ты не сказал мне, что она была здесь?

— Кто?

Тротт моментально заткнулся. Он прекрасно понял «кто» и оттого побледнел.

— Да какая разница?! — вдруг завизжал он не по-мужски. — Ну, рыдала она здесь! И какая разница?! Она бросила тебя…

— Она меня не бросала, — процедил Марио сквозь зубы, чувствуя, как быстро и тяжело бьется сердце. — Уходи. Уходи, пока я не вытер твоей мордой пол.

Тротт, словно шавка, матерился, пока не скрылся за дверьми. Еще не завелся на подъездной дорожке мотор синего Шеби, а Марио уже мучил телефон — длинные гудки, и нет ответа. Длинные гудки — тщетно.

— Где ты, Лана? Ответь. Ответь мне, родная…

* * *

Телефон пришлось поставить на виброрежим — на него постоянно звонили, интересовались виллой.

Все, продано. Жак сказал, что документы на подпись он привезет утром — ее последняя ночь дома в качестве хозяйки. Лана никогда не думала, что человеку может быть так тоскливо. Пусто и одновременно гадко внутри. Терзало чувство вины: наверное, ей следовало обзвонить больницы, узнать, куда доставили тело Мо — прийти попрощаться. Но она не смогла себя пересилить — боялась помнить его таким… От одной лишь мысли, что ее последним воспоминанием о том, кого она любила и до сих пор любит, станет образ воскового лица с серой, словно пепел, кожей, подкатывала истерика. Она слабачка, да, слабачка… Но она запомнит его живым.

Почти живым.

Телефон на кровати гудел — черт, убрать бы объявление с сайта, но сделать это может лишь агент, а офис откроется утром. Лана так и не купила себе ноутбук — тогда не успела, а теперь не видела смысла.

Швырял одну мутную волну за другой на берег океан; общественный пляж пустовал — его красной лентой огородили спасатели; туристы роптали. «Ла-файя — это Ла-файя, — равнодушно думала Лана. — Курорт. И, как любой курорт, она привередлива и изменчива по погоде». От сильного ветра ей почему-то делалось легче — он будто пытался выдуть из нее боль.

Балкон, пляж, своя вилла… Как сильно она радовалась всему этому в первый день? Как солнечно думала о том, что однажды станет здесь счастливой, — не стала. Возможно, не станет уже никогда. Доживет до нового Уровня, сотрется память… И вместе с ней Мо.

Она вдруг начала плакать.

* * *

— Открой мне, открой!

На дверной звонок никто не отвечал, как и на телефон. Калитка заперта. Как пробраться внутрь? Только через пляж, вплавь. И это в предштормовую погоду… Мо не стал выжидать — кинулся туда, где трепыхалась на ветру красная лента «Не входить!» и пустовал в эту минуту городской пляж, подлез под нее, сбросил ботинки, принялся на ходу расстегивать джинсы.

— Только окажись дома, а?

Полетела на песок рубаха, следом штаны. Пару секунд он раздумывал, взять ли с собой обувь, и решил, что без рубахи и джинсов, тащить ее с собой не имеет смысла. Или все, или ничего.

В воду он вошел в одних трусах — в неспокойной воде лучше иметь свободными обе руки. Если Ланы не окажется дома, ему придется идти домой пешком. Голым, через весь город.

* * *

Какой-то идиот купался.

Лана вытерла слезы и принялась смотреть туда, где над водой виднелась темноволосая голова.

«Он совсем безмозглый?»

Ветер усиливался.

Человек плыл. Размеренно и мощно — мелькали по сторонам от головы руки. Используя кратчайшую траекторию с запасом в пару метров, пловец обогнул место, где заканчивался энергетический «прут», перевернулся на спину и… принялся грести к вилле. К ее вилле!

— Эй, ты, мудак, это частная территория! — разъяренно заорала Лана, но ветер отнес ее крик в сторону.

Вот же… болван… Кто это такой? Вор? Он что, не видит, что хозяйка дома стоит на балконе и наблюдает за ним? Думает, сможет поживиться чем-нибудь прежде, чем она съедет?

Когда нахлынула злость, Лана даже обрадовалась — значит, еще осталось что-то внутри, значит, она еще жива. Хотя бы чуть-чуть.

— Ну, я тебе…

Она не знала о том, что именно собирается предпринять, но вниз зашагала преисполненная такой решимости, что испугалась саму себя. Она возьмет кочергу от камина и проломит уроду голову, если придется. Она ведь больная сейчас, не в себе…

Кочерга легла в ладонь плотно, «как надо».

За двери балкона Лана шагнула, сохраняя зловещее выражение лица.

Человек, выбравшийся из воды, казался ей похожим на Марио. Ей моментально сделалось дурно, подкатила слабость. Она теперь будет видеть его в любом — если вьются волосы, если темная щетина или брови, если веселые глаза…

А пловец приближался. Он… не Марио. Он просто похож…

Она снова начала плакать; кочерга выпала из ослабевших пальцев на песок. Сейчас он подойдет, и она увидит, что это не он, это другой человек, почти похожий. Чем-то…

Ее вдруг накрыла истерика — вся боль последних дней смешалась в одно.

— Марио? — она шла ему навстречу, словно миражу. — Марио?

Она сбрендила, сошла с ума. Он будет для нее везде, в каждом, потому что только его она желает в каждом видеть.

Не дошла, осела на песок, согнулась, закрыла лицо руками и закричала так громко, чтобы не слышать ничего и никого вокруг, чтобы выплеснулась, наконец, боль, чтобы…

— Лана! Лана…

Ее кто-то обнимал — кто-то мокрый, холодный.

— Лана, любимая…

— Его нет. Его больше нет. Уйдите. Его… нет…

— Я здесь, Лана. Я здесь, живой.

Она рыдала так, будто вновь и вновь теряла его. Каждый раз, каждую секунду. Снова, снова, снова…

— Лана, любимая…. Лана.

Она цеплялась за незнакомца, не желая открывать глаза и выныривать в ненужный ей более и страшный мир.

* * *

— Ты… дурак… Я думала,… ты умер…

— Я не умер, я жив.

— Дурак…

— Что жив?

— Три дня… Я оплакивала тебя три дня… — она цеплялась за него так, как цепляются за то, что может, но не должно исчезнуть из жизни. — Живой.

То смеялась, то вновь начинала рыдать так горько, что он не мог ее успокоить.

— Я был в больнице, родная. Эта «розетка» — она почему-то сработала не сразу…

— Я их убью… Создателей этой «розетки». Я всех за тебя убью, знаешь?

— Кочергой?

— Я ведь бегала туда еще раз…

— Я знаю, я нашел цитрин.

— Я…

— Все, все уже позади. Нет «розетки», видишь? Ее больше нет.

— Я тебя ненавижу. Я тебя люблю больше всех на свете.

— И я тебя. Лана, Лана… родненькая моя…

Она не слышала, она водила пальцем по его груди с тонкими полосками шрамов, а после вновь принималась плакать.

— Тихо, тихо, моя хорошая… Все уже хорошо. Все уже совсем хорошо.

Время растянулось для них в минуты, часы, в вечность. Оно снова у них было — время. Время вдвоем.

Эпилог

Полторы недели спустя.

— Представляешь, вчера ее забронировали на выходные двадцать первого и двадцать восьмого, а сегодня выкупили еще и всю середину недели между этими датами! Ничего себе!

Она сбежала вниз по лестнице и прижалась к спине стоящего у плиты мужчины — в кастрюле с маслом нагревался их будущий попкорн; диск с фильмом «Великая Любовь» уже был вставлен в проигрыватель.

— Я же тебе говорил, — довольно усмехнулся Марио.

Он говорил — не продавай ее. Сдавай! И оказался прав. Лана поначалу сомневалась — кто захочет арендовать дорогущую виллу на сутки, двое или неделю? Но захотели. Отыскались вдруг богачи, желающие пожить на самом берегу океана, да еще и в комфортных условиях, готовых отвалить за это — она до сих пор не могла в это поверить — полторы тысячи за сутки. Полторы тысячи! За сутки!

Лана до сих пор не знала, завидовала она способным на такие поступки людям или же считала их шизиками? Отель однозначно оказался бы дешевле. Даже пятизвездочный.

— Людям не нужен отель, — убеждал Марио. — Им нужен дом. Пусть всего на пару дней. Дом, в котором они хозяева, — могут спать, сколько хотят, готовить…

— Зачем готовить, если в ресторане отеля была бы готовая еда?

— Ничего ты не поминаешь, — качал головой Мо, — готовить — особое удовольствие.

Поедая его блинчики, она ему верила — есть тоже удовольствие особое, когда кто-то с удовольствием готовит — да-да. И плевать, что плюс полтора килограмма, они их еще «оттанцуют»…

Штормило вторую неделю, и это время запомнилось ей самым уютным и счастливым за всю ее жизнь. Снаружи обрушивались на бунгало тонны воды; Ла-файя не просто капризничала, она отыгрывалась за прошлые и будущие солнечные дни наперед чередой ливней, ободранными ветром пальмовыми макушками и злым пенным океаном, который за последние дни распугал не только туристов, но и местных. Но синоптики обещали: еще пара-тройка дней, и распогодится.

Они — счастливые жители бунгало — не торопились. Утром подолгу нежились в постели, на обед жарили блинчики, смотрели фильмы, строили планы, выбирали на сайте «Лариэлта» будущий совместный дом. Какой? Пока не могли сойтись — смеялись и препирались.

— А ты уже подыскала камеру?

— Угу, я прочитала кучу отзывов и хочу «ТТФ-5» с набором светосильных линз.

Лана определилась — станет фотографом. С тех пор как способность проваливаться в «паузу» пропала, она загрустила — мир хотелось иногда тормозить и разглядывать. В его красоте, в деталях, в прекрасных мелочах. И, если раньше она переживала, что не сможет на этой профессии заработать, то теперь, когда виллу бронировали на две недели вперед, надобность в деньгах отпала, а интерес к фотографии остался.

— Съездим за ним в «Пиксель» через пару дней. Заодно телескоп присмотрим.

— Ага, сплаваем.

— Ничего, джип пройдет и по воде. У него крытый мотор.

Ноутбук пикнул звуковым сигналом, и Лана побежала наверх проверить почту — что-то пришло.

Марио остался у плиты; шкворчала нагретая кукуруза, взрывалась и подпрыгивала в кастрюле с громкими хлопками, но даже сквозь шум он расслышал голос диктора:

— А теперь о главе сообщества Серпенты…

— Лана, Лана, — заорал он. — Новости!

И она тут же свесилась со второго этажа; он прибавил звук.

— Патриция Кавелли, известная как глава сообщества Серпенты — общества «мстящих женщин», имевшего «филиалы» на разных уровнях, — сегодня была обезврежена Комиссией. По неподтвержденным данным за организацию совершения серии преступлений с целью получения выгоды и за создание «секты», вот уже два года использовавшей обиженных женщин в качестве орудия мести, мисс Кавелли понесет наказание в виде длительного лишения свободы в одной из тюрем строгого режима…

— Ого…

Мо присвистнул с удивлением и удовлетворением.

— Есть в жизни справедливость, а?

Стоящей на втором этаже Лане вдруг стало легче дышать. Тату, хоть и исчезло тогда, когда Марио лежал в коме, заставляло ее тревожиться — а что, если придут? Что, если потребуют деталей о выполнении задания, которое она изначально не собиралась выполнять? Не пришли. И уже не придут — праздник, просто камень с души, редкое и совершенно искреннее спасибо Комиссии в этом случае. Молодцы.

А почта все-таки пришла. Лана читала письмо, затаив дыхание:

«Уважаемая мисс Далински…»

На этом месте Лана хмыкнула — скоро она будет миссис Кассар — они просто не успели сделать красивую гравировку на кольцах. Обоюдно решили, что обойдутся «без самоцветов».

«… Я прослушал запись, которую вы мне прислали, и мне понравилось. Как продюсер студии ДингоРекорд заявляю, что имею даже пару идей, как можно аранжировать подобную музыку и превратить ее в альбом, который будет успешно продаваться. Однако для этого мне требуется услышать больше. Вы могли бы попросить мистера Кассара записать еще несколько композиций его собственного сочинения?»

Лана зажмурилась от нахлынувшего восторга. Три дня назад Марио наигрывал новую мелодию, и она записала. Отправила менеджерам музыкальных студий восемь писем, и один из них ответил! Ответил! Создатель, сколько радости… чуть позже она сообщит об этом Мо.

Грохотал по крыше ливень, мыл стекающими ручьями стекла; клубилось над кварталами, домиками и отелями Ла-файи тяжелое серое небо.

А Лана была счастлива.

Человеку нужен человек.

Еще совсем недавно жизнь прокатила ее «мордой по грязи» — едва не отобрала самое ценное, заставила вдоволь хлебнуть страданий, но Лана не обиделась. Она вдруг стала благодарной за то, что поняла нечто ценное: человеку не нужна хорошая работа — ему нужно любимое дело. Человеку не нужен просто хороший человек — ему нужен один-единственный человек, любимый. А все остальное в жизни — антураж. Хорошо, когда он красивый, не страшно, когда неприглядный, потому что любовь, независимо от погоды, творит с сердцем чудеса.

— Родная, попкорн готов. Можно смотреть фильм.

— Иду!

Она все еще сидела, переполненная счастьем, как пузырьками шампанского.

Хорошо, когда есть время. Потому что время — это любовь, любовь — это время. Человек умеет жить, чувствовать, понимать и любить, когда не торопится.

У Марио чистая грудь. Патриция в тюрьме. Теперь у них есть время.

И она больше никогда-никогда и никуда не будет торопиться. Разве только сбежать вниз по лестнице и еще раз сказать, как сильно любит его. Ведь это не спешка? Нет, совсем нет. Разве только чуть-чуть…

Марио. Совместный дом. Миссис Кассар. Контракт на музыкальный альбом. Люблю… надо сказать «люблю».

Лана со счастливым визгом сорвалась и понеслась вниз по лестнице.

Конец.

Content

Вероника Мелан
Сапфир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог