Кирилл Казанцев

Антикварщики

© Рясной И., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Часть первая. Математика убийства

Полдвенадцатого. «Спокойной ночи малыши» давно закончились. Провинциальный город засыпает рано. Но кому-то не спится в ночь глухую.

Не спится мне. Не спится Егору Железнякову, развалившемуся на заднем сиденье машины. Не спится группе службы наружного наблюдения. И все из-за того, что бодрствует долговязый нескладный зеленопиджачник Рома Лазутин. Солидные, степенные, умудренные опытом люди, такие, как я, приклеенными ходят за этим сосунком и не сводят с него глаз. И не потому, что он интересен нам как личность или нам так важно его никчемное времяпрепровождение. Нас волнует другое. Например, кто совершил убийство.

Чего, спрашивается, делать нормальному человеку в этом мусорном краю в такое время? Сюда даже шпана не заходит, ей здесь скучно. Темная трущобная улица, половина двухэтажных покосившихся домов выселена, черный шпиль колокольни пронизывает темно-серое небо. Неоновый фонарь кидает болезненно-бледный свет на зеленый забор запущенной стройки – в последний раз мне довелось побывать в этом городишке три года назад, и с тех пор, по-моему, ни одного нового кирпича здесь не положили. На скамейке в небольшом скверике с чахоточно-ломаными «чернобыльскими» деревьями устроился Рома. А соседи его – это роющиеся в мусорных баках около стройки коты да несколько крыс. Изредка пройдет припозднившийся, шарахающийся от собственной тени прохожий. Проедет, шурша мягко шинами, машина.

Рома встал, закурил сигарету, прошелся, помахал руками. Закоченел, мерзляк. Пиджачишко тоненький, хоть и фирменный. А на дворе не май месяц, а всего лишь апрель. Не рассчитывал Рома, что придется ждать полчаса. А ждать надо. Не нервничай, браток, мы жаждем этой встречи не меньше, чем ты. Только она тебя пугает, а нас бодрит и окрыляет. Мы рассчитываем на нее. На то, что дело сдвинется с мертвой точки.

Увесистая цифра, множество нулей, жирно отливающих долларовой зеленью, – это сумма ущерба в результате разбойного нападения на известного коллекционера древностей и всяких прочих раритетов Клементия Владимировича Порфирьева. Осмотр места происшествия походил на торжественное заседание в честь Дня милиции. Перебывали там все, начиная от начальника ГУВД Москвы и кончая старшим опером по особо важным делам Лешей Лядовым, – для тех, кто не в курсе, любезно сообщаю, что это я. Переполох поднялся похлеще, чем когда в переполненный курятник врывается голодная лиса. Шум, кудахтанье, вопли, призывы и обвинения – во всю мощь теле– и радиоголосов, во всю ширину газетных полос: «Погиб член Пен-клуба! Писатель во втором и интеллигент в двадцать втором поколении. Бывший член Президентского совета, сопредседатель дворянского собрания и звезда телепередач!» Число «резонаторов» – преступлений, вызвавших большой общественный резонанс, – выросло на одну единицу. И единица эта чугунной тяжестью легла на мои плечи.

В тот мартовский день судьба, всегда благоволившая к Порфирьеву и не забывавшая баловать его подарками, вдруг показала ему свой смертельный оскал. Две пули пробили сердце и грудь писателя, кровь почти незаметным темным пятном легла на пушистый красный ковер.

Антиквариата в огромной двухкомнатной квартире в тихом арбатском переулке хватило бы на средний музей. Черного дерева мебель, картины в тяжелых золоченых рамах, старинный фарфор и эмаль, серебряные изделия, какие-то невзрачные предметы безумной ценности. Самые дорогие полотна хозяин передал на хранение в Музей частных коллекций. Один из трех сейфов был распахнут, исчезли коллекция марок, несколько уникальных вещиц и еще с килограмм-другой золотых ювелирных изделий.

Дырявили коллекционера из «Рюгера 22/45» – специального бесшумного пистолета, полюбившегося западным спецслужбам. Еще лет пять-шесть назад такое оружие, может, кого и удивило бы, но сегодня с оружием нет никаких проблем – рынок обширный, ассортимент богатый, плати деньги да грузи товар. Интереснее было то, что жертва пустила в дом своего убийцу. Коллекционеры – народ нервный и мнительный, они баррикадируются за тяжелыми дверьми, запираются на хитрые засовы и ограждаются всеми видами сигнализации. Писатель не был исключением. Так что впустил он домой или хорошо знакомого человека, или того, кто сумел обмануть его бдительность. Как именно обмануть? Есть масса способов. Бывает, втираются в доверие преступники под видом собратьев по коллекционерскому хобби или в овечьей шкуре журналистов престижных газет. Предположений можно построить целый микрорайон, но точно узнаем все, когда преступник будет сидеть напротив нас и чистосердечно раскаиваться.

Лена Порфирьева, восемнадцатилетняя студентка МГУ, отбыла на выходные к своему молодому человеку на дачу, но поругалась с ним и вернулась домой. Ей повезло – она всего лишь наткнулась на труп отца. Если бы она приехала на два часа раньше, то потом кто-нибудь наткнулся бы на ее труп. Она вспомнила все похищенные предметы, а так как Порфирьев имел обыкновение фотографировать свои ценности, то теперь мы имели их изображения.

Есть некий стандарт работы по раскрытию подобных дел. Выявляется и отрабатывается круг знакомств жертвы. Перекрываются возможные каналы сбыта. Немедленно ориентируются таможенные органы. Описания и изображения незамедлительно ставятся на учет в Интерпол. Закидываются широкие сети, ну а попадется ли в них рыба щука – это еще и вопрос везения.

Люди и средства у нас пока были. Но вряд ли надолго, поскольку подоспели похищение очередного журналиста и взрыв очередного офиса банка, так что у газетчиков и телевизионщиков возникли новые скандальные темы, наше дело отошло на второй план, а значит, не сегодня завтра из бригады начнут отзывать сотрудников.

Если дело не раскрыто в течение трех суток, то нужно настраиваться на долгую работу. Тут три варианта. Или нащупаешь нить, прилежно отрабатывая версии. Или придут интересные сведения, и с их помощью ты перевернешь дело и приведешь его к успешному финалу – а прийти они могут откуда угодно, хоть из провинциального вытрезвителя. Или дело зависнет на неопределенный срок, будет передаваться по наследству от одного опера и следователя к другому, за него будут строго и безнадежно спрашивать, и бесполезно станут пухнуть папки с оперативным и уголовным делами.

Отработка версий не давала ничего, если не считать десятка попутно раскрытых преступлений. Были у меня в коллекции три явки с повинной убийц Порфирьева, жгучие сцены раскаяния с описанием подробностей преступления, которые никак не соответствовали действительности. Повинившиеся никакого отношения к убийству не имели – один был простым психом, двое других, отсиживавших срок в ИТУ, по каким-то причинам хотели прокатиться в Москву, куда, как рассчитывали, их этапируют. Ничего из ряда вон выходящего. По каждому громкому делу идут подобные признания. Дело все больше напоминало противную птицу глухаря – то есть глухое, бесперспективное дело. Но тут, как говорят у нас, труп зашевелился.

В заштатном городишке в трех сотнях километров от Москвы взяли Рому Лазутина. Взяли на валютных операциях – бывает же еще такое. Он хотел продать пару сотен долларов. Пятьдесят из них были фальшивыми. А еще в кармане у Ромы был медальон старинной эмали с изображением Божьей Матери. Вещицу добросовестный оперативник прокатал через автоматизированную информационно-поисковую систему «Антиквариат» Главного информцентра МВД, и вышло, что она из квартиры Порфирьева. Пока суд да дело, Рома отсидел в ИВС свои трое суток, ни в чем не признался – его упрямству мог бы позавидовать карабахский ишак. Когда мы приехали в город, Лазутин уже вышел на свободу. Обратно на нары мы его укладывать спать не стали, а решили поводить несколько дней на коротком поводке.

Сегодня утром Роме позвонили из телефона-автомата. Сиплый голос осведомился, где рыжевье, что на человечьем языке означает золото.

– Менты забрали. За зелень повязали, рыжевья при мне было.

– Ты, бык бродвейный! Они спрашивали, откуда вещь?!!

– Нет. Просто изъяли до кучи.

– Конь педальный!.. Уф-ф… Отрабатывать будешь. Встретимся, скажу как. Иначе…

– Да понял я…

Место встречи – недалеко от дома Ромы. Сидим, ждем. А этот аноним не идет и не идет. Как можно быть таким непунктуальным! А может, этот господин НИКТО уже побывал здесь, срисовал наше наблюдение и сделал ноги?.. Нет, маловероятно, если он, конечно, не телепат.

– Ночевать здесь будем? – наконец вскипел я.

– Придет, – зевнул Железняков.

– А если не придет?

– Тогда не придет… Все болезни, Леха, от нервов. Я вот спокоен, как статуя Будды, проживу сто лет.

– А я неспокоен.

– Тогда ты не проживешь сто лет.

Лазутин пробежался по скверу, попрыгал на месте, съежился от порыва ветра, плюхнулся на лавку и снова закурил.

– Второй, ответь Четвертому, – послышался голос из рации.

– На связи, – произнес я в микрофон.

– Крупный мужчина в темном плаще движется в направлении объекта.

– Вижу, – произнес я.

В нашем поле видимости появилась массивная фигура. Бабушкин «комод». Темень, не разглядишь его нормально. Ничего, «комод», еще будет у нас время, познакомимся поближе, чайку попьем. Если, конечно, ты тот, кого ждет Рома.

– Ну же, – хлопнул ладонью по сиденью Железняков. – Иди к нему.

– Спокойствие, Егор. Иначе до ста лет не дотянешь.

Тот самый! Подошел к Роме. Рома вскочил, завихлялся, развел руками – мол, сколько ждать можно. «Комод» протянул ему руку, сблизился, резко дернулся. А потом…

Потом Рома стал оседать на асфальт. «Комод» склонился над ним и нанес удар в шею.

– Ух, е-мое! – только и воскликнул я, поворачивая ключ в замке зажигания.

«Комод» времени не терял. Он шустро рванул в сторону стройки.

– Объект завалили! – крикнул Железняков в рацию. – Нападавший двинул на стройку. Попытайтесь принять его с Сиреневого переулка.

Я вдавил педаль газа. Машина быстро покрыла триста метров. Выхватив родной потертый «ПМ», я ринулся из салона.

Секунды, секунды, секундочки. Ох, как вас сейчас не хватает. Время безвозвратно упущено. Вся надежда на парней из службы наружного наблюдения. Ну, братки, шевелитесь, мы должны взять его!

Стройка. Плиты. Ямы. Темень. Эх вы, ноги мои, ничего не стоит вас здесь переломать. А заодно и шею свернуть. Где ты, «комод»? Ау! Вон кто-то впереди маячит. Тень. Огонек фонаря… Привет коллегам. Все-то у наружки в запасе, даже фонарь.

– Ушел, – переведя дыхание, сообщил оперативник. – Местность хорошо знает.

Мы вернулись к Роме. Он бездыханно лежал на земле.

– Прижмурился, – отметил оперативник, склонившись над телом.

Действительно, нелегко жить, когда в горле тебе сделали дырку, а живот вскрыли, как при харакири. Может, у кого-то и получилось бы выжить. Но Рома не принадлежал к числу таких уникумов. Он был мертв безвозвратно.

* * *

«Есть неплохое антикварное серебро и золото. Как это откуда? С дела!» Бывает же такое – один человек говорит такие слова другому, а слышит их еще и третий, притом этот самый третий носит милицейские погоны и как раз ищет «антикварное серебро и золото с дела».

По нашим каналам прошла информация, что некие крутые ребята пытаются отыскать канал сбыта. Не из квартиры ли Порфирьева золотишко? Для выяснения этого вопроса меня срочно вызвали в Москву. Я уехал, оставив Железнякова разбираться с безвременной кончиной Ромы Лазутина.

Разобрались с продавцами «антиков» мы быстро. Оказались они обычными «клюквенниками» – ворами, чистящими церкви. Группа состояла из двух цыган и русского. Почему-то у цыган особая тяга к церквям. Воровскую шайку мы взяли в полном составе. Изъяли сотню икон и гору утвари. К убийству Порфирьева никакого отношения они не имели. Какое там убийство! У «клюквенников» своих забот полон рот. Вон сколько церквей новых открывается, грех не заглянуть.

Неудача. А это значило, что нужно возвращаться в провинциальный город и тянуть слабенькую нитку, идущую от трупа Лазутина.

Дело шло ни шатко ни валко. Роме за неделю до гибели стукнуло двадцать семь лет. Когда была статья о спекуляции, числился он в фарцовщиках. Побывал и валютчиком, даже привлекался к уголовной ответственности, но был прощен в связи с торжеством демократии. Пытался пристраиваться в фирмы, но быстро вылетал, поскольку такой работник – сущая беда для любой коммерческой структуры. Подторговывал краденым, отсидел за это в СИЗО, опять был отпущен на все четыре стороны в связи с амнистией.

Ясно было, что убийца из знакомых Лазутина. Оставалось проверить каждого и хотя бы спросить об алиби. Знакомых у Ромы оказалось полгорода или около того. Прохиндеистый обаятельный шалопай постоянно пребывал в долгах, отдавал деньги одним, перезанимал у других, зажимал третьим. Один раз ему сломали руку, другой раз пощекотали ножичком, но не помогло – таких только могила исправит. Возможно, из самых лучших побуждений ему прописали такое лекарство.

О преступнике мы имели самое общее представление. Ни мы, ни оперативники из службы наружного наблюдения не рассмотрели его достаточно хорошо. Усекли только, что это было что-то большое.

Габариты убийцы – тоже отличительная черта. Таких здоровяков не так много. Но и не так мало, чтобы допросить каждого в трехсоттысячном городе. Еще имелась звукозапись голоса – если, конечно, звонил сам «комод», а не его подельник.

Провинция – не Москва, где каждый день по десять убийств, не считая обычных взрывов, терактов, разборок и грабежей сберкасс. Да и милиция здесь работала по старинке, полностью выкладываясь на раскрытии убийства. По прибытии я имел счастье увидеть толстенный том с оперативными материалами и не менее толстый том уголовного дела. Нарыли мои коллеги немало. Но… ничего конкретного. Только со всей определенностью было ясно, что среди близких знакомых Ромы «комод» не числился.

Вечерочком я, Железняков и заместитель начальника уголовного розыска Владимир Масляненко собрались в кабинете последнего.

– Близких друзей у Ромы Лазутина не было, – просвещал меня Масляненко. – Знакомых – полк. А приятели – только эти.

Жестом карточного игрока он разложил на столе фотографии – профиль-фас. У фотографа до боли знакомый почерк. Не спутаешь ни с чем. Он вырабатывается в унылых казенных кабинетах, и плодами такого творчества полнятся не яркие обложки журналов и газетные полосы, а оперативные альбомы.

– Тимур и его команда. Всем по двадцать три года, все одноклассники. Знают друг друга с первого класса, – Масляненко ткнул в фотографию в центре. С нее взирала насупившаяся толстая физиономия. – Тимур Валуев, кличка Валуй.

Следующая фотография. Худое удлиненное лицо с тонкими чертами и злыми глазами.

– Павел Сазонов, кличка Хорек.

– Скорее похож на лисицу, – сказал Железняков.

– С Валуем они неразлейвода. Валуй – тупая, грубая, упрямая скотина. Бык такой. А Хорек – хилый, наглый и злопамятный. Труслив. Неглуп. Постоянно подбивает Валуя на подвиги. Из хорошей семьи. Окончил пединститут. Учить детей грамоте, понятно, не намерен.

Железняков ткнул пальцем в фотографию парня, как две капли воды похожего на героя-манекенщика из фильма «Санта-Барбара», – лицо открытое, нос крючком, короткая стрижка.

– Альберт Долин. Погоняло Малыш. Знаешь, двухметровых дылд обычно называют Малышами и Крошками. Самый близкий приятель Лазутина.

Палец Масляненко пригвоздил к столу лоб взирающей с фотокарточки пышноволосой блондинки. Глаза у нее были чуть навыкате, что придавало ей сходство с рыбой. Точнее, с рыбонькой – смазливой и сексуальной.

– Наташа Рагозина. Спали с ней все трое начиная с девятого класса. Каждому она говорила, что он у нее один-единственный во всей Вселенной. А они, собравшись за бутылкой плодового вина, обсуждали, какие фортели она выделывает в постели.

– Истинные джентльмены, – кивнул я.

– Она была победительницей городского конкурса красоты. После него тут же распрощалась с честной компанией и нашла работу по душе.

– Работу фотомодели?

– Нет. Любовницы. Конкурсы красоты – это такой тип невольничьего рынка. Там новорусские выбирают себе девиц. Ее выбрал Моисей Гурвич. Сейчас живет в Москве. Крутит большие дела. Тогда у него полет был пониже. С ним она прожила около года. То ли он оказался жаден, то ли между ними пробежала черная кошка, но так или иначе Валуй и Малыш завалились к нему в квартиру (Наташа открывала им дверь), набили бизнесмену личность и позаимствовали приличную сумму. На следующий день мы их приняли. Я начальником районного розыска работал и ими занимался. Представляете, они уже начинают признаваться, но тут Мойша Гурвич заявляет, что никто его не грабил, была мирная посиделка и никаких претензий нет. На нет и суда нет – отпустили.

– Так они разбойники? – спросил я.

– Не сказал бы. Мы их немного опустили с небес на землю, и они перешли к борьбе за собственное благополучие мирными средствами. Сначала торговали на рынке вещами. Даже хотели ставить палатку. Но что-то не срослось. Сегодня числятся временно неработающими. На самом деле «матрешечники».

– Что это за звери? – удивился Железняков.

– Город у нас уникальный. К монастырю и церквям тянутся туристы, паломники. Видели, на монастырской площади толпы продавцов русских сувениров – матрешек, пасхальных яиц, деревянных церквушек.

– Творчество туземцев, – поддакнул я.

– Половина заводов в городе стоит, люди без зарплаты. Кому повезло – подались на рынок или на монастырскую площадь. Кто-то строгает болванки под матрешек. Кто-то раскрашивает их. А Тимур и его команда скупают и продают. В день на брата после отчислений рэкету может набежать по сто-двести долларов.

– Ничего себе.

– Можно и ничего не наторговать. Дело хлопотное. Надоедает. Наташа время от времени хлопает дверью и уходит к очередному любовнику. Но надолго не задерживается. Годы идут, форму теряет королева красоты, прокурилась, кожа увядает, цвет лица уже не тот. Разругивается с кавалером и возвращается к старым друзьям. И к матрешкам.

– И опять спит со всеми?

– Нет, теперь строгая очередность. Месяц она верна одному. Месяц другому. Потом разочаровывается и переходит к третьему.

– Какая-то хипповая коммуна, – покачал я головой. – А на криминал больше не подписываются?

– Была с год назад информация, что они подставили Наташу под итальянца. В самый сладкий миг она начала кричать, что ее насилуют, тут добры молодцы нагрузили гостя на пять сотен долларов за обиду. Но заявления не было. Итальянец укатил. Дело возбуждать не стали… А вот драки – постоянно. Особенно любитель этого дела Валуй. Его Хорек все время заводит. Затеет свару, а сам в сторону. В результате Валуй три раза на пятнадцать суток устраивался. И дело по хулиганству возбуждали, но сошло на тормозах. Прирожденный баклан. Скандалит в основном около бара «Комета».

– Они там заправляют?

– Раньше там заправляли «аккумуляторщики» – шпана с аккумуляторного завода. Они рэкетировали «матрешечников». Но ихнего полку сильно убыло, повязали – взяли мы кого за грабеж, кого за что. Теперь в баре авторитеты Тимур с командой.

– Они вместо «аккумуляторщиков» рэкетом не займутся? – осведомился Железняков.

– Без них есть кому заняться. Вон, кукушинские уже год на площадь зуб точат.

– Вы отработали этого Валуева со товарищи? – спросил я.

– В первую очередь, – произнес Масляненко. – Ни из кого ничего не выжали. Малыш только сболтнул, что Рома спрашивал его, кому выгоднее загнать тонкое золото. И показывал медальон. На вопрос, откуда Лазутин его взял, Малыш не ответил, сказал, что понятия не имеет. Но видно, что врет, собачий сын.

– Уже что-то.

– Еще говорят, что смерть Лазутина сперва Малыша не огорчила. Но через день он стал как в воду опущенный. И кто-то ему губу разбил.

– Знает он убийцу, – прищелкнул я пальцами.

– Может быть, – согласился Масляненко. – В камеру его, что ли, опустить?

– Успеется, – отмахнулся я. – У меня есть идея получше.

* * *

«Русская водка, черный хлеб, селедка» – звучал из динамиков голос очаровательной Вики Цыгановой.

«Комета» – двухэтажный, средней запущенности бар в центре города – работала до часу ночи. Большей частью здесь отдыхали от трудов праведных «матрешечники». Иногда забредали приезжие иностранцы, но надолго не задерживались, ловя на себе порой недовольные, а порой и изучающе-алчные взгляды. Цены по сравнению с московскими здесь выглядели вполне умеренными.

Часы показывали полдевятого. Негромко играла музыка. Неторопливо цедились через трубочку коктейли или опрокидывалась рюмками водка. Обстановка была спокойная. Внизу дежурили трое молоденьких милиционеров из батальона внутренних войск, они бросали грустные взгляды в сторону помещения бара и раздевали глазами короткоюбочных девиц, порой скрывая от них призывные взоры.

Я умял несколько бутербродов, миндальное пирожное и теперь неторопливо пил приготовленное на песке кофе, думая, сколько мне еще ждать. Пару раз пришлось отшивать дам, напрашивающихся на дармовое угощение. В эпоху экономических реформ дамы больше на хозрасчете. Уходят в прошлое времена, когда в баре можно без труда и без денег опереться на теплое женское плечо. Рынок выживает бесплатную кабацкую любовь. Хотя бывают и исключения. Третья дама, наметившаяся спикировать за мой столик, по-моему, не рассчитывала на деньги и выглядела вполне достойно. Но я на службе, которая днем и ночью. Да и не люблю я знакомств в барах. И сами бары не люблю. И не люблю, когда приходится дурнем просиживать в них часами, не зная, придут ли те, кого ты ждешь, или у них и мыслей таких нет…

Все-таки я дождался. В десятом часу запорхнула первая ласточка. Точнее, рыбонька. А еще точнее – Наталья Максимовна Рагозина. Белым лебедем она проплыла меж столов и приземлилась на стул, повесив на спинку сумочку. В полумраке она выглядела эффектно, но экипировка выдавала в ней полное отсутствие вкуса. Юбка чересчур коротка, кофта слишком ярка. И помады многовато. Для того чтобы сделать профессиональную карьеру содержанки, мало занять первое место на конкурсе красоты. Нужен шарм, умение выглядеть дорогой и изящной игрушкой, а не просто смазливой курочкой.

Вслед за ней появился Малыш – такая уверенная в себе коломенская верста. Чувствовали они себя здесь как у себя дома. Малыш принес коктейли и тарелку с едой. Его рука под столом дружески пожала Наташину коленку, и я понял, что сейчас спит с «матрешечницей» он.

Следующее явление состоялось через двадцать минут. В помещение чинно вплыла рыба-кит, сзади подгребала рыба-прилипала. Валуй и Хорек собственными персонами. Они присоединились к своим товарищам. У меня возникло впечатление, что они все страшно наскучили друг другу. Сосали свои коктейли, иногда лениво о чем-то переговаривались. У Валуя вид был тупой. У Хорька – нахальный. Малышу, похоже, все на свете было до лампочки. Наташа же поджимала губы и что-то недовольно отвечала на вопросы, демонстративно изучая пустой бокал. По-моему, ее ухажеры надоели ей еще больше, чем она им. Даже со стороны чувствуется, когда женщине становится безумно скучно и она готова выйти в бушующее море под открытыми парусами, обрубив резко швартовы. Время от времени она скользила по залу глазами и опять возвращалась к изучению бокала, будто это по меньшей мере сосуд времен египетского фараона Рамзеса Второго.

Я нашел себе занятие по душе – начал пялиться на Наташу. «Посмотри на меня», – мысленно приказал я. Иногда получается. По-научному это именуется суггестия – внушение посредством взгляда… Наташа оторвалась от бокала и посмотрела на меня. Кто теперь скажет, что я не мог бы стать Кашпировским, а то и Мессингом? «Улыбнись», – приказал я. Улыбнулась. И по этой улыбке я убедился, что девушка ищет очередного спонсора. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на несколько дней.

Похож я на спонсора? Почему бы и нет. Одет вроде неплохо. Конечно, до трехсотдолларовых ботинок мне далеко, но я не уверен, что в «Комете» кто-то разбирается в трехсотдолларовых ботинках. Это вам не московский элитный кабак, где можно мило посидеть на пару тысяч зеленых. «Матрешечницам» подобные масштабы не снились. Так что на общем фоне я одет вполне прилично. И внешне в целом импозантен – крупный мужчина с ранней сединой на висках, возраст немногим более тридцати. Сойду за нового русского. Или за старого разбойника, что одинаково почетно. Я вполне заслуживаю того, чтобы мне строили глазки. Наташа была того же мнения.

С четверть часа мы сидели, переглядываясь и улыбаясь друг другу как придурочные. Наконец Наташа еще раз внимательно осмотрела свой стакан, встряхнула, убедившись в окончательной его пустоте, и отправилась к стойке. Я проследовал туда же.

– Жорж, – по-хозяйски властно распорядилась Наташа, – мне «Космос» с виски.

– И запишите на мой счет, – встрял я.

– Правда? – кокетливо передернула плечом она, скосив на меня лукавые пустые глаза. – А почему?

– Люблю покупать коктейль «Космос» и виски красивым девушкам. Я знаю толк в красивых девушках.

– Правда?

– Правда. Профессия. Вы не участвовали в конкурсах красоты? Не пробовались на фотомодель?

– Участвовала. Первое место в городе, – встрепенулась Наташа. К ней возвращался интерес к окружающей действительности. Я затронул любимую тему. – А что?

– Вы хорошо подходите по стандартам. И кроме этого, у вас выразительно-индивидуальное лицо, хорошая фигура. Даже обидно, что вы участвуете в конкурсах в этой дыре.

– А где еще?

– Хотя бы в Москве. Имею отношение к этому бизнесу.

– Отпад, – только и прошептала Наташа и ненароком приблизилась ко мне, коснувшись плечом. Господи, прости меня за то, что приходится молоть такую чепуху. Работа, ничего не поделаешь.

– Кстати, Алексей.

– Наташа.

Тут сзади возник Малыш с недовольной миной на лице.

– Чего ты тут расселась? – спросил он.

– Говорю с Алексеем, – вызывающе ответила Наташа. – Он из Москвы.

– Ну и плыл бы брассом в свою Москву.

– Позвольте мне решать самому такие вопросы, – зевнув, произнес я.

– Слышь, клоун столичный! Чем быстрее отвалишь, тем целее будешь.

– Ты с рождения такой дурной или башенный кран на башку рухнул?

Малыш задохнулся от возмущения, а потом произнес сдавленно:

– Ну ты… Пошли выйдем, сучара!

– Э, господа, – заволновался бармен, – только не здесь. Пожалуйста.

– Пошли выйдем, кому говорю, – Малыш приблизился.

– А стоит? Я не ветеринар. Мне животные неинтересны.

Малыш примерился, как бы мне удобнее въехать, но тут возникло еще одно действующее лицо.

– Оставь его, Малыш. Пока оставь.

Валуй при этом обдал меня таким взглядом, что я понял – надолго он меня оставлять не намерен.

Малыш схватил свою даму и поволок к столику. Она негромко чертыхалась, но шла. Усевшись на место, она надулась, один за другим глушила коктейли, демонстративно игнорируя светскую беседу и нервно барабаня по столику пальцами…

Пора. Я встал и, покачиваясь, направился к выходу. Краем глаза заметил, что одноклассники тоже начинают собираться, Наташа пытается удержать Малыша, а тот, обхватив за запястья, отдирает ее от себя.

Ночь. Ущербный диск луны. Прохладный ветерок, пытающийся забраться под пиджак. Народу на улице немного. Маячат под фонарем два молоденьких милиционера. Охраняют наш покой. Так что около бара зона безопасности.

Я направился вдоль улицы, дыша свежим воздухом. Вечерний моцион – один из залогов здоровья. Тимур и его команда так не считали. У них было свое мнение по поводу данного вечера, прогулок при луне, а особенно моего здоровья.

– Э, постой, приятель, – послышался сзади глухой бас, принадлежащий Валую.

«Приятель», кажется, это я. Ну что же, почему не постоять, если народ просит. Я обернулся и прижался к стене. Место было неплохое, укромное. Проходной дворик, арка, жестяная дверь магазинного склада, желтая лампочка, отбрасывающая жидкие тени и не слишком хорошо разгоняющая вечернюю темень.

Держалась команда спокойно. Ребята считали, что загнали дичь, никуда ей не деться, а потому и торопиться не стоит. Они окружили меня полукольцом и открыли дискуссию – долгую и никчемную.

– Ну что, пиджак, ты в минусе? – хрюкнул Хорек довольно – только от радости не подпрыгивал.

– А ты математик? – решил поддержать я умную беседу.

– Вот падла, – начал возбуждаться Хорек.

– Короче, вам чего, карапузы?

От такого нахальства они слегка обалдели. Так не ведут себя люди перед тем, как их размажут по стенкам тонкой пленкой.

– Ты что, обурел, мужик? – осведомился Малыш. – Крутой, да?

– Есть такое.

– Еще раз в «Комете» твою рожу увидим – заказывай гроб с музыкой… Все, ребята, пошли, – махнул рукой Малыш.

– Ты че, Малыш, опух? – не поверил своим ушам Хорек. – Он Натаху при всех лапает, а ты – пошли.

Дискуссия вошла в стадию выяснения отношений в группе. Моя личность начинала отходить на второй план.

– Хватит с него предупреждения, – отмахнулся Малыш, и я понял, что ему вовсе не хочется, чтобы я ползал по асфальту, размазывая кровь и слюни, и чтобы по моим ребрам гуляли башмаки с железными набойками. Не все человеческое тебе, Малыш, видать, чуждо. И тормоза у тебя в голове еще есть. Но двум прирожденным бакланам – Хорьку и Валую – тебя не понять.

– Все, козел винторогий, туши свечи, – Валуй шагнул ко мне.

– За козла отвечаешь? – осведомился я.

Он ответил – ударом волосатого здоровенного кулака в ухо. Бил он с кряканьем, по-деревенски, чтобы снести разом и забыть об этом деле. Молодецкий замах, богатырская силушка – кто ж устоит? В пивном баре такая тактика сошла бы. Он привык биться в подворотнях и надеяться на мышцы. И бил неправильно. Так не бьют. От таких ударов опытные люди уходят нырком. А потом бьют в ответ. Коротко, без размаху, профессионально. И такие ответные удары прописывают минуту-другую отдыха на земле. Мастер-полутяж по боксу может врезать хорошо. А, на мое счастье, я и был тем самым мастером-полутяжем.

Валуй уютно устроился на отдых. Потом у него еще будет время изучить асфальтовое покрытие, привести в норму резкость в глазах, научиться стоять на ногах. Вряд ли он захочет продолжить бой. Теперь две проблемы – Малыш и Хорек. Последний держал в руке короткую свинцовую трубку. За это получил в живот ногой и тоже устроился на отдых.

Малыш бросился на меня. Двигался быстро, проворно. Но недостаточно быстро и проворно для спарринга со мной. Он довольно красиво провел боковой удар ногой в голову. Фортель, чреватый неприятностями. Опытный рукопашник никогда не бьет ногой выше пояса. Малыш понял свою ошибку, когда я подцепил его ногу. И последний мой противник устроился на земле. Он попытался вскочить, тут же получил каблуком по бедру и кулаком в глаз.

Хорек продышался и потянулся к своей железяке. Опрометчивый поступок с его стороны. Я отшвырнул железяку ногой, взял Хорька за ухо, приподнял.

– Ты чего? – нахально-побитым голосом заскулил он.

– Да так, ничего.

Его физиономия впечаталась в асфальт.

Я постоял, подождал, пока народ очухается. Хорек отполз в сторону и скулил так, будто уже почти умер. Ему просто не хотелось показывать, что он способен встать на ноги. Малыш сидел на земле, держась за лицо. Валуй замычал и попробовал приподняться. После нокаута земля – не слишком твердая поверхность. Вестибулярный аппарат барахлит.

– Брр, – Валуй встряхнул головой.

Я приподнял его и прижал спиной к стене. Потом вынул «вальтер», передернул и вставил ствол ему в рот.

– Ну и кто из нас козел?

Валуй промычал что-то неопределенное.

– Не слышу.

– Я козел, – прошепелявил Валуй, когда ствол пистолета вылез из его рта и уставился точно в лоб.

– Винторогий… Еще тумаков захотите – обращайтесь, – предложил я напоследок, засовывая пистолет под мышку…

* * *

«Бродяга умный», – с акцентом пел Газманов где-то в глубине магнитофона.

Тимур и его команда были на месте. Они сидели за тем же столиком. На лбу у Хорька была длинная царапина. У Валуя губы покрылись кровавой коркой. Лицо Малыша украшал припудренный синяк. Наташа выглядела лучше всех, но не походила на человека, довольного жизнью. Половину ее лица закрывали черные очки, она их не хотела снимать даже в полумраке бара. Мое появление было воспринято индифферентно. Вся компания как-то сразу начала смотреть в другую сторону, будто там было что-то интересное. Хотя ничего интересного там не было и быть не могло.

– Бутылку мартини и лед, – потребовал я.

Прихватив бутылку и тарелку со льдом, я направился к честной компании. Со стуком поставив заказ на стол, я уселся рядом с Валуем.

– Привет, граждане хулиганы.

– Здрасте, – произнесла Наташа, смотря в сторону.

Остальные меня упорно игнорировали.

– Обижаетесь? Сами же начали.

– Тебе чего надо? – спросил Валуй. – Вчера сделал нас. Завтра еще посмотрим, как обернется.

Говорил для понту, чтобы сохранить лицо. Хотя видно было, что ему очень хочется сейчас оказаться где-нибудь в другом месте.

– А теперь слушайте, парни, – произнес я негромко. – Будете хамить, нагружу за вчерашнее каждого на тысячу баксов. Чтобы впредь знали, кого куснуть вознамерились.

– Крутизна, – прошипел Валуй. – Здесь тебе не Москва.

– Точно, – согласился я. – Здесь похороны дешевле.

Я резко вдавил каблук в ногу Валуя под столом и, наклонившись к нему, прошептал:

– Еще слово, козел, и завтра примочку свинцовую проглотишь.

Валуй поморщился от боли. И заткнулся.

– В общем, забудем о грустном. За знакомство. Разлей мартини, – кивнул я Валую.

Тот нехотя подчинился.

– Алексей, – представился я.

– Павел! – с энтузиазмом воскликнул Хорек.

– Наташа, – произнесла экс-королева красоты, сняла очки, чтобы протереть стекла, и я понял, почему она их носила. Под левым ее глазом пристроился правильной формы синяк. Кто-то из одноклассников посчитал ее виновницей за позор и решил, что не одним им с битыми мордами ходить.

– А тебя? – посмотрел я на Валуя.

– Тимур.

* * *

Железняков окинул взором мой просторный номер, расположенный на седьмом этаже интуристовской гостиницы, и оценил его:

– Отлично. А у меня в номере во всех углах тараканы, раковина в углу, кран течет и все время капли о металл. Четыре в минуту – я замерял.

Да уж, на пятьсот пятьдесят рублей гостиничных, которые выделяет наша контора командированным, когда гостиницы начинаются от полутора тысяч, не разгуляешься.

– Меня положение обязывает так жить, – заявил я.

– Положение? Ничего, что я на «ты»?

– Не страшно, – успокоил я его.

– А пиво «Арсенальное» подойдет? Или вы только английский эль уважаете? – Железняков вытащил из портфеля четыре бутылки.

– Подойдет. Люблю туземную экзотику.

Железняков взял со стола ключи и профессиональным жестом сорвал пробку. Он уселся в кресло, положил ногу на стол и сделал из горлышка большой глоток. Я тоже откупорил бутылку, налил содержимое в бокал и расположился напротив моего боевого товарища.

У оперов три профессиональных напитка: кофе вечером, когда работа затягивается и ей не видно конца и края, пиво днем, ну и водка – это национальное, для расслабухи.

– Рассказал бы о своих успехах, – предложил Железняков.

– Внедрился. Вошел в доверие. Буду работать.

– Внедрился… Этот твой сумасшедший стиль работы. Лезешь в пекло. Притом не ради дела, а чисто для интереса – как оно там будет. А если бы они тебя сделали?

– Они? Меня? Ты серьезно?.. Зато теперь они меня боятся. Сразу себя поставил. Страх порождает уважение.

– Не лечи меня-то! Тебе просто нравится драться.

– Не так чтобы очень…

– Кровь. Мордобитие. Это что, стиль работы? По-людски надо.

– Слышали уже.

К тридцати девяти годам Егор Железняков окончательно сформировался в изредка встречающийся тип оперативника – в опера-гуманиста. «Преступник – тоже человек, к нему надо помягче, почеловечнее», «Добро добром отзовется», «Они же не с рождения бандиты, их такими судьба сделала, жизнь наша поганая», «Жертвы социальной несправедливости» – вот некоторые из расхожих постулатов опера-гуманиста. Железняков неустанно таскал в изоляторы еду, сигареты. Злодеи плакались ему о своей пропащей жизни. Законченным гуманистом Егор стал после командировки в Афганистан. Чем там занимался – об этом он предпочитал не распространяться, только время от времени выдавал сентенции типа «моджахеды тоже люди, к ним тоже по-человечески надо было».

– По-моему, мы зря время теряем. Нам так холку намылят, – он взмахнул рукой. – Зарплату милиции платить нечем, а мы такие хоромы снимаем. Деньги с «девятки» на ветер. Бабушка надвое сказала, что Малыш знает убийцу. И что ты через него на этого убийцу выйдешь. И что убийца захочет продать награбленное.

– Еще как захочет. Куда он кило антикварного золота денет? Если с Ромой Лазутиным связался – значит, сильно жизнь прижала.

Действительно, куда нести грабителю антиквариат? На толкучку в Измайлово? В антикварный магазин? Дать объявление в газете? Тут его и заметут. Обычно «антики» воруют по заказу. Простому грабителю уникальную вещь без риска никогда не продать. Существуют люди, которые хотят реализовать награбленное. Есть те, которые хотят его купить. Но искать они друг друга могут всю жизнь, да так и умереть, не увидевшись. Недавно мы нашли похищенную несколько лет назад из Кунсткамеры коллекцию индийского холодного оружия, которая в начале века была подарена Николаю Второму, а в конце века тянет на все пять миллионов долларов. Коллекция так и пролежала мертвым грузом все годы из-за того, что ворам не удалось найти покупателя. Для решения подобных проблем существуют посредники или скупщики краденого. Приобрести за одну десятую стоимости картину, продать ее за треть стоимости российскому коллекционеру или иностранцу для последующего вывоза – чистый, доходный бизнес.

– Чувствую, только время потеряем, – вздохнул Железняков. – Надо взять этого Малыша, пропустить через камеру.

– Где же твое хваленое человеколюбие? Как можно человека сажать в камеру?

– Если очень нужно, то можно.

Гуманные порывы души особенно не мешали Железнякову в работе. Если надо кого-то пристрелить, он пристрелит, потом поставит в церкви свечку и будет донимать своих товарищей новыми лекциями о пользе человеколюбия.

– «Аргументы и факты» последние видел? Оказывается, убийство Порфирьева – политическое, – Железняков вытащил из портфеля газету, в которую была завернута вобла. – Совсем забыл, – он разложил воблу на столе. – Закусывай.

– Спасибо.

– Вот, пожалуйста, – он разгладил газету и хлопнул по ней ладонью. – «Авторитетный источник в МВД сообщил, что версия политического убийства кажется наиболее реальной. Кому выгодно представлять гибель видного общественного деятеля как обычную уголовщину?»

– Чего это у них за источник такой?

– Понятия не имею. Переворошили щелкоперы все выступления Порфирьева, составили длинный список тех политических деятелей и сил, которым доставалось от него больше всех. «Это убийство пополнит число нераскрытых дел. Кому выгодно – главный вопрос. Будет ли на него ответ?»

– Какие же идиоты, – только и сказал я.

– Может, и идиоты. Но умные. Такую новую волну подняли. Вчера Семенычу и начальнику МУРа заместитель генерального прокурора мылил холку. Пока ты в подворотнях в свое удовольствие кулаками машешь, шеф меня утюжит по телефону и обещает спустить с нас семь шкур, если мы завалим комбинацию.

– А чего бы нам ее завалить? – отмахнулся я небрежно.

– Ох, интурист, хорошо, если ты прав…

* * *

Пожилая монашка в длинном черном одеянии охрипшим голосом кричит:

– Не курить! Ноу смокинг! Здесь вам не Америка!

Внимания на нее никто не обращает. Стайка увешанных фотоаппаратами янки пялится на голубые и золотые купола соборов и щелкает «Кодаками». На их лицах приклеенные раз и навсегда – с детства и до смерти – улыбки, глаза оловянные и ничего не выражающие. У них вид людей, свалившихся с Луны. Тут же снуют быстрые и любопытные, как мангусты, японцы. Им до всего есть дело, секунда – они уже на ступенях, следующее мгновение – ощупывают старинные камни. Богомольные старушки, опираясь на клюки, бредут к святому источнику. Безногие нищие просят милостыню, недовольно ворча, когда в пакеты из-под молока ложатся монеты, а не бумажки. Идет торг иконками, духовной литературой и крестиками. Монастырь – один из оплотов православия, живет какой-то странной, благостной и вместе с тем выставочной, умиротворенной и суетной жизнью.

Даже замученная, очерствелая душа опера оттаивает при виде потрясающе красивых куполов, ажурных колоколен. Становишься посреди соборной площади, вдыхаешь полной грудью наполненный весенними ароматами воздух и осознаешь, что вся наша мирская сумятица немногого стоит. Все наши стремления, страхи, треволнения, войны – лишь круги на воде истории. И понимаешь, что вечна матушка-Россия. Вечен наш мятущийся русский дух.

Я ознакомился с монастырскими запасниками – в недавнем прошлом музеем атеизма. Совсем размяк. Расчувствовался. И с удовольствием бы забыл, зачем сюда пришел. Но надо срочно настраиваться на рабочий лад. Вперед. Путь мой лежит на площадь – главное место работы самодеятельных художников и «матрешечников».

Площадь перед монастырем заставлена машинами и туристическими автобусами. Туристы тянулись к массивным воротам, в которые ломились еще татаро-монгольские полчища.

У синего, похожего на елочную игрушку автобуса с затемненными стеклами строгий гид считал по головам выстроившихся в шеренгу немцев – в основном старушек и старичков-одуванчиков, из тех, которые, похоже, еще воевали под Сталинградом.

«Матрешечники» и сувенирщики стояли длинной шеренгой, предлагая свой товар. Некоторые торговали с машин, некоторые устроились уютно на складных стульях перед складными столиками. Иностранцы, развесив уши и выпучив глаза, любовались на «русиш экзотик», образцы искусства туземцев заснеженной загадочной страны. Якобы Палех. Якобы Мстера. Якобы Федоскино. На мой взгляд человека, давно имеющего дело с искусством, матрешки, шкатулки, пасхальные яйца были весьма далеки от канонов. Слева от «матрешечников» сидели художники, предлагавшие картины с изображением монастыря или экспресс-изготовление портретов. Пара портретистов были весьма неплохи.

Ба, а вот и оно – знакомое битое лицо. Принадлежит Малышу. Он напористо раскручивал долговязого, пестро одетого иноземца на покупку большой аляповатой матрешки. В пакете жертвы уже лежали шкатулка и макет собора. Рядом с Малышом я различил еще один знакомый лик – тоже битый, тоже с синяком, прикрытым черными очками. Это лик Наташи.

Иноземец слабо отталкивал от себя матрешку, но Малыш, бойко щебеча на ломаном английском, развивал наступление. Наконец турист сдался, положил матрешку в сумку, отслюнявил несколько «деревянных» купюр и отправился прочь, раздумывая, на много ли его надули. Судя по довольному выражению Малыша, надули прилично.

– Привет нэпманам, – сказал я.

– Здрасте, – проворковала Наташа.

– Привет, – кивнул Малыш.

– Как торг идет?

– Ни то ни се, – недовольно произнес он. – Вон, петух гамбургский – первый за сегодня. Я ему говорю – полсотни, а он мне – десять баксов. За десять баксов ему пусть негр ламбаду пляшет! На тридцати порешили.

– Долго еще тебе здесь?

– Валуй с Хорьком через полчаса сменят.

– Давай по пивку вдарим. Разговор есть. А пока Наташа за тебя посидит.

– Не знаю…

– Наташа посидит. Правда? – посмотрел я на девушку.

Она обиженно поджала губки, хотела что-то возразить, но я заткнул ее очаровательный рот шоколадом «Виспа», с которым, поговаривают в рекламе, можно делать то, что тебе нравится. Наташа же вынуждена была делать то, что ей совершенно не нравится. Но тут уж ничего не попишешь. Мне нужна вовсе не она, а Малыш.

Пивбар располагался недалеко от монастырской площади. Народу там было немного. Я взял пару кружек пива, и мы приземлились за свободный столик. Такая жизнь – то с Егором пиво пей, то с Малышом. Тяжела милицейская доля.

– За встречу, – поднял я кружку.

Малыш ополовинил ее, откинулся на спинку стула. Потрогал саднящую рану под глазом.

– Здорово ты меня приложил.

– Это тебе урок – не знаешь, что перед тобой за морда, не лезь в нее кулаком. Вам еще повезло, что человек добрый попался. А то бы вас в морге давно обмыли.

– Ты где так бить научился?

– Было где. Сам-то ты, вижу, спортом занимался.

– Первый разряд по волейболу. И еще пояс по карате.

– Хорошо, наверное, жить в городе-музее? – Я отхлебнул пиво. – Красиво.

– Дыра, она и есть дыра, – недовольно пробурчал Малыш. – За копейки настоишься на морозе. А денег – кот наплакал. Разве это жизнь?

– Ищи профессию по душе.

– За станок? Так в городе половина заводов стоит. Вообще-то я в институте учился. Еще в школе призовые места на республиканских олимпиадах по химии брал. Надежды подавал, так говорили, – криво усмехнулся Малыш. – Закопал талант. А на черта он нужен? На заводе за сто пятьдесят баксов пахать, да и те не получишь… На курсе моем были парни, тоже из подававших надежды. Одному ногти вырвали, затем гитарной струной удавили, труп сожгли. Двоих посадили. Они «Крокодил» делали.

– Триметилфентанил?

– Ага. Наркотик. Лучший синтетик. Не, мне не надобно ни вашей наркоты, ни вашей работы на дядю. Мои родичи всю жизнь заводу отдали. Отец – ведущий конструктор был. А сейчас? Без денег, без работы. Правда, говорят, ветеранам труда новые льготы скоро будут.

– Какие?

– Переходить улицу на красный свет. И заплывать за буйки.

– И бить кирпичом по взрывателю бомбы.

– Ага… Так что дорога у нас – или в «матрешечники», или в палаточники, или в рэкет. Приличный бизнес – там бывшие комсомольцы и блатная братва засела. Нам же куда податься?

Да, нытик ты, Малыш. Я прикончил первую кружку и принес еще две.

– У меня бронхит хронический, – продолжал нудить Малыш. – Мне нельзя зимой на этой чертовой площади стоять. Мне это все обрыдло. Дерьмо все. Сил больше нет.

– Не все так плохо, Альберт. Станешь почетным «матрешечником». И дети твои будут «матрешечниками». И внуки. Династия.

Малыш только махнул рукой, вздохнул, отправил в рот целую креветку и ожесточенно перекусил ее.

– А что я могу?

– Ничего. С такой компанией ничего. Два приятеля твоих – мандавошки чернобыльские. Дешевки. Пятнадцатисуточники прирожденные. Способны только взять кого-нибудь на гоп-стоп и тут же попасться. Полет нужен. А ты ползаешь.

– А? Эти полеты при луне… У меня дружок долетался. Горло перерезали.

– Что за дружок?

– Да есть такой… Был… Рома Лазутин.

– И на чем крылья этот Икар подпалил?

– На золоте.

– На золоте – это бывает. Это дело хлопотное. Дело тяжелое. Не понаслышке знаем.

Мы допили пиво. Вышли из бара.

– Давай подброшу до площади, – сказал я, распахивая дверцу глазастого «Мерседеса».

– Твоя? – удивленно спросил Малыш.

– Нет. Деда Мороза.

– Отличная тачка.

Я придерживался того же мнения. Мы изъяли ее два месяца назад при разгроме подмосковной группировки. От этой безделушки все отказались. По системе «Автопоиск» она как краденая не проходила. По интерполовским банкам данных – тоже. Откуда взялась? Может, собрали по частям под Москвой в сарае? Загадка. Вместо того чтобы оставить ее гнить на специальной стоянке, мы решили попользоваться боевым трофеем для создания убедительной легенды.

Я проехал два квартала до площади. Прижал машину к бордюру.

– Еще увидимся, Альберт. Может, прикину, к какому делу тебя приобщить. Есть у меня кое-какой интерес.

– Дело-то хоть не людей убивать?

– Нет. Тут ты слабак. Толка никакого. Но так сообразительный. И город знаешь. Можешь пригодиться.

– В криминал не полезу.

– Что за безумные предположения? Какой криминал?!

– Я лучше по матрешкам, – без всякого энтузиазма воспринял мое предложение Малыш.

– Ладно, я еще пару дней здесь пробуду. Поговорим.

* * *

Жизнь полосата – этот факт проверенный, подтвержденный опытом бесчисленных поколений хомо сапиенсов. Успехи и неприятности сменяют друг друга. Но Малышу казалось, что сейчас его жизнь представляет собой уходящее к горизонту чернильно-черное шоссе. И с него не сойти на обочину, не свернуть на объездной путь.

Самые дурные мысли одолевали Малыша, когда он смотрел в зеркало на свое роскошное, созданное для журнальных обложек лицо, сильно подпорченное ссадиной в уголке рта, начинающим желтеть синяком под глазом и новым синячищем повыше скулы. Никогда его не били так часто, как в последнее время. Точнее, его вообще редко били. А тут – какой-то нескончаемый кошмар. Синяки – это дело проходящее. Есть кое-что и похуже. И вот тут хочется взвыть зимним волком на полную луну.

Малыш плеснул горсть воды в зеркало и с размаху саданул кулаком по стене, от чего та заходила ходуном, а по розовой плитке паутиной разошлись трещины.

– Сволочи, – прошептал он.

Что делать? Петлю на шею – все проблемы останутся тут и не будут касаться его никаким краем. Нет, лучше горсть снотворного. И нет черного шоссе. Ничего нет… Подобные мысли посещали его и в лучшие времена. Надоело скольжение по жизни, когда не за что уцепиться, когда дни пролетают верстовыми столбами за окном полутемного вагона… «Эх, знал бы кто, какие черти водятся в этой голове», – подумал он. Какие желания порой овладевают и требуют действия… Лучше всего, конечно, выйти на балкон и перевеситься через поручни. Порхнуть птицей в ночь с балкона.

Стоп, приказал себе Малыш. До добра подобные фрейдистские закидоны не доведут. Он встряхнул головой, промочил лицо холодной водой. Потом еще раз. Способность владеть собой и своими побуждениями возвращалась. Но если так дальше пойдет, когда-нибудь черти в душе окажутся сильнее и… Хватит маяться дурью! Надо думать, что делать…

Подкараулили Малыша вечером около его дома. Промежуток между двумя корпусами – темное, удобное для разборок место. Их было двое.

– Привет, Малыш, – сказал невысокий рыжий живчик. – Мы уже заждались. Думали – не случилось ли чего…

Он хлопнул Малыша по плечу левой рукой, в правой щелкнул кнопочный нож с длинным лезвием. Второй, широкоплечий бородатый «бочонок», зашел с другого боку.

Сердце екнуло и устроилось где-то в солнечном сплетении. Малыш прикусил губу. Он попытался прикинуть, как сбить живчика с ног и рвануть на шоссе. Но тут решимость, и без того невеликая, была сломлена видом пистолета, смотрящего в его сторону.

– И не думай дернуться. Убью, – буднично посоветовал бородач.

Малыш в честном бою показал бы этим двоим, где раки зимуют. На ринге, на татами – мало бы им не показалось. Да и сейчас, если бы не сжали с двух сторон. Карман его оттягивал кастет – от шпаны отмахиваться. Можно было бы и тут побиться. Можно было бы… Но нельзя. Слишком слабы ватные ноги. Слишком пусто внутри. Слишком явственно представляешь себе, как длинное лезвие впивается в твою печень, а пуля из «макарова» разворачивает внутренности.

– Вам чего, мужики? – спросил он вдруг севшим, не своим голосом.

– Мужики на зоне бензопилой работают. Пошли, сосунок, перетрем накоротке.

Недалеко их ждали «Жигули». Молчаливый водитель, не проронив ни слова, тронул машину вперед.

– Твой кореш Рома взял у нас аванс шесть тысяч «зеленых», – сообщил рыжий. – Обещал медальон шестнадцатого века и еще антикварное рыжевье. Ни медальона, ни Ромы.

– А я при чем?

– При чем? Рома сказал, все через тебя делается. И деньги тебе отдал. Так что с тебя восемь тысяч «зеленых». Две – за просрочку.

– Охренели?!

Тут Малыш получил второй синяк. Бил бородатый со знанием дела, резко и без размаха.

– Врать нехорошо, – покачал головой рыжий.

– Кто же Роме авансы дает? Он долги никому не возвращает, – проскулил Малыш, потирая больную скулу.

– Нам бы вернул. Нам все возвращают. Если, конечно, на тот свет не торопятся.

– Гадом буду, ничего он мне не говорил. Хоть убейте.

– На дурика мы на народ не наезжаем, – сказал рыжий. – Чужого нам не надо. За свое горло перегрызем. Мы справки навели. В доле ты с Ромой. Однозначно. Пять дней тебе. Потом счетчик включаем. Через десять дней червонец должен будешь.

– У меня нет таких денег!

– А, так бы сразу и сказал, – кивнул бородатый и перещелкнул затвором пистолета.

Выстрелит, решил Малыш. Тут прямо и завалит. А потом отвезут за город и кинут в реку с кирпичами на ногах. Им ничего не стоит.

– Я постараюсь, – проклиная все на свете, неживыми губами прошептал Малыш.

– Постарайся. В милицию не ходи – они тебе не помогут. На братву тоже не надейся. Ищи деньги.

– Найду…

Малыш еще раз посмотрел на себя в зеркало, расчерченное стекающими струйками воды.

– Жизнь моя жестянка.

Он чувствовал себя одним-одинешеньким во всем мире. Восемь тысяч долларов. Где их взять. У Хорька? Как же, он за цент удавится. Валуй? Наташа? Смешно. Машину продать? Так недавно ее стукнул, в гараже стоит без движения, больше тысячи за нее не получишь.

Больше всего хотелось сейчас заснуть и, проснувшись, узнать, что все проблемы решились сами собой. Вот только бывает ли так?

* * *

– Здравствуй, красавица, – произнес я, нацепляя на лицо самую обворожительную из своих обворожительных улыбок.

– Здрасте.

– Я бы на месте властей запретил тебе здесь торговать.

– Чегой-то?

– Ты затмеваешь своей красотой блеск куполов.

Господи, чего только не приходится молоть ради исполнения служебного долга!

– Ох, языкастый, – хихикнула сразу повеселевшая Наташа. Сказано это с интонациями не королевы красоты, а деревенской девчонки на завалинке между лузганьем семечек.

– Где твой кавалер?

– В кавалерии, – хмыкнула она. – Решил ускакать от меня куда подальше.

– Он готов покинуть такую женщину?

– У него чердак поехал. Ходил, клянчил и у меня, и у ребят деньги. Шесть тысяч баксов – и ни копейки меньше! Точно, на солнце перегрелся. Где мне столько взять? Я на панели не стою. Не нашел денег и решил – ту-ту-у, – она махнула рукой.

– Сколькйо стойит? – протянул тощий иностранец в майке, плексиглазовой кепке и шортах. Ох, эти импортные штучки. Это ж надо – в апреле в шортах ходить.

– Яйцо? Двадцать долларов, – улыбнулась Наташа заискивающе. – А вот матрешка – Горбачев, Ельцин, Путин, Зюганов и Жириновский – один в другом. А вот американский президент и английский премьер.

– Это настоячий качеств?

– Еще какой! Мастера делали! У вас в Нью-Йорке такого сроду не было.

– Ноу Нью-Йорк. Глазго. Были Глазго?

– Нет. Но хочется.

– Могли бы осудить эйтот вопрос.

– Бери матрешку, и обсудим.

Наташа мастерски впарила любвеобильному жителю Глазго полпакета деревяшек, заверила, что подумает о встрече с ним, и он удалился счастливый.

– Достали, черти нерусские. С каждым встреться. Каждый зовет. Ну их в болото со своими Глазго. Мне наши мужики больше нравятся, – она потянулась и искоса выжидательно посмотрела на меня. Я погладил ее по руке, растянув рот до ушей.

– Зачем Малышу столько баксов?

– Должен, говорит, кому-то.

– Дай-ка мне его адресок…

Жил Малыш через реку в микрорайоне при заводе «Октябрьский». Открывать он мне не хотел, шуршал за дверью, смотрел в глазок и наивно пытался создать впечатление, что никого нет дома.

– Открывай, дружище. Это Алексей.

Еще раз мигнул глазок. Малыш убедился, что это я, и защелкал замками, зазвенел цепочкой. Он действительно собирал чемодан.

– Пора в дорогу, старина, подъем пропет, – процитировал я старую туристскую песню, кивнув на чемодан. – От кого бежишь? От себя или от людей?

– От б…й, – коротко и невежливо ответил Малыш, всем видом вопрошая – какой черт меня сюда занес?

– Кто матрешками торговать будет?

– Пушкин.

– А ты, как Лермонтов, на Кавказ? Шесть тысяч баксов искать?

– С чего ты взял?

– Твои кореша поведали… Да не строй морду, как раскулаченный середняк. Лучше приготовь кофе с молоком. Подумаем, чем тебе помочь в горе.

Малыш поведал мне жгучую историю, как с него требовали восемь тысяч, о которых он ни ухом ни рылом.

– Почему они к тебе пришли? – спросил я.

– Рома что-нибудь ляпнул перед тем, как ноги протянуть.

– Что-то ты юлишь. Выкладывай все.

– Выкладывать нечего. Рома действительно подходил ко мне. Говорил, что старое золото есть. Неплохо бы денежного гамбургера подыскать, чтобы его подороже толкнуть. И показал медальон. В город иностранцы, бывает, за стариной приезжают. Можно покупателя найти, у меня такие возможности имеются. Потолкался я. С Ромой паре человек медальон тот показывали, но в цене не сошлись.

– Вот те братишки и решили, что у вас с ним одна шайка. На тебя его долг повесили. Все логично. Долги надо платить. Дело святое. Если сказали, что пришьют, – ты им верь. Пришьют.

– Пускай найдут сначала.

– Ты на Юпитер собрался? Или всю жизнь собираешься хорониться? Бомжевать по городам и весям? Злой, голодный, вонючий и никому не нужный.

– Зато живой.

– Ну да. Бомжиху себе найдешь… Не куксись, матрешкин конь! Разводить надо эту ситуацию, а не на паперть в Краснодар собираться.

– Тогда дай шесть тысяч. Отдам с процентами.

– Деньги невелики. Но благотворительность – удел безумных миллиардеров. Попробую помочь тебе. А ты поможешь мне.

– Как?

– У меня хобби. Покупать старинные безделушки у людей, которые по ряду причин не могут их продать за полную стоимость. И сбывать их людям, которые не слишком заботятся о чистоте товара.

– Скупаешь ворованное? Барыжничаешь?

– Грубо звучит… Через твоего покойного друга кто-то пытался сбыть товар. Притом неплохой. Сто лет этот «кто-то» будет искать канал сбыта. И под конец засыпется. Ты сводишь меня с хозяином медальона. Получаешь процент. И возможность участвовать дальше в делах. Я о тебе поспрашивал – на милицейского стукача не тянешь, потому что ты милиции неинтересен. Парень ты обаятельный, контактный. Подойдешь.

– Все это хорошо. Но у меня через три дня счетчик начнет щелкать.

– Не бойся. Скорее всего, эти парни все же решили на дурика проехаться. Бородатый, как ты его мне описал, кой-кого напоминает. Скажи, что с Ромой вы работали на людей Гоги Ростовского. И они согласны утрясти этот вопрос. Пускай «стрелку» забивают, тогда поговорим.

– А они меня сразу не порежут?

– Нет. Так не принято.

– Надо подумать.

– Нечего думать. Разбирай чемодан.

Малыш потянулся к чемодану.

– Да не сейчас! – прикрикнул я. – Ты меня так кофе и не напоил.

– Один момент, – Малыш заметно приободрился…

* * *

Жучков, промышляющих частным извозом у вокзала, как потенциальный конкурент я не интересовал. Трудно представить чудака, зашибающего червонец-другой на глазастом «Мерседесе», стоящим пятьдесят тысяч долларов, хотя после дефолта всяко бывает. Я пристроил машину за такси и «Москвичами», «Жигулями» извозчиков, развалился на мягком, обволакивающем сиденье и слушал лазерный диск – тоже наш боевой трофей.

«Братва, не стреляйте друг в друга», – призывал хрипловатый голос бандитскую гильдию. Последователей гуманных идей певца было не так много. Братва продолжала стрелять друг в друга – ежедневно и еженощно. И не только друг в друга, а и в тех, кто подвернется под руку. Например, в коллекционеров-писателей.

Вскоре ожидался московский поезд, водители ждали клиентов. Ждали клиентов и продавцы коммерческих палаток, и парочка нищих. Бомжиха, валявшаяся под бетонным забором, не ждала никого. Да она и не пользовалась спросом. Милиционеры обходили ее стороной: долг есть долг, но тащить такую вонючую кучу подпорченных временем костей и мяса – кому охота. Я тоже ждал клиента. Надеялся, что он придет. Надежды питают не только юношей, но и оперов.

Время вышло. Полдень. Где же ты заблудился, мой клиент? Да будет легка и устлана розами твоя дорога ко мне. А уж о шипах мы позаботимся…

– Здорово, – прохрипело нечто большое, чем-то напоминающее человека, позади меня.

Я засек его, когда он пересекал вокзальную площадь. Мне хотелось, чтобы это был долгожданный клиент. Ведь он так походил на того шустряка, который выпустил кровь из Лазутина.

– Не имею чести знать, – ответил я.

– Гы, – издал он маловразумительный звук. – Это, как его… Седьмой поезд придет вовремя?

– Если ему ничего не помешает, – отозвался я, прикидывая, какими идиотами, должно быть, мы оба выглядим со стороны, меля такую чушь. Игра в шпионов. Пароль – отзыв – произвольный набор слов. Вещь примитивная, но эффективная, позволяет проверить человека по системе «свой – чужой». Во всяком случае, теперь я знаю, что этот тип – тот, которого я жду с таким нетерпением.

– Садись, – я распахнул дверцу. Машина просела под тяжестью туши.

Клиент походил на гоблина из мультфильма о медведях гамми. Такой же здоровый, такой же «красивый» и, кажется, такой же «умный». Низкий лоб, тяжелая грубая челюсть, избыточный вес при росте под два метра и обильные татуировки на руках – перстни, русалки. На вид ему было за тридцать. Запах перегара и мешки под глазами говорили о том, что ему не чужды излишества в виде спиртных напитков. Одет он был в «фирму»: «космические» кроссовки, адидасовский спорткостюм, разноцветную ветровку – по окрасу чистый попугай ара из зоосада.

– Гы, – снова издал он нечленораздельный звук и постучал рукой по сиденью. – Тачка – я хренею.

– Не жалуюсь.

– Николай, – протянул он мне широкую татуированную волосатую лапу. – Вес центнер, рука кувалда. Бью один раз, но смертельно, гы.

– Алексей, – мое рукопожатие было вялым. – Как кличут-то тебя в кругу людей порядочных, но расходящихся с законом, Коля?

– Пельмень. А чего, не нравится? Ежели не нравится, гы…

Это «гы» выражало у него весь набор эмоций – от радости до угрозы. Универсальное дикарское междометие. Главное, много слов запоминать не надо. Изрыгнул звук, на месте попрыгал, руками себя в грудь поколотил, и сразу всем все понятно – нечего сюда лезть, схарчат разом.

– Нравится, – успокоил я его.

– То-то. Ты, мужик, башлее, но я крутой, гы…

– Ну что, поговорим?

– Душно. Давай в «Ромашку»-рюмашку. Недалеко.

– Хорошо, – я повернул ключ зажигания.

Пельмень начал теребить обшивку сиденья, похоже решив проделать в ней дыру. Наверное, он из научного интереса не прочь был бы порезать ее на кусочки, дабы посмотреть, что внутри. Вскоре он оставил это занятие и стал показывать, куда мне рулить.

«Ромашка» представляла собой кафе-мороженое. Посетителей в это время почти не было. Двое пацанов ели пломбиры, да парень с девушкой в углу пили баночное пиво.

– Заказываете? – спросила нас молодая некрасивая официантка.

– Ыгы, – Пельмень икнул. – Пломбир с шоколадом, стакан портвейна и тебю, – он схватил официантку за локоть, та вырвалась.

– Вы что хулиганите?

– Гы.

– Не обращайте внимания, – улыбнулся я извинительно. – Джентльмен так шутит… Мне, пожалуйста, чашку кофе.

– Со сливами, гы.

Официантка покраснела, бросила злой взгляд на Пельменя и ушла выполнять заказ.

– Тебю, гы… Это анекдотец такой. Грузин говорит официантке: «Мне список блюдей». А она ему говорит: «Вам меню?» А он ей говорит: «Можно и тебю, если захочешь». Гы-гы… А ты чего не смеешься?

– Кончай кривляться, Пельмень. О деле говорить будем – так давай говорить. Нечего тут понты кидать и внимание привлекать.

– Гы? – озадаченно прохрюкал он. – А ты че, в поряде, фраер маринованый, недоволен?

– Фраер ты и твой папа. Если хочешь, чтобы тебя как клоуна заценили, ищи другого зрителя. Разговор будет?

– Гы, – недоумение и озадаченность.

– Тебе такого покупателя, как я, за всю жизнь не найти. Если по тюремной параше скучаешь, попробуй загнать вещички кому другому.

– Ты не очень-то. Я ведь могу и вскрытие организовать не хуже великого хирурга Тимирязева, гы…

– Пирогова, дурик… Дешевый базар этот достал. Будет полезный разговор?

– Будет.

Официантка принесла кофе, стакан портвейна и мороженое, не глядя на Пельменя и стараясь держаться от него на расстоянии дальше вытянутой руки, поставила заказ на стол. Пельмень что-то хотел ляпнуть, но сдержался. Он сграбастал стакан, залпом осушил его, заглотил разом полпорции мороженого.

– Гы, – удовлетворение и радость.

– Что можешь предложить? Меня старинное рыжевье интересует.

– Что хошь есть. Во, – он вытащил золотые старинные часы.

Я взял их и открыл крышку. Они были в прекрасном состоянии. Заиграла музыка. На крышке было выгравировано: «Любимой Марии Ивановне от Лацкого». Вещичка не из квартиры Порфирьева. Но что-то очень знакомое.

– Сколько хочешь за них?

– Пять штук.

– «Зеленых»?

– Фиолетовых, гы… Конечно, баксов!

– Две – больше не стоят.

– С половиной, – махнул рукой Пельмень, и я понял, что он без понятия о стоимости этой вещи.

– По рукам. Но это мелочь. Мне нужно больше.

– Гы, – можно расценить как согласие.

– Пельмень, я вижу, что в этих делах ты на подхвате.

– Ты чего, в поряде, за беспонтового лоха меня держишь, гы?

– Не суетись. Лучше устрой встречу с хозяином. Возьму что у него есть. И скажу, где взять больше.

Я напрягся. Насчет хозяина сказал наобум. Пельмень мог работать на кого-то, но вполне мог подобрать бригаду и сам проделать такое дело, если случайно подвернулась наводка…

– Гы, – неуверенность и заинтересованность. – Поглядим.

В точку попал. Он работает на кого-то. Теперь вся надежда, что этот «некто» не имеет приличных каналов сбыта и не доверит тупому Пельменю дальнейшие переговоры.

– За деньгами придешь в «Интурист» и принесешь туда часы. Номер семьсот одиннадцать. И переговори с хозяином.

– Гы, – то ли обещание, то ли неопределенность. – Только эта, за лоха меня не держи. Ежели чего, то того – мочкану, – он сжал кулак.

– Если чего, ты даже плавником махнуть не успеешь, – улыбнулся я. – Зачем угрозы? Мы же друзья, Пельмень.

– Гы, – он неопределенно пожал плечами.

Я допил кофе, Пельмень потребовал и выпил еще стакан портвейна, заглотил еще порцию шоколадного мороженого. Потом мы распрощались и пошли каждый по своим делам. Пельмень не знал, что у него появилась компания – прилипшая к нему бригада наружного наблюдения…

* * *

Пельмень был гоп-стопником по призванию. Заниматься грабежом он любил, пристрастился к этому ремеслу в раннем возрасте. Начинал с грабежа одноклассников и детей из младших классов. Такса у шпаны по тем временам была божеская. На мороженое и на кино. Учителя грозили юному Пельменю пальцем, сотрудница инспекции по делам несовершеннолетних расписывала, как плохо в тюрьме и как тяжело в жизни тем, кто не чтит закон. Слова от головы Пельменя отскакивали, как дробь от танковой брони. Он понял их истинную цену, когда несколько раз его пытались направить в школу для малолетних негодяев и не направляли из-за отсутствия там мест. Ведь негодяев много, а мест мало. Хуже было с родственниками жертв. Время от времени его били братья и родители пострадавших. Он шмыгал разбитым носом, умывался в туалете и опять шел грабить. С каждым годом бить его становилось все труднее, тогда как ему кого-то отделать становилось все легче. Детинушка рос не по дням, а по часам.

Тот памятный день рождения был не только праздником для Пельменя, но и для школы, для милиции. Он сам отпраздновал его ограблением пьяного прохожего, возвращавшегося домой с зарплатой. Вся шутка судьбы состояла в том, что это был четырнадцатый день рождения, грань, пересекая которую ребенок вдруг становится взрослым и получает возможность на законном основании именоваться вором, разбойником и насильником.

Пельмень был схвачен, препровожден в камеру предварительного заключения, а оттуда на четыре года в воспитательно-трудовую колонию. Передачки и письма ему приходили редко. Старший брат Пельменя как раз попал в тюрьму за кражу мотоцикла. Мать все время болела. А отец однажды прислал весточку: «Сынок, я живу хорошо, но на новом месте. Пиши мне по адресу ул. Валежная, 3. Лечебно-трудовой профилакторий номер два». Примерным поведением Пельмень похвастаться не мог, поэтому вышел из зоны точно по окончании срока – в день своего восемнадцатилетия.

Так получилось, что примерно в это же время вышел из тюрьмы брат и покинул ЛТП отец. Семья вновь собралась вместе, но патриархальной идиллии никак не получалось. Папаша и брат – такие же здоровые и отвязные, как Пельмень, все время надирались до зеленых чертей и гоняли друг друга по дому. Время от времени доставалось и Пельменю. Впрочем, доставалось всем без исключения и от него. Мать все время лежала с сердцем в больнице. Дома стоял невыветриваемый запах перегара, запустения.

Наконец Пельменю надоел свой районный центр на десять тысяч жителей, где его знает каждая собака, где постоянно стоит над душой участковый и где не предашься спокойно любимому занятию – уличным грабежам. Однажды он собрал вещички и укатил к корешам в Ленинград.

В великом городе на Неве он смог сполна отдаться своей страсти. Ночной город. Большой ночной город. Огромный ночной город с миллионами людей и тысячами темных закоулков. Мечта гоп-стопника. Заполненный дичью лес для голодного волка.

«Подождите», – слышит возвращающийся из гостей под хорошей мухой гражданин голос сзади. Оборачивается и тут же получает сокрушительный удар в челюсть. Пока он отдыхает на асфальте, его карманы подвергаются тщательному очищению.

Грабить легче всего пьяных. Пьяный – находка для грабителя. Чем пьянее, тем лучше. Сопротивление оказать не может. В милицию если добредет, то сразу все не объяснит. Да и у милиции отношение к нему – пьяный, значит, бесправный. Пельмень усвоил эти истины на «отлично». И продолжал совершенствовать мастерство. Стал не просто провожать жертву до темного переулка, а научился завлекать в западню. У него появились помощницы.

Гражданин все под той же хорошей мухой идет домой. Видит двух симпатичных молоденьких девчонок, призывно улыбающихся и подмигивающих ему. «Не хочешь, папаша?» – следует откровенный вопрос. Папаша хочет. Ныряет за девахами в темный дворик. И получает там совсем не то, на что рассчитывает, – тот же самый коронный удар в челюсть.

Пельмень принялся за обучение молодого поколения. Сперва стал брать на дело своих корешей. А потом и окрестную шпану. Правда, ни у кого не получалось дело так споро, как у него. Коронный выключающий удар – не каждому подобное дано, так что работу Пельменя выполняли три человека. Но с таким же эффектом. Карманы пылесосились чисто. После того как Пельмень признался следователю в девяносто двух уличных грабежах и разбоях, милиция еще три года отлавливала группы его учеников, у которых тоже появились свои ученики.

После второго суда жизнь Пельменя не отличалась разнообразием. Он выходил на свободу. Грабил. Снова отправлялся на зону. Снова выходил. На воле пьянствовал с папашей и братом, дрался с ними, гоняли все вместе мамашу по дому. Жить в последние годы становилось куда легче. Перестал стоять над душой участковый, ныть о трудоустройстве и ответственности за хулиганство. Свободная страна: хочу работаю, а хочу гоп-стопничаю.

Еще когда Пельмень решился на ленинградскую гастроль, он понял простую истину – заниматься преступным промыслом лучше не там, где живешь. Предпочтительнее другой район. А еще лучше – другая область. О других странах тогда никто не мечтал, но со временем добрался Пельмень до Польши. Чем он занимался в последнее время, милиции неизвестно. Доходили слухи, что разбоями по заказам – прибивался к разным группам. Вроде бы даже висит на нем труп. Больших денег Пельмень, похоже, не имел. Те, что имел, прогуливал и пропивал в кабаках. Однажды купил машину, правда, через неделю разбил ее и больше к собственным колесам не стремился. Дома бывал все меньше. Перебрался в город, где у него была любовь – Катька Соловьева. На квартиру к ней на улице Космонавтов он и привел нашу наружку.

Надежда, что потом он встретится со своими подельниками, не оправдалась. Пельмень отправился на междугородний переговорный пункт. Кому он звонил – засечь не удалось. По обрывкам фраз, доносящихся из кабины, стало понятно, что беседа касается наших дел. После этого он пришел ко мне в номер с часами и получил деньги.

Отсчитывал я ему пятидесятидолларовые купюры чуть ли не со слезами на глазах. Я бы с удовольствием вручил ему фальшивые, благо этого добра у нас в отделе завались – накрыли целую фабрику. Но нельзя. Все должно быть честно. Еще несколько лет назад на подобную операцию я бы и ста долларов не получил. Сейчас можно рассчитывать и на гораздо более серьезную, чем две с половиной тысячи «зеленых», сумму. И тысячу бумажек еще напишешь, потому что такие суммы даются из графы на оперрасходы только с визы заместителя министра внутренних дел Российской Федерации. И при условии, что они вернутся обратно с отличным результатом. Победителей не судят. А если провалимся? Такой скандал, такие разборки, что небеса содрогнутся.

Я погладил часы. Хорошая вещь. С золотой цепочкой. Так и просится на мой фрак. Только фрака у меня нет. Не будет и таких часов.

Я спрятал часы в «дипломат», поставил его в шкаф, сел в кресло против Пельменя и спросил:

– Где хозяин твой?

– Гы.

– Что – гы?

– Встретится он с тобой, не мандруй. Только ты того…

– Чего того?

– Про часики и медальон не брякни ему. А то не сведу.

Новое что-то. Интересный поворот. Похоже, босс Пельменя понятия не имеет об этих вещах.

– Договорились.

– Клянешься?

– Падлой буду.

– Гы… Ты смотри, в поряде.

– Сказал же. Слово – железо.

– Позвоню тебе. Как там поют – жди меня, и я возвращусь.

– Вернусь.

– Гы…

* * *

Сроду столько не ходил по кабакам, как сейчас. На протокольном языке это называется так: «праздно проводил время». Еще можно добавить – за государственный счет. Но я не виноват, что кабак – любимое место обитания и времяпрепровождения преступного элемента. Для меня он – рабочее пространство. Как для водолаза – морская пучина. И я согласен стоять на таком нелегком боевом посту, пока у МВД деньги не кончатся.

Пельмень назначил мне встречу в ресторане «Тополь» в центре города, клятвенно заверив, что хозяин придет. И вот я битый час сижу за столиком, слушаю оркестр, любуюсь на пляски ресторанного люда.

– По одной? – деловито осведомился Пельмень.

«Одна» была уже седьмой по счету. Графинчик с коньяком пустел, а Пельмень по закону сообщающихся сосудов, наоборот, набирался. Что за удовольствие поить и кормить его за счет налогоплательщиков? От государства ему может быть только один рацион – положенная по нормам пайка в зоне. А здесь, пожалуйста – коньяк, жульен, дичь. Ничего, Пельмень, я тебе каждый кусочек припомню. Настанет время.

– Я грю – по одной? – повторил Пельмень – его язык заплетался.

– А не перебор?

– Гы…

Он поднял рюмку и тут же опрокинул в свою глотку. Я понюхал коньяк и отставил рюмку.

«Стюардесса по имени Жанна», – наяривал оркестр и пела высоким голосом пышнотелая, в платье с блестками певица эту старую песню, которая по возрасту уже больше относится к фольклору, а не к эстраде.

– Сколько еще ждать? – спросил я.

– Гы… Не мандруй. Скоро.

За приставленными друг к другу соседними столиками справляла день рождения компания, состоящая из нескольких лиц мужского пола, как пишется в сводках, «кавказской народности» и нескольких лиц женского пола русской народности. Интернационализм крепился там на деле, сближение «народностей» приближалось к интиму, одна шаловливая рука ползла под юбку, другая скользила по груди.

– «Сулико» давай! – вдруг завопил седой полный юбиляр и, смяв в руке купюру, кинулся к оркестру.

«Сулико ты моя, Сулико», – привычно и профессионально затянул оркестр, выучивший за последние годы песни всех кавказских народов. В сознании музыкантов звуки этих народных мелодий крепко слились с мягким шуршанием купюр. В отличие от русских бандитов-халявщиков, драчунов и грубиянов «кавказ» за песни платит исправно.

Двое кавказцев вытащили своих девах и, пьяно покачиваясь, бросились в пляс. К ним присоединились двое бритозатылочных зеленопиджачников – сдались им в этом городишке светофорных цветов пиджаки, по Руси они давно из моды вышли.

Пельмень потянулся снова к графину, но я успел его убрать, и лапа схватила воздух. Он посмотрел удивленно на свою руку, в которой не различил сосуда с волшебной влагой.

– Передохни чуток, – посоветовал я.

На «танцплощадке» бритоголовый и грузин не вписались в повороты, столкнулись и начали таскать друг друга: один за лацканы зеленого, а другой – белого пиджака. Что же за кабак без драки?

– Ты, чернота, – слышались обрывки интеллигентной беседы.

– Ты, щенок!

В Москве могло бы хватить для начала хорошей разборки, если бы поцапались представители преступных группировок. Половина вооруженных конфликтов начинается вот так, по дури, в кабацком раже. Пошли бы «стрелки», взрывы машин, предъявление счетов. Провинциальные нравы поспокойнее, обстановка не располагает. Появились два милиционера и растащили драчунов в стороны. Мир был восстановлен.

«По аэродрому, по аэродрому», – завела певица…

Я начал скучающе рассматривать зал. В основном он был наполнен молоденькими мальчиками и девочками, большей частью приезжими. Они нашли себя в спекулянтском безумном бедламе, именуемом рыночной экономикой, в то время как старшее поколение оказалось почти полностью выкинутым на обочину и ввергнутым в нищету. Через стол от меня сидел пацаненок лет двенадцати, с необычайно выразительными миндалевидными глазами. Днем я видел его на паперти, где он, смотря жалобно на прохожих, просил милостыню. Редкое сердце не дрогнет от такого пронзительного детского взгляда. Талант, ничего не скажешь. Официант сказал, что пацаненок обедает в ресторане каждый день, а иногда заглядывает и на ужин – средства позволяют.

В дальнем углу расположился за столиком человек в темных очках. Наверное, как и Наташе, неудобно их снимать. Хотя, не похож на тех, кому наставляют фингалы, – в строгом костюме, с усами. По правую руку девушка лет двадцати. Оба умеют держать нож и вилку, манерам обученные.

Где же босс Пельменя? На такие встречи не опаздывают. А может, он уже здесь? Я изучил каждого сидящего в зале. И не остановился ни на ком.

– Первач армянский, – Пельмень все же дотянулся до графина. – Уваж-жаю.

– Где хозяин?

– Гы, – мутным взглядом Пельмень окинул меня, потом зал. – А че, нема?.. Нетути. Паханчик мой дорогой, где же ты? Ау.

– Издеваешься, дешевка?

Все. Начинаю звереть. Я взял его за плечо и вдавил болевую точку, пробив жир и мышцы.

– Уй-я, – передернулся Пельмень. – Ну ты того, в поряде, фраер… Гы, – он встряхнул головой, приложил графин ко лбу и спросил: – Время?

– Полдесятого.

– Гы, – озадаченно протянул Пельмень. – Не придет.

У меня сильно зачесался правый кулак. Дам я ему сегодня волю. Вот только доведу Пельменя до тихого места, узнает он, где раки зимуют.

– Гы… Не мандруй, фраер. Он грил, в девять как штык будет. А если не в девять, значит, завтра в два к тебе в нумер пришлепает. Это уже верняк. Но тих-хо. – Пельмень опасливо огляделся и поднес палец к губам. – У врага ухи на макухе, гы.

– Пельмень, если ты меня динамишь – ответишь.

– Гы, – вопросительно-угрожающе прошипел Пельмень.

– Мое дело предупредить.

Пельмень допил коньяк и с тоской посмотрел на опустевший графин. Качнулся и попытался уронить голову. Я встряхнул его, похлопал по плечу.

– Пожрал, попил, пора до хаты.

– Гы…

Работай тут за «спецмедслужбу», развози алкашей по домам на «Мерседесе». Я вытянул у Пельменя адрес, который сам прекрасно знал. Пельмень задремал на заднем сиденье. Через четверть часа машина остановилась перед восьмиэтажным домом с горящей надписью «астроном». Большая Г погасла безвозвратно.

– Шабаш. Приехали.

– Гы, – не открывая глаз, промычал Пельмень.

Я с удовольствием отхлестал его по щекам и привел в себя.

– Вот твой дом.

– Спасибо, шеф. Сколько должен?

Пинком я придал ему необходимое ускорение, и он по замысловатой кривой устремился к подъезду. Итак, встреча с боссом завтра в два. Интересно, он правда обещал прийти или Пельмень просто решил нажраться в ресторане на дурачка?

Я поставил машину на охраняемую стоянку у гостиницы, включил сигнализацию и поднялся к себе в номер. Упав в кресло, я обдумывал сегодняшние события. Что-то меня смущало в этой ситуации, что-то сильно не нравилось. Интуиция подавала сигнал тревоги. Кажется, я сделал где-то ошибку. В ресторане все пошло не так.

Если загадочный босс завтра не появится, надо Пельменя брать и опускать в камеру. Водить его под наружкой можно без всякого толка еще полгода. А так мы с ним поговорим предметно. По душам. Точнее, его душу я из него выну. Без проблем.

* * *

Интересно, сколько сейчас времени. Не знаю. Но чую – очень рано. Мне хорошо и уютно в постели и так не хочется вылезать из-под одеяла. Мне не нужно сейчас ничего, я не прошу златых гор, путевок на Мальдивы и повышения зарплаты. Дайте мне только еще чуток вздремнуть… Как же, дадут! Телефон все звонит и звонит, и его трель ходит по мне тупой пилой.

Нужно серьезное усилие, чтобы пошевелиться. Масса усилий – приоткрыть глаза. Гора усилий – приподняться, дотянуться до телефонной трубки, приложить ее к уху и просипеть:

– Але.

– С добрым утром, – пролетел до меня по проводам полный жизнерадостного энтузиазма голос Железнякова.

– Сколько времени?

– Полшестого.

– Увижу – застрелю, черти тебя дери!

– Чертям сегодня есть кого драть. Они Пельменя в ад тащат.

– Чего?.. Шутишь так?

– Какие тут шутки!!!

Бывает же, что сонливость даже у таких людей, как я, для которых утренний сон есть святое, разом как рукой снимает. И ничего особенного для этого не надо – всего лишь, как сейчас, получить пыльным мешком по голове.

– Подходи в УВД в кабинет Масляненко. Мы тебе много порасскажем, – сказал Железняков…

Через двадцать минут я был в кабинете заместителя начальника уголовного розыска. Масляненко грузно возвышался в своем начальственном кресле и смотрел на меня волком, будто я поставил отдавивший его лапу капкан. Железняков же был свеж, энергичен, приветлив. Такое настроение бывает, когда приходишь к знакомым в гости на застолье. Значит, Егор мобилизовался и готов к пахоте.

– Наружка проводила тебя и Пельменя до его логова, – начал печальное повествование Железняков. – Ты заботился о нем, как о брате. Бригада осталась его пасти на ночь. После Пельменя в подъезд заходила только пожилая женщина, живущая на третьем этаже. В четыре ночи девушка с пятого этажа возвращалась из гостей…

– Если в четыре утра – это уже не девушка, – больше по привычке, чем от веселья, брякнул я.

– Она увидела на ступенях труп с огнестрельными ранами в области головы и груди. Позвонила в милицию, – завершил короткий рассказ Железняков.

– Мои сотрудники проводят неотложные действия, отрабатывают жилой сектор, – добавил Масляненко. – Выстрела из соседей никто не слышал.

Соседи, наверное, обрадовались точно так же, как и я, когда их в пять часов утра тащили из теплой постели.

– С глушителем сняли? – спросил я.

– Похоже на то.

– Ну не гад этот Пельмень? – возмутился я. – Сыграл в ящик, а наводку так и не дал! Самого-то его, павиана, не жалко.

– Тоже божья тварь, – возразил Железняков. – Любого человека жалко.

– Не до баптистских проповедей, – отмахнулся я. – Как убийца прошел мимо наружки? Наверное, дрыхли сони без задних ног.

– Может, в Москве и спят на посту, – ледяным тоном произнес Масляненко, – у нас люди добросовестно относятся к своим обязанностям. Из подъезда никто не выходил.

– Как же киллер ушел?

– На чердаке живет бомж. Говорит, что ночью по чердаку прошел мужчина. Бомж спрятался, и тот его не заметил. Там лампочка тусклая горит. Бомж сумел рассмотреть, что мужчина высокий, светлые волосы, в клетчатом пиджаке.

– Клетчатый, – задумчиво произнес я, припомнив не к месту знаменитый фильм «Приключения принца Флоризеля» – там главный злодей носил кликуху Клетчатый…

– Найдем голубчика, – заверил Железняков. И, подумав, честно добавил: – А может, и не найдем.

– У нас спокойный тихий город. Как вы приехали – два трупа. Глухих. Вам поиграться в игрушки, а нам все расхлебывать, – завелся Масляненко.

– Вместе расхлебывать, – возразил я.

– Одна морока всей России от вашей Москвы.

– В корень глядите, – согласился я. – Но висяка не два, а один. Лазутина убил Пельмень.

– На его трупе что – явка с повинной была?

– Я его для удовольствия следователя опознаю. И наружка. Хоть и не разглядели его, но для пользы дела можно и узнать.

– Ну спасибо. А с трупом Пельменя как? Тоже убийцу опознаете?

– По Пельменю работать надо. Обходы, опросы – не мне вас учить. Убил его хозяин, который мне в ресторане «стрелку» забил.

– Зачем? – спросил Железняков.

– Чтобы обрубить ниточку. Пельмень обрубил Лазутина. Хозяин обрубил Пельменя.

– Теперь кто-нибудь обрубит хозяина, – хмыкнул Железняков.

– Развели вы тут страсти мафиозные! – воскликнул Масляненко.

– Мафия развела, – сказал Железняков. – Кто же этот хозяин?

– Как кто, – сказал я, разом все вспоминая. – Клетчатый.

Тип в темных очках и клетчатом пиджаке за столиком с девахой по правую руку. Деваху мог прихватить на любом углу – для отвода глаз. Выпасал, гаденыш, присматривался ко мне.

– Я его тоже видел, – сообщил я…

* * *

Здравствуй, дорогая моя столица. Здравствуй, родная Петровка, 38. Можно поздравить и себя, и Железнякова с прибытием. И с полной порцией тумаков.

Прием нас ждал теплый. Мы прошлись по нескольким кабинетам в порядке иерархии их хозяев. Там нам попытались причинить как можно больше моральных повреждений. Но не на тех нарвались. И я, и Егор неплохо владеем тактикой поведения в подобных ситуациях. Надо только вытянуться по стойке «смирно», преданно глядеть начальству в глаза, отвечать коротко и четко: «Есть. Так точно. Будет исполнено. Совершенно верно, дурак-с, виноват-с». Возражения бесплодны и смешны, особенно если за тобой есть доля вины. Они воспринимаются как унижение начальственного достоинства. Хозяева высоких кабинетов не для того карабкались ввысь и нашивали на брюки лампасы, чтобы выслушивать аргументированные возражения и дельные ответы. Чиновникам что-то объяснять бесполезно. На равных можно говорить с оперативниками, пусть даже и лампасными, но таковых очень немного.

Все-таки в одном из кабинетов черт потянул меня за язык, за что я тут же был «бит шомполами». Впрочем, не скажу, что меня это сильно задело. Проработка, пропесочивание – с каждым годом эти административные экзекуции становятся все менее страшными. В двадцатом году в результате такой проработки могли пустить в расход в подвале ЧК, в тридцать седьмом – подарить пилу и участок выработки в глухой тайге, в восьмидесятом – выгнать из партии и вышибить из органов. Сегодня же юрист в банке или специалист в службе безопасности получает тысячу долларов, сотрудник МУРа с юридическим образованием – восемьдесят. Так что угрозы изгнания из гильдии звучат просто смешно. Сегодня сотрудника надо беречь. Особенно когда сотрудник умеет работать и занимается этим делом сутки напролет за копеечку. Но даже если сотрудник за ту же зарплату не делает ничего, его тоже надо беречь, поскольку на его место специалиста с высшим юридическим образованием не найдешь. Так что есть в нынешней ситуации и свои положительные стороны. И не разоряйтесь, господа начальники, берегите нервы и голосовые связки. Ничего вы мне не сделаете. Выгоните? Никогда. Выговор влепите? У меня их, как и благодарностей, больше, чем у ежа иголок.

– Молодцы, отличная работа, – оттаскал нас напоследок за уши Семеныч – начальник отдела. – Особенно хорошо ты, Алексей, постарался. Неделя в кабаках. Список выпитого и съеденного я читать утомился. Денег ухнул – тебя можно было в Америку на обмен опытом послать.

– Мне эта Америка… А эти кабаки… Во они мне где, – я провел ребром ладони по горлу.

– Конечно, днем и ночью гудеть – надоедят… Почти три тысячи долларов как корова языком слизнула за будильник этот…

– Да вы что! Часы отличные!

– Двух фигурантов убили. Я не знаю, такое вообще когда бывало? Вы не на Книгу рекордов Гиннесса нацелились?

– Эпоха переломная. Кровавая, – вздохнул я.

Действительно, кровавая. И кровь уже не выглядит так страшно. Несколько лет назад шеф пропесочивание начал бы с убиенных фигурантов, а закончил бы денежными потерями. Сегодня трупов с огнестрельными, ножевыми ранениями, разорванных, растерзанных, съеденных – тьма-тьмущая, два лишних ничего не изменят. А вот денег на оперрасходы жалко, как своих.

Все-таки шеф относился не столько к чиновникам, сколько к оперативникам, к тому же был он не слишком большим начальником, знал все и про нашу зарплату, и что в банке, куда меня зовут уже третий год, я буду получать в четыре раза больше, да и вообще все понимал, поэтому сил на угрозы и обещание страшных кар не тратил. Процесс пропесочивания длился недолго и носил характер больше формальный. Под конец Семеныч, посмотрев на нас долгим, укоризненным взором, осведомился:

– Чего, сыщики драные, дальше делать намерены?

– У нас часики есть. За них деньги большие плачены. Грех не попользоваться. По ГИЦу пробьем. Вещь видная. Если была похищена, должна быть в банке данных, – сказал я.

И как в воду смотрел. Вещь действительно была видная. И на самом деле она нашла место в базе данных «Антиквариат» Главного информационно-аналитического центра МВД, где хранятся сведения о похищенных вещах. По всему выходило, что исчезли эти часики во время налета на квартиру Сергея Ивановича Непомнящего. Один из наших оперов принес мне бумагу ближе к следующему вечеру. Хоть какая-то польза от покойного Пельменя, узнали еще об одном налете, совершенном его компанией.

– Видишь? – спросил я Железнякова, хлопая по бумаге.

– Как я вижу, если ответ у тебя.

Я протянул бумагу ему, он прочитал ее и кивнул:

– Теперь вижу.

– Дело числится за УВД Центрального округа. Скажи, кто из нас двоих начальник.

– Ты, – признал неохотно Железняков.

– Верно. Значит, тебе созваниваться с УВД и собирать все материалы по этому налету.

– А тебе руководить?

– Такова жизнь. Кроме того, тебе легче. Ты человек женатый, обязанностей никаких. А у меня дочка во вражьих руках, я ее хотел сегодня повидать. И любовница некормлена.

– Прохиндей, – кратко охарактеризовал меня Железняков и пошел в соседний кабинет прозванивать в Центральный УВД.

А я сел на телефон звонить моей бывшей жене.

– Фирма «Эванс», – послышался на том конце провода мягкий и вежливый до приторности женский голос.

– Мне Надежду Васильевну.

– Одну минуту.

Завоевание капитализма – офисная вежливость. Раньше так отвечали только роботы для справок в кинотеатрах. Сейчас же клерки и секретарши в фирмах. Все правильно: не прогнешься – не продашь.

– Коммерческий директор фирмы «Эванс».

Моя бывшая благоверная кобра тоже может быть вежливой. Когда захочет. И когда на работе.

– Привет, это Алексей.

– Здравствуй. Где ты пропадал?

– Вчера вернулся из командировки.

– Где был?

– В Каракумах… Давай я сегодня возьму из гимназии Котенка.

– Тебе далеко ехать придется.

– Почему?

– Она в Англии. Обмен между пятиклассниками. На четыре месяца.

– Черт вас возьми с вашей Англией! Чего там Котенку делать?

– А чего ей в совке делать? Чего ты опять злишься? Знаешь, каких трудов и денег Володе стоило сделать Котенку этот подарок?

– Отправила мою дочь незнамо куда и еще возникает.

– Кстати, Володя о тебе спрашивал. Хочет проконсультироваться.

– Хорошо. Пусть позвонит мне твой спекулянт.

Муж моей жены, мой бывший приятель по школе и по боксу, хочет меня видеть. Готов главный менеджер уделить время, которое деньги. Я польщен… Ну надо же – отправили мою дочь к спесивым островитянам, чтобы она там училась Россию ненавидеть. Вот торгаши клятые!

Я набрал следующий номер.

– Следственное управление? – осведомился я.

– Да, – ответил густой голос.

– Мне Елену Анатольевну.

– Она в командировке.

– Это Лядов из МУРа. Где она?

– В Костроме.

– Когда будет?

– Завтра выйти на работу должна.

– Спасибо.

Дочка в Англии. Любовница в Костроме. Пустой дом. Вечерняя скука.

– Ты здесь еще, – отметил я, заходя в соседний кабинет, где Железняков собирал портфель.

– Я созвонился с УВД ЦАО. Костя Родин дело ведет. Он меня сейчас ждет.

– Поехали вместе. Все-таки не такой уж я большой начальник…

* * *

Рабочий день близился к завершению, и народ уже расходился из УВД. Бывали времена, когда к семи часам сотрудники только входили во вкус работы. Сегодня у всех есть более важные дела, чем просиживать в кабинете. Например, можно подрабатывать охраной офисов и ларьков, консультировать фирмы по вопросам безопасности. Все меньше становится сотрудников, горящих неистовым благородным огнем на службе. Все больше сонных тетерь, которые просыпаются только тогда, когда появляется возможность подзашибить сотню-другую «зеленых».

Костя Родин был из нашего племени – из продолжающих гореть на работе, хотя и не так ярко, как в былые времена. На нашем племени еще держится уголовный розыск. Интерес, азарт и стремление к справедливости для нас не пустые слова, они поважнее, чем пресловутая зелень. Пускай общество заигрывает с преступниками. Пускай судьи и прокуроры, а то и твои же коллеги отпускают их за деньги на свободу. У нас есть свой крест – и тащить его нам, хоть наш общий дом и ходит ходуном и вот-вот развалится до фундамента.

С черноглазым и черноволосым статным хлопцем Костей Родиным мы работали по делу о царских слитках. За пятью килограммами золота мы носились по России и нашли-таки их, получив премии. Рабочий день у Кости был в самом разгаре.

В его тесном, заваленном вещдоками кабинете, помимо него, было еще двое малолетних, только из школы милиции, оперативников и задержанный. Костя нависал над накачанным красавчиком. В руках он держал электрошокер, время от времени выразительно нажимая на кнопку – тогда слышался электрический треск. Как я понял, красавчик с подельником разграбили квартиру и этим самым электрошокером пытали хозяина и его дочку.

– Чего, подключить к тебе электричество? – вопрошал Родин.

Красавчик был перепуган и раздавлен.

– Я… Я сейчас из окна выброшусь.

– Испугал-то как… Будешь говорить? Куда вещи дел? Где бита, которой потерпевшего бил?

– Я ничего не зна-а-ю, – гнусил красавчик.

Надо помочь. Я вопросительно посмотрел на Родина и показал пальцем на красавчика. Родин кивнул. Я ладонью впечатал красавчика в сиденье стула, потом поставил на ноги – мордой к стене, и заорал истошно:

– Ты, потрох сучий, моего родственника ограбил! И еще пытал! – Я прижал его воротник удушающим приемом и заорал еще пуще прежнего: – Задушу!

На лицо я нацепил самый жуткий оскал из моего арсенала. Глаза красавчика начали закатываться, он стал терять сознание.

– Где вещи, курва лупатая?!

– Я… – он прокашлялся и попытался отдышаться. – Я все покажу… Они у Тоньки… Дома у нее…

Родин кивнул на него своим мальчикам, и те потащили бандюгу в соседний кабинет – брать чистосердечное признание. Так, оказана районному звену методическая помощь.

– Спасибо, помог додавить. Упрямый попался. – Родин спрятал электрошокер в стол.

– Всегда готов помочь.

– Хорошо ты его расколол. Мне особенно понравилось, как ты родственником жертвы представился. Кстати, потерпевший – мозамбикский негр.

– А я все время недоумеваю, чего у тебя, Леха, кожа смугловатая, – усмехнулся Железняков.

– Ладно, шутники, – нахмурился я. – Костик, наше участие в раскрытии по этому негролюбу в сводку забьешь.

– С чего это? – возмутился Костик.

– Палку себе оставишь. А мы сводкой отчитаемся. Чего, не родные, что ли?

– Ладно, чего не сделаешь для друзей.

– Давай оперативно-поисковое дело по Непомнящему.

– Бери. Как раз с земельного отдела взял к вашему приезду. – Родин открыл сейф и вытащил оттуда тощую папку.

Я взвесил дело в руке и укоризненно покачал головой.

– У оперов этих дел – по сто штук, – возмутился моим немым укором Родин.

Я быстро пролистнул дело. Содержание было скудным – под стать весу. Не было даже положенных в былые времена отписок, призванных сымитировать активную разыскную деятельность. Всем на все плевать – и тем, кто делает, и тем, кто руководит и наблюдает. Родин прав – дела захлестнули. Девятый вал преступности. Великая криминальная революция.

– В рекламе «дирола с ксилитом» полезной информации больше. Может, в деле у следователя что есть? – спросил я.

– Оно тоньше в два раза. Там допрос потерпевшего на две страницы, на три – свидетеля. И постановление о признании потерпевшим. У следователя полсотни дел в производстве.

– Правильно. И можно ни по одному не работать. Как вы вообще что-то раскрываете?

– Не знаешь, как. Ловим с поличным бандюгу и крутим. Потом цепляем его корешей и крутим. Потом их корешей. Глядишь, сразу сто преступлений и скинем. И раскрываемость сразу вверх прет. А классическая работа – поквартирные обходы, отработка контингента, алиби, улики – такое только по «резонаторам» увидишь.

– Есть в твоих словах исконная милицейская мудрость, – не мог не оценить я. – Расскажи в двух словах, что знаешь.

– Валерия Непомнящая возвращается из командировки. Видит своего мужа в бессознательном состоянии. Кто-то тяжелым тупым предметом попробовал на прочность его череп. Квартира основательно подчищена. Деньги, антиквариат, то да се – набралось на немалую сумму. Ей становится жалко мужа и имущество, она вызывает «Скорую» и милицию. Непомнящего доставляют в Склифосовского. Откачивают. Травма головы оказывается несерьезная, чисто символическая. В бессознательное состояние он пришел, напившись водки с клофелином. Думаю, напоили его нежданные гости.

– Ясное дело, не сам. Как преступники проникли в квартиру?

– Он сам впустил. Там дверь – ее только из пушки возьмешь. И цепочки дверные – с руку толщиной, как в средневековом замке… Сам впустил, об заклад бьюсь.

– Что потерпевший говорит?

– Ничего не говорит. Под стать фамилии – ничего не помнит. Амнезия. После отравления клофелином люди частенько ничего не помнят. У него весь день из памяти выпал.

– Картина – копия ограбления квартиры писателя, – сказал я Железнякову.

– Какого писателя? – заинтересовался Родин.

– Уж не Льва Толстого, – сказал я и обрисовал ситуацию. И увидел, как Костя начинает загораться.

– Интересный компот, – отметил он.

– Какие у тебя соображения по делу?

– Непомнящий – сам жук хороший. Директор фирмы «Волна-элита». Подторговывают канцтоварами и всякой всячиной. Какие-то темные отношения с преступным миром и с компаньонами. Мне кажется – разбой заказной. Чтоб на место поставить.

– Будем опять вместе пахать.

– Ты меня сначала у начальства выпроси. Два сейфа дел. А завтра Лужники шмонаем. Послезавтра – спортмероприятия. Потом – ночной рейд. «Арсенал» на носу. Да еще жена в отпуске.

– Последнее при чем?

– Как? Жена на море. А квартира пустая. Неужели непонятно?

– Хватит голову морочить. Завтра через руководство Главка тебя к нашей группе прикомандировываю.

– А я что. Я не против.

– Будешь отрабатывать связи Непомнящего. Тщательно. Как в школе милиции учили, а не как вы обычно работаете.

* * *

– Але, Лена? Это Алексей. Ты куда запропастилась?

– В командировке была.

– Знаю. Вчера приехала – чего не позвонила?

– Зачем?

Тон сухой, голос официальный. Или в ее кабинете кто-то есть, или она за что-то на меня дуется.

– Когда появишься на моем горизонте?

– К чему это, Алексей?

К чему – я бы мог расписывать долго. Вот только не хочется, чтобы разъяснения дошли до чужих ушей, хозяева которых могут развлекаться прослушиванием наших телефонов. Незачем им знать о моих эротических фантазиях и любовных признаниях. Поэтому я только сдержанно и кратко удивился:

– Как?

– Я ушла от тебя.

Занятно. Интересно, почему? Обычный список претензий к оперу – мол, дома неделями не бываешь, цветов не даришь, приходишь домой злой и угрюмый, кроме службы, ничем не интересуешься? Вряд ли. Лена сама следователь и ведет точно такой же образ жизни.

– Куда ушла?

– К Клементьеву, если тебя это интересует! – зло воскликнула она.

– Что с тобой, дорогая? «Сникерсов» объелась?

– В таком тоне разговаривать не желаю!

Сменить тон мне возможности не дали. В трубке послышались короткие гудки. Если бы я не знал, что Лена бывает другой, прямой противоположностью той, которая только что хрястнула об аппарат трубкой, тут же плюнул бы на все, растер и забыл… Ушла к Клементьеву – это ж надо. Ладно бы к обозревателю телевидения или к бизнесмену. А так просто анекдот получается: старший следователь ушла от опера МУРа к прокурору межрайонной прокуратуры. Очерки из жизни сумасшедших. Я и Лена – двое влюбленных в уютном двухкомнатном гнездышке, видим друг друга редко, один все время на мероприятиях, другая – из СИЗО и ИВС не вылезает, разговоры только об осточертевшей и вместе с тем притягательной, как добрый наркотик, работе, о версиях, допросах, очных ставках, об очередных званиях, о том, кого назначили, кого выгнали. Ей это надоедает, она уходит от меня – и к кому?! К такому же замордованному судьбой бедолаге. И опять у нее по вечерам те же разговоры – о допросах, об очных, о сроках содержания под стражей…

– С Леной говорил? – спросил Железняков.

– Угу.

– Бросила?

– Угу.

– В который раз?

– В первый. Ушла к прокурору Клементьеву.

– Вернется. Он нудный.

– Она тоже.

– Не горюй. Я на три с Непомнящим договорился. Не хочешь со мной съездить?

– Не хочу. Но поеду, – я взглянул на часы. – Нам уже пора выдвигаться.

Московские пробки – настоящая напасть. Сквозь них даже с мигалкой не продерешься. Опоздали мы на полчаса. После пятиминутного процесса установления наших личностей нас впустила в квартиру миловидная миниатюрная дама. Она была жутко вежливая, жутко интеллигентная и держала под мышкой томик «Избранное» Зигмунда Фрейда.

– Извините за подозрительность, – сказала она. – Но после того, что было, начинаешь бояться гостей.

– Мы понимаем.

– Сережа ждет вас.

Квартира была просторная, с высокими лепными потолками. Мы прошли в столовую.

Непомнящий был вызывающе лыс. Встречаются люди унизительно лысые – они стесняются своего дефекта, теряют уверенность в себе, им начинает казаться, что окружающие их сторонятся, а девушки, морщась от отразившегося от лысины солнечного зайчика, презрительно поджимают губы. Непомнящий нес свою лысину гордо, даже нахально, с достоинством, как медаль.

На вид ему можно было дать от тридцати до сорока. Пышный оазис усов компенсировал бесплодную пустыню на черепе. Спортивный костюм облегал плотное, но без излишнего жира тело. Глаза отличались цепкостью, в них притаились ирония и насмешка.

– Ждем. Очень приятно. – Мы пожали руки и представились. Ладонь у него оказалась крепкая, как деревяшка. – Чай? Кофе?

– Виски с содовой, – кивнул я.

– Можно и виски.

– Я шучу, – улыбнулся я. – Кофе.

– Мне чай. Без сахара. И покрепче, – дал заказ Железняков.

– Дорогая, сделай кофе и две чашки чаю. Покрепче.

– Сейчас, дорогой, – ответила супруга и исчезла на кухне.

«Дорогая, дорогой». Прямо как в песне Дольского. Видимо, здесь прочно царит семейная идиллия.

Мебель в комнате была старинная, но прекрасно сохранившаяся. Пузатый буфет, книжный шкаф, подставки. В углу стоял тяжелый, окованный медью сундук – ему не меньше трех сотен лет. Вдоль стен рядами шли иконы – штук сорок. Тоже в очень хорошем состоянии. Кроме этого, в комнате было немало невзрачных предметов, гнутых серебряных безделушек, потускневшего фарфора – я знал, что стоят многие из них не просто дорого, а очень дорого.

– Увлекаюсь иконами, – сказал Непомнящий, заметив мой взгляд. – Когда-то был неплохим реставратором. Иногда еще балуюсь ремеслом.

– Правая икона – семнадцатый век, почти утерянная школа русского Севера.

– Ого. Вы владеете предметом.

– Немного. Налетчики не взяли ничего из икон?

– Взяли штук пять. Самых ярких, но далеко не самых ценных. В отличие от вас они не владеют предметом.

Хозяйка принесла чай, кофе, тарелку с пирожными и коробку конфет.

– Спасибо, дорогая. Если можно, оставь нас ненадолго.

– Конечно.

Она послушно вышла из комнаты. Чем-то она напоминала вышколенных секретарш, типа тех, которые в рекламном агентстве моей бывшей жены – приветливо-вежливо-официальные. Симпатичные и гладкие – не ухватишь, как кусок мыла в воде.

– На больничном сижу, времени много. Отвечу на любые вопросы, – сказал Непомнящий. – Только смысл? Все равно никого не найдете.

– Почему? По статистике, в России раскрывается шестьдесят процентов налетов на квартиры, – с не совсем уместным пафосом произнес я.

– Есть ложь. Большая ложь. И статистика… Мой случай войдет в сорок процентов.

– Будем надеяться на лучшее.

– Все пережито. Расходы списаны. Вещи забыты, хотя многие из них были любимыми. Я привык жить планами на будущие приобретения, а не печалью о прошлых потерях. Притом заведомо безвозвратных.

Гладко излагает.

– Почему безвозвратных? – удивился я. – Часы мы нашли. Подъезжайте на опознание к следователю. Может, он вам их сразу выдаст.

– Серьезно? – он заерзал в кресле. – Где?

– Неважно. Лучше скажите, вы так до сих пор ничего не вспомнили?

– Чувство, будто ластиком стерли из памяти целый день.

– Может, под гипнозом попытаемся вспомнить?

– Еще чего! Будет какой-то шарлатан ковыряться в моей голове!

– Вы генеральный директор акционерного общества. Наверняка были конфликты с конкурентами, смежниками. С рэкетирами, может, схлестывались.

– Не без этого. Какой бизнес без «крыши»?

– Что за «крыша»?

– Не слишком уместный вопрос.

– Замнем. Нужен перечень всех, с кем вам приходилось общаться по работе или по-дружески.

– Не хотелось бы тревожить людей.

– Тогда мы изымем документацию в фирме и будем проверять всех смежников, – кинул я. Это собеседника проняло.

– Кого ограбили – вас или меня? Вы так наседаете, будто вас.

– Мне нужно не только вернуть вам награбленное, – назидательно произнес я, – но и обезвредить преступников.

Непомнящий без всякой охоты согласился. Железняков отправился на кухню с тем же вопросом к хозяйке квартиры. Список получился внушительным. Я надеялся, что у убиенного Порфирьева и у Непомнящего найдутся общие знакомые, и их можно будет проверить на причастность к преступлению. В большинстве случаев, особенно в таких историях, наводчики знают своих жертв и даже входят порой в число близких друзей, а то и родственников.

– Вы их всех допрашивать будете? – спросил Непомнящий. Он допил свой чай и теперь легонько постукивал серебряной ложкой по фарфору.

– По возможности.

– И испортите мою деловую репутацию, – кисло произнес он.

– Не бойтесь. Мы работаем корректно, – заверил я. – Никого не укусим.

– Надеюсь.

– Вам ничего не говорит фамилия Порфирьев?

– Писатель такой был. Публицист. Недавно его убили. По телевизору полуторачасовая передача была, посвященная его памяти.

– Вы его лично не знали?

– Нет. Но я вращаюсь среди любителей антиквариата. Там эта фамилия на слуху. У него одна из лучших коллекций в Москве. А в чем дело?

– Пока не знаю, – неопределенно пожал я плечами. Закончив беседу, мы выпили еще по чашечке чаю и кофе, вежливо распрощались и подались прочь.

– Темнит что-то Непомнящий, – сказал Железняков, усаживаясь в машину.

– Темнит, – согласился я, заводя двигатель. – Знает больше, чем говорит.

– Старая как мир история, – кивнул Железняков.

* * *

Вечером в мою квартиру пришел гость. Зовут Володя, семейное положение – женат на моей бывшей жене, профессия – генеральный менеджер, здоровье – отличное, настроение – прекрасное. Белозубая улыбка. Доволен собой и всеми. В портфеле – бутылка «Чинзано», бутылка джина, пузырь тоника и несколько ярких упаковок с продуктами, на которых были ценники валютного магазина в центре Москвы. В обычных магазинах Володя предпочитал ничего не покупать.

Он разложил содержимое пакетов, вымыл руки, быстро и виртуозно сервировал стол, одновременно погундив о том, что у меня дома нет ни одного фирмового кухонного приспособления.

– Готово, – он показал на творение своих рук. Стол выглядел привлекательно.

– Тебе официантом работать, – похвалил я его. – Талант пропадает.

– У меня много талантов, Леха.

– Уводить чужих жен.

– Вспомнил…

– Шучу. Я тебе даже благодарен.

– Ну что, за встречу? – Он поднял бокал с «Чинзано», и мы чокнулись. Я выпил его с удовольствием – хорошее вино.

– От Котенка есть вести? – спросил я.

– Звонил в семью, где она проживает. Довольна. Радуется.

– Испортишь мне ребенка, – вздохнул я. – Вы ее и так уже избаловали. Теперь вон в Англию заслали.

– Катюшка и мой ребенок. Я ей только добра желаю. Пусть вращается в Европе, учит английский. Подрастет – в Кембридж поедет.

– Я хочу, чтобы она выросла русской.

– Тогда пошли ее в деревню, пусть лапти учится вязать… Лех, ты что, действительно не понимаешь, что в этой стране в обозримом будущем никакого просвета не будет? Она была, есть и останется ямой, родиной нищеты и бандитизма, складом радиоактивных отходов со всего мира.

– После тебя и твоих собратьев – точно.

– Классовый диспут начался, – он пригубил вино. – Единственное, что тут можно, – это делать сегодня бизнес. Большой бизнес. Какого нет нигде в мире. Но жить лучше где-нибудь в приличном месте.

– Это наша страна. Мы за нее в ответе. Я хочу, чтобы Катя выросла с пониманием этой простой истины.

– У тебя мечта отдать ее в школу милиции и пустить с автоматом на передний край, бороться за светлое будущее, да? А я хочу послать ее в Кембридж.

– Эх, спекулянтская твой душонка… Давай выпьем.

Еще полбокала пошли очень хорошо. Потом еще… Потом пришла пора джина.

– Леш, у меня к тебе дело. Яйца выеденного не стоит. Тебе только пальцем пошевельнуть, – Володя решил, что я достаточно расслабился и пришла пора брать меня голыми руками.

– Излагай.

– У нас компаньоны есть из Латинской Америки. Любят русские сувениры. Сейчас их вывезти сложновато – сам знаешь, сколько бюрократии. Неделями по кабинетам проходишь. А у тебя знакомых в Минкульте полно. Сведи их. Пусть помогут с документами на вывоз. Я в долгу не останусь.

– Володя, ты ко мне сколько раз с подобными просьбами обращался?

– Не помню. Обращался.

– А я тебе хоть раз помог?

– Нет.

– Почему ты думаешь, что сейчас помогу?

– Мой дядя самых честных правил, – усмехнулся Володя. – Давай по такому поводу джина дернем.

– Лучше еще «Чинзано». Не люблю эту бурду…

На следующий день я протолкнул приказ об откомандировании Кости Родина в нашу группу. Его и еще двоих оперативников мы усадили за отработку связей Непомнящего. Занятие далеко не бесполезное. Практика показывает, что, если упорно работать в этом направлении, обязательно наткнешься на что-то интересное и раскроешь-таки дело. Найдем налетчиков на квартиру Непомнящего – найдем убийц Порфирьева. Чует мое сердце – это одни и те же лица. Почерк об этом говорит. А почерк что на бумаге, что преступный – штука устойчивая.

Семеныч собрал в полдень сотрудников и сообщил, что вечером намечен рейд по антикварным магазинам и по Арбату. Значит, отыщем несколько значащихся в розыске икон, а девяносто процентов не заметим – ведь описания потерпевшие дают скупые и невнятные. Два года назад на Арбате мы нашли икону, которую внучек украл у бабушки и продавал за двести долларов. Четырнадцатый век, писана еще до Куликовской битвы. Таких икон остались считаные единицы. К ней уже примерялся янки в длинных шортах, но мы его опередили.

– Пошли в буфет, – предложил я Железнякову, – а то до ночи провоюем.

– Поесть я всегда рад, – согласился он.

Мы отстояли небольшую очередь в буфете на втором этаже. Я набрал бутербродов и пирожков с капустой. Мы уселись за столик рядом с огромным самоваром, из которого желающие наливали себе чай.

– Егор, мне покоя не дает «клетчатый» из ресторана, – сказал я. – Где-то я его видел.

– В кино, – кивнул Железняков. – Фильм «Клуб самоубийц». Там Клетчатый был.

– Это я как раз уже вспомнил… Но того типа я точно видел.

– Я от тебя это не первый день слышу. Не морочь мне голову, – махнул Егор вилкой, на которой была подцеплена сосиска.

– А кому мне еще морочить голову?

Самовар за моей спиной перегрелся, и засвистела вырывающаяся оттуда струйка пара. Сработала цепочка ассоциаций. Образы, ощущения пролетели в мозгу. И высветился ответ.

– Насос, – я так стукнул по столу, что тарелки и стаканы подпрыгнули.

– Чего, припадок? – Железняков едва не подавился.

– Насос, точно!

* * *

Андрей Лугин получил кличку Насос благодаря застарелой астме. Он страдал одышкой, сипел громко, как работающий насос. Долгие годы он был честным, правильным по жизни вором, брал магазины и «богато упакованные» квартиры. К ремеслу своему относился добросовестно, слыл хорошим специалистом. Законы почитал, авторитетов слушался. Когда уровень подрастающего воровского поколения стал падать и даже на строгий режим начали попадать ничего не умеющие желторотики, паханами был брошен клич – все на борьбу с неграмотностью. Насос послушно сел в зону и несколько лет передавал молодым свои знания.

А знания были обширные. Плюс к тому смекалка. На весь Союз прогремела история, как он взял квартиру одного народного артиста. Была наводка, что в квартире лежит значительная сумма денег. Насос с подельником виртуозно проникли в квартиру, не нашли сейф с деньгами и несолоно хлебавши подались прочь. Но такую наколку оставлять грех. Тогда он через подставное лицо покупает у народного артиста его подержанную «Волгу». После этого залезает снова в квартиру, без труда находит сейф, вскрывает и уходит с боевым трофеем. Дело в том, что за «Волгу» Насос рассчитался купюрами с нанесенным на них радиоактивным изотопом. При помощи счетчика Гейгера и нашел сейф, где лежали эти деньги.

Новую эпоху Насос встретил с солидным грузом отсидок за плечами. Вышел из колонии, посмотрел на стремительно меняющийся мир, вспомнил слова режиссера Говорухина: «Так жить нельзя». Ломать магазины и чистить квартиры – ныне не тот масштаб для серьезного человека. Хотелось действительно больших денег. Насос понял, что в отличие от старорежимных порядков при порядках новых чем больше наворуешь, тем меньше шансов сесть. Седина в голову – бес в ребро. Насос сменил на старости лет профессию. И превратился из вора в кидалу – мошенника. Современные кидалы не размениваются на одну жертву. У Насоса были планы грандиозные.

Население как раз стали одаривать ваучерами, и телевизионная реклама нахально убеждала, что эта бумаженция – стошестидесятимиллионная часть достояния страны. Рыжий черт, ответственный в правительстве за приватизацию, с энтузиазмом героев первых пятилеток загонял за ломаный гривенник пароходства, машиностроительные заводы. Для умных секрет Полишинеля был ясен с самого начала, глупые поняли все через некоторое время. Простой человек на ваучер возьмет две акции и будет получать по ним денег в год столько, что хватит аж на пачку сигарет. Ворюга и мафиозо скупит за бесценок мешок бесполезных ваучеров, подмажет кого надо и приобретет на кипу этого бумажного мусора фабричку, станки сдаст на металлолом, корпуса – под склады, а сам с несколькими миллионами долларов проживет очень неплохо. Насос относился к умным людям, все воровские штучки знал отлично и сразу понял, что ваучеризация – не что иное, как невиданный кидок. И можно попасть в число избранных, имеющих с этого кидка густой навар.

Для начала он купил ворованный паспорт. На нем пристроилась его фотография. После этого переговорил с братвой, взял «дипломат» с деньгами и отправился в московскую мэрию. Так появилась новая инвестиционная компания «Тигр». И вскоре полосы газет городов, расположенных неподалеку от Москвы, запестрели рекламами. За ваучер гражданам обещалось по пять метров жилой площади. И потянулись в офисы компании зачарованные люди. Когда количество облапошенных подошло к опасной черте и контрольные органы стали интересоваться, что же делается для строительства новых жилых районов и вообще как можно за несколько мятых бумажек общей стоимостью в полсотни долларов купить двухкомнатную квартиру, Насос продал ваучеры чеченам, которые как раз приватизировали в то время мурманский порт, и уехал, не сказав «до свидания».

Но наследил. Милиция установила его личность, и в очередной раз фотография Насоса украсила стенд «Их разыскивает милиция». Однажды из Киева пришла бумага, что Насос возник там. Факт удивительный, поскольку самостийцы, включая и МВД, обычно принципиально отказываются общаться с москалями.

Поехал задерживать Насоса оперативник из Управления по борьбе с экономическими преступлениями. Ваучероторговец жил у какой-то Мурки в старом Киеве. Московский опер вместе с коллегами-хохлами ворвался в квартиру, застал Насоса и его любовь в постели.

– Взял ты меня, начальник. Расколюсь, только одна просьба – дай мне с Тонькой дотрахаться, – просипел Насос.

Обещание Насоса расколоться, похоже, настолько потрясло опера, что у того отшибло остатки соображения – если оно вообще было. Разрешил. Зрелище было потрясающим. Толпа милиционеров терпеливо ждала за дверью, пока Насос копошился в постели с девахой, и прислушивалась к скрипу пружин и женским вздохам. Любовные утехи затянулись, даже для порнографического фильма такая активность исключительна. Когда москвич зашел в комнату, то увидел Тоньку, методично, как паровой молот, прыгающую на кровати и издающую эротические крики. Окно было распахнуто. При своей тучной комплекции Насос умудрился перепрыгнуть на пожарную лестницу, взобраться на крышу и оставить всех с носом.

Искали Насоса еще долго. Какие-то недоделанные дела завлекли его в Москву, и я совершенно случайно добыл информацию, где он проживает. Снял себе хату Насос в Медведкове. Поехал брать я его с сотрудниками УЭПа.

«Хрущобы». Ряды пятиэтажек. Вот что такое Медведково. Мы поднимались по лестнице – лифт для «хрущобы» излишняя роскошь. Спецназ мы решили не брать – Насос правила знает, в милицию стрелять не станет. Правда, в этом я не был до конца уверен. Людям свойственно меняться. Вчерашние правильные воры становятся теперь отпетыми мокрушниками. Я раздумывал, не встретит ли нас выстрел из пистолета или «лимонка». На лестничном пролете нос в нос столкнулся с мужчиной. Тот отпрянул и произнес:

– Извините.

Мы поднялись на четвертый этаж. Дверь в квартире была хлипкая. Я с размаху вышиб ее с первого раза. Мы залетели внутрь. Насос сидел на кухне и лопал яичницу с беконом. Скосив на нас глаза, он продолжил жевать.

– Здорово, Насос, – сказал я.

– Менты пожаловали, – набитым ртом промычал он, выпил кофе со сливками. – Двадцать тысяч баксов на всех хватит?

– Ты чего?

– Тогда пятьдесят.

– Нет. Нам приз, – на манер игрока в «Поле чудес» произнес я.

– Ну и дураки…

Ощущение опасности обостряет ум и память. Если бы я не ждал взрыва гранаты или пули, то, может, ничего и не запомнил бы. Но такие моменты запоминаются в деталях. Так что через год я смог вспомнить того мужчину, с которым столкнулся на лестнице. Второй раз я встретился с ним в ресторане. Он и был тем самым «клетчатым». И он тоже вспомнил меня…

* * *

Из узкого окна кабинета был виден маленький дворик, высокий забор с колючей проволокой, вышки с автоматчиками. «МАЗ» с прицепом подкатил к воротам, створки медленно разошлись, и он въехал в «шлюз». Двое молодых ребят в спорткостюмах и с автоматами осмотрели его, потом большая лоснящаяся овчарка сноровисто пробежала вдоль машины, принюхиваясь, есть ли запахи, на которые ее натаскивали. Затем раскрылись вторые ворота. Машина неторопливо подалась вперед, прочь из этого мира, опутанного колючей проволокой, проникнуть сквозь которую могут только избранные – люди в военной форме, зэки по этапу или со справкой об освобождении, а еще разные привилегированные праздношатающиеся типа меня. Здесь чистилище, в котором грешники, как правило, не очищаются от грехов, а множат их. Здесь зона.

Близился вечер. Сегодня я пережил двухчасовой перелет на «Ту-154» – событие для меня из разряда неприятных. Я боюсь самолетов. Как дикарь, увидевший железную птицу, я не могу понять, как они летают, и не могу свыкнуться с мыслью, что только пол и багажный отсек отделяют меня от десятикилометровой пропасти. После этого было полуторачасовое путешествие на электричке. И вот цель моего путешествия – исправительно-трудовое учреждение строгого режима. Здесь проводит время немало интересного народа. Среди переменного состава значится гражданин Андрей Лугин по кличке Насос.

Кабинет принадлежал начальнику оперчасти – худому майору с тяжелым взглядом и нервным высоким голосом, по его шее сверху вниз шел длинный шрам. «Кум» после начальника колонии – это второй человек на зоне, а если «хозяин» слабоват, то и первый.

– Разваливаются зоны, – произнес майор. – Работы нет – производство стоит. Денег нет. Вон охранники, думаешь, почему не в форме. Войсковую охрану сняли, на нас повесили, а у нас денег на форму нет.

– Правда, что ли?

– А то… Месяцами без зарплаты просиживали. Сперва зэка накорми, а потом сам ешь.

– Зэк – это святое, – кивнул я.

– Им лучше, чем нам. Общак воровской помогает. Раньше из общака колонию наркотой и водкой подкармливали. Сегодня вон еду, сигареты, матрасы шлют через подставные благотворительные фонды.

– Может, зону полностью на общаковое финансирование поставить? – усмехнулся я.

– К тому идет. Разница между казной и общаком стирается… Двадцать лет на зоне работаю. Дети мои на Колыме выросли. В детсадовском возрасте играли в охранников и расконвоированных. Тяжело было. Но сейчас просто все прахом идет. Когда я служить начинал на строгом режиме, мне сразу сказали – можешь ходить где угодно, бояться тут некого, разве только психов, у которых в голове замкнуло. Спецэтапы пригоняли из таких волков, что кровь в жилах стыла от их подвигов. А у нас тихие, в струнку вытягивались. Знали, кто хозяин, – майор хлопнул ладонью по столу. – Помню, однажды в бараке ударили по лицу лейтенанта, так мы авторитетов в мороз всю ночь держали в холодной бане, чтобы те подумали, на кого можно руку поднимать. Западло считалось на офицера руку поднять. А сейчас зэки совсем распоясались. Никакой на них управы нет. С начала девяностых как пошло – бунт за бунтом. Сегодня только спецназом спасаемся. Единственно, кого они еще боятся. Спецы их пролечивают капитально, после них на зоне месяц тишь да благодать.

– Что же вы так зэков распустили?

– Все через заднее место! В восемьдесят девятом к нам нового «хозяина» из обкома партии прислали – там погорел на мздоимстве. Перво-наперво он зэков собрал, заявил, что теперь их права для него главное, а с персоналом он разберется, если чего. Столько дров наломал, пока мы от него не избавились. Комиссии по правам арестованных зачастили, какие-то шлюхи с Запада, журналисты. А зэку только дай возможность покрасоваться, он вам такую сказку про больную маму и загубленную ментами судьбу сочинит… А потом, что значит – мы распустили? Посмотрите, кто сидит. Основная масса – кражи, грабежи, и притом не особо крупные. Где мафиози, наемные убийцы, волки, которые города на уши ставят? Что же вы их не ловите?

– Крупного бандюгу можно только убить. Живой он или откупится, или в Европы смоется, – вздохнул я.

– Ох, бордель первостатейный. Зэков и то жалко. Им тоже беспредел опостылел. Строгая зона – еще ничего. А что на общем режиме, в следственных изоляторах – кошмар! Закон воровской деградировал. Посмотри, воры в законе какие. Раньше по закону они не должны были больше года на свободе находиться. Вышел, отдохнул чуток, и опять домой, долг перед братвой исполнять. А нынешние – их в зону ничем не заманишь. Даже воровские татуировки перестали делать – не модно. Отмороженные в почете.

– Ничего. Все будет хорошо, – заверил я разволновавшегося майора. – Скоро братва полностью к власти придет, и тюрьмы вообще отменят как пережиток.

– Может быть, так и будет… Вон твоего ведут. Насос здесь в авторитете.

По дворику прапорщик вел Насоса. Они зашли в здание и вскоре появились в кабинете.

– Заключенный Лугин доставлен, – козырнул прапорщик.

Начальник оперчасти кивком отпустил его.

– Лугин, с тобой оперативник из Москвы хочет побеседовать. Что, должки на воле остались?

– Нет, – покачал головой Насос. – За все уплочено. И квитанция получена – приговор, – он с усмешкой посмотрел в мою сторону. – Привет, опер. Давно не виделись.

– Ты потактичнее, Лугин. Не на малине… Побеседуйте, – майор встал и вышел из комнаты.

Я пригласил Насоса присесть напротив. Колония пошла ему на пользу. Он сбросил килограммов пятнадцать лишнего веса и, хотя все равно представлял собой заплывшего жиртреста, смотрелся несколько лучше. Печати перенесенных страданий и сожалений о нелегкой судьбе я что-то на его челе не заметил.

– Кури, – я вытащил пачку сигарет и протянул ему.

По старой практике я знал, что сигареты на зоне – дефицит. Ими неплохо покупать откровенность в беседе.

– Не надо, у меня свои, – Насос вытащил пачку «Мальборо» и задымил. Я понял, что мои знания о нравах и порядках в колониях устарели и нуждаются в ревизии.

– Хорошо выглядишь, Насос.

– Вашими молитвами, – хмыкнул он. – Чего приехал? Деньги все равно вам не отдам. Они мне и здесь, и на воле пригодятся.

Насос умудрился не возместить ни копейки причиненного гражданам ущерба.

– Меня твои швейцарские счета не интересуют. Помнишь, как мы тебя брали?

– Такое разве забудешь. Дверь с треском вылетает, на пороге три опера с пушками, и вид испуганный, будто Басаева приехали брать.

– Загнул… У тебя перед нами гость был.

– Гость? У меня?.. Ну, был.

– Кто?

– Не скажу.

– Почему?

– Потому что у тебя интерес ментовский, моему, значит, прямо противоположный.

– Лучше тебе сказать.

– Чем лучше? Что ты мне сделаешь? Я и так за колючей проволокой. В Якутию сошлете?

– Расписного помнишь? А кто его на двадцать тысяч долларов нагрел – тоже помнишь? Он сильно желает узнать, кто же его так.

Насос побледнел.

– Чего ты горбатого лепишь? Эти гнилые ментовские штучки-дрючки! Лечи кого другого!

– Роспись – авторитет не в пример тебе. И деньги общаковские были. На правилку выставят – не отбрешешься, Насос. Вся у тебя надежда осталась на мое молчание, – сказал я, еще раз убеждаясь в том, как полезно порой иметь информацию о, казалось сперва, вещах бесполезных. – А молчание мое заработать надо.

– В стукачки приглашаешь? – насупился Насос и задышал астматически часто и сипло. – Ну, это ты меня плохо знаешь. Если правилка решит отвечать – отвечу.

– Оно тебе надо? Одно слово с тебя – и никаких проблем. Срок домотаешь. А подмажешь хорошенько, так выйдешь досрочно. Деньги со счета снимешь и заживешь князем.

– Вот волки… Одно слово – отвечаешь?

– Ну, может, два. Кличка. Фамилия.

– Ладно… Датчанин это был. Женя Аксютин.

– Дело приходил предлагать?

– Разговор иссяк. Ты обещал.

– Хорошо, Насос. Я обещания держу.

* * *

Бабушка Евгения Аксютина была из датских городских обывателей, которую причудливым зигзагом судьбы занесло в Советскую Россию в двадцатые годы. Евгению его заморские корни грели душу, и он не забывал в приличном обществе упомянуть о них. В тех кругах, в которых он вращался, принято давать людям клички. И Евгений Аксютин был крещен как Датчанин.

Когда началась перестройка, он пытался отыскать датских родственников. И нашел-таки. Но в Данию его не тянуло. Пришлось бы переучиваться, осваивать новую профессию. Ему нравилась и старая профессия, в которой он достиг определенных высот. Он был картежником-каталой. Во всяком случае, до определенного, трагического для него момента. В свою последнюю игру, продувшись в пух и прах, он поставил на кон свою профессию. Играл на то, что пять лет не прикоснется к картам. И проиграл. Как настоящий профессионал, вынужден был обещание выполнять.

Помимо карт, он подворовывал, садился. Потом снова крал. Специализировался по тяжелой в застой статье – кражах госимущества, которые карались гораздо серьезнее, чем покушение на имущество граждан.

В восьмидесятые годы Датчанин был видной фигурой в московском воровском бомонде. Находился в самой его гуще, где тоже было немало желающих перекинуться в картишки. Кстати, умение играть в азартные игры считалось таким же необходимым условием для воровского авторитета, как, например, не работать.

В Москве зацветал тогда рэкет. Создавались преступные бригады из воров и спортсменов – союз опыта и силы. Появлялись такие новые профессии, как киллер. Воровской мир все больше включался в перераспределение доходов теневой экономики. Воры в законе стали обзаводиться имуществом, что раньше считалось грубейшим нарушением их законов. Слово «вор» стало пользоваться уважением не только в камерах и на спецэтапах, но и в артистической, писательской тусовках.

Датчанин везде был своим человеком. Вот он сдает карты в Краснопресненских банях. Кроме него, за столом сидят великий Отари, Черкас. Суетятся банщики Витя Иткин и Марк Котляров, разносят пиво и яства. На кону сотни тысяч рублей. Победитель получит не только бешеные деньги, но и красотку на вечер в подарок – из лучших московских проституток. Авторитет и боксер Бородин проигрывает четыреста тысяч – сорок «Жигулей» по тем временам. Заплатить не в силах. С должниками разговор один – счетчик, а потом смерть. Бородин падает на колени и умоляет сжалиться.

– Ладно, потом отработаешь, – слышит он ответ.

Карточный долг – святое. Бородин становится фактически рабом… Обычный день середины восьмидесятых в элитном отделении Краснопресненских бань. Обычный расклад…

Мафию в те времена государство совсем не уважало. В Москве пошли аресты, обыски, суды и колонии. Датчанина топор правосудия миновал. Он затаился до лучших времен. А эти лучшие времена были уже не за горами. Грянул закон о кооперации, новый Генеральный секретарь ЦК начал летать птицей по заграницам и соловьем петь об общечеловеческих ценностях. И братва начала входить в силу. Воры превращались в гангстеров. Вооружались. Россия входила в черный криминальный период истории.

Приспособились к новым временам и сумели урвать жирный кусок далеко не все. Датчанин в крутые авторитеты не выбрался. Он любил спокойную жизнь. Его нервировал грохот пулеметных очередей и взлетающих на воздух машин. Чем он занимался все эти годы – неизвестно. В центре оперативной информации в разделе по авторитетам и лидерам преступной среды он не фигурировал.

Датчанин жил спокойно с женой и двумя дочерьми на квартире около Арбата. Числился временно не работающим, что сегодня не наказуемо. Не знаю, имеют ли в США или Франции безработные джипы «Черокки» стоимостью в полсотни тысяч долларов и квартиры в престижных районах. Наши безработные имеют. И Датчанин тому пример.

Образ жизни он вел тихий, не разгульный. Изредка заглядывал в китайский ресторанчик с женой и в одиночестве пропускал кружку-другую в пивной. Забирал из школы дочек, водил их по театрам. За те несколько дней, что мы за ним ходили, ни с какими подозрительными типами он не встречался. Прекрасный семьянин. Человек, достойный во всех отношениях.

– Воры на пенсии становятся добропорядочными людьми и исправно ходят в церковь, – сказал я, расстреливая из пистолета возникшую в проходе фигуру с автоматом.

– На пенсию ему рановато, недавно сорок стукнуло, – возразил Железняков.

– А они к сотрудникам милиции приравнены – выслуга двадцать лет есть, можно на пенсию, – я срезал еще одного нападавшего.

– Просто он хорошо законспирировался.

– И грабит фирмачей и коллекционеров.

Раз – еще один труп завалился на землю, заливаясь кровью.

– А заодно расхлопывает своих неудачников-подельников, – добавил я.

– Фигура загадочная. Ни по каким уголовным делам восьмидесятых не проходил, хотя общался со всеми крутыми и сам в делах был завязан.

– Надо поспрашивать о нем у старых оперов. Может, они что о нем скажут.

– А давай у Барабанова спросим, – предложил Железняков.

– А что, он эту публику как облупленную знает.

Бух, бух… Мне лупили из пистолета в спину. Я успел обернуться, но тут экран покрылся кровавыми потеками. «Все ваши жизни израсходованы».

– Теперь меня пусти, – потер руки Железняков. – А ты звони Барабанову.

Мой коллега уселся за клавиатуру. Нам в кабинет поставили новый компьютер, и теперь около него постоянно выстраивалась очередь желающих пройти по лабиринтам смерти. Забавлялись игрушкой опера, как малые дети.

Я нащелкал номер телефона.

– Лаврентий Максимович. Это Лядов из МУРа. Помните?

– А как же, – пробасил густо Барабанов.

– Мне нужно с вами переговорить по одному старому делу. Примете?

– А как же.

– Когда можно к вам подъехать?

– Когда хочешь. Я сейчас за начальника отдела. Сижу с утра до вечера за отчетами, планами и справками.

– Через часик буду.

– Позвони тогда снизу. Я к тебе кого-нибудь с пропуском подошлю.

Десятиэтажный белоснежный кубик МВД выходил на Октябрьскую площадь. С некоторых пор все запасные выходы были закрыты, а за воротами стоял бронетранспортер с зачехленным пулеметом и скучали вооруженные до зубов военнослужащие ВВ – они должны были высматривать в толпе террористов и биться с ними до последнего. В тесной будке на проходной толпился народ. Я позвонил Барабанову. По муровскому удостоверению в министерство не пройдешь. Пришлось ждать гонца с пропуском.

На территории МВД была теперь церквушка с одним золотым куполом – из мрамора, чем-то похожего на стены в бассейне. Ее построил тогдашний министр Рушайло, а открывал Ельцин, который, поднимаясь по ступеням, едва не грохнулся в обморок – охранники поддержали. Оно и неудивительно. Не знаю, правду ли говорят, что здесь расположена зловредная геопатогенная зона, из которой даже тараканы смылись, и вообще министерство стоит на месте старого кладбища. Я лично в этих стенах чувствую себя неуютно – давят они. В общем, самое место для карательного органа.

С сопровождающим я поднялся на шестой этаж, на котором расположен Департамент уголовного розыска. Барабанова я не видел год. За это время он потолстел еще килограммов на пять, но для его веса это несущественно. Миниатюрный кабинет явно жал ему в плечах. Начальник разбойного отдела Барабанов сидел перед компьютером, на дисплее которого была выведена диаграмма динамики преступлений. Отдельные кабинеты имеют в департаменте только руководители отделов.

– Бумаги, бумаги, – раздраженно прогудел Барабанов, стискивая мне руку железной лапой. – В канцелярскую крысу тут превратишься. Бюрократия просто доедает нас. Мы теперь знаешь как называемся?

– ДУР МВД.

– Во-во. Департамент уголовного розыска. ДУР! Как вы яхту назовете, так она и поплывет. Дурдом!

– Видел вас вчера в передаче «Утро Москвы».

– Да? Телевизионщики, ядреный корень, вырезали половину. Самое главное, что я говорил. Ну, что там у тебя?

Я объяснил причину своего появления.

– Знаю всю эту сволочь как облупленную, – сказал он. – Я же помню, как они авторитет зарабатывали. Угонят у какого-нибудь народного артиста машину. Тот к Отари идет – помоги, грузинский брат. Тот – нет проблем для хорошего человека, плати деньги. Машину возвращают. А угнали ее по наводке того же Отарика. Но по Москве шум – авторитет, все может. Когда обнаглели вконец, у нас следственно-оперативную группу создали под руководством замминистра. В разработку все эти банды взяли. Чего только не полезло. Махинации с чеками Внешпосылторга – «березовыми». Кидки. Вымогательства. Вычислили несколько чинов из нашего министерства, кто в их делишках подвязан. Начали мы эти группы одну за другой шерстить. Там и фигура этого недоноска Датчанина возникала. Тоже на дела ходил, обувал людей. Но его мы оставили в покое.

– Почему?

– Потому. Из КГБ надавили. Дали понять, что он их информатор. В общем, все вокруг сели, только он один не сел.

– Интересно, он до сих пор на них работает?

– Маловероятно.

Я задумчиво посмотрел в окно. Внизу около метро суетилась толпа, виднелось кафе «Шоколадница», вдаль уходили московские коробки. Над одной из них нависал огромный, этажа в три, верблюд – такая наглядная реклама «Кэмела».

– У коллег Датчанина судьба по-разному сложилась, – продолжил повествование Барабанов. – Кто до сих пор по тюрьмам мотается. Кто на кладбище. Кто в тузах в Москве. Вон бывший офицер спецназа Наемник – он у них киллером был, теперь солидной бригадой руководит.

– Это его «быки» областного рубоповца во время мероприятия застрелили?

– А как же.

– Материалы какие-нибудь остались?

– Чего захотел, – усмехнулся кисло Барабанов. – По приказу Бакатина оперативные дела по этим группам были уничтожены.

– Почему?

– У него спроси… Года четыре назад в мотеле «Солнечный» большой воровской сходняк был. Его ваш шестой отдел накрыл.

– Это когда один пахан пообещал начальнику отдела, что с него погоны снимет?

– Да. Но руководство министерства с паханом не во всем согласилось, и Миша строгачом отделался. На том сходняке Датчанин был. Но никто не знает, какими делами он занят. Присутствовал просто как почетный гость. Хотя…

– Что «хотя»?

– Слухи ходили, что он бригаду свою держит. Заказные разбои. Надо проучить конкурента? Обращайтесь. Сделает в лучшем виде.

– Искусством он не промышлял?

– Твоя линия, Алексей. Тебе лучше знать. Но, по-моему, не его это дело. Не любитель.

– А мокруха?

– Тоже был не его профиль. Но все течет, все изменяется. Датчанин всегда суров был. Руководил воровскими бригадами, там дисциплина была, как в роте почетного караула. С ним мало кто хотел работать. Как-то соучастника изувечил за то, что тот не выполнил какую-то мелочь в разработанном им плане.

– Спасибо за ценную информацию.

– Леха, не хочешь ко мне в отдел? Старшим важняком. Полковничья должность. Карьера.

– Бумаги, бумаги, – процитировал я недавние слова Барабанова.

– А, так ты неграмотный… Ну, научишься читать и писать – свистни.

– Когда это будет, – улыбнулся я…

* * *

Широкая ладонь зависла над столом, потом рухнула на золотые часы и цепко сжала их.

– Они.

– По каким признакам вы опознали этот предмет? – спросил старший следователь следственного управления ГУВД Нестеров…

Непомнящий нудно и снисходительно, как на уроке для первоклашек, начал перечислять признаки – форма, узор, надпись на крышке. Всем было и так ясно, что это именно те часы, которые похищены у него, но формальности надо соблюдать.

– Распишитесь, – Нестеров протянул протокол Непомнящему и понятым, и бумага украсилась их подписями. Полдела сделано. Наступал второй этап – гораздо более для меня интересный.

– Еще один вопрос, – Нестеров встал и подошел к другому столу, прикрытому газетой. – Вы узнаете кого-нибудь из этих людей? – Он снял со стола газету. Под ней лежали три фотографии.

Я впился глазами в потерпевшего Непомнящего. Как ни хорошо владеет собой человек, некоторые чисто физиологические реакции он скрыть не может. На этом основаны все детекторы лжи, меряющие давление, потовыделение. Опытный же оперативник может на глаз усечь непроизвольные реакции. Можно считать, что я опытный оперативник, хотя такой фокус удается мне далеко не всегда. Сейчас он мне удался. Готов поклясться, что Непомнящий вовсе и не такой непомнящий, каким хочет казаться. Он узнал одного из тех, кто изображен на фотографии. Так как два подставных лица никакого отношения к делу ни при каком раскладе иметь не могли, хотя бы потому, что давно находились в местах лишения свободы, напрашивался вывод, что узнал потерпевший Датчанина.

– Нет, не узнаю, – попытался поколебать мою уверенность потерпевший, но не слишком в этом преуспел. Он лишь убедил, что ему есть что скрывать.

– Распишитесь, – сказал Нестеров, протягивая второй протокол. – Вы свободны. Если понадобитесь – я вас вызову.

– Лучше, если опять на опознание моего имущества, – улыбнулся Непомнящий.

– Не сомневайтесь, – заверил я. – Найдем. И имущество. И преступников.

Мне показалось, что Непомнящего мои слова не слишком порадовали, его улыбка была вымученной.

– Вас подвезти? – спросил я.

– У меня своя машина. Возвращаюсь к активной жизни. Уже за рулем. Завтра – на работу.

Мы вышли из здания Следственного управления при ГУВД по городу Москве, расположенного впритык с Бутырской тюрьмой. День выдался теплый. Горожане подставляли лица солнцу, радуясь победной поступи весны.

– Сергей Иванович, будем откровенны, – сказал я. – Я уверен, что разбой был заказной. И вы знаете заказчика. Мы установим исполнителей, и вы будете иметь бледный вид.

– Вы наезжаете на меня, как рэкет, – Непомнящий с самоуверенной усмешкой посмотрел мне в глаза. – Вы бы знали, как надоела вся эта кутерьма.

– Что вы даже не рады возвращенным часам.

– Во всяком случае, вкус этой радости вы мне сильно подгорчили.

– Кто-то заказал вас поучить. Фирмачи из «Кедра»? Из «Альтаира»? Кто-то из них – больше некому.

– Смешно. У меня не крутой бизнес. У нас не взрывают конкурентов. И не насылают на них «крышу». Себе дороже получается. Не там ищете.

– Тогда почему находим?

– Не имею представления. Я и у прокурора, и у следователя требовал, чтобы не лезли ко мне на фирму. Не терзали моих компаньонов. Ведь это пустая трата времени… Ей-богу, как будто не меня ограбили, а я с кистенем стоял на дороге. Я надеюсь, вы меня за разбойника не держите? – хмыкнул он.

– Ни в коем случае.

– Хоть это хорошо.

Он вытащил из кармана ключи и открыл дверцу синего «Ниссана».

– До свидания, – кивнул он мне, усаживаясь за руль.

– До скорого.

Он так рванул с места, что завизжали колодки. Что за жизнь пошла? Почему даже потерпевшие не могут быть откровенными? Приметы времени. Всем есть что скрывать. Даже жертвам…

* * *

– Б-без грошей сижу, – человек сильно заикался.

– А я Центробанк? Я деньги печатаю? Нет работы – нет денег… Когда ты прошлые бабки спустил?

– Да разве это б-бабки?

– Тебе «Газпромом» в одиночку владеть, чтобы денег хватало. Ладно, не телефонный разговор. Будет что-то – звякну.

Запись разговора Датчанина и его приятеля, стоящего у черты бедности и клянчившего денег на жизнь, закончилась. Шеф нажал на клавишу магнитофона.

– С кем Датчанин говорил? – поинтересовался Железняков.

– Геннадий Распадин, двадцати одного года от роду. Чемпион Москвы среди юниоров по самбо, – проинформировал Семеныч.

– Думаете, он при делах? – спросил Железняков.

– Надеюсь. Пока единственная интересная связь Датчанина. Наружка за Датчанином, между прочим, почти неделю ходит. Больше десяти дней мы ее держать не имеем права. Надо что-то решать.

– Можно произвести у Датчанина обыск и спрятать его в клетку, – сказал я. – Но он тертый калач. Много у нас шансов, что он расколется, когда мы найдем краденое или хотя бы завалящий ствол?

– Немного, – согласился шеф. – Что залог успеха в оперативной деятельности? Наступательность и напор.

– К отчетному собранию готовитесь? – осведомился я.

– Нет. К раздаче вам ценных указаний. Необходимо подстегнуть события. Пускай Датчанин сам принесет нам награбленное.

– А в чем юмор? – непонимающе спросил Железняков.

Шеф одарил его рассерженным взором, снял трубку и нащелкал номер.

– Александр, зайди ко мне с материалами по аргентинцам.

Быстрый, порывистый Саша Симонов обладал ярко-рыжей шевелюрой и талантом артиста. Мы его использовали, когда нужно было затеять какой-нибудь спектакль. Последняя его гастроль была связана с нашим делом. Саша прекрасно сыграл уголовника, пришедшего требовать долги за Рому Лазутина с Малыша, чем привел того в шок и сделал податливым. Психологически точно просчитанная комбинация сработала, и Малыш бросился ко мне за помощью, не ведая, что я все это и придумал.

– Излагай, – велел шеф.

– Педро Зарате, – Симонов положил на стол фотографию полного, насупившегося азербайджанца средних лет с глубокими залысинами. Впрочем, это был вовсе не азербайджанец, а аргентинец, хотя по внешности он вполне мог торговать грушами или анашой на Черемушкинском рынке. – Босс фирмы «Запад-Континент». По данным Интерпола, фирма представляет собой шарашкину контору с весьма темными связями, возможно, корни ее уходят в наркобизнес. Порядочные дельцы с Зарате на Западе и в родной Аргентине не водятся, чего не скажешь о наших властях предержащих. Вот, пожалуйста.

Симонов положил на стол еще одну фотографию. Там «азербайджанец» был с пейсатым израильтянином, притом лицо последнего мне показалось знакомым. Покопавшись в памяти, я понял, что это вовсе не израильтянин, а замминистра экономики России.

– Снято на закрытой даче, – пояснил Симонов.

– Где взял фотку? – спросил Железняков.

– Где взял – там уже нет. У Зарате хобби, даже болезнь – антикварные золотые поделки. Визиты в Москву он использует не только для того, чтобы обниматься с замминистрами и разворовывать нашу медь и теплоходы, но и для пополнения коллекции. Скупает ценные вещи и вывозит в родные края.

– А таможня где?

– Правильный вопрос. Вот еще одна фигура, – Симонов вытащил из папки следующую фотокарточку. С нее нам улыбался жгучий брюнет, из тех, что поют серенады по ночам и с балкона им в объятия падают размякшие дамы, – Рамон Мендос. Третий секретарь посольства Аргентины. И тоже любитель русской старины. Возит ее ящиками в дипломатическом багаже. Управы на него нет. Досматривать этого героя-любовника из телесериалов мы не имеем права.

Знакомая история. Кому, как не дипломату, удобнее всего возить наркотики и произведения искусства?

– Через Мендоса Зарате достает «антики». Не брезгует краденым. Раньше Мендос работал со Штангистом…

– Благополучно нами посаженным, – добавил я.

– Верно. Мендос остался без поставщика. Во всяком случае, без такого, кто дает гарантию качества предмета. Шушера, торгующая награбленными новодельными иконами в Измайлове, его не интересует. Теперь Зарате в печали. Ему скоро домой возвращаться, там кока уже созревает. Как же из Москвы да без сувениров?

– Надо искать ему поставщика, – резюмировал шеф.

– Датчанин? – хлопнул я в ладоши.

– Точно. Датчанин ищет, кому продать хороший товар. Мендос – у кого купить. Оба бредут в потемках без фонарей, и сами никогда друг друга не найдут. Поможем?

– Я – «за». Но как? – пожал я плечами.

– Опера мы или несмышленая пацанва? – встрепенулся Железняков. – Придумаем. Например…

Думали мы, думали и наконец надумали. Изысканная сложная многоходовка. Цель всей путаницы одна – если враг поймет, что его провели, он не должен узнать, на чем и как прокололся и кому обязан небом в клеточку. В этом отношении мы выдумали безупречную комбинацию. И начали ее реализовывать…

И в результате вечером в тихом небольшом ресторанчике в центре Москвы встретились Датчанин и два аргентинца. Мендос служил у Зарате переводчиком, суетился и вообще вел себя как «шестерка», чем сильно ронял свое высокое дипломатическое звание. Прослушать разговор наружке не удалось. Зато моя коллекция пополнилась снимком – Зарате просматривает фотографии, которые ему преподнес Датчанин. Нетрудно догадаться, что на них изображен предлагаемый товар.

Расставшись с иноземными любителями древностей, Датчанин отправился домой. Там он занялся названиванием самбисту Распадину.

– Гена, на послезавтра работа. Возьми пару ребят на страховку.

– Д-делать что надо?

– Ничего. Просто постоять, изобразить шкафы. Слишком много не обещай – работа не пыльная и безопасная.

– А мне?

– А с тобой сочтемся. По совести.

– Когда? Г-где?

– Завтра давай встретимся в Александровском саду на старом месте. Обговорим. В два часа.

– Дог-говорились.

Голос у самбиста был радостный. Рано радуешься, дружок.

* * *

– Вон наш дон Педро. Из Бразилии, где живут много обезьян, – сказал Железняков.

– Из Аргентины… Дай сюда, – я взял у него бинокль и навел резкость. – Ага, и шавка посольская с ним.

Мы выставились во дворе дома рядом с метро «Орехово». Позиция удобная. Через эстакаду – дом, у подъезда которого остановился синий «Мерседес» третьего секретаря посольства Аргентины Рамона Мендоса. Все было как на ладони. Правда, из-за большого расстояния приходилось пользоваться оптикой. Но за аргентинцами и Датчанином есть еще кому посмотреть – силы мы привлекли значительные. И не зря. Перед встречей заморские гости несколько раз проверились, стандартными трюками пытаясь выявить наличие наблюдения. Датчанин тоже попытался обнаружить «хвост». Ничего у них не получилось. Они уверены, что никто их не потревожит.

– Та-ак, – протянул я. – Зашли в подъезд.

– Объект один и два в подъезде номер три, – доложил «союзник» – так обычно называют оперативников из наружки.

– Мне нужен номер квартиры, – сказал я.

– Попробуем, – отозвался «союзник».

Через некоторое время прошло сообщение:

– Четвертый этаж. Квартира сто сороковая.

– Молодцы! – воскликнул я.

– Говорит Двенадцать-пять, – зашуршала рация. – Подводим третий объект.

Группа «союзников», ведущая Датчанина, появилась в зоне радиослышимости.

– Двенадцать-один, ответьте Третьему. Какова расстановка сил? – произнес я в микрофон.

– Объект три на своем «контейнере». За ним – «Жигули»-«девятка» с тонированными стеклами. В ней три «быка» – объект четыре с двумя подельниками.

– Понял. Отбой.

Джип остановился во дворе дома, недалеко от синего «Мерседеса». «Девятка» с тонированными стеклами встала на обочине шоссе.

– Объект три заходит в подъезд, – донеслось из рации.

Вижу. Все вижу. Датчанин – элегантный, в костюме с иголочки, в руке – портфель. Только бы товар был у него с собой.

Двое «быков» вошли в подъезд вслед за ним. Будут подстраховывать на всякий пожарный. Не доверяет Датчанин торговым партнерам. Нет чтобы взять пример со своих заморских друзей – те прибыли без охраны, надеясь на честное русское слово. А может, Датчанин решил их кинуть? Вот было бы здорово.

– «Быки» пристроились на лестничной площадке на четвертом этаже, – сообщил «союзник». – Дисциплинированно ждут.

Я тоже решил подождать. Пускай договаривающиеся стороны расслабятся, займутся делом…

– Ну что, достаточно? – через пять минут спросил я Железнякова.

– Созрели груши. Пора начинать трясти, – кивнул Железняков.

Я взял микрофон, повторил порядок действий.

– Начинаем.

Вырулив на шоссе, я покрутился, перескочил на встречную полосу и остановил машину у двора.

– Пошли, Егор.

Железняков перекрестился, щелкнул затвором «макарова», поставил «игрушку» на предохранитель и сунул в кобуру.

«Быки» скучали на лестничной площадке. Один из них – широкоплечий, с мясистым бритым затылком, в кожаной куртке – сидел на ступенях. Второй – высокий, с длинными волосами, перетянутыми сзади резинкой, – смотрел в окно.

– Привет, орлы. К стеночке. Милиция, – я вытащил пистолет.

Бритозатылочный на глазах начал бледнеть. Бог ты мой, чего же нас так пугаться?

– Вы чего, мы никого не трогаем, – завел обычную волынку волосатый.

– Стоять! К стене! – Сверху, как землетрясение, обрушились собровцы. Привычно рукоятки заходили по ребрам, и «быки» прокляли свою нерасторопность. Когда говорят к стене – надо выполнять немедленно.

– У этого ствол, – сообщил мне старший группы, приподнимая куртку размазанного в тонкий слой по полу волосатого. «ТТ» «желтой», китайской, сборки был приткнут сзади за ремнем брюк – чтобы легче было в случае чего выхватывать.

– А у второго – электрошоковая дубинка. И рация «Моторолла».

– Мафия, – хмыкнул я.

– Вы нас не за тех приняли, – продолжал лепетать бритозатылочный.

– Пасть захлопни, – дружески посоветовал собровец.

– Теперь пошли дальше, – приказал я и направился к дверям сто сороковой квартиры.

Дверь, на наше счастье, оказалась деревянной, а не металлической. Металлическую можно взять только «ключом» – специальным взрывным устройством. Вещь слишком эффектная – вместе с бандитской дверью сносит двери всех соседей. У бабушек и дедушек начинаются сердечные приступы, а домашние собаки теряют аппетит. Огромный собровец с кряканьем снес деревянную дверь плечом, и мы ворвались в квартиру.

– Милиция! Всем оставаться на местах! – порекомендовал я.

За мной маячил технарь с видеокамерой. Он фиксировал на видеопленку трогательную сцену – укрепление дружбы и сотрудничества между латиноамериканской и российской мафией. Изо рта сидящего в кресле дона Рамона выпала сигарета и теперь жгла ковер. На журнальном столике перед пристроившимся на диване доном Педро были разложены золотые побрякушки. Он таращил на нас глаза, как просчитавшийся не в свою пользу азербайджанский торговец бананами на Черемушкинском рынке. Датчанин впился пальцами в подлокотники кресла и метал глазами молнии. Рядом с ним на полу лежал кожаный «дипломат».

– Здесь будет произведен обыск, – сообщил я.

– Провокация! – взвился Рамон Мендос, дало знать о себе дипломатическое воспитание. – Вы не имеете права!

– Имеем, – резонно возразил я. – Вот постановление о производстве обыска.

– Это провокация!

Датчанин молчал. Дон Педро Зарате забалабонил что-то на своем языке, а Рамон замахал руками.

– Здесь можно переговариваться только на русском, – отрезал я. – У нас есть свой переводчик. Все через него.

– Вы не можете! – Дипломат возбуждался все больше. – Провокация!

В квартире стало тесно от оперативников, понятых. Началась обычная суета и столпотворение. Я подозвал техника с видеокамерой и понятых. Открыл кожаный «дипломат». В нем лежали пачки стодолларовых купюр.

Мы развели всех по разным комнатам и начали требовать объяснения, чем этот интернационал здесь занимался и кому принадлежат предметы.

– Я ничего не скажу, – Мендос говорил с сильным акцентом, но фразы выстраивал безукоризненно. – Я буду жаловаться! Вы не имеете права! Я сейчас уйду. Неприкосновенность.

Мендос действительно попытался пробиться через меня с кухни. Интересно, на что он надеялся?

– Русский хорошо знаешь? – Я взял его за шкирман и встряхнул. – Тогда слушай. Закрой варежку. Раззявишь ее, только когда я что-то спрошу, чурка долбаная.

Егор поморщился. Ему, гуманисту, претили и такие слова, и такие действия. Все-таки с посольской штучкой дело имеем. А только мне плевать. Я же не в МИДе работаю.

– Откуда деньги и золото? – полюбопытствовал я.

– Деньги сеньора Зарате, – затараторил дипломат. – Золото – русского сеньора.

– Понятно. Купля-продажа. Незаконные валютные операции. Вы – посредник. Высылка из страны, дон Рамон. Здесь вам не Бразилия.

– Я из Аргентины, – подавленно произнес третий секретарь. – Не было сделки. Не доказано. Провокация.

– Понятно. Дон Педро без чемодана с деньгами не ходит. А русский сеньор без чемодана с золотом. Это вы в МИДе объясните. Кстати, вещички-то у вашего русского приятеля краденые.

– Мы ничего не знали!

– Разворовали вы, обезьяны, Россию, – вздохнул я. – Егор, обеспечь права неприкосновенного гостя. Созвонись с кем надо.

– Вы оскорбляете представителя большой суверенной державы. – Рамон Мендос напыжился. – Вам провокация даром не пройдет.

– Сейчас в лоб получишь, дипломат, и все дела. Все равно ничего не докажешь. Не в контрразведку попал – этикету не обучены. Так что лучше не выделывайся, – я похлопал третьего секретаря ладонью по загривку. Подонки, разворовали мою страну. И еще расшаркивайся перед ними. Не дождется.

– Вы с нами так обращаетесь, потому что мы представители страны третьего мира, – обиделся третий секретарь. – С американцами вы бы такого не позволили.

– Еще как позволили бы.

Год назад мы крутили убийство. Один из свидетелей, подвязанных в темных делах, был сотрудником посольства США. Вызвали его в отделение милиции. Приехать он приехал, но наглый бесконечно и безудержно – представитель державы, завоевавшей мировое господство. Не говорит, а цедит. Как на бабуинов на нас смотрел. А ребята в отделении нервные попались, прописали ему порцию тумаков. Куда только весь лоск делся? Запел лучше штатного осведомителя…

– Леш, на секунду, – вызвал меня в коридор Симонов. – У нас тут такие дела… Распадин ушел.

– Твою мать! Как? Вы же его контролировали!

– Самбист как чухнул, что тучи сгущаются, по газам – и вперед. Мы на такой поворот рассчитывали. Думали его по дороге перехватить. Но у нас мотор сдох. Не завелся даже, зараза. Чего, не знаешь, на каком старье работаем?

– Распадин у метро «Автозаводская» живет. Бери двух ребят, и двигаем к нему до хаты с обыском, – приказал я.

* * *

– Милиция, открывайте! – гаркнул я, прикидывая, придется ли выбивать и эту дверь.

– Ой, сейчас, – послышался женский голос, и дверь приоткрылась, правда оставшись на цепочке.

Хозяйке квартиры на вид можно было дать лет сорок пять. Собранные назад некрашеные волосы с обильной сединой старили ее.

– А документ покажите.

Я показал удостоверение. Женщина, подслеповато щурясь, изучила его и сняла цепочку.

– Проходите, пожалуйста.

– Геннадий дома?

– Утром как ушел, так и не появлялся. За ним не усмотришь… У меня беспорядок, не обращайте внимания.

Особенного беспорядка я не заметил. Хозяйка, видимо, относилась к категории женщин, для которых не на свое место положенная книга – уже кавардак, а брошенная на стул одежда – индонезийское цунами.

– Как вас зовут?

– Валентина Николаевна. Я тетя Геннадия.

– Мы сотрудники Московского уголовного розыска, – я представился сам и представил остальных. – У вас будет произведен обыск, – я протянул постановление.

– Производите, – грустно и устало кивнула Валентина Николаевна. Кажется, она внутренне давно была готова к подобным неприятностям. – Что он опять натворил?

– Подозревается в совершении преступления.

– Преступления, – она опять вздохнула. – Вот беда-то. Все у мальчонки криво-косо в жизни. Так уж на роду написано, – она махнула рукой.

– Что, с детства связался с плохой компанией?

– С плохими родителями. Он сын моей сестры. Она и ее муж совсем пропащие. Сегодня она пьет и его матом кроет. Завтра он пьет – ее бьет. Мальчонке тоже доставалось. Ему лет пять было, родители пить ушли и на пять дней загуляли. Он один жил. Стеснялся из окна выглянуть, помощь позвать. Оголодал-то как. Я его увидела – в чем только душа держится. Испуганный, дрожащий, как мокрый котенок. После этого заикаться начал. Я тогда его забрала и добилась, чтобы Наташку с ее пропойцей родительских прав лишили. С того времени он у меня и живет.

Я только кивал. Сколько мне довелось слышать подобных историй. Обычная житейская гнусь, когда дети страдают от вечно пьяных, живущих впотьмах, в дыму родителей. До семи лет формируются основы личности человека. Травмирующие ситуации, которые у него были в этот период, он пытается повторить уже будучи взрослым, чтобы избавиться от вбитых пьяными родителями комплексов. Отсюда у многих страсть к насилию, преступлениям. Дети из трудных семей слишком часто становятся преступниками.

– Да и потом у Гены все как-то не так, не как у людей складывалось. С мальчишками плохими в школе связался. Хулиганить начал. Табачный ларек со старшими ребятами обокрал. Вижу, пропадает мальчонка. Тогда муж мой Сергей Владимирович, царствие ему небесное, отвел Гену в спортшколу. Думали, ветер в голове гулять перестанет. И правда, спортом занялся, компанию свою бросил. Чемпионом стал. Мы надеялись, что после школы на завод Лихачева пойдет работать. И я, и муж мой покойный всю жизнь ЗИЛу отдали. Эх, – она махнула рукой, – какой там завод! Месяцами денег не получаем. Вот и пошел Гена охранником в фирму. Молодой, здоровый парень – и в вахтеры устроился. И счастлив. Ох, беда. Как же нас до такой жизни-то довели?

– Довели… Так что, начинаем обыск? – спросил я.

– Ищите. Только ничего не найдете. Я бы сама отдала, да только Гена ничего неположенного бы домой не принес. Меня побоялся бы.

Появились понятые. Были соблюдены формальности, и начался методичный обыск. Пока мои ребята работали, я продолжал беседу с Валентиной Николаевной. Меня интересовали знакомства Геннадия, связи, как он жил.

– Однажды он домой пришел совсем с лица опавший. А потом какие-то бандиты приходили, его прямо у нас в квартире били. И Женьку, моего младшего, тоже ударили, а мальчонке всего десять лет. Меня запугали, убить обещали, если на помощь звать буду. Потом я хотела в милицию звонить, но Гена чуть ли не на коленях умолял этого не делать. Мол, какие-то у них там свои дела. Ох, страху мы тогда натерпелись.

Так, на Самбиста наезжала какая-то крутизна. Очень любопытно.

– Потом он как-то все уладил. А чуть позже у него деньги завелись. Видео купил. Машину. Мы с мужем на машину лет десять копили, а Гена за полгода купил. Ох, непорядок. Шальные деньги до добра не доводят.

– Этого человека среди его знакомых не было? – Я показал фотографию Датчанина.

– Видный мужчина. Серьезный, – оценила Валентина Николаевна. – Нет, не было.

Понятно, домами Самбист и Датчанин не дружили.

Мебели в квартире было немного. Мы быстро убедились, что ничего интересующего нас здесь нет. Пора закругляться. Напрасно только через пол-Москвы прокатились, бензин пожгли. Еще бабушка надвое сказала, что Самбист участвовал в нападении на квартиру писателя. Может, Датчанин его использовал лишь в массовках, когда надо было продемонстрировать игру мышц…

На лестничной площадке стукнула дверь лифта. В замочной скважине заворочался ключ.

Я приложил палец к губам и махнул рукой Симонову. Мы встали по обе стороны двери. Я расстегнул пиджак, чтобы рука была поближе к пистолету – мало ли что. Дверь резко распахнулась, и…

– Где же тебя носит, горе луковое? – всплеснула руками Валентина Николаевна. – Занятия два часа назад закончились.

На пороге стоял полноватый, с веснушчатым хитрым лицом мальчонка, руки его были испачканы синей пастой, на щеке и кончике носа тоже приютились синие пятна. Похоже, он с усердием постигал школьные премудрости.

– Я не луковое, – резонно и степенно возразил мальчишка. – И не горе.

– Ох, болтать горазд. Иди на кухню. Обедай. Не до тебя сейчас.

– А дяди из милиции? – Мальчонка окинул нас изучающим взглядом. – За Генкой пришли?

– Женя, иди на кухню!

Женька еще раз с интересом оглядел присутствующих и нехотя отправился куда послали.

– Все время за него волнуюсь. Вон двое из его класса под машину попали. На шоссе машины мыли. Деньги зарабатывали. Это в десять-то лет. Ох, беда…

Наконец мы обшарили последний угол, перетряхнули последний ящик письменного стола. Я усадил Симонова писать протокол обыска.

– Пиши тут за всех, – ворчал он. – Штабного писаря нашли.

– У тебя почерк и стиль, Сашок.

У Симонова действительно был каллиграфический почерк, сильно нравившийся шефу, а также грамотный милицейско-протокольный стиль. Так что на всех мероприятиях он был обречен писать протоколы – занятие нужное, но неблагодарное.

Я отправился на кухню. Женька сидел там, раскачиваясь на стуле. Перед ним стояла большая фарфоровая чашка с чаем и тарелка с бутербродами с ветчиной. Бутерброд с сыром жевал он меланхолично и без аппетита.

– Дядь, а вы правда милиционер?

– Ты сомневаешься?

– И пистолет есть?

Я продемонстрировал кобуру.

– Ух ты… А вы следователь или инспектор?

О, эпоха детективов и всеобщей криминализации. Уже третьеклассники ориентируются в тонкостях уголовного процесса.

– Инспектор.

– Класс! Я тоже хочу стать инспектором… Или гангстером. Как в «Схватке». Вы смотрели «Схватку»?

– Нет.

– Правда? – спросил он разочарованно. – В общем, гангстером быть тоже класс. Как вы думаете, кем лучше?

– Думаю, инспектором.

– У гангстеров денег больше. Но они плохие. А у инспекторов денег нет, но они правильные.

– Выбирай. А брат у тебя из кого – из правильных или неправильных?

– Генка правильный. Он крутой. Как Лундгрен. Или Ван Дамм в «Двойном ударе». Вы смотрели «Двойной удар»?

– Нет.

Я резко падал в его глазах. Еще немного, и мой авторитет не спасет даже пистолет под мышкой.

– Так вы что, Лундгрена не знаете?

– Нет.

Женька посмотрел на меня с удивлением, будто я заявил, что не помню, как зовут меня самого.

– У меня наклейка с ним есть. Сейчас покажу.

Женька вынул из портфеля альбом с марками и начал его перелистывать. Вынул наклейку, на которой был изображен экипированный под киборга тип.

– Вот он.

Оценить достоинства Лундгрена я не смог – изображение было слишком крохотным. Меня заинтересовало другое. Еще как заинтересовало.

– Ну-ка, дай взглянуть.

Я взял у Женьки альбом и перевернул страницу.

– Это откуда? – спросил я.

– Генка дал.

Насколько я помнил, разложенные на странице марки были похищены при налете на квартиру коллекционера Порфирьева…

* * *

Датчанин пользовался пятьдесят первой статьей Конституции – своим правом не давать показания. Пяти минут общения с ним мне хватило, чтобы понять – заставить говорить подобного субъекта смогли бы только специалисты ведомства старика Мюллера. Такие прожженные урки колятся только под давлением неопровержимых доказательств, да и то, когда им это выгодно. Сейчас Датчанин такой выгоды не видел, поэтому коротко изложил фантастическую незатейливую историю о том, как незнакомец у Главпочтамта дал ему чемодан и попросил отнести по указанному адресу. Предложенные за это пятьдесят долларов показались безработному Аксютину суммой значительной. Он согласился. И был почему-то задержан милицией.

Рассказывать о том, что каждый шаг Датчанина фиксировался видео– и звукозаписывающей аппаратурой, мне не хотелось. Придет еще время для серьезного разговора. Подождем.

В нашем кабинете на Петровке мы с Железняковым начали подробно описывать и фотографировать изъятые богатства. Посмотреть было на что. Золотая фигурка изогнувшегося в стремительном прыжке оленя – застежка плаща знатного скифа, похороненная вместе с ним в степном кургане. Дорогая штучка, хотя после Октябрьской революции, когда шла дешевая распродажа культурного наследия, новые хозяева умудрились продавать такие застежки иностранцам по три-четыре фунта стерлингов… Звезда ордена святого Андрея Первозванного – на аукционе Тиса в Нюртингене такая была продана за двадцать семь тысяч марок… Столовый прибор Фаберже… Изящная солонка – французская придворная эмаль семнадцатого века, возможно, ею пользовался сам Король Солнце Людовик Четырнадцатый…

– Ну что, закончили описание? – осведомился Саша Симонов, влетевший в кабинет. Он, как всегда, был чем-то озабочен. – Леш, дай марки посмотреть. Я их на хате только мельком видел. Лучше любого эксперта классифицирую.

– А чего их смотреть – марки, они и есть марки, – ответил я, глядя на возбужденного Симонова.

– Леш, ты мою страсть знаешь. Не буди во мне зверя.

– Аж побледнел весь, юноша, – усмехнулся я. – Бери. Только не укради ничего.

– За кого ты меня принимаешь?

– За чокнутого филателиста.

Симонов вцепился мертвой хваткой в альбом и отправился в свой кабинет. Снова возник он на пороге часа через два. У него был вид человека, стоявшего на стройке под стрелой и этой же стрелой слегка пришибленного.

– Насмотрелся? Ты как гашиша накурился, – отметил Железняков.

– Обалдеть можно, – покачал головой Симонов. – Вы бы только знали, что нашли.

– Ты нам и расскажешь.

– Помните, дочка Порфирьева говорила, что одну особенно дорогую марку отец ее даже не включил в каталог своих ценностей. Мы не знали, о чем речь… Вот она, эта марка.

Симонов ручкой показал на грязный, исчерканный штемпелями кусок бумажки.

– Ты не путаешь? – спросил я. – Дрянь какая-то.

– Путаю, ха!.. Вы вообще знаете, что такое марки? Скажете, что это просто знак оплаты сбора за пересылку почтовых отправлений?

– Мудрено, но по существу, – кивнул Железняков.

– Первая марка появилась в начале девятнадцатого века в Англии. – Симонов завел любимую пластинку. Обычно слушателей у него немного, а точнее – нет совсем. Но теперь мы по долгу службы обязаны выслушивать его лекцию. И он, счастливец, ловил момент. – Первая в мире марка была с профилем королевы Виктории. Хотя правила та больше полусотни лет, на марках великая королева не старела. Вот самая первая марка, – он показал на небольшую блеклую марку.

– Ты что? Правда? – заинтересовался я.

– У тебя реакция дремучего непрофессионала. Эта марка не представляет никакой ценности. Их тьма. Другое дело редкие марки. Самая дорогая марка в мире, Розовая Гвиана, в семидесятом году была продана почти за триста тысяч долларов США. Нужно учитывать, что с того времени цены на эти вещи взлетели очень сильно, а доллар рухнул. И на сколько она тянет сейчас, не скажет никто. Такие вещи продаются редко, и аукцион с ними – событие исключительное.

– Три сотни тысяч. Солидно, – оценил Железняков.

– Самые дорогие марки появлялись по случайности. Например, Голубая Гвиана не стоит ничего. Но рабочие перепутали краску, и появилось несколько розовых экземпляров, которые стали стоить безумные деньги. Второе место по ценности занимает Маврикий. Эта марка появилась по пьяному делу. Жена губернатора далекого провинциального острова Маврикий разослала приглашение на бал со специально изготовленной по этому поводу маркой. Пьяный рабочий напрочь забыл текст, и вместо «Почтовая марка» там было изображено «Сбор погашен». Марки сожгли. Осталось лишь двадцать штук.

– Вот так по ошибке глупые, никчемные, бесполезные в хозяйстве вещи приобретают огромную ценность, – подытожил Железняков.

– Ну и что? Это судьба и большинства произведений искусства. Возьмите живопись. Там что, все определяется качеством? Портрет на уровне фаюмского сегодня напишет любой более-менее приличный художник в свободное от работы по изготовлению конфетных оберток время. Но фаюмским портретам две тысячи лет, и их считаные единицы, а конфетных оберток, пусть даже и очень красивых, миллиарды. Немало художников способны создать полотна не хуже большинства импрессионистов. Но импрессионисты были первыми и протоптали дорогу, и их последователи считаются обычными подражателями или, ну, если очень повезет, продолжателями. Абстрактные полотна с эстетической точки зрения вообще не стоят ничего, лучшие их образцы годятся разве только на обои, но – реклама, рынок, бизнес.

– Умный ты, – покачал я головой. – А Рембрандт, Серов, Веласкес? Да те же Клод Мане, Гоген?

– Это пики. Заснеженные неприступные вершины. Но не о них речь. В ряду случайных объектов всеобщего обожания и безумных денежных трат марки занимают свою нишу… Вы говорите, они ничего не стоят. А кипящие страсти, бешеные деньги, аукционы, интриги вокруг них! Кровь, наконец! Нет, ребята, эти вещи достойны уважения.

– Сократ ты наш, – хмыкнул я. – Какие тут ценные марки?

– Несколько. Нью-йоркский десятицентовик. До того как почтовое ведомство США начало централизованно выпускать марки, каждый почтмейстер печатал свои. Среди них попадаются весьма ценные. Но десятицентовик просто мусор по сравнению с этой. Пятикопеечная тифлисская марка.

– Что в ней особенного? – недоверчиво произнес Железняков. – На вид за нее больше пяти копеек и не дашь.

– Ага, пять копеек. В мире их три. Они принадлежали самому Фаберже. В двадцатые годы были проданы на аукционе в Европе. В семидесятые снова выставлены на продажу в США. Вы нашли четвертую марку, и тянет она, уверяю вас, на сотни тысяч долларов. Вы не представляете, какой шум поднимется у филателистов после подобной находки. Это все равно как археологам раскопать нетронутую египетскую гробницу.

Я задумчиво погладил поверхность альбома, осторожно провел пальцем по поверхности тифлисской марки.

– Сотни тысяч долларов. И золотишко еще… Преступление совершено виртуозно. Чувствуются рука мастера и солидная подготовка. В таких случаях товар уходит моментально, каналы сбыта просчитаны. А здесь что? Мало того что разбойники по всей России за бесценок предлагают дорогие вещи и никак не могут их скинуть. Да еще марки, стоящие целое состояние, отдаются третьекласснику, который рад сменять их на наклейки с динозаврами. Что все это означает, господа офицеры? – обвел я взглядом ребят.

– Заказчик и наводчик, возможно, он в одном-единственном числе, исчез, – предположил Железняков. – Умер. Сел в тюрьму. Уехал в Израиль.

– Завязал и ушел в монастырь, – поддакнул я.

– Утонул в бочке с вином, – включился Симонов.

– Надо искать Самбиста и спрашивать, что он думал, даря братишке марку стоимостью в гараж «Мерседесов»…

* * *

Искать кого-то в гигантском мегаполисе Москве можно сколь угодно долго. Если, конечно, не знаешь, в каком именно месте искать. Мы не знали.

Самбист подался в бега. Дома не появлялся. У знакомых, чей примерный список мы взяли у Валентины Николаевны, он тоже не возникал. Мы уже начинали подумывать, что он уехал из столицы. Тогда, как поется в старой песне, его адрес – не дом и не улица, его адрес – Советский Союз или как там бишь его – Союз Независимых Государств. Мы наложили арест на почтово-телеграфную корреспонденцию, поставили телефон на прослушку (чего стоило шефу выбить точку – это одному ему известно!) и стали ждать. Точнее, заниматься своими делами, которых у нас и без Самбиста выше крыши.

Через три дня в доме Валентины Николаевны зазвонил телефон. В трубке раздался голос Самбиста, который могла слышать, конечно, не только его тетя, но и много других людей. Таких, как я и Железняков.

– Т-тетя Валя, – последние дни для Самбиста даром не прошли, он заикался больше, чем раньше. – З-здравствуй.

– Гена! Что же ты делаешь, негодник?! Мы тут все извелись, я себе места не нахожу.

– Так п-получилось.

– За тобой милиция приходила. Что ты натворил?

– Нич-чего… Я…

– Совсем ты не жалеешь ни меня, ни Женьку. Как ты мог?

– Они нап-путали все. Тетя Валя, не п-плачь. Так п-получилось…

– У тебя все время так получается…

– Я дома буду через месяц. В т-три девушка зайдет. Б-блондинка. Надя. Дай ей т-триста долларов, в б-буфете я запрятал. Дж-жинсовую куртку. И плеер с кассетами «Ч-черный кофе» и «Стрелки»…

– Гена, я требую, чтобы ты пришел домой. А потом в милицию. Если не виноват, разберутся и отпустят.

– Ничего ты не п-понимаешь. Так г-гадско все получилось. П-потом расскажу. Женьке скажи, чтобы м-машины мыть не х-ходил с Васькой. Все уши п-п-поотрываю.

– Гена…

Гудки.

Звонил Гена из телефона-автомата. Дитя малое – плеер ему подавай и «Черный кофе»…

Надя – худая, очень юная, в мини-юбке и с излишней косметикой блондинка – появилась в точно назначенное время. Она вошла в квартиру и вскоре вышла оттуда с объемистым целлофановым пакетом. Он раздулся от джинсовой куртки и большого китайского термоса. Валентину Николаевну, скорее всего, взяло сомнение, что такое юное белокурое создание прокормит прожорливого мастера спорта, и послала племянничку супа. Блондинка, стуча каблуками и не оглядываясь, направилась к метро «Автозаводская». Задержалась у ларька.

– Сейчас затоварится и в метро нырнет, – вздохнул Железняков, раскуривая сигарету и опуская боковое стекло – в отверстие устремился струйкой дымок.

Блондинка купила бутылку «Чин-Чина», пачку сигарет и пошла ко входу в метро.

– Черти ее дери, – хлопнул по панели Железняков. – Нет чтобы на такси прокатиться.

– Придется тебе и Саше ее провожать.

В метро рации не работают, а вслед поезду по рельсам на «жигуле» не пристроишься. Приходилось разделяться.

– Я в контору, буду сидеть на телефоне и со спецназовцами ждать звонка, – я взял микрофон рации. – Говорит Первый. «Тяжелые», отбываем на базу.

Железняков вышел из машины. Я включил двигатель и тронулся с места. За мной пристроилась синяя «Ауди» отряда милиции специального назначения – нашего муровского подразделения, созданного для задержания вооруженных преступников. В былые времена мне пришлось послужить в нем и быть на одной из операций сраженным вражьей пулей. Понятное дело, не до смерти.

На Петровке я и двое бойцов просидели в моем кабинете сорок минут. Бойцы были слегка на взводе. Им хотелось, чтобы у меня все вышло и чтобы нашелся клиент, которого брать. Спецназовец, которого не тянет на горячую работу, – уже не настоящий спецназовец. Лезть под пули, на амбразуры можно только на энтузиазме, поскольку деньги за ратный труд получают ребята слезные, куда меньше, чем занимающиеся на рынках поборами богатыри из муниципальной милиции. За сотню баксов бросаться на чеченские амбразуры и освобождать заложников – в мире больше таких чудаков не найти. А у нас есть. По энтузиазму мы впереди планеты всей.

– Ну чего, где твой убийца? – спросил голливудский красавец атлетического сложения спецназовец Витя Павин.

– Будет тебе убийца.

Тут раздался телефонный звонок. Звонил Железняков:

– Выпасли. Он на хате у этой голубы. Точно. Мы его засекли.

– Сами не проявились?

– Обижаешь, Леша.

– Давай адрес.

Он продиктовал адрес и добавил:

– Дверь деревянная, но крепкая. Пусть ребята «отмычку» прихватят.

– Они без нее не ездят.

– Жду.

Проживала блондинка на самой окраине, у черта на рогах в четырехэтажном доме, построенном военнопленными после войны. Москву я знаю неплохо, но плутали мы долго, пока не добрались до места. Железняков ждал нас во дворе. Он сидел на лавочке около песочницы и мило о чем-то беседовал с пенсионерками, выгуливавшими карапузов. Завидев нас, он махнул рукой и подошел.

– Третий этаж. Вон окна, – он указал на два окна.

– Точно он там? – спросил я.

– Точно. Мы голоса из квартиры слышали. Если только у блондинки еще паренька не имеется по имени Гена.

– А он не утек, пока ты тут с бабушками-старушками власть костеришь?

– Сашок на лестничной клетке. Контролирует.

– Ясно. – Я сориентировался и выдал мудрое решение: – Егор, ты со спецназовцами иди в хату и выставляй дверь. А я тут подожду, на случай, если он из окна выпорхнет.

– Только поймать его на руки успей, – улыбнулся Павин. – Мы тебе его из окна выбросим.

Павин вытащил из багажника огромную кувалду – это и была «отмычка» для дверей. Спецназовцы походили на хоккеистов, куртки раздулись, под ними были нацеплены бронежилеты. Второй боец вытащил бронещиток. Спецназ всегда работает, рассчитывая на самый крутой вариант развития событий. И правильно делает. Именно поэтому у них ни одной потери за многие годы.

Я устроился на место Железнякова на лавочку.

– Чегой-то у вас? Молотки какие-то? – спросила любопытная бабуля – собеседница Железнякова.

– Мы, уважаемая, ремонтники. Газопровод чиним, – ответил я, не уточняя, зачем ремонтникам «Ауди».

– А я уж подумала, бандиты какие, – махнула рукой старушка. – Сейчас вон их сколько расплодилось.

– Точно, – кивнул я. – Расплодилось.

Один из «расплодившихся» очень резво спускался по пожарной лестнице. Путь он свой держал как раз из окна, которое мне показывал Железняков.

– Объект через окно уходит! – крикнул я в микрофон и бросился к дому.

Успел я как раз вовремя. Гена спрыгнул на землю и увидел ствол «макарыча», смотрящий ему в лицо.

Рост Гены не превышал ста семидесяти пяти, но Самбист был тяжеловесно квадратен, мощен – девяносто кило накачанных мышц.

– Стоять! К стене! – заорал я…

И очутился на мокром замусоренном асфальте. Я недооценил его. Недаром Гена лопал тройные порции на спортивных сборах и чемпионатах, недаром тягал штанги и валял на коврах противников. Бросок – я полетел в одну сторону, пистолет в другую.

Впрочем, он тоже недооценил меня. Я зацепил его ногой, мягкое движение, и Гена тоже устроился на асфальте. Я вскочил на ноги. Самбист изогнулся и тоже вскочил. Он сжимал короткий железный прут – надо же, может, десять лет лежала тут ржавая железяка, никого не интересовала и в самый неподходящий момент попалась под злодейскую руку. В его оловянных глазах плескался ужас. Наверное, такие глаза бывают у зайца, попавшего на артиллерийский полигон во время стрельб. Но Гена зайцем не был. Он был пантерой с острыми зубами. Он умел драться. И желал только одного – прорваться через меня и уйти.

– П-п… – что он хотел сказать, я так и не понял.

Гена рубанул железякой. Бил на уровне груди, видимо понимая, что убивать противника не стоит. Я отступил на шаг. Он двинулся ко мне. Он был очень резок. Среди тех, кому мне пришлось бить морду за последнее время, он был лучший. Но опыт его в основном нарабатывался на борцовских коврах. А у меня, кроме ринга, за плечами спецназ, длинная череда захватов, уличных мордобоев. И когда он дернулся мне навстречу, я просто плюнул ему в лицо.

На удар он успел бы среагировать. От плевка же отпрянул и на миг потерял контроль над ситуацией. И заработал хук в челюсть. Теперь он летел в одну сторону, а железяка в другую…

Из подъезда высыпали спецназовцы и начали вязать Гену. Защелкнулись наручники. Быстрые руки обшарили карманы и места, где может быть оружие. Готов.

– Зараза. В окно пялился и нас высмотрел, – сказал Павин.

– Да, – рукавом я вытер пот и засунул «макаров» в кобуру. – Чуть не зашиб меня.

– Распадин, – хмыкнул Павин. – Знаю я его. На российских соревнованиях видел. Силен, бродяга.

– Я заметил.

Гена продышался. Пришел в себя. Теперь тряс головой. Спецназовцы поставили его на ноги и погнали к «Ауди», награждая пинками по мягким местам.

– И чегой-то вы его бьете? – заорала из окна тетка в красном халате. – Я в милицию позвонила, бандюги!

– Мы сами милиция! – крикнул я. – А это бандюга.

– А, ну тогда бейте, – успокоилась тетка…

* * *

Самбист был в крайне подавленном состоянии. Он сидел на стуле и пялился в пол, будто там было что-то интересное. А ведь ничего интересного, кроме раздавленного окурка, там не было. Поза эта обычная для людей, впервые попавших в такой кабинет и пребывающих в сильно дурном настроении. Гена – это не Датчанин. С ним можно работать. До его души еще можно достучаться.

– Давай, Гена, рассказывай, – предложил я.

– Про чего?

– Про свою преступную деятельность.

– Ник-какой деятельности не б-было. Вы п-про Орехово? Евгений п-попросил. Мы его охраняли.

– А чего бежал?

– Б-боялся.

– Милиции?

– И б-бандитов. Думал, б-бандиты. Оружия нет. Что я могу?

– Так уж оружия и не было?

– Нет.

Врет. Ох, врет.

– Зачем меня убить хотел?

– Ну убить. От… Оттолкнуть. Думал, б-бандит.

– Ты как старушка, а не мастер спорта. От каждой тени шарахаешься… Неинтересно мне все это. Мне плевать, что ты по лестницам пожарным лазишь – может, у тебя привычка такая. Или ты тренируешься подобным образом. То, что с железякой бросался на меня, – тоже простим. Скажи, ты марки братишке своему дарил?

– Ну, д-дарил.

– Где взял?

– Не п-помню. Где-то взял. Купил п-по дешевке.

– Ах, по дешевке… Они пол-лимона в баксах стоят. Мировая ценность.

– Сколько?!

– И кровушка на них. Так что рассказывай, как ты человека замочил.

– К-какого человека?

– Вот этого, – я положил на стол фотографии с осмотра места происшествия – цветные, годящиеся в любой журнал. И фотографии марок из каталога, составленного покойным. – Спета, бедолага, твоя песенка, если как на духу все не выложишь… Гена, спортсмен спортсмена всегда поймет. Я третье место по Союзу имел. Бокс.

– З-заметно, – кивнул он, потирая челюсть.

– Мой тебе добрый совет – рассказывай все, тебе же будет лучше. Статья ох какая тяжелая. В этой истории несколько трупов. Пожизненный срок светит. Представь, Гена, из тюрьмы не выйдешь никогда, даже в глубокой старости.

Через несколько минут Гена раскололся…

Ключевые слова эпохи. В определенные исторические моменты они звучат в сознании всех людей. Реввоенсовет. ЧСИР – член семьи изменника Родины. Коллективизация. Кукуруза. Ускорение. Сейчас одно из наиболее ходовых и выразительных слов – «наезд». В девяностые годы оно утратило связь с дорожно-транспортными происшествиями, начало отражать нечто иное. Наезд – это когда ты крут, тебе нужны деньги, ты знаешь, где они плохо лежат, приходишь к их владельцу, не такому крутому, как ты, и требуешь их отдать. «Плати, а не то»… Это «не то» включает в себя широкий спектр угроз. Набить физиономию, застрелить, замучить, донести в милицию, украсть ребенка, подпалить пятки. Наезды могут быть по поводу и без повода. Невозвращенные долги, возрастающие многократно, реальный или мнимый ущерб, набирающий вес будто от комбикорма с каждым часом. Наезжают на богатых и бедных. На правых и виноватых. На бомжей и депутатов. На инвалидов и мастеров спорта по самбо… Гена и был тем самым мастером спорта по самбо, на которого наехала крутая братва.

За что, почему и при каких обстоятельствах – Гена не сказал. О том, что хотели с него, нищего, тоже не упомянул. Просто сказал, то, что от него требовали, не смог бы отдать никогда.

Жизнь у жертвы наезда становится безысходно-мрачной. На что надеяться? К властям идти – страшно. Не будут же тебя всю жизнь защищать. Вон преступников задерживают и тут же отпускают. Платить? Можно. Но не всегда получается. Иногда аппетиты «наезжальщиков» куда больше возможностей жертвы, как в случае с Геной. Куда крестьянину податься? Как уберечься от жакана или кинжала? Пойти к кому-то, кто более крут. Тебя возьмут, небесплатно, под защиту. Начнутся «стрелки», «разборки», «отступные» (тоже слова эпохи). Если повезет – сможешь выйти из ситуации с наименьшими потерями.

Бежать или топиться Гене не пришлось. Он нашел крутого спасителя – Датчанина. Те, кто наезжал на Гену, были рангом пожиже, тертый урка отшил их без всякого труда. Работа была сделана. За работу надо платить. С нищего взять нечего. Кроме мозолистых рук.

Гена Датчанину понравился. И он принял самбиста в свою бригаду. Весьма немногочисленную. Гена начал отрабатывать долги. То есть заниматься примерно такими же наездами.

Датчанин всегда был осторожным человеком. Список его старых знакомых, взлетевших высоко и видевших блеск золотых кущ, зеленые просторы миллионнодолларовых полей и низко упавших, кончивших свою жизнь в развороченных взрывами автомашинах, в канализационных отстойниках с галстуком из троса на шее был весьма длинен. Крупную бригаду Датчанин разворачивать не стал. Нашел свое место под солнцем. Брал заказы: отшить «наезжальщиков», совершить заказной налет. С мокрыми делами не связывались. Миллионы не капали, но и на бедность не жаловались.

С Пельменем у Датчанина сложились сложные отношения. Когда-то они сидели вместе. Датчанин взял его в дело. Но подельник не раз проявлял необузданный нрав и излишнее пристрастие к спиртному. Датчанин боялся, что подельник доведет до беды, и на это были основания. Пару раз едва не дошло до открытых стычек. Датчанин уважал тишину и отсутствие рекламы. Пельмень же всем лез на глаза. Часто игнорировал указания шефа. И даже втихую утаивал деньги от общака.

– Надоел. Еще хоть раз подставишь – завалю, к чертовой матери. Я свои обещания держу, – заявил однажды Датчанин.

В один прекрасный день Датчанин позвонил самбисту:

– Гена. Дело есть. Встречаемся. Срочно.

– Взять кого с собой? – спросил Гена. Пару раз он подключал к наиболее простым делам товарищей по спорту.

– Никого. Вдвоем справимся.

На «Ниссане» они отправились в Новые Черемушки. Выставились во дворе огромного дома.

– Вон окно. Как оттуда рукой махнут – не прошляпь.

– Усек, – кивнул Гена.

Так и произошло. Силуэт в окне. Взмах руки.

– Теперь готовься, самбист. Видишь шакала в кожанке – из подъезда вышел. Берем его и усаживаем в нашу машину.

Невысокий, широкоплечий человек лет сорока в кожаной куртке, отделанных кожей брюках и в кожаной кепке подошел к «Жигулям» и начал возиться у замка. Гена взял его руку на залом, аккуратно, так, что со стороны казалось, будто они просто беседуют. Датчанин сунул «кожаному» красную книжку.

– Не суетись. Уголовный розыск.

«Кожаный» сразу обмяк, ослаб. Позволил без шума усадить себя в «Ниссан». Заволновался только, когда машина двинула не на Петровку, а за Кольцевую дорогу. Но что сделаешь, когда руки закованы в наручники, а в бок впивается заточка?

Били «кожаного» долго. За что – Гена не вникал. Понял лишь, что тот относится тоже к «наезжальщикам», но наехал не на того, на кого надо. Теперь Датчанин пытался выбить у него адрес и имя босса. Старался в основном сам Датчанин, Гена бить беспомощных людей не любил. «Кожаного» пристегнули к толстому суку наручником, и Датчанин охаживал жертву резиновой дубинкой. Потом в ход пошел электрошокер. Держался «кожаный» стойко, долго и бесполезно. С самого начала было понятно, что его принудят признаться, просто признание обойдется дороже на несколько сломанных ребер. Что именно рассказал он Датчанину, Гена не слышал. Его это не интересовало. Он пытался справиться с подступавшей тошнотой и предпочитал смотреть в сторону, а не на истекающего кровью человека.

– Ну что теперь, закопать тебя? – спросил Датчанин.

– Не надо, – как-то обреченно произнес «кожаный», не надеясь ни на что. Он смирился со смертью, просто пытался использовать последний призрачный шанс. – Прошу, не надо.

Гена понял, к чему идет дело, и хотел встрять. Убивать никого они не договаривались. Его душа протестовала против убийства. Ему не хотелось этого.

– Живи, – отмахнулся Датчанин. – Только на пути больше не вставай. И никому ни о чем не говори.

– Клянусь, кореш. Клянусь чем хочешь!

– Не клянись. Кому твои клятвы нужны?..

Через день Гена по делу заглянул к Датчанину. На столе были разложены золотые, как показалось Гене, довольно неказистые предметы – потертые, старые. Вон в ювелирторге штучки-дрючки есть – загляденье. А это старье… На стуле лежал альбом с марками. Гена просмотрел его.

– Собираешь? – спросил Датчанин.

– Братишка собирает.

– Тогда бери. Мне этот мусор ни к чему…

* * *

– Здравствуй, Алексей.

– Здравствуй, женушка.

– Бывшая женушка.

– Запамятовал.

– Тебе Котенок через наших знакомых письмо передала.

– На английском языке?

– На русском. Написано: «Дорогому папочке». Я ее восторгов по отношению к тебе не разделяю.

– Убит горем после таких твоих слов… Как письмо взять?

– Подъезжай часов в восемь. Володька задержится сегодня. Тебе ему лучше на глаза не попадаться. Он на тебя зол как черт.

– Почему?

– Ты ему какую-то подлость сделал. Он злится на тебя, а виноватая получаюсь я – всегда под рукой. Господи, мне от тебя покоя и в могиле не будет.

– Будет. Нас похоронят на разных кладбищах.

– А ты, никак, на Новодевичье рассчитываешь?.. Ну хватит. Придешь?

– Приду.

Я повесил телефонную трубку. Володька на меня зол как черт. Интересно, с какого такого лешего он на меня зол? Я с ним живу в разных измерениях. Наши интересы никак не пересекаются…

Ровно в двадцать часов я был в подъезде нового дома около метро «Юго-Западная». Володька недавно купил здесь квартиру. Дом был что надо, для новых русских, с подземными гаражами, просторными холлами и отъевшимся амбалом в качестве привратника у входа.

– Вы к кому? – снисходительно и подозрительно осведомился он, заслоняя проход и играя резиновой дубинкой. Костюмчик у меня явно не соответствовал местным стандартам.

– Милиция, – продемонстрировал я удостоверение. Он лишь скользнул глазом по нему и набычился.

– Ну и что? К кому?

Во мне взыграла справедливая обида за нашу контору, которую тут в грош не ставят.

– Всем сопливым объяснять? Не мельтеши, сынок, – я отодвинул слегка оторопевшего охранника и пошел к лифтам. – Отдыхай…

Надя только что пришла с работы и еще не сняла свой строгий, элегантно сидящий на ней костюм. Деловая женщина. Рекламная львица. Такие цыпочки лезут во все шоу на телевидение и, улыбаясь, одаривая гостей передачи талонами, путевками и электромиксерами, несут какую-нибудь чушь типа «только у нас вы можете»…

– Заходи, – кивнула она. – Кофе будешь?

– Буду. Ты какая-то задерганная, – сделал я ей комплимент. – Мешки под глазами.

Она недовольно взглянула на себя в зеркало, потрогала кожу на лице.

– Где ты видишь мешки?

– А что, нету? Тогда извини.

– Галантен, как всегда… Деньги делаю. Забегалась.

– Правильно. Хочешь иметь мешки денег, поимей сперва мешки под глазами. Где твой кофе?

Мы прошли на кухню. Она начала нажимать какие-то клавиши, заработала, загудела скрытая механика. Кухня была как на космическом корабле – последнее слово техники. Через пару минут кофе был готов. На столе появились пирожные.

– Видел твою рекламу щетки для туалетов, – сказал я, прихлебывая кофе. – Драматично. Посильнее, чем «Фауст» Гете.

– Смешно-то как, – всплеснула руками Надя. – Все такой же злой. И циник.

Старая песня.

Звякнул замок. Точнее, куча замков. Хозяева квартиры, похоже, не слишком надеялись на привратника и дверь сделали в расчете на удар гранатомета. На пороге кухни возник Володька. На меня он смотрел хмуро, как большевик на колчаковского офицера.

– Привет, дружище, – вполне миролюбиво произнес я.

– Здорово. Охранник в подъезде сказал, что какой-то бешеный мент проскочил метеором и еще обхамил его. Я сразу понял – без тебя тут не обошлось.

– Эх, буржуи, поставили холуя нахального в подъезде, который власть не уважает. – Я потянулся за эклером. – Ты садись, Вова. Чувствуй себя как дома. Надя тебе кофе сварит.

– Спасибо тебе, дяденька, – кивнул он и уселся рядом со мной. Надя поставила перед ним кофе.

– Чего ты на меня вызверился? – полюбопытствовал я скучающе.

– Еще спрашивает! Знаешь, на какие деньги ты меня нагрел?!

– Я? Тебя? Ты икры на фуршетах переел. Ее излишек на мозги давит.

– У меня наклевывается фантастически выгодный контракт с фирмой «Запад-Континент». Ее босс приезжает в Москву. Мы его обхаживаем. Таскаем по ресторанам. Клиент почти дозревает. И тут появляется Московская краснознаменная милиция и задерживает его за какую-то безделицу.

– Постой-ка. Так ты за Педро Зарате меня просил, чтобы я его с Министерством культуры свел?

– Да. После того как он побывал в МУРе, заявил, что больше дел с нами не имеет. Он считает, что это я его подставил. Рамон, третий секретарь посольства, рассказал, что бугай опер с короткой черной с проседью стрижкой обещал ему, неприкосновенному дипломату, набить морду, и я понял – твоих рук дело. Где еще такого мента очумелого найдешь?

– Можно найти.

– Ух, – прошипел Володька. – Ладно, давай выпьем, – он потянулся и вытянул из холодильника высокую, замысловатой формы бутылку вина.

– Я за рулем.

– Ничего. Я машину из фирмы вызову – отвезут.

– Давай.

Мы выпили по бокалу. К пирожному прибавились креветочный салат, холодные телячьи котлеты, вазочка с черной икрой и еще несколько деликатесов. Володька всегда был горазд пожрать.

– Свинью ты мне, Леха, элитную подложил.

– На твоем несостоявшемся партнере клейма негде ставить. От его денег за милю наркотой тянет.

– Да ну тебя.

– Деньги не пахнут, да? Я этого чурбана повязал, когда он краденые вещи скупал. На них кровь. Он наше национальное достояние чемоданами к себе в сельву тащит. Мне что, смотреть, как последнее из России везут?

– Меня не интересует, сколько он деревяшек вывез. Это не мое дело. У нас бизнес, – вино начало гулять в Володькиной голове.

– Вот-вот. Достойная позиция упыря-капиталиста.

– Отстань. Культурное достояние у него разграбили. Икону у старушенции купили. Да кто его, твое национальное достояние, только не разграблял? Большевики из икон четырнадцатого века костры жгли. Эрмитаж распродавали. Сто лет никому здесь ничего не нужно было, и вдруг спохватились – ах, национальные ценности. Понадобились.

– Именно. Понадобились.

– Купля-продажа. Кто-то продает иконы, кто-то покупает. При чем тут госграницы? Да и на Западе эти вещи целее будут.

– Да, будут. На Западе в припортовых барах целые иконостасы, похлеще, чем в наших церквях. Висят лики рядом с африканскими масками. Дикарское искусство.

– Может, и так.

– Эти «деревяшки» – наша история, наша кровь. Да, жгли, плохо относились когда-то. Но это наши ошибки. Наша вина. Наше прошлое. И будущее. А эти доны Педро, Майки и Джоны с вами, упырями новорусскими, все норовят вывезти, каждый цент из нас выдавить. Буду этих тлей давить.

– Ох, пафос-то. Ты к выступлению на телевидении готовишься? Репетируешь?.. Мы, русские, все глобально мыслим. История. Предки. Потомки. А если конкретно? Из-за нескольких побрякушек сорван контракт, который, кстати, для России тоже выгоден. Польза от твоего рвения, Дон Кихот?

– Жлоб ты, Володя. Давай хряпнем по бокалу заморского, торгашеская душонка.

– Одни оскорбления, – он поднял бокал, и мы чокнулись…

* * *

Гена Распадин вспомнил номер машины того человека, которого он и Датчанин обрабатывали за Кольцевой дорогой. Номер был старого образца, ленинградский, запал в память, потому что совпадал с годом победы – 19–45. Нам повезло. Нечасто, но подобные подарки судьбы в оперативной работе встречаются. Мир полон случайностей, но происходят они с завидной закономерностью, нужно только не упустить их и вцепиться обеими руками. Это одно из составляющих нашего искусства.

По номеру мы установили владельца машины. Самбист по фотографии опознал в нем «кожаного». Сергей Васильевич Половников. Кличка Полковник. Сорока двух лет от роду. За плечами три судимости – все за страсть к чужой собственности. Профессиональный «клюквенник» – церковный вор и «досочник» – специалист по кражам икон на селе. Проживает в Ленинградской области.

– Тепло. Очень тепло, – сказал я. – Наша клиентура.

Мы с Железняковым обсуждали полученные данные, чтобы через час представить шефу план действий и отправиться рапортовать руководству управления.

– Что у нас высвечивается, – сказал Железняков. – Датчанин и Геннадий Распадин хватают Полковника после визита последнего к некоему гражданину в Новых Черемушках. Из Полковника выбивается некий адрес. После этого Датчанин богатеет на чемодан с золотом и на марки, которым не знает цены. Что отсюда следует?

– Следует, что нам по горло нужен тот же адрес. Нужны показания Полковника. И тогда мы разберемся с убийством коллекционера, – сказал я. – Только он урка тертый, на хромой кобыле его не объедешь. Я не я, и лошадь не моя. Надо ворога хитростью брать.

– Предлагай, – кивнул Железняков. – Только у тебя все хитрости – набить в подвале морду. Ни тебя, ни нашу контору это не красит.

В нем опять зашевелился сонный гуманист.

– Есть старый ментовский трюк, – сказал я. – Если не получится, то хоть посмеемся.

– Посмеяться всегда рад. Говори.

– Все просто…

* * *

Китель жал в правом боку и в плече. Галстук тер шею. А заколка на галстуке куда-то проваливалась, пару раз я ее чуть не потерял. Только ногам хорошо – казенные ботинки меня не заставит надеть никто. Когда форму надеваешь два раза в год, то чувствуешь себя в ней не лучше, чем корова в смокинге. Но ничего не поделаешь – производственная необходимость.

Меня успокаивало, что Железняков выглядит в милицейском обмундировании ничуть не лучше. Даже хуже. Если во мне есть хоть какая-то, пусть и непроросшая, военная косточка, то Егор тут полная медуза, существо без скелета. Ничего, зато форма новая, почти не надеванная. Два отутюженных майора. У Железнякова на груди университетский значок, планка с медалями «За безупречность» и за охрану общественного порядка. Я колодки не признаю. Медали за выслугу годов не значат ничего. А орден Красной Звезды лежит у меня в серванте. Это мое. Кровью оплаченное. И никому о нем знать не надобно.

– Интересно, придет? – задумчиво произнес я.

– Придет, – с энтузиазмом сказал Железняков. – Участковый его порядочно поднакачал.

– Ждем-с. До первой звезды, – процитировал я рекламу канувшего в Лету банка «Империал». – А потом заявимся к нему с обыском.

– Если только мы его не спугнули и он не подался в бега.

– Не наружку же ему в деревне на сто дворов приставлять, – возразил я.

– Могли бы и приставить. Сбежит – с нас шкуру сдерут.

– Не первую и не последнюю.

Стены просторного кабинета были увешаны стендами с выдержками из правил дорожного движения и Кодекса об административных правонарушениях. Отдельный стенд иллюстрировал судьбу тех, кто в свое время пренебрегал этими правилами – около десятка крупных снимков искореженных машин, автобусов, мотоциклов.

– Похож я на «гибона»? – спросил я, приосаниваясь за столом.

– Ты похож на бандюгу, который в краденой милицейской форме грабит водителей на дороге.

– Благодарю тебя, Егорушка, за добрые слова.

– А чего? Я же честно…

В коридоре районного отделения ГИБДД привычно толпился народ. «Лишенцы» – водители, лишенные прав за лихачество и теперь пытающиеся восстановить статус-кво. Владельцы автомашин, пригнавшие транспорт на техосмотр, – публика сосредоточенная, в большинстве своем немало времени посвятившая размышлениям на тему: что выгоднее – дать на лапу «гибону» или вылизать машину до кондиции. В Москве выгоднее дать, иначе будут гонять и гонять. Здесь, в провинции, нравы почестнее. Может быть, легче довести до кондиции. Машины перед зданием тоже стояли попроще, чем в Москве, – все больше «Нивы» да «Москвичи», да еще пара мотоциклов с коляской. И таких нахальных морд, ломящихся через очередь ставить за взятки на учет ворованные машины, тоже не видать. Одно слово – провинция.

Стук, стук. «Здрасте. Разрешите?» Разрешаем. Тебя-то мы и ждем, Полковник.

Он появился минута в минуту. Привычка не обострять без нужды отношений с конторой. Старая воровская школа. Бандитский молодняк милицию за людей не считает и ни во что не ставит, на чем, кстати, порой сильно обжигается.

– Вот, – протянул он написанную мной повестку. – Вызывали, товарищ майор?

– Ага, – чиновно произнес я. – Присаживайтесь. Разговор у нас будет серьезный. По душам.

– А чего случилось-то? – спросил Полковник несколько обеспокоенно. Он расположился на стуле, теребя в руках кожаную кепку с кнопкой наверху.

Широкоплечий, кряжистый, сильный мужик. Деревенская хватка. Не пьет, не курит. Золотые руки. Слесарит. Работал бы, поднимал хозяйство и горя не знал в своей деревне. Непьющий селянин и по старым временам жил бы неплохо. Ан нет. Потянул лихой промысел. Сердцу не прикажешь.

– Сидели? – показал я на изрисованные татуировками, с тремя перстнями руки.

– По молодости дурь в голове играла.

– И что, не до конца доиграла?

– В смысле?

– Опять в тюрьму собрались?

– В смысле?

– Дурку валять будете? Рассказывайте-ка все, гражданин Половников.

Вот так я рубанул. Морда топором. Брови сдвинуть. Все, теперь в роли Угрюм-Бурчеева сниматься могу.

– Я что-то не понимаю, – Полковник насторожился, но держался хорошо.

– Не понимают они, – хмыкнул Железняков. – Расскажите, гражданин Непонимайка, как вы человека убили.

Кровь отхлынула от его красной физиономии. Даже если он и ждал этого вопроса, все равно шарахнул он по нему крепко. Одно дело – ждать чего-то. И совсем другое – получить.

– В смысле? Какого человека?

– Живого! – гаркнул я. – А вы его сделали мертвым!

Полковник сильнее затеребил кепку, пробуя ее на прочность.

– Хрень зеленая, – откомментировал он мои слова.

– Не выражайтесь. Тут вам милиция, а не свиноферма. Ездят по людям, что по траве. И еще выражаются.

– Как ездят? В смысле?

– Около двадцати трех часов пятнадцатого марта сего года вы на принадлежащей вам автомашине «Жигули» за государственным номером 19–45 на трассе около населенного пункта Васильевка совершили наезд на гражданина Самагина, – нудно, с расстановкой, безукоризненно соблюдая стиль протокола, загундосил я, пытаясь, чтобы голос звучал как можно гнуснее. – С места происшествия скрылись. Потерпевший скончался в районной больнице.

– Очень жаль, – обрадованно произнес Полковник.

– А когда переезжали его, жаль не было? – возмутился Железняков. – Не отвертитесь. Свидетели показывают, что были «Жигули». По всем приметам – ваша машина.

– Но…

– Явка с повинной. И надежда на мягкость суда, – отрезал я. – Больше вам надеяться не на что. Будете признаваться?

– Хренотень-то какая!

– Не будет, – махнул рукой Железняков. – Тогда в камеру?

– За дорожно-транспортное? – изумился Полковник.

– С трупом.

– Уф, дайте продышаться…

Я подождал, пока Полковник продышится.

– Пятнадцатого марта? – Его лицо просветлело. – Нет, начальники, не выйдет у вас это дельце на меня повесить. И не старайтесь.

– Почему? – удивился я.

– Я в этот день был в Москве.

– А почему не в лесу грибы собирал? – загоготал я.

– У жены спросите.

– Жена – главный свидетель. Прекрасно, – кивнул я.

– Жене говорит, что в Москву, а сам к любовнице. По дороге человека сшибает. Но не расстраивается. Потому что на человека ему плевать, – напирал Железняков.

– Вы где работаете? – спросил я.

– Пока нигде.

– А что вам в Москве было делать? – осведомился Железняков.

– К друзьям ездил. Дела были.

– Что за друзья? – давил Железняков.

– Неохота их впутывать.

– Чего с ним время терять? – махнул я рукой. – Забиваем в камеру.

– Э, начальнички, вы чего? У Виталика спросите. Я у него жил.

– Кто еще может подтвердить?

– Женщина его. И еще…

Он начал называть телефоны, адреса и имена. Набралось достаточно.

– А пятнадцатого я вообще был нетранспортабелен. Упал сильно и повредился. Отлеживался у другана. У Николы.

– Упал? К врачу обращались?

– В травмопункт Пролетарского района.

– Понятно. Пишите объяснение.

Написал собственноручное объяснение, когда и у кого был в Москве. Затем был допрошен с магнитофоном.

Наконец формальности были закончены. Доказательств, что в день убийства он был в Москве, мы надыбали предостаточно. Половина задания выполнена.

– Пишите: «Протокол мною прочитан, с моих слов записано верно». Замечания и дополнения есть? Нет? Так и пишите: «Замечаний и дополнений не имею». Роспись. Здесь. Здесь. Здесь. Все…

– Вы проверьте, – настаивал Полковник.

– Обязательно, – сказал я.

– А то – сразу в камеру. Незаконный арест.

– Несомненно.

– Ни на кого я не наезжал.

– Никаких сомнений, – соглашался я.

– Да? – вдруг удивился миролюбивости моего тона он.

– Конечно, Полковник. Ни на кого ты не наезжал. Ты человека завалил в Москве. Мы из МУРа.

Лицо Полковника стало дряблым, рот безвольно полуоткрылся… Через час он выложил все.

* * *

Вчера весь день моросил противный мелкий дождь, но сегодня распогодилось. Лучи солнца обрушивались на неприкрытую облаками обнаженную землю, падали в окно моего кабинета и отражались от лысины Непомнящего. Интересно, он ее моет по утрам или просто тряпочкой протирает, как ветровое стекло автомобиля? Спросить бы, да обидится.

– Как ваше здоровье, Сергей Иванович? – начал я разговор, как истинный джентльмен, с вопроса о самочувствии. Непомнящий был тоже истинным джентльменом и, как положено, ответил коротко, не утомляя собеседника излишними подробностями:

– Отлично.

– Как бизнес?

– Прекрасно, – тут оказалось, что он джентльмен только до определенной степени, поскольку демонстративно покосился на наручные часы и не слишком довольным тоном произнес: – Вы меня для этого вызвали? Я встречу с клиентом отложил, чтобы вы о моем здоровье заботились?

Что-то Непомнящий сегодня излишне нервный.

– Это я для того, чтобы психологический контакт установить, – усмехнулся я. – Как жена? Как дети?

Сигареткой угостить. Стандартные психологические ходы.

– Вы меня затаскали, – пожаловался Непомнящий.

– Зато сколько добра вернули. Не так ли?

– Так, – вынужден был согласиться он.

– И преступников мы наконец нашли. Вызвали вас, чтобы сообщить это приятное известие.

– Как нашли? – Непомнящий приосанился на стуле и выжидательно-напряженно посмотрел на меня.

– Нашли. И в кандалы заковали. Не ожидали?

– Не ожидал. Хорошо работаете.

– Вы даже не представляете, насколько хорошо. Кстати, ваша память не прояснилась?

– Нет.

– Посмотрите, вот они, разбойники, – я разложил на столе фотографии Датчанина и Самбиста. – Уголовные морды, хотя и не лишены некоторого отрицательного обаяния. Я бы не забыл, если бы столкнулся с ними.

– У вас странный тон. Что вы ерничаете?

– Дурной характер. Хлебом не корми, а дай повыделываться. Нет чтобы просто, без затей пригласить гражданина Непомнящего и поинтересоваться, как он убил коллекционера, писателя и видного демократа Порфирьева.

– Что?!

– И спросить у гражданина Непомнящего, куда он дел пистолет «Рюгер 22/45».

– Вы сошли с ума!

– Не сошел. Вот бланк явки с повинной. Несколько годков скостить можете.

– Вы взбесились!

– Да что уж вы, право, – отмахнулся я и все-таки не выдержал: – А вы по утрам лысину моете или бархоткой протираете?

Он очумело уставился на меня.

* * *

Требования к уровню образования и умственного развития у преступников-антикварщиков гораздо выше, чем у представителей других лихих профессий. То же самое касается и их социального положения. Торговать наркотиками на Северном рынке можно и с двумя классами образования – оно даже сподручнее, если ты азербайджанец из горного аула или цыган из табора, лишь бы знал, как деньги выглядят. Лазить по карманам спокойно может человек, выросший и живущий на помойке. Разделать сберкассу – тоже ума большого не надобно. Даже для создания липового акционерного общества не требуется знать ничего такого, чего нельзя было бы усвоить за три дня. Другое дело работа с произведениями искусства. Тут место натурам чувствующим, обладающим специальными, порой весьма глубокими познаниями в области прекрасного.

Конечно, взломать деревенскую хату и вырвать у старушки из рук икону, которую продать потом на толкучке, или взломать замок провинциального музея может и имбецил. Но если подходить к делу всерьез и рассчитывать на серьезные заработки, не обойтись без знаний о том, где взять, где и за сколько продать и, что еще важнее, кому продать. Нет ни одной приличной преступной «антикварной» группы, в деятельности которой не принимал бы участие искусствовед, реставратор, человек, вращающийся в мире искусства или в крайнем случае просто знающий толк в подобных вещах. Нет, без высшего образования и умного лица там делать нечего.

Тандем Непомнящий – Половников можно расценивать как классический. Дубиноголовый вор-рецидивист, способный без труда сколотить бригаду из себе подобных, с одной стороны. И художник-реставратор Сергей Непомнящий, в молодости боготворивший искусство, особенно старое русское, а потом с неменьшим трепетом начавший боготворить денежные купюры, желательно в импортном исполнении, – с другой. Пересеклись их пути-дорожки. Реставратор превратился в заказчика и организатора преступлений.

Сотрудничество длилось около пятнадцати лет. Полковник брал церкви, частные коллекции. Непомнящий продавал награбленное. Полковник садился в тюрьмы. Непомнящий оставался на свободе.

Перестройку Полковник встретил в исправительно-трудовой колонии строгого режима. Непомнящий же уютно устроился в кресле сначала директора кооператива, а затем хозяина фирмы. Дела у «Волны-люкс» шли ни шатко ни валко. Мимо нефтяных и «цветнометаллических» дел он пролетел в связи с неимением крутых завязок в цековской или воровской среде. На сытом и пьяном пиру приватизации всей страны он тоже оказался лишним. Торговал скрепками и авторучками, жил более-менее, но до имений на берегу Женевского озера не дорос, а так хотелось.

Полковник в очередной раз вышел из тюрьмы и приехал к своему боевому товарищу за деньгами. По его мнению, молчание на следствии стоило немало. С деньгами Непомнящий всегда расставался болезненно. Посидели за бутылкой, поговорили, и реставратор предложил вновь вернуться к работе.

Полковник подобрал надежных ребят. Такую рабочую силищу грех не использовать и на других «вредных производствах». Вспомнили о любимой русской народной игре последних лет. О какой? Ну, конечно же, о наездах.

На март у Непомнящего было заложено два проекта. Один – наезд на Мосю Шварцмана, проживавшего у метро «Новые Черемушки». Мося был шулером и мошенником, кругом перед всем честным миром виноватым, а поэтому платить крутым ребятам ему на роду написано. По мысли Непомнящего, пятнадцать тысяч долларов Мося просто обязан был отдать. И предлог имелся подходящий, чтобы акция на беспредел не походила. На переговоры поехал Полковник с двумя крепкими татуированными подельниками. Мося признал, что всюду не прав, и согласился на все условия.

Второй проект – изъятие пятикопеечной тифлисской марки. О ней Непомнящий мечтал не один год. Был у него приятель, рассказавший о том, что хранится она в сейфе коллекционера Порфирьева и где этот сейф находится. Приятель тот умер год назад от острой сердечной недостаточности, и, понятное дело, мы его не отрабатывали при раскрытии. Непомнящий разработал хитроумный план, как под чужим именем втереться в доверие к коллекционеру. Так как реставратор был человеком энергичным и вызывающим доверие, план удался.

В ненастный весенний день Непомнящий и Полковник выдвигаются на дело. Реставратор заранее договорился с жертвой о встрече, поэтому стальная, опутанная проводами сигнализации, снабженная сложнейшими запорами и массивными засовами дверь гостеприимно распахивается и перестает служить для хозяина квартиры преградой от зла окружающего мира. Бесшумный «Рюгер 22/45» поставил точку в земном пути Порфирьева. Непомнящий давно привык жить новой арифметикой. По ней получалось, что содержимое сейфа явно весит поболе, чем жизнь его хозяина. В этом уравнении для Порфирьева не оставалось места, он обращался в нуль. Кто оставляет в живых свидетеля, прекрасно знающего преступника?

Полковник вспомнил старые навыки – в молодости хотел специализироваться по сейфам и прошел курс обучения у старейшего медвежатника Копыто. Сейф оказался на месте. Его содержимое тоже…

Дело сделано. Непомнящий сидел дома и перебирал богатства, прикидывая, кому и за сколько их сплавить – благо, покупатели были. А может, и не сплавлять – благо, у самого были связи и в таможне, и за рубежом. А чтобы вывезти крошечную марку, вообще никаких усилий не надо. Ни один таможенник не найдет такой клочок бумажки, а если и найдет, внимания не обратит.

Тем временем Полковник собрался довершить начатое дело и отправился в назначенное время к Мосе Шварцману – за обещанными пятнадцатью тысячами долларов. Мося с деньгами решил не расставаться и за половинную цену, а также по старому доброму знакомству нанял бригаду. Так Полковник попал по выходе из квартиры в лапы Датчанина и Самбиста. Из Полковника выбили адрес Непомнящего как главаря наехавшей на Мосю шайки. Датчанин взял Пельменя и поехал разбираться с Непомнящим. Привычная картина – реставратора отрывают от любования награбленным добром, бьют по голове. Поят водкой с клофелином. Ценные вещи в квартире изымаются. В результате Непомнящий остается без вещей, за которые продал душу дьяволу. А Датчанин – с вещами, которым не знает цены и с которыми не знает, что делать.

Во время ограбления Пельмень незаметно для шефа умыкнул медальон и еще несколько золотых побрякушек. Он тоже не знал, как их повыгоднее продать. Связался с Ромой Лазутиным. Когда Рому взял угрозыск, Пельмень решил, что барыга просто умыкнул, воспользовавшись случаем, медальон или, еще хуже, собирается с доносом в милицию, и постановил с негодяем разделаться. Что было у него в тупой голове? Какие шарики и за какие ролики заехали и выехали на мысль, что так будет лучше? Похоже, Пельменю просто хотелось убить человека. Нет никакой гарантии, что это был его первый опыт. Он считал, что концы в воду. Нет свидетеля – нет проблем. Только не подумал, что у кого-то, например у его пахана, логика может быть точно такая же. Когда Датчанин увидел рекомендованного покупателя, обещавшего купить золото, и узнал в нем как-то случайно виденного сотрудника уголовного розыска, он прикинул, что Пельмень по жизни скотина, для которого своя рубашка ближе к телу и который продаст при первой возможности. Кроме того, Датчанин, как человек крутой и «честный», привык сдерживать свои обещания. А он уже обещал Пельменю, если тот будет продолжать доставлять неприятности, деревянный костюм. И обещание свое сдержал…

* * *

Душное московское лето было в самом разгаре. Около метро «Пушкинская» было привычно многолюдно. Торговцы активно предлагали новый номер газеты «Спид-Инфо», на обложке которой снялась очередная обнаженная заслуженная артистка России. Дородная женщина с коробкой с котятами на руках требовала на пропитание голодным зверушкам – ей подавали. На площади перед «Макдоналдсом» две штатные местные проститутки в одинаковых красных платьях предлагали себя. Стайка длинноволосых ребят и девчонок горланила под гитару модную песню.

Я поднялся со скамейки. Время вышло. Человек, назначивший мне встречу, не пришел. Что ж, бывает. Еще ничего, если у этого человека какое-то настолько срочное дело, что он может проигнорировать подобное рандеву. Хуже, если он лежит дома с перерезанным горлом. Еще хуже, если вместо него придет кто-то другой с пулей в подарочной обертке. Маловероятно, но такое тоже изредка встречается. И к подобному повороту событий нужно быть готовым.

Проблема, из-за которой я парился полчаса на солнышке, не имела ничего общего с расследованием убийства коллекционера. То дело было раскрыто и уже не интересовало меня. Появились новые дела. Уж если сегодня есть дефицит, то только не на преступления и не на бандгруппировки.

Я взглянул на квадратные часы на стойке у дороги. Подошел к мороженщику, купил порцию «Ленинградского» и неторопливо направился ко входу в метро, ненавязчиво изучая окружающую обстановку.

За цветочным киоском толпилась компания молодых людей, чем-то похожих друг на друга, будто выписанных из одного инкубатора. Они скупо переговаривались и были не по младому возрасту сосредоточенны. Не похоже было, что они собрались для беззаботного времяпрепровождения в «Макдоналдсе». Мой глаз будто споткнулся о высокую атлетическую фигуру. Ба, знакомые лица.

– Привет, Малыш.

Лицо его вытянулось и стало растерянным. Я понял, что он меня не забыл и вовсе не рад видеть вновь.

– Здорово, – он вяло пожал мне руку и оглянулся на насторожившихся приятелей.

– Пошли, отойдем на пару слов.

Мы отошли в сторону.

– Что в Первопрестольной забыл? – спросил я и отхватил зубами солидный кусок мороженого.

– Работаю.

– А матрешки как же без тебя? Такой удар по народному промыслу.

– Какой там промысел. С Валуем и Натахой окончательно разругался.

– Почему?

– Потому что они гады… А Пельменя, с которым я тебе встречу устраивал, убили, – Малыш напряженно впился в меня глазами.

– Знаем.

– Не твоими молитвами?

– Малыш, кто задает такие вопросы? Не моими, успокойся. Козел был твой Пельмень. И кончил жизнь, как козлу положено.

– Кто же спорит.

– На тебя больше не наезжали?

– Бог миловал.

– Не бог, Малыш. Я обещал и обещание сдержал. За тобой должок. Так?.. Чего напрягся? Не бойся. Что за работа у тебя здесь?

– Да так, – он махнул рукой.

– Крутые завязки?

– Боле-мене.

Такими нервно-сосредоточенными, как приятели Малыша, молодые люди становятся, когда готовятся попрать Уголовный кодекс.

– Малыш, я тебя не узнаю. Еще недавно ты от криминала шарахался как черт от ладана.

– Теперь не шарахаюсь.

Мина у него на лице была кислая. Похоже, ему не нравятся новые приятели. Не нравится то, чем предстоит заняться. Ох, пропадет парень.

– Мой тебе совет, Малыш. Плюнь на все. Возвращайся домой. Найди какую-нибудь работу. Живи как люди.

– Да кому мы нужны? Кому нужны люди?..

– Понятно. Ты где живешь?

– На съемной квартире.

– Надо бы повидаться, переговорить в спокойной обстановке. Чего напрягся? Ты мне нравишься, несмотря на свою дурость. Глядишь, помогу морально и материально. Годится?

– Да.

– Давай телефон.

Малыш продиктовал номер.

– Увидимся, – я хлопнул его дружески по плечу и направился к метро, ощущая спиной изучающие взгляды приятелей Малыша.

Чутье мое не подвело. Эта встреча имела далекие последствия…

Часть вторая. Игры после смерти

Два тучных колбасника скучали в расслабленных позах на мягких сиденьях синего «БМВ». Клаус Бар – тертый полицейский калач далеко не первой свежести – неторопливо посасывал из банки пиво. Его коллега Рихард Вайс – на десять лет помоложе и на десять кило похудее – зевал, положив широкие мясистые ладони на рулевое колесо. Они весьма напоминали людей, которые все в этой жизни видели, которых ничем не удивишь и которым ничего не интересно. Самый пристальный взор не обнаружил бы в них следа энтузиазма, хотя бы слабого отблеска благородного горения на работе. Какой энтузиазм к концу нудной смены?

– Без четверти четыре, – произнес Рихард и в очередной раз сладко и заразительно зевнул.

Через четверть часа появится смена. Рихард знал это наверняка. Иного быть не может. Незыблемый немецкий порядок. Рабочее время – это святое. Начало и конец рабочего дня расписаны по минутам. Кто возьмет на себя наглость заставить работать полицейского сверх положенного? Конечно, в жизни сотрудника криминальной полиции случается всякое. Ловить преступников – это не печь булки в пекарне, как на протяжении тридцати лет делает отец Рихарда. Преступники порой безответственно преподносят неожиданные сюрпризы, чем наносят урон знаменитому немецкому порядку. И тогда начальник подразделения просит своих подчиненных поработать сверхурочно. Можно отказаться, но не принято. Тем более сверхурочные неплохо оплачиваются. А Рихарду, выплачивающему кредит за новую машину и имеющему такую любовницу, как Кристина, лишние деньги совсем не помешают. Так что, может быть, сверхурочные пришлись бы очень кстати. Но сегодня их не ожидается.

Ласковое солнце щедро дарило свое тепло пригородам Мюнхена, его лучи изумрудно плескались на ухоженных лужайках, ломались на красных черепицах аккуратных, как игрушечный конструктор, домиков, текли по мытому жидким мылом серому асфальту. У обочины притормозил длинный междугородный автобус, заслоняя сектор наблюдения.

– Гром и молния, – лениво произнес Клаус и отхлебнул из банки.

– Сейчас отъедет, – отмахнулся Рихард.

Автобус выпустил из своего чрева двух девчушек в обтрепанных шортах, ярких майках и с рюкзаками за спиной. Наверное, студентки. Путешествуют беззаботно по всей Европе и радуются жизни. Автобус с негромким интеллигентным фырканьем стал набирать скорость, открывая обзор.

Рихард еще раз с надеждой кинул взгляд на часы, будто рассчитывая, что прошло не две минуты, а все пятнадцать. Приехать домой, смыть с себя под душем грязь и усталую тупость бесполезного рабочего дня, встретиться с Кристиной в давно облюбованном ими небольшом ресторанчике, а потом… Эх, для того, что будет потом, Кристина специально создана – талант.

Рихард сладко потянулся. Побыстрее бы сняться отсюда. Надоело. Впрочем, грех жаловаться. Объект попался на редкость спокойный. Сидит тихо, как мышка, в снятом им на прошлой неделе доме…

Вдруг закралась шальная мысль – а может, нет его давно там. Может, как-то исчез.

Рихард взял сильный цейсовский бинокль. В окне дома мелькнул знакомый силуэт. Там дружище. Куда ему деться? Так обложили со всех сторон – не вздохнешь. Несколько групп наблюдения, да еще технические средства… Интересно, может ли он предположить, что вокруг него сжалось кольцо и судьба его уже фактически решена?

– Что наши боссы тянут? – еще раз зевнув, осведомился Рихард. – Сразу надо было арестовывать. Какие трудности?

– А нам что? – Клаус взболтнул банку и убедился, что там осталось не менее трети содержимого. – Не нам его арестовывать. Это для спецгруппы задание. Знаешь, сколько на этом парне трупов?

– И сколько?

– Семь!.. Кроме того, дело дипломатическое. Пока высокие особы договорятся, мы тут в землю врастем.

– Семь трупов, – покачал головой Рихард. – Ох уж эти славяне. Хуже негров и арабов. Грабят и убивают у нас, как у себя дома.

– Э, ты просто не знаешь, что они творят у себя дома.

– Спокойнее было при Берлинской стене. Все знали, где они, где мы. Не пересекались.

– Рихард, ты легкомыслен. Пусть лучше они у нас грабят и убивают друг друга – переживем. Хуже, если бы они продолжали нам грозить ядерной дубинкой или томами Маркса.

– Не скажи. Они у нас убивают не только друг друга, но и немцев. Кто считал, сколько они крадут у нас машин? У нас когда-нибудь крали столько машин? А кто грабит по пять автозаправок за ночь? Русские. У нас когда-нибудь грабили автозаправки?

– Редко.

– И это сегодня. Что будет завтра, когда у них кончатся продукты, которые мы им дарили, и орды голодных варваров ринутся сюда с автоматами Калашникова и каменными топорами?

– Ох, философ…

Пальцы Клауса смяли банку пива, изломанный металл впился в кожу, но боли не ощущалось. На его глазах одноэтажный немецкий игрушечный домик корежился, из него с оглушительным грохотом выплеснулось рыжее пламя…

Одну стену дома снесло. Вылетели ворота гаража. Киллер, похоже, не знал, что такое дефицит взрывчатых веществ, и начинил ими «Рено» выпуска девяносто шестого года щедро, от всей души. От человека в салоне не осталось почти ничего, если не принимать во внимание обугленные, обгорелые лоскуты. Правда, при тщательном осмотре специалисты полицейской бригады нашли то, что им было нужно, – оплавленное деформированное золотое кольцо с крупным бриллиантом и тремя изумрудиками и раздробленную челюсть. При изучении материалов и медицинской карты было точно установлено, что останки трупа перед взрывом были не кем иным, как разыскиваемым за семь убийств русскими и немецкими правоохранительными органами гражданином России Сергеем Кельмом.

* * *

Стрелки отмеряют круг за кругом, минуты складываются в часы, часы в дни, месяцы. И, кажется, не будет ожиданию ни конца ни края. Сперва ты торопишь время, грешишь, призывая его течь быстрее, готов заключить договор с чертом и подарить ему эти, как кажется, никчемные, ненужные месяцы и годы. Потом становится все равно. Осознаешь, что путь по пустыне длинен, и, если хочешь выжить, нужно пройти его до конца, как бы тяжело и тоскливо ни было. Привыкаешь. Время проходит мимо тебя, равнодушного, растворившегося в повседневных мелочах и заботах, в стремлении устроиться хоть немного лучше даже в Чистилище. Но близится час. И снова пробуждаются былые чувства и устремления. Снова считаешь проходящие дни. Опять торопишь резиновые, тянущиеся минуты… Кажется, что в долгожданный миг серый мир незамедлительно изменится, заискрится всеми цветами радуги. Но все происходит вовсе не торжественно, а скучно, по-канцелярски обыденно. Иначе просто не может быть. Оформление бумаг, вручение справки. Пакетик с деньгами – впритык на проезд до места жительства. Официальные, сухие слова-напутствия. Лязг автоматических засовов. Сзади захлопывается массивная металлическая дверь. Она не простая, а заколдованная, полная темной мистической силы, непреодолимая. Она разделяет два мира. Но вот граница пересечена. За оградой с колючкой оставлен кусок жизни. Позади осталась тюрьма…

Голова у Лизы закружилась. Раньше она считала, что слова «пьянящий воздух свободы» – это просто красивое поэтическое сравнение. Но голова действительно шла кругом, как после доброго бокала шампанского. Лиза прислонилась к металлической двери. Потом встряхнула головой, расправила плечи. Теперь ей самой решать – что делать, как жить дальше. Осознание этого факта навалилось мгновенной тяжестью. Стало как-то зябко. Она привыкла в последнее время, что решают всё за нее.

Полтора года она провела в знаменитых санкт-петербургских Крестах, при этом почти год числилась за судом, который то срывался, то откладывался. Потом приговор – с учетом молодости, былой непорочности и наивности, а также женской красоты и обаяния дали ей два года – гораздо меньше, чем подельникам. Оставили в отряде обслуживания следственного изолятора. Повезло. Такой расклад очень блатной, без хорошей подмазки почти невозможный. Но ей все досталось бесплатно – наверное, опять-таки за наивные красивые глаза. Потом подоспело условно-досрочное освобождение. Вела Лиза себя спокойно, да и администрации выгодное место незнамо кем занимать не хотелось – скостили девочке полгода и выпустили на волю вольную. Могло бы быть все гораздо хуже. Пусть полтора года слизнула языком нарсудовская корова, но главное, Лиза на свободе. Красива. Полна сил. Жива…

Лиза улыбнулась солнцу и неторопливо пошла к автобусной остановке. Она обдумывала, куда ей теперь податься. Было несколько возможностей. Монетку, что ли, кинуть? Решка – отправиться к Нине Георгиевне. Орел – к Лелику. На ребро встанет – в Иваново к мальчику Диме. В воздухе зависнет – к маме домой…

Подбрасывать монету не пришлось. Сзади послышался приглушенный шум двигателя, на слух было понятно, что по дороге движется нечто дорогое, престижное, импортное. Краем глаза Лиза заметила, что рядом с ней тормозит длинная черная машина.

– Принцесса, не подвезти? – послышался бархатный, хорошо поставленный голос – такой бывает у ксендзов и чтецов Тютчева по радио.

– Не подвезти, – не глядя, бросила Лиза. Ее еще в далеком детстве приучили не садиться в машины к незнакомым людям.

– Лизочка, привет от Седого.

Она будто на стену наткнулась. Хлопнула дверца. Из черной машины, блестящей, степенно-роскошной, как рояль в консерватории или дорогой, с кондиционером, гроб, вышел одетый в строгий, под стать своему транспортному средству, костюм мужчина. Он являлся обладателем выразительного, некрасивого, но запоминающегося лица. Чем-то похож на Николсона в «Ведьмах из Иствика». Лиза нахмурила лоб. Кто это? Знакомое лицо… Вспомнила! Видела его у Седого. Кажется, зовут Константин Васильевич. Седой назвал его еще как-то странно – Яго.

– Здравствуйте, – без всякой радости произнесла она.

– Заждались тебя. Кабриолет подан, мадам, – он артистично распахнул дверцу лимузина.

Заждались? Лиза не понимала, зачем она понадобилась этому лощеному типу. Ей стало тревожно.

– Спасибо, я сама доберусь.

– Седой завещал о тебе позаботиться.

– Не надо, – твердо произнесла Лиза.

– Свобода дурно действует? – Он шагнул к ней и мягко взял за локоть. – Не обостряй, Лиза, если не хочешь сегодня вечерком познакомиться с Центнером – моим плейбоем, – он кивнул на своего шофера. – Девочки им недовольны. Садист.

Лиза кинула взгляд на водителя – похоже, это и был обещанный Центнер. По весу он тянул никак не меньше. Тупая боксерская физиономия, сломанный нос, прижатые, расплющенные уши, низкий лоб – вряд ли в его черепе водилось много мыслей. Судя по выражению лица, эти коротенькие мысли были далеко не доброжелательными. Он взглянул на Лизу и осклабился.

Сначала Лиза решила возмутиться. Что они ей сделают на улице средь бела дня, да еще около следственного изолятора? Ничего… Но она за последние годы слишком много видела и слишком много знала, чтобы отмахиваться от подобных предложений. Она поняла, что Яго не шутит.

– Не бойся, не обидим, каторжанка, – усмехнулся Яго и подтолкнул ее к машине.

Съежившись на мягких кожаных сиденьях, кусая губы, Лиза думала, в какую историю только что попала и куда ее несет шикарная машина…

Юрий Савинков по кличке Меньшевик мрачно смотрел вслед уплывающему «Линкольну». Он перебирал в памяти все новые и новые слова, которыми бы отходил Яго, прежде чем сварить его в кипящем маслице. Этот заштатный артист опять черным котом перебегал дорогу.

– Падла, – всю бурю чувств Меньшевик втиснул в это короткое емкое слово. Он повернул ключ зажигания и резко, на второй скорости, сорвал свои «Жигули» с места.

* * *

И на фронте, после ковровых бомбежек, порыва атак и свиста пуль бывают затишья. В нашей работе то же самое. То нескончаемая череда рейдов, засад, допросов, бешеная круговерть, которой, кажется, не будет конца и края. А потом – передышка. Тогда сидишь в кабинете, играешь в шахматы с коллегами или в морской бой с компьютером. А то и просто исчезаешь под благовидным предлогом, чтобы предаться праздному безделью. Мне исчезать с работы некуда – любовница покинула, даже не поцеловав на прощание, дочка в Англии. Поэтому, завершив работу по делу об убийстве писателя-коллекционера Порфирьева и написав несколько справок и отчетов (достали этими бумагами!), я тьму времени провел за компьютером, совершенствуясь в игре «Сапер». Одна из самых прилипчивых компьютерных игр, затягивает, как наркотик. Заканчивая очередную партию, каждый раз убеждаешь себя, что сыграешь еще одну, последнюю. Но последняя превращается в предпоследнюю – и так до полного офонарения и головной боли.

Проведя подобным образом пару дней, я понял, что превращаюсь в компьютерного идиота и пора заняться каким-нибудь общественно полезным трудом. Тут я вспомнил о последнем свидании с Малышом на Пушкинской площади. Прикинув варианты, я углядел здесь простор для оперативного творчества и отправился к Семенычу.

– Зачем он нам сдался? – осведомился шеф.

– Мне кажется, Долин прилип к какой-то шайке. Сфера интересов его нам близка. От «матрешечника» до «клюквенника» – один шаг.

– Сомнительно… Как ты с ним работать будешь?

– Почаевничаем. Побалакаем по-свойски. Язык у него не сильно на замке. Разговорю.

– Попробуй, коли такая охота, – кивнул шеф. – Давай прикинем, как тебе с ним лучше встретиться…

Имеется множество способов организовать нужную встречу. Самый простой – столкнуться случайно на улице. «Привет, братец Кролик. Вот ведь какие совпадения бывают». Можно дать человеку повод самому искать встречи с тобой – оно предпочтительнее, но сложновато в исполнении и требует значительных трудозатрат. Не мудрствуя лукаво, я просто снял трубку и набрал номер, который мне дал Малыш при последней встрече. Был вариант, что он преподнес мне липовый телефон, чтобы отделаться… Ан нет. Трубку на том конце провода подняли. И я услышал озабоченный голос Малыша:

– Вас слушают.

– Привет, дружище, – пьяно растягивая слова, произнес я. – Это Алексей. Живет такой парень. Помнишь?

– Помню.

– Малыш, братишка, клянусь, жизнь не только сложная штука, но и подлая… Ты не занят сейчас?

– Вроде нет.

– Тогда послушай пьяные откровения старого, потрепанного судьбой дядьки. Все беды в жизни от женщин. Бесовы дочери, сколько они пьют нашей кровушки. Правда, Малыш?

– Не без этого, – по оттенку заинтересованности в голосе я понял, что Малышу эта тема близка.

– Я этой кукле машину купил. Квартиру снимал. Одел, как манекен в витрине итальянского магазина. А она… Ладно, хоть кого приличного нашла бы. А то доходяга – метр с кепкой, серый, как валенок сибирский. Медно-никелевый миллионщник. Может, мне их грохнуть обоих?

– Не стоит.

– Но я тоже виноват. Так прикипеть душой к какой-то кукле… Малыш, столько людей вокруг, а словом перемолвиться не с кем. Знаешь – всем, гадам, от меня что-то нужно. Или облапошить хотят, или выпросить чего, или нож точат. Тебе вот ничего не нужно, так?

– Ничего.

– Во, не ошибся я в тебе… Слышь, братишка, заезжай. Посидим-поговорим.

– Да как-то…

– А вот отказ не принимается. Смирно, Малыш. Выйти из строя. Жду тебя через полчаса.

– Хорошо, куда ехать?

– Я тут теплую каморку подснял для деловых встреч. Гостиница «Молодежная» – такой кавказский заповедник. От метро «Тимирязевская» две остановки. Двенадцатый этаж. Записывай номер…

Малыш приехал через час. Ему, кажется, не слишком хотелось тащиться сюда, но как не пойти навстречу человеку, который к тебе со всей душой. Да еще человек-загадка, неизвестно, сколько на нем загубленных душ, что от него ждать и как он может пригодиться в будущем.

В полулюксовском номере царил искусно наведенный мной беспорядок. Скомканная постель была небрежно прикрыта покрывалом, на полу валялись пустые бутылки из-под вина и джина, на столе стояла пара початых бутылок и лежала закуска. Мой вид соответствовал порядку в помещении. Рубашка несвежая. На щеках щетина. Рот на всякий случай прополоскал спиртным. Человек в тоскливом запое на почве неудач в личной жизни – с кем не бывает? Люди в таком состоянии нуждаются в утешении, в разговоре по душам. И, если они по-пьяни не дурные и не назойливые, то располагают к откровенности.

– Садись, друган мой, – похлопал я Малыша по плечу. – Скрасим тоску-печаль.

Я разлил по пластмассовым стаканам коньяк.

– Я как-то… – попытался вяло воспротивиться Малыш, но его попытки уклонения от застольных обязанностей были мною безжалостно пресечены.

– Пей, кому говорю.

Постепенно Малыш начал доходить до нужной кондиции. Я ему долго плакался на жизнь и возмущался коварством женского пола. Частично я вдохновенно врал соответственно подготовленной легенде. Частично – что касается эмоций – был вполне искренен. Как-никак, я обладал достаточным опытом бросаемого женой и любовницами мужчины.

– Устал я, Малыш, – продолжал загибать я. – Жизнь дала трещину – денег полмешка осталось, а жить на них до вечера.

– В поряде, – оценил перл Малыш.

– Иногда думаю – бросить все, к чертовой матери, податься в деревню, купить домик.

– Корову завести, – усмехнулся Малыш.

– А что, и корову. Мои предки крестьянствовали. Тяга к земле-матушке у меня в крови. Нормальная, степенная, здоровая жизнь. Вот только дела не пошлешь к прабабушке. Когда так закручен, нити, которые тебя опутали, без крови не порвать… Эх, Малыш, это страшный город. Тут правит бал сатана. И орды его прихлебателей – чертей и бесов, – я врезал по столику кулаком так, что бутылки подпрыгнули, и Малыш успел поймать одну из них, которая как раз устремилась на пол. – Тебя-то что в Москву принесло?

– Бабки.

– Ясно. Фата-моргана. Смертельный мираж. Хорошие хоть бабки?

– Для начала обещали пятьсот-шестьсот американских рублей в месяц.

– Прилично. На прокорм моего попугая.

– И премии, – оскорбился Малыш моим пренебрежительным тоном.

– Премии? Хоть не за скальпы врагов?

– Нет.

Я налил еще коньяку. В голове начинал звучать тихий электрический гул, но дозревать я еще мог долго. Вообще выпить я могу много. Но сейчас не то место. И не то время. Так что я старался по большей части проносить кубок мимо уст.

– За успех, – поднял я стаканчик.

Малыш опрокинул содержимое и закусил шоколадной конфетой.

– Все-таки ты отважный парень, – похвалил я Малыша, и тот недоверчиво посмотрел на меня. – С ходу наняться в бригаду. Таких, как ты, молодых и зеленых, первыми под стволы конкурентов или под суд подставляют. Дали пару сотен баксов – доволен. Пристрелили при разборе – никто не в претензии.

– Да брось ты, – отмахнулся Малыш, видно было, что мои слова его покоробили. Небось сам не одну ночь терзался подобными мыслями.

– С кем хоть связался, поведай. Я тебе скажу – порядочный народ или тухлятина.

– Приятель мой Кузя сосватал. Он в нашем городе жил. Потом сюда подался. Сказал, такие ребята, как я, нужны.

– В боссах кто?

– Коробок – Женька Панич.

– Что-то не припомню такого главшпана… Хотя где-то слышал. Но птица невысокого полета.

– Над ним еще люди есть.

– Кто?

– За один такой вопрос уши отрежут.

– Тебе их и так отрежут… На что тебя подрядили – магазин продовольственный подломить? Или на стреме стоять?

– Неважно, – насупился Малыш.

– А, тайны общества вольных каменщиков. Понятно. Я не обижаюсь, хоть мы с тобой кой-какое дело, трупом закончившееся, и сработали.

– Мое дело маленькое – привезти-отвезти.

– За пятьсот-то долларов. Эх… Наркота или стволы?

Я мысленно одернул себя. Мой интерес становился слишком явным. А при таких беседах правило – не стоит насиловать собеседника, а надо стараться ненавязчиво перевести разговор в нужное тебе русло. Все должно получиться само собой… Но Малыш пока не насторожился.

– Какая наркота! Игрушки дорогие.

– Пятьсот баксов – это не дело. Позвони мне послезавтра, подумаем, может, что получше отыщется. Я людей не подставляю, со мной работать можно.

– Послезавтра не могу. Уезжаю.

– Далеко?

– По делам, – отрезал Малыш, наконец решив, что и так наговорил спьяну более чем достаточно.

Мы выпили еще немного. Потом еще немного. Малыш, покачиваясь, побрел в туалет. Я разлил по стаканам очередную порцию и подсыпал собутыльнику немножко порошка. Отличное народное средство. Мое ноу-хау. Когда Малыш появился из туалета, я кивнул на стаканчики.

– По маленькой.

– Мне еще ехать.

– Здесь останешься. Или тачку возьмем. Пей. Обижусь.

Коронная фраза из «Осеннего марафона» обладает магическим действием. После слова «обижусь» не выпить – просто не уважать хозяина. Малыш выпил… И на полчаса устроился в туалете в обнимку с унитазом. В это время, ничего не опасаясь, я спокойно проверял содержимое его куртки и сумки.

Из записной книжки я переписал все московские номера. Перерыл портмоне – там в отдельном кармашке лежала сложенная яркая книжечка – билет «Аэрофлота» на сто первый рейс…

* * *

Счастье Меньшевика длилось недолго. Он уже было решил, что все кончилось, по всем счетам уплачено и концы в этой затянувшейся истории обрублены. Но не тут-то было. Ничего в мире не исчезает. Все возвращается, как бы люди этому ни противились.

Встретились они вечером на дальней даче. Одноэтажная покосившаяся развалюха с большим, неухоженным, заросшим крапивой и кустарниками участком вросла в землю в глухом углу Московской области. Удобное место для разговора с несговорчивыми клиентами. В обширном, слишком серьезном для такого домика подвале не один несчастный думал о своей горькой судьбинушке, будучи прикованным к скобе наручником или подвешенным, как Буратино, вверх ногами вместо люстры.

Разговор с самого начала обещал быть тяжелым, хотя и выглядел со стороны вполне мирным, даже каким-то домашним. Место встречи назначили здесь, договорившись никого не приводить с собой. Недоверие и настороженность давили, будто спертый воздух. Когда-то все было не так. Но сколько воды утекло…

Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что эти двое собрались обсудить светские сплетни. Так оно поначалу и шло. Светская жизнь – понятие ныне широкое. Кто что продал и купил. Кто уехал за бугор, а кто вернулся. У какой звезды эстрады новый хахаль. Кто надрался на десять тысяч долларов в «Апэндауне». Кого уже грохнули, а кого только обещали грохнуть. Что поделывают общие знакомые.

Ничего не значащая болтовня начинала надоедать Меньшевику. Он знал, что у его собеседника такая манера – топить тебя в словах, забалтывать, притуплять остроту восприятия, бдительность, а потом вонзать острый стилет слова в самую болезненную точку. Впрочем, у этого человека были и другие привычки. Гораздо более худшие.

– А как живет Лиза – подстилка Седого? – спросил он.

– Сидит, наверное, – пожал плечами Меньшевик.

– Юра, займись серьезно здоровьем. У тебя склероз. Ты же ездил ее встречать в Питер.

– Ее встретил Яго. И нам нечего лезть в это дело. Он ее не выпустит из когтей.

– Правда? Яго так закрутел?

– Достаточно крут. Держит рынок и два автомагазина. И полк отмороженных ублюдков.

– Яго у меня зад полижет… У тебя, Юра, не только память, но и нервы пошаливают. Пугливый стал.

– Не дави на меня. Не стоит.

– Юрик, а может, ты здоров как бык, нервы и память у тебя отличные, а просто решил поиграть в одиночку? Думаешь, игра эта в две, а не в четыре руки?

– Я ничего не думаю, – Меньшевик заерзал на стуле.

– У меня хобби новое – бухгалтерия. Время выдалось свободное, и я занялся подсчетами. И интересная картина нарисовалась. Оказывается, ты мне должен пол-«лимона».

– Сколько?

– Ну, триста тысяч.

– Это еще как посмотреть.

– Как ни смотри.

– Давай-ка решим этот вопрос окончательно, – Меньшевик встал и прошелся по комнате. Жалобно скрипели доски пола. Сквозняк шевелил грязную, некогда белую занавеску. – Ты живешь вчерашним днем. И твой тон ернический тоже оттуда. Это уже не пройдет. Будем договариваться.

– Да?

– Да.

– Что же, будем договариваться. Для начала на эти триста тысяч долларов. Плевые деньги, не понимаю, вокруг чего сыр-бор.

– Плевые деньги? Ты на дочке Рокфеллера женился? Тогда вообще о чем разговор?

– Разговор, Юрик, о деньгах. Я никому не отдал за так ни копья. За всю жизнь. А привычки менять поздно. Даже ради старых друзей.

– Значит, не получилось разговора.

– Какой тут разговор. Ты просто отдашь деньги. И ты сам это прекрасно знаешь. К чему юродствовать, Юрик?

– Та-ак, – Меньшевик прошелся по комнате. Собеседник уверен в себе. В своих силах. И для этого есть основания. Но кое-чего он не учел…

«Браунинг» приятно грел руку, лежащую в кармане брюк. Крошечная изящная игрушка. Дамский пистолет. Не то что в дамской сумочке можно спрятать, но и в перчатке. Но дырки делает с такой же надежностью, что и пистолет Макарова. Для ближнего боя вполне годится. Лет пятнадцать назад у Меньшевика была точно такая зажигалка, она считалась верхом пижонства и предметом зависти. Тогда нажатием пальца на курок можно было зажечь сигарету. Сегодня – погасить жизнь.

Главное – не смотреть в глаза. Отвлечься от сантиментов и воспоминаний. Все решено еще вчера. Можно было вообще не затевать этого разговора. Ясно было, чем он кончится. Но Меньшевик все же надеялся на другой исход. Теперь решено раз и навсегда, на веки веков. Аминь. Оставалось лишь одно движение пальца.

Меньшевик выбросил руку с «браунингом» вперед. Выстрел в тесном помещении хлестко ударил по барабанным перепонкам…

* * *

«Шереметьево-2» – как много в этих звуках для сердца опера слилось. Каждый угол, каждый закуток мне тут знаком. Я здесь постоянный гость. Оно и неудивительно, если учесть, что ежегодно здесь изымается от пяти до десяти тысяч предметов, представляющих историческую и культурную ценность. «Шереметьево-2» – знаменитый край воров и контрабандистов.

Женский приятный голос льется со всех сторон из динамиков и сообщает, что заканчивается посадка на очередной рейс. Напрягся пузатый «Ил-86», готовясь унести в заморские страны несколько сот пассажиров. Приземляется «Боинг-747» – неторопливо, с достоинством, как входящий в бухту фешенебельный пароход. Кажется, что «Боинг» движется с черепашьей скоростью, и непонятно, как он вообще удерживается в воздухе. Обман зрения. Скорость скрадывают огромные размеры крылатой машины.

Аэропорт строился в расцвет застоя так, чтобы все было как у людей. Чтоб капиталисты завидовали. Он выгодно отличается от конюшен типа «Домодедово» и «Внуково». Даже сегодня он еще выглядит вполне сносно. Во всяком случае, двери на фотоэлементах пока услужливо распахиваются при приближении к ним.

Утро. Японцы везут чемоданы на колесиках, по размерам больше, чем они сами. Глазеют по сторонам степенные датчане и прочие шведы (кто их разберет!) – они похожи на тупых породистых догов. В сопровождении аккуратных фирмачей с достоинством шествует священник в длинной сутане и с огромным крестом на груди – в здании аэропорта открывается новый офис, а его освящение сегодня такая же неотъемлемая часть программы, как раньше перерезание ленточки и пионерский салют. К отлету готовятся двое новорусаков – важных и вальяжных. Вокруг них суетятся аккуратные мальчики референтского склада, лениво-крутые охранники в кожаных курточках и три девицы, кажется сошедшие с одного конвейера.

– Во, рыла чиновничьи, – кивнул в их сторону Железняков, и я увидел, как напрягся, поймав этот жест, один из охранников, будто услышавшая ночной шорох сторожевая псина. – Очередной заводик или пароходство прогуливать летят.

– Не думай заочно плохо о людях, – возразил я. – Может, это порядочные наркомафиози.

Мы прошли в помещение милиции, расположенное внизу. Ломаные коридоры, белые стены, пусть и порядком потертые, но еще сохранившие следы былого процветания. В кабинете нас ждал замначальника Шереметьевского УВД по криминальной милиции.

– Точно, минута в минуту, – отметил он.

– Стараемся, – сказал я.

Всей компанией мы отправились по следующему адресу – поднялись на лифте на этаж, где расположилась таможня. Сейчас она напоминала орнитологическую секцию Московского зоопарка. Несколько таможенников в форме с зелеными погонами толпились вокруг клеток. Одни пытались дразнить нахохлившихся, со злыми глазами, но довольно вялых птиц. Другие обсуждали, чем кормить божьих тварей, дабы они не сдохли.

– Ночью тормознули, – сказал заместитель начальника УВД. – Транзитный рейс из Казахстана в Дамаск. Сирийцы понакупили у детей казахских степей птичек по сто долларов, а в Эмиратах иные из них стоят под сто тысяч долларов. Двадцать чемоданов с сорока соколами.

– Контрабанда? – спросил Железняков.

– Еще бы. В Красной книге эти соколы на видном месте. Чистая уголовная статья… На нашей таможне на них кто-то руки погрел. Таможенный контроль беспрепятственно прошли. Наш милицейский спецконтроль тормознул.

Серьезные грузы – нефть, металлы, артиллерийское вооружение – тащат из державы в основном по железной дороге или морским путем. Через «Шереметьево-2» переправляются предметы компактные, легко скрываемые. Чемоданчики с деньгами, посылки с наркотиками и антиквариат. Или соколы. Иметь «окно» здесь – то есть связи среди продавшихся таможенников – значит, держать удачу за хвост.

Следующий этап переговоров – с руководством оперативного отдела таможни. Таможенникам наша комбинация была не по душе. Но все уже обсуждено на высочайшем уровне.

Нам дали людей, и мы окончательно обговорили план действий.

– Через полчаса начало регистрации, – сказал заместитель начальника УВД. – Надо выдвигаться…

«Шереметьево-2» издавна притягивало разномастную шушеру всех преступных профессий со всех концов страны. Когда-то это было одним из немногих мест, где шуршала валюта, кантовались ящики с импортной, тогда еще безумно дорогой аудио– и видеоаппаратурой. Впрочем, в былые времена держать валютчиков, мошенников и воров в пристойных рамках было не так трудно. Когда железный занавес начал стремительно ржаветь, стали покрываться ржавчиной и главные воздушные ворота СССР. Всегда тут был бардак, но в конце восьмидесятых началось нечто неописуемое – настоящее светопреставление. Блатная братва, валютчики, мафиози распушили хвосты и заявили, что это теперь место их промысла – и неча тут больше никому делать.

В девяностом, когда бардак достиг уже не авиационных, а космических высот, сюда бросили подразделения уголовного розыска из городского и областного ГУВД. Бог ты мой, что мы тут застали! Азербайджанцы беззастенчиво собирали дань у наших сограждан, привозящих из-за рубежа вещи, или предлагали им за бешеные деньги продать видеоаппаратуру, обсчитывая при расчетах раз так в десять-двадцать. Валютчики работали без всякого стеснения. Шоферская мафия держала (и держит по сей день) весь частный извоз. Рэкет уютно устроился на пространствах вокруг аэропорта и в кооперативах внутри его. В барах днем и ночью гудела долгопрудненская и лобненская братва, а также отлетающая за рубеж или прилетающая оттуда буйная матросня. Шатались по зданию аэропорта толпы вьетнамцев. Самолет на Ханой был настоящим бедствием – косоглазые грузили его как товарный состав, а когда им этого не давали делать, начинали раздавать направо и налево взятки. В условиях тогдашнего жесточайшего дефицита они вывозили из страны последние запасы лекарств, товаров народного потребления, да еще подрабатывали в аэропорту кражами вещей и достали всех настолько, что даже был издан указ – с косым разрезом глаз без билета в аэропорт не пускать. Но любой приказ нетрудно обойти с помощью универсальной отмычки – хрустящей купюры.

У иностранцев аэропорт постепенно начал пользоваться славой Бермудского треугольника. Только в Бермудском треугольнике пропадают самолеты и люди, а в «Шереметьево-2» – вещи из самолетов. Приземлялся транзитный рейс, пассажиры выходили отдохнуть, и тут на самолет наваливалась орда с сумками. Вот уборщица собирает банки с газированной водой и пивом, предназначенные для пассажиров. Вот грузчик шарит рукой в чемодане, извлекая рубашки, магнитофоны, кодаковские фотоаппараты. Вот спешат погранцы – скоро дембель, а столько еще надо наворовать. Список награбленного в аэропорту даже у подготовленного человека мог бы вызвать шок. Однажды испарилась коробка с бриллиантами. Другой раз работяги из аэропортовской обслуги увидели только что прибывшие из Штатов и явно плохо лежащие мешки с ненашенскими надписями и, недолго думая, взвалили их на плечи и понесли. К их удовольствию, в них оказалось восемьсот тысяч долларов.

Когда мы попытались доказать работникам аэропорта, что воровать неприлично, это было воспринято как посягательство на права человека. Наша группа взяла на краже грузчика. Тот кинулся биться врукопашную с ОМОНом, был, как тля, обработан газом и доставлен в отдел. Возмущенный трудовой люд потребовал освобождения узника, грозя забастовкой. Местный пролетариат слов на ветер не бросает. На час тут же задержали отправку рейса. Потом долго расклеивали листовки с пламенными призывами: «Милиция – вон из нашего дома».

Сейчас стало потише. Вместо отдела создали управление внутренних дел со своим ОМОНом. Вьетнамцев поубавилось. Да и само место уже не манило, как прежде. Доллары теперь меняются на любом углу. Аппаратуру с Запада никто не везет – здесь дешевле. Кидалы подались в другие места. Рэкетиры утрясли сферы влияния и слегка оцивилизовались. Из водителей уже никто не пытается калымить здесь без разрешения местной братвы. Приструнили и грузчиков. Ужесточили режим. Но контрабанды становится все больше. Особенно произведений искусства и наркотиков.

– Начинается регистрация на рейс номер сто один, – сообщил женский голос из громкоговорителей.

– Наш, – сказал Железняков.

– Он тебя в лицо не знает. Пойди, посмотри его в зале, – предложил я.

Железняков вернулся через несколько минут и сообщил:

– Там. Как штык. Чемодан у него огромный на колесах.

– Провожающих не заметил?

– Нет. Но если груз ценный, вряд ли без них обойдется.

– Будем ждать.

Пассажиры с чемоданами и тюками сейчас выстроятся в очередь перед первой линией российской обороны – таможенниками. Поклажа поползет по резиновому транспортеру в чрево просвечивающей аппаратуры, и на экранах бледно проступят контуры упакованных вещей. «Контрабанда, наркотики, предметы, не указанные в декларации, имеются?» – «Как вы могли подумать такое?» – «Проходите». Через таможню мы Малыша пропустим. Вторая линия – пограничный контроль. За стеклянными перегородками в будках сидят миловидные девушки в звании прапорщиков и внимательно всматриваются в лица пассажиров, сверяя их с фотографиями. Паспортные данные Малыша нас не интересуют – они нам прекрасно известны. Виза нас тоже не интересует – с ней все в порядке. У пограничников к нему вряд ли будут претензии. Третья линия – спецконтроль милиции, обеспечение безопасности полета. Та же просвечивающая аппаратура, тот же досмотр вещей. Цель моих коллег по серой форме – бомбы, оружие, подручные средства террористов. Нередко они находят то, что пропустили таможенники. Здесь мы Малыша и тормознем. Зона спецконтроля из общего зала не просматривается. Провожающие не встревожатся.

Сто первый рейс на Польшу после ханойского рейса – самая большая головная боль для всего аэропорта. Правда, толпы челноков в последнее время сильно поредели, челночить стало не так выгодно. Турция и Арабские Эмираты еще манят наших купчишек. А было время, когда каждый польский рейс переживался как стихийное бедствие. Как-то правительство подняло таможенные тарифы, тогда возвращавшиеся из Варшавы разъяренные челноки просто-напросто прорвали заслоны, не уплатив ни копейки. Прорыв госграницы прошел буднично, резонанса не вызвал. Представить такое лет десять назад можно было бы, только объевшись галлюциногенов…

Малыш прошел таможенный и пограничный контроль и теперь сидел, вцепившись в чемодан, на черной лавочке в свободной зоне. Эдакий тамбур между двумя мирами. Тут ты вроде уже и не в России, но еще и не за бугром. Здесь работают беспошлинные магазины, вконец заворованные неграми и вьетнамцами.

Малыш старался выглядеть спокойным, но чувствовалось, что он на взводе. Восемьдесят процентов дела было сделано – российская таможня пройдена. Поляки шмонают без всякого энтузиазма, а в большинстве случаев вообще не осматривают вещи прибывающих.

Пассажиры потянулись в зону спецконтроля. Первый прошел. Второй. Третий. Все, начинаем…

– Пройдемте, – говорит сотрудник милиции стильно одетому седому мужчине в очках.

– А что такое? – испуганно и вместе с тем вызывающе вопрошает он.

– Выборочная проверка. Служба, ничего не поделаешь…

Мы подстраховывались на случай, если Малыша провожают до Варшавы.

Следующий – молодой человек в джинсовом костюме.

– Пройдемте. Выборочная проверка…

Дальше худенькая, но с толстым, увесистым задом женщина лет двадцати пяти на вид, в плаще.

– Пройдемте. Плановая проверка.

И вот Малыш…

Сюрпризы начались сразу. И там, где не ждали. Задница у изящной польки оказалась вовсе не такой большой. Просто она набрала вес благодаря обернутым вокруг нее семи (!) иконам. Уже хлеб. Не зря день прошел.

С Малышом получалось не так гладко. Его чемодан был забит никому не нужным тряпьем, одеждой, всякой всячиной. Потрошили его два аса-таможенника, из тех, у кого глаз похлеще рентгеновского аппарата. Они с уверенностью заключили, что в чемодане ничего нет. Тогда где? По части изобретения тайников и способов обмана таможенников человечество продвинулось довольно далеко. Двойное и тройное дно, скрытые карманы в одежде, вшитые в тело предметы, проглоченные пакеты с наркотиками – до чего только не додумываются контрабандисты. Где-то у Малыша должен быть тайник.

Есть! Несколько бриллиантов лежали в тайнике в каблуке. Способ старый и довольно эффективный. Кому надо вскрывать чужие ботинки, когда нет точной информации, что их хозяин контрабандист? Другое дело, когда такая информация есть. В этом случае тайник сразу перестает быть надежным.

Теперь мой выход.

Малыш сидел на стуле – бледный и пришибленный.

Таможенники и милиционер накручивали его, зачитывая выдержки из книжки, именуемой Уголовный кодекс.

– Привет, Малыш, – произнес я.

– Ты?! – Он ошалело посмотрел на меня, прикидывая, стоит ли верить своим глазам.

– Ага. Почувствовал, что тебе худо, и решил помочь.

Малыш до белизны сжал переплетенные пальцы.

– Смотри, что у меня есть, – я продемонстрировал Малышу удостоверение. – Старший оперуполномоченный по особо важным делам уголовного розыска.

– Сука ты, – обреченно произнес Малыш.

– Нет времени на ругань. Самолет ждать не будет. У тебя два выхода. Или ты птицей летишь в Польшу. Или едешь на Колыму. Куда тебе больше хочется?

– В Польшу.

– Тогда придется поработать на меня.

Малыш ничего не ответил…

Самолет улетел вовремя. Он уносил в Варшаву Малыша. Там его ждали получатели. И уголовная полиция, пообещавшая нам проконтролировать ситуацию…

* * *

– Принцесса, пойми раз и навсегда – мы теперь в одной труппе и играем одну пьесу.

– Я ничего не хочу! Оставьте меня в покое!

– Покой? Ты серьезно? – Яго посмотрел на нее как на ребенка, сказавшего забавную нелепость.

Жесты у него были картинные, выверенные. Держался он со снисходительной уверенностью и был не лишен нестандартной, какой-то даже демонической привлекательности. Лиза никак не могла вспомнить, где же она видела его до того момента, как он пришел к Седому.

Яго привез ее на квартиру, расположенную на окраине Санкт-Петербурга. Два сторожа: Центнер – тот самый плотоядный громила с расплющенным носом и ушами, Лом – высокий жилистый парень лет двадцати пяти с цинично-наглым, сутенерским лицом.

– Иметь что-то, интересующее сильных людей, и надеяться на покой? Это разумно? – Яго не говорил, а вещал в лучших драматических традициях. – Тебе остается только дружить с нами, принцесса. Не обидим.

Лиза зло прищурилась и мысленно пожелала Яго подохнуть, лучше в муках. Потом она немного расслабилась. А ведь действительно, деваться ей некуда, и остается только дружить с такими типами. Он прав. Сокрушаться по этому поводу? Есть ли смысл? Если посмотреть на ситуацию без злости, объективно, то все не так уж плохо.

Ох, странная все-таки штука жизнь. И странными путями приходится идти по ней. На миг глаза Лизы затуманились воспоминаниями.

Куда идти троечнице, без всякой охоты проучившейся в школе девять лет и содрогающейся при словах «институт» и «техникум»? Для таких девочек гостеприимно открыты двери профессионально-технических училищ. А после них путь в ткачихи. Иваново – город невест и ткачих.

ПТУ, потом ткацкое объединение «Шуйские ситцы», косынка на голове, родные станки, работа до полного отупения. Свадьба с вихрастым рабочим пареньком. Сопливые дети, пеленки и подгузники. Путевки в Анапу от профсоюза и очередь на улучшение жилищных условий. Грамоты за ударный труд или лишение прогрессивок за безударный. Толстеющий с годами, пропадающий по субботам в пивной, раз в неделю (если повезет по жизни) напивающийся с друзьями муж, постепенно превращающийся в диванного ленивого чтеца газет. Подросшие дети-троечники, чей путь тоже в объединение, в лучшем случае – в институт и опять-таки на родные «Ситцы», а если совсем повезет, то в торговлю. Пенсия. Внуки. Бесконечные заботы. Все страницы жизни расписаны для многих поколений таких вот ивановских девчат-троечниц. Шаг влево, шаг вправо считается побегом… Так было когда-то. Так прожили жизнь родители Лизы. Так должна была прожить жизнь и она. Пока все не начало расползаться, как пляжные песочные постройки под напором крепчающего ветра.

Родное производство. Рапорта о росте выпуска продукции и производительности труда. Призывы догнать и перегнать. План по валу и вал плана – все привычное, незыблемо-монументальное, раз и навсегда установленное в один год с треском ухнуло куда-то. Неожиданно оказалось, что выпуск продукции может упасть в десять раз и никого это не взволнует, не полетят головы и партбилеты, никто ничего не будет объяснять, а лишь зашуршит в ушах работяг невнятица о необходимости крутиться, крутиться и крутиться. Цены выросли в тысячи раз. Стало не на что жить, ткачихи с детьми двинули перегораживать улицы. Тогда правительство выделило кредиты на льготные закупки узбекского хлопка, но в отличие от людей кредиты действительно умели крутиться и крутились несколько месяцев, пока хлопок не подорожал в несколько раз. Разжиревшие банковские коты улеглись греться на сейшельских и багамских пляжах, обманутый и усталый народ перестал перегораживать улицы. В остановившихся цехах объединения гуляли сквозняки и воры. Но Лизу это уже не интересовало. Она почувствовала, что всеобщую книгу судеб перетрясли, буквы в ней перепутаны, прямые пути закончены, их сменили неуверенные бесконечные петляния через запутанные лабиринты, где люди порой теряются навсегда.

Фабричные девчонки выстроились в очередь за пособиями, устроились в ларьках, а кому повезло, стали дорогими шлюхами или содержанками. «Иваново – город невест» – эти слова наполнились несколько иным содержанием. В Питер и Москву двинули ивановские девчата. Среди Лизиных подружек было немало таких. Надюха Парфеньева, Юля Васильева растворились где-то в столице. Лиза как-то раз видела их по телевизору. В передаче «Чрезвычайный канал». Интересная была передача. О фирмах, оказывающих интимные услуги.

Лизе тоже предлагали карьеру на этом поприще. Но, несмотря на молодость и легкость в голове, она чувствовала – это ловушка. Тупик. А что делать? Идти работать в ларек? И получать копейки, да еще спать забесплатно с черным хозяином заведения, его бесчисленными братьями и родственниками. Такова ларечная судьба. Нет, тоже не годится. Найти денежного мужика? Не подворачиваются. Как быть?.. Лизе повезло. На нее положил глаз Седой.

Но это случилось позже. Сперва в ее личной жизни царил мальчик Дима – красивый, безмозглый жеребец. Лиза знала его со второго класса. Он был на три года старше и не давал одноклассникам таскать ее за косы. Когда она была в девятом классе, после похода на дискотеку между ними случилось то, что должно было случиться.

Лиза любила телесериалы и любовные романы, не прочь была помечтать о светлой любви и о своем принце. А мальчик Дима с каждым годом все больше расходился с ее идеалом. Он становился к ней все более равнодушным и грубым. С утра до вечера он смотрел по видику боевики, лопал анаболики и тягал в подвале железные блины. Лизе порой начинало казаться, что гриф штанги он гладит с большим удовольствием, чем ее шею. А еще Дима становился денежным, крутым мальчиком. Он устроился работать в бригаду.

Раньше «пойти в бригаду» означало надеть рабочий халат, взять в руки гаечный ключ или малярную кисть и жить от зарплаты до аванса. Сегодня понятия несколько сместились. Сегодня это значит нацепить кожаную куртку, взять в руки финку или пистолет и жить от наезда до наезда. А бригадир в наказание лишит не прогрессивки, а здоровья или даже жизни.

В бригаде мальчик Дима был «шестеркой», притом «шестеркой» услужливой, мечтающей выбиться хотя бы в валеты. Лизу он все больше считал своей собственностью, искренне недоумевал, когда она пыталась встать на дыбы и доказать обратное. Он всегда был готов выслужиться перед начальством и преподнести ему взятку. Какую? Лизу!

Пахан с самого начала положил глаз на Лизу. Может, оно было бы и неплохо. Мальчик Дима начал не только надоедать, но и просто осточертевать. Любовь ушла, вожделения в последнее время этот надутый матрас почти не вызывал. Пахан же был мужик денежный, авторитетный, бетонно-непрошибаемый. Но… Но очень противный. Демонстративно гнилые зубы, отвисшее пузо, волосатые руки. Жуткий сленг – смесь старомещанского с новоуголовным жаргоном. Время от времени он изображал светские манеры, но приобрел он их явно на дешевой распродаже. Он бы выглядел комично, если бы не был жутким, способным на многое субъектом. В постели он превращался в необузданное животное – подобные эротические радости Лиза могла бы найти разве что в обезьяньем вольере.

Лиза не раз хотела послать всех к чертовой матери. Но понимала, что действительно стала собственностью бригады. А к собственности и отношение соответствующее – о дорогой хрустальной вазе можно заботиться, смахивать с нее пыль, но можно и разбить в сердцах, когда настроение плохое. Лиза начала смиряться с судьбой и уже готова была со временем превратиться в эдакую воровскую Мурку. Теперь такой Муркой быть вовсе не плохо. Это раньше – сиди на прокуренной малине и таскай братве самогон. Сегодня же у тебя будет все – меха, турпоездки, машины. Финансовое состояние бригады шло вверх, общак полнился.

Книга судеб снова утряслась. Вчерашние фабричные девчонки двинули по новым путям. Они попали в новые колеи, с которых нет съезда и выходов. Расписанная раз и навсегда жизнь – вот что ждало Лизу. Но тут появился Седой.

У Седого были какие-то дела с паханом. Лиза увидела худого, приятного, энергичного старикашку. К ее удивлению, жесткий, невыдержанный на язык пахан держался с ним тише воды ниже травы.

Седой сразу положил на Лизу глаз. Ни тени страсти – возраст не тот. Да и к Седому неприменима была поговорка: «Седина в голову – бес в ребро». Он выбирал ее как скаковую лошадь – экстерьер, ход, зубы. И остался доволен. Лиза ему нужна была для дела.

На следующий день Седой остался с Лизой наедине. Он был до умопомрачения галантен и обходителен. Таких обходительных людей она не видела никогда в жизни. От него веяло девятнадцатым веком, скудно знакомым Лизе по школьным урокам литературы – кстати, единственный предмет, по которому она имела четверку.

Седой преподнес ей кольцо с крупным бриллиантом. Интересно, кем была Лиза в прошлой жизни? Скорее всего, не крестьянкой. У нее было потрясающее, тоже неизвестно откуда взявшееся чутье на драгоценности. Она сразу поняла – ей дарят очень дорогую вещицу. Ее загипнотизировал блеск бриллианта. Тут же, развивая наступление, Седой предложил ей ехать с ним в Санкт-Петербург.

– Они меня не отпустят, – вздохнула растаявшая Лиза.

– Я умею уговаривать людей, – улыбнулся Седой.

Уговаривать он действительно умел. Тут ему равных не было. Вскоре Лиза поселилась в двухкомнатной квартире на Литейном проспекте, недалеко от ГУВД. И Седой принялся за ее обучение. Ее ждали серьезные дела.

Лиза обладала достаточно эффектной внешностью, которая, по задумке Седого, должна пробить первую линию обороны будущих клиентов, резко снизить порог настороженности и подозрительности. Кроме того, она не походила на куклу Барби или на вызывающе-глуповатую, пошло-наивную королеву красоты областного масштаба. В ней, ткачихе в третьем поколении, были неизвестно откуда взявшиеся врожденные стиль и шарм. Они прорвут вторую линию обороны, вскружат голову клиента, опутают его паучьими нитями и лишат воли к сопротивлению. Впрочем, Лиза о своей потенциальной силе не имела представления. Ей необходима была школа. С таким учителем, как Седой, нетрудно достичь высоких оценок.

Выбить провинциализм, заставить правильно, по столичному произносить слова, нещадно, как тараканов на кухне, вывести слова-паразиты, поставить походку и движения.

Но это полдела. Затем он обложил ее книгами по искусству, две недели водил по Эрмитажу. Троечницей Лиза была в школе преимущественно из-за неистребимого духа противоречия. С Седым получалось иначе. Она довольно быстро вызубрила премудрости, сдала ему экзамен. Он решил, что она натаскана достаточно. И устроил ей защиту диплома в Нижнем Новгороде. Под видом сотрудницы Третьяковки она втерлась в доверие к человеку, имевшему несчастье владеть двумя картинами Айвазовского. Будучи приглашенной к нему домой, она открыла двери подручным Седого, и полотна сменили владельца. Без шума, крови и пыли.

Седой выставил ей за дипломную работу пять баллов. И приступил к осуществлению очередной задумки. И вот в квартире одного нового русака объявилась красивая, в строгом костюме и старомодных очках сотрудница Русского музея. Она вела переговоры об использовании музея как депозитария для временного хранения полотен, а также о возможных контактах с западными аукционами в деле создания международного каталога частных коллекций – дело почетное, к тому же неплохо оплачиваемое… Играла роль Лиза убедительно, но что-то в тщательно продуманном плане дало сбой, владелец картин заподозрил неладное и сообщил в ФСБ. На деле подручных Седого взяли, за спиной Лизы на полтора года захлопнулись тяжелые двери СИЗО.

Через три месяца в Крестах устроился и Седой. Правда, совсем по другому делу. Но потом начало выплывать его участие в афере с «экспертом Русского музея».

Седой бился за свою свободу расчетливо и умно. Но следователи поджимали, и он с боем сдавал одну позицию за другой.

Лиза увидела Седого на очной ставке. Он еще сильнее похудел, сильно сдал, опал с лица, но гнуться не собирался. Он никогда не гнулся. Привезли его к следователю из тюремной больницы. Лицо старого вора отливало зеленью, и Лиза с жалостью поняла, что он уже не жилец.

– Напраслину, дочка, на старика возводишь, – вздохнул он, укоризненно глядя на нее, дающую признательные показания. – Я столько для тебя сделал. Прощаю тебя. Мне с тобой хорошо было. Вспомни хотя бы последнюю рыбалку. Дом, комод красивый. Хороший комод.

– Что? – встрепенулся следователь. – Какой комод?

– Не краденый, гражданин следователь. Так, сентиментальные воспоминания старика.

Следователь не поверил Седому. Он понял, что сказано это было неспроста, и решил даже уцепиться за эти слова. Попытался надавить на Лизу, но она твердила, что понятия не имеет, о чем говорил старик. По делу проходило несколько десятков человек. Сроки поджимали. Следственная группа работала с утра до вечера и тонула в бумагах. О словах Седого забыли. Забыли все, кроме Лизы. Она понимала, что Седой передал ей что-то важное. Каким-то образом Яго тоже узнал об этом. И собирался во что бы то ни стало выдавить из нее все. У Лизы не было другого выхода. Она знала – он не оставит ее в покое. Поэтому она рассказала начистоту о той последней очной ставке.

– Прекрасно, принцесса, – кивнул Яго. – Помнишь место рыбалки?

– Новгородская область. Километров двести от Питера. Найду.

– Надо это дело отметить, – он кивнул Центнеру, и тот через десять минут притащил бутылку вина.

Чокнулись. Выпили. От необычайно хорошего вина в голове Лизы легонько загудело. Она в очередной раз подумала, что в Яго все-таки что-то есть. Губы их соприкоснулись…

Утром она проснулась часов в девять. Яго лежал рядом и смотрел в потолок.

– Вспомнила, – неожиданно ее осенило. – Фильм «Весенний вальс», ты играл главного героя.

– Правильно, принцесса.

– Мы еще девчонками были, дохли по тебе.

– А сейчас? – Он приподнялся на локте и внимательно посмотрел на нее.

– А сейчас особенно.

Он поцеловал ее. Она горячо ответила на поцелуй, понимая, что теперь опять пристроена в жизни. Надолго ли? Посмотрим. Еще не вечер…

* * *

Подходящее место для свидания – вечная проблема для влюбленных и оперов. Влюбленные встречаются в парках, у кинотеатров или ресторанов – кому что по карману. Им нужна приятная, романтическая обстановка. Оперативникам подобные устремления чужды. Они выбирают места, где меньше шансов попасться случайно на вражьи глаза и можно не опасаться чужих ушей. Для этих целей лучше всего подходят явочные и конспиративные квартиры, но они больше в ходу у авторов шпионских романов. Опер чаще встречается с клиентами в какой-нибудь дешевой пивнухе или у помойки в укромном дворике.

Малыш пробыл в Польше недолго. Подаваться в бега, просить политического убежища, совершать другие опрометчивые поступки он не стал. По возвращении получил от своих хозяев причитающиеся премиальные и позвонил мне. Мы тоже выплачиваем премиальные, но гораздо более скромные и только в случае удачного исхода дела. Но Малыш согласился работать на нас не ради денег, а ради идеи. Идея у него была благородная – прожить жизнь, не побывав за колючей проволокой. Такие побуждения цементируют дружбу опера и источника крепче любых денег.

Пить разбавленное пиво, глядеть на унылую кавказскую физиономию за стойкой и вдыхать въевшийся в стены пивнухи на веки вечные запах перегара мне не хотелось. Поэтому встречу я назначил в укромном дворе у помоечки. В мусорном баке сосредоточенно копался бомж, выискивая бутылки, да кошки зло смотрели на этот новый вид фауны, промышляющий на их территории. День у бомжа начинался удачно – в авоське позвякивало несколько пустых бутылок.

Малыш появился вовремя. Мои ребята проконтролировали его, приглядывая, не тащит ли он за собой «хвост». Это не причуды боящегося своей тени шпиономана. Малыш в бригаде человек новый, не обкатанный, на делах не проверенный. Ему вполне могут устроить проверку. Но он оказался чистым.

– Как слетал, птенчик? – спросил я.

– Как ракета, – буркнул Малыш.

Он все еще злился на меня. А чего на опера злиться? Работа у нас такая. Кузнец кует. Вор ворует. А опер добивается дружбы с людьми, притом порой весьма специфическими средствами.

– Отдал камушки?

– Отдал.

– Сказала тебе спасибо та беловолосая пани?

– Не сказала, – Малыш насторожился. – Откуда про нее знаешь?

– Я столько знаю – порой голова пухнет.

Пусть поломает голову, откуда я узнал, как выглядел получатель груза. Таинственная осведомленность прибавляет авторитета и веса, делает компаньона более сговорчивым. Незачем Малышу знать, что в Варшаве он оброс «хвостом» производства польской полиции. Называется все это международная контролируемая поставка.

– Понравилось у шляхтичей?

– Чего там может понравиться, – отмахнулся Малыш.

– Правильно. В Варшаве смотреть нечего. Хотя до войны, говорят, потрясающий город был… Чем дальше заниматься будешь? Как преступную карьеру делать думаешь?

– Да иди ты.

– Не обижайся, шучу. Так что в бригаде?

– Ничего. Деньги дали. Сказали, чтобы никуда не уезжал. Какое-то дело намечается.

– С кем виделся?

– С Кузей и Коробком.

– Чего интересного обсуждали?

– Ничего. Что погода отличная… Еще Коробок обмолвился, на кого мы работаем. Говорит, очень крутой мен.

– Как зовут?

– Забыл.

– Не буди во мне питекантропа.

– Как его там… Троцкист…

– Кто?

– Нет, не так. Похоже… Вспомнил, Меньшевик.

Не знаешь, где найдешь кошелек с золотом. Неужели вот так, на дурака, мы нашли подходы к Меньшевику?

– Молодец, Малыш, – хлопнул я его по плечу. – К медали «За охрану общественного порядка» представлю.

– Да иди ты…

* * *

Конструкторы «Линкольна» явно не рассчитывали, что их детище будет месить колесами грязь российского бездорожья и отведает российских колдобин. Но лимузин держался достойно. Пару раз днище на что-то со скрежетом напарывалось. По стеклам били ветки. Яго клял себя, что посчитал путешествие легкой прогулкой, на такие поездки лучше брать бронетранспортер. Вот что значит оторваться от действительности и мерить мир пределами Кольцевой дороги и международными аэропортами.

Центнер рулил довольно лихо. Редкие селяне удивленно провожали взглядами длинный черный лимузин. Рука Яго привычно шарила по коленке Лизы. Хоть это занятие и становилось привычным, но доставляло все большее удовольствие. Яго с изумлением начал осознавать, что за эти дни Лиза вскружила ему голову.

Голова же самой Лизы оставалась в норме. Возвращалось подзабытое и, кстати, не так часто испытываемое ей чувство власти над мужчиной. Оно грело душу. Пусть Яго отпетый пират, у которого неизвестно еще какие грехи на душе. Пусть от него исходит угроза, как от красивого хищного животного. Лизе начинало казаться, что она сможет приручить его. Нужно только выгоднее распорядиться этим приобретением. Выигрыши в лотереи выпадают нечасто.

– Ты такой неутомимый, котик, – прошептала она ему горячо в ухо, прижимаясь всем телом.

– Что за сюсюканье, принцесса?

– Ну, не злись, милый. Ладно?

– Ладно, – буркнул Яго. Он чувствовал себя полным идиотом. Он размякал, таял и ничего не мог с собой поделать – прям Дед Мороз, которого Снегурочка ласково усадила на плиту.

– Ну, далеко еще до твоей деревни? – раздраженно произнес он.

– Сто верст по кикимориным болотам, – хмыкнула она. – Недалеко. Почти приехали.

У Седого была страсть – скупать по деревням и селам дома. Будто брал реванш за неприютное детство и за проведенную в казенных домах молодость. Кроме того, он увлекался рыбалкой и обожал такие глухие уголки. Лесов и рыбных озер на Новгородчине пока хватает.

– Вот там, – кивнула Лиза.

Крепкий пятистенок Седого выглядел получше остальных домов. Деревня привычно умирала. Здесь жили старухи, пара стариков и несколько безработных селян. Пару лет назад совхоз приказал долго жить – новые формы ведения сельского хозяйства оказались совсем никчемными. С той поры деревня самозабвенно предавалась пьянству и безделью. Самыми крутыми людьми здесь считались пенсионеры – какие-никакие, а живые деньги получают. На что пили остальные – никому не известно. Время от времени в деревне начинался крутой загул – это значит, кому-то удалось стянуть несколько километров телефонного кабеля и загнать прибалтам-«медноедам».

Лиза вылезла из машины, брезгливо поджав губы. Яго присел на капот и, прикрывая огонь от порыва ветра ладонью, закурил сигарету.

– Лепота. Деревенское очарование, – с прилипшей к губам сигаретой процедил он. – Лапотник был твой Седой.

Толкая перед собой тележку, опасливо озираясь на машину и на ее хозяев, будто прилетевших с другой планеты, к ним приблизилась сухая и крепкая, как сучок, старушонка.

– Чегой это? – спросила она высоким голосом. – Никак деревню покупать приехали?

– А что, и купим, – хмыкнул Яго. – Вместе с крестьянами.

– Не худо бы было, ить. Вон Озерное закупил татарин.

– Как? – заинтересовалась Лиза.

– Фабрика, валенки валяють. Теперь для татарина валяють. Деньги получають. На свои пьють.

– Дом-то не разворовали? – спросил Яго, кивнув на пятистенок.

– Ваш, что ль, дом? Хозяин вроде постарше был.

– Теперь наш.

– А почему не разворовать? Разворовали. Долго вас не было, – махнула рукой старушка. – Ежели молочка, барыня, надоть, я вон в том доме, – она махнула рукой.

Внутри царила затхлая сырость нетопленного после двух зим дома. Старуха сказала правду – местные ханыги-ворюги прошлись по дому, и не один раз.

– Нет буфета, о котором Седой говорил, – сказала Лиза.

– Я все это село лучше Мамая пожгу, – прошипел Яго.

– На дрова пустили. Или продали.

– Ну, – Яго сжал кулак. – Подожди. Где, говоришь, буфет стоял?

– Здесь.

Яго нагнулся. Провел пальцами по доскам пола и кивнул горилле:

– Монтировку. Быстро!

С треском доска отлетела. Под ней лежала пластмассовая, завернутая в целлофан коробочка. Лиза подняла ее.

– Дай, – Яго резко вырвал коробочку у нее из рук. И по выражению его лица Лиза поняла, что для ее поклонника есть вещи неизмеримо более ценные, чем тискать ее коленку.

Яго сорвал целлофан, раскрыл коробочку. В ней лежал конверт с тиснением «Первое мая – праздник весны и труда». Яго порвал конверт и вынул сложенную вчетверо бумажку.

– Это что за дерьмо? – ошарашенно произнес он.

На листке было написано: «Прочти меня, получишь приз». Ниже шли картинки и буквы.

– Седой увлекался рыбалкой и ребусами, – сказала Лиза. – Их все журналы печатали.

– Старый индюк! Кто теперь разберет эту филькину грамоту? – Яго сложил листок и спрятал его в конверт…

– Не знаю, – пожала плечами Лиза.

– А разбирать надо, – кивнул Яго.

* * *

Кличку Меньшевик Юрий Савинков получил благодаря революционной фамилии. Уголовники в конце семидесятых были по большей части люди серые, школьное образование имевшие преимущественно коридорное, а о высшем и не мечтавшие. Это сегодня в порядочных бандах можно повстречать и кандидата наук, и бывшего преподавателя марксизма-ленинизма или инструктора райкома КПСС, которым не нужно напоминать, что известный террорист, военный министр временного правительства и писатель Борис Савинков никакого отношения к меньшевикам не имел, а был эсером. Может быть, и Юрий, проучись он чуть дольше в инженерно-строительном институте, узнал бы об этом из лекций, но на первом курсе за пьяную драку в баре сначала с не понравившимися ему парнями, а потом и с милицией он был осужден.

Сидел недолго – полтора года. Лиха беда начало. Второй срок получил за хищение стройматериалов. Бетон, цемент, кирпич и доски тащил с родной стройки машинами. Ох, это сладостное ощущение текущих в руки денег, осознание возможностей, которые они давали, – вкусившему раз этот запретный плод трудно становится жить как все. Попался случайно. Держался в несознанке до конца, поэтому получил не слишком много. И в СИЗО ГУВД Мосгорисполкома, попросту в Бутырке, он встретил свою судьбу. Молодой человек, с которым он коротал тягучее тюремное время в одной камере, производил хорошее впечатление – приятен в общении, скор на язык, не нахален и без блатной бравады, но в нем ощущались жесткость, стальной стержень. Этим молодым человеком был Сергей Франсович Кельм. Следственные органы имели к нему претензии по поводу спекуляции антиквариатом. Кельм говорил сокамерникам, что дело его доказанное, но задерживаться в тюрьме не собирался. И основания для оптимизма он имел полные. Ведь его папа был заместителем прокурора Москвы.

Слово свое Сергей Кельм сдержал. Через Институт судебной психиатрии имени Сербского он избежал наказания и получил справку – эдакую индульгенцию от расписанных в Уголовном кодексе грехов. Напоследок он оставил Меньшевику свой телефончик – мол, будет время, забегай, расскажешь, как на зоне кормят.

У Савинкова не было папы – заместителя прокурора, и он получил полноценный срок в ИТК строгого режима. Это не шпанская общая зона, где царят беспредел и непризнание авторитетов, где сидит неотесанная шантрапа. На строгом живут люди, многие из которых сделали преступление своей профессией. И царит там, в большей или меньшей степени – в зависимости от начальства «зоны», – строгий воровской закон. Во всяком случае, в начале восьмидесятых дело обстояло именно так.

На «строгаче» Меньшевик чувствовал себя неплохо. Статья двести шестая – хулиганство – особым уважением не пользуется. Сопротивление работникам милиции – тоже, но вызывает вполне понятное сочувствие. А вот кража – другое дело. Вор на зоне – хозяин. Это его дом. Кроме того, перед администрацией Меньшевик не пресмыкался, досрочное освобождение не вымаливал, головы ни перед кем не гнул и спуску никому не давал, был нередким посетителем штрафного изолятора и вскоре вошел в «отрицаловку» – то есть примкнул к осужденным с отрицательным поведением. В большие авторитеты он не выбился, но и был не последним человеком. Приобрел массу полезных знакомств. Немало длинных зоновских вечеров провел он в разговорах с опытными ворюгами и понял, что, если иметь мозги, можно стричь купоны похлеще, чем на стройматериалах, и не попадаться. Главное – холодная голова на плечах и не размениваться на мелочовку. Лазить по магазинам и вытряхивать бумажники у прохожих он, конечно, не собирался. Другое дело – солидная работа, там, где шуршит валюта. И у него начал созревать план. Вспомнились разговоры с Сергеем Кельмом. Освободившись, он позвонил ему.

Кельм обрадовался бывшему товарищу по камере и тут же пригласил в ресторан «Пекин». Там за блюдами национальной кухни, сильно испортившейся с тех давних времен, как шеф-повара повязал КГБ за шпионаж в пользу Китая, обсудили дела грешные. Получалось, что Кельм знал, где взять плохо лежащие и очень дорогие вещи и куда их деть. А Меньшевик знал людей, которым ничего не стоит взять плохо лежащие вещи.

– Так дело организуем – ни блатные, ни милиция страшны не будут, – сказал Кельм, поднимая фужер.

Насчет милиции ему, прокурорскому сыночку, было виднее. Так было образовано ядро шайки, прославившейся многими делами. И начал гулять сквозняк по церквушкам, деревенским домам и частным коллекциям, сдувая все ценное. Преступный мир еще был не избалован миллиардными прибылями, еще не торговал танкерами с нефтью и не скупал авиационные и оборонные заводы. Трудящиеся преступного промысла, как правило, и не помышляли о солидных долларовых делах. Набрести на источник зелени было не так просто. А хотелось многим. Нужно иметь что-то ценное для забугорных покупателей. Какой товар в ходу? Уж конечно, не ботинки фабрики «Слава Октябрю». Произведения искусства – вот валюта, которая не подвержена инфляции. Забугорных любителей русских икон, картин и предметов декоративно-прикладного искусства была масса, и спрос опережал предложение.

Пара месяцев на подготовку, и шайка начала работать. Подручные Меньшевика – главным образом его знакомые по зоне – добывали материальные ценности, в основном разграбляя храмы и дома на Севере. Кельм менял добычу у иностранцев на различные предметы, желательно компактные, легкие в транспортировке и стоящие в СССР неразумно дорого, в десятки раз дороже, чем на Западе. Выбор его остановился на часах «Сейко» и «Ориент». В московских комиссионках они в среднем стоили четыреста пятьдесят рублей – двухмесячная зарплата рабочего в горячем цехе или офицера Советской армии.

Деловых партнеров Кельм, используя обширные связи в самых различных московских кругах, а также свободное владение двумя языками, умудрился найти – закачаешься. Африканские дипломаты. Чернокожие. С дипломатической неприкосновенностью. Жадные. Падкие до легкого заработка и совершенно беспринципные. В основном военные атташе. Хотя об африканских разведках можно говорить только с определенной долей иронии, но, как правило, эти люди выполняли похожие функции и были обучены некоторым профессиональным премудростям. Во всяком случае, они сильно помогли Кельму разработать методику, как засекать наружное наблюдение и уходить от него, как выбирать наилучшие места для проведения сделок.

У Кельма было три места встреч. В назначенное время он пересекался с партнерами, за секунду перекидывал товар, на высокой скорости срывал машину с места, через пару кварталов его ждал Меньшевик или его подручный с другой машиной. Потом товар доставлялся в укромное место, после чего распределялся по оптовикам.

Деньги пошли бешеные. Миллионы рублей! Тогда за хищение госсредств в сумму больше десяти тысяч давали расстрел. Миллионные цифры преступных доходов встречались крайне редко. В своем роде Кельм создал уникальное предприятие.

Затаиться при таких масштабах было нелегко. За рубежом вдруг резко выросло количество русского антиквариата. На фирму Кельма вышли почти одновременно КГБ и Главное управление уголовного розыска МВД СССР.

Что было делать? Брать с поличным рядовых исполнителей, когда они грабят старушек и божьи храмы? Бесполезно. Кельм и Меньшевик сами на дела не ходят и моментально наберут новых наемников. Рубить надо голову, а не хвост – взять обоих главарей на обмене. Задача нелегкая. Систему противодействия правоохранительным органам Кельм продумал очень тщательно и эффективно.

Проанализировав телефонные переговоры и информацию из различных источников, сотрудники ГУУРа и КГБ просчитали почти наверняка время, когда будет осуществлен очередной обмен «антиков» на часы «Сейко». Точки встреч были известны. Их контролировала наружка. В операции участвовал мой шеф – Семеныч.

К операции была привлечена масса сотрудников, семь гэбэшных и милицейских оперативных машин, и все равно появление Кельма и негров прошляпили. Слишком осторожничали. Опера включились в игру, когда машины уже сорвались с места. Негров тормознули без проблем. А дальше начался истинный Голливуд. Участникам событий было потом о чем повспоминать. И от чего потом просыпаться в холодном поту.

Опермашины были специальной гэбэшной выделки – с форсированными двигателями. Ралли удалось на славу. Куда там «Формуле-1» или гонкам на выживание! «Волга» Семеныча выбыла из борьбы в первые минуты, с ужасающим скрежетом пропоров брюхом трамвайные пути. Вторая машина пободалась с грузовиком – к счастью, без крови. А Меньшевик за рулем будто сошел с ума. Классный водитель, он имел шанс уйти по узким московским улочкам. И приза за победу в ралли, цена которому свобода, решил не упустить, чего бы это ни стоило.

– У Крымского вала берите в клещи, – приказал руководитель операции.

Оперативная машина шарахнула «жигуль» Кельма с правого бока. «Жигуль» вильнул, но вывернулся и попытался свернуть в левый проулок, но тут прямо в бок ему впаялась вторая оперативная машина. Треск, звон разбитого стекла. Из «жигуля» выскочили оглоушенные, но не сломленные бандюги. Меньшевик держал в руке кастет, Кельм – электрошоковую дубинку. Получив по хребту и по голове рукоятками пистолетов, на себе выяснив интересные анатомические подробности – человеку, оказывается, можно завести локти чуть ли не до затылка, и это очень больно, – «гонщики» последний этап заезда провели в опермашинах.

На этот раз Кельм не выкрутился. Через отца он пытался получить очередное прощение в Институте Сербского за сто тысяч рублей, но не удалось. Все получили свое.

Меньшевик освободился в разгар краткой, но бурной горбачевской эпохи. Кельм вышел раньше его на год, уже успел обжиться на свободе и затеять грандиозную свару с собратьями по цеху. Он навел шорох и в Союзе, и за рубежом, без особых раздумий постреливая тех, кто становился у него на пути. Антикварный бизнес процветал. И Меньшевик вновь начал работать на пару со своим приятелем. Они снова набрали бригады и принялись подчищать те ценности, которые еще остались на Руси. Но на этот раз все обстояло гораздо жестче и хуже, чем раньше. Времена настали жестокие и требовали жестокости от тех, кто делал хорошие дела.

Кельм воссоздал и развил систему контрабанды, завел несколько антикварных магазинчиков в Австрии и Германии. И при разборках с конкурентами его руки все чаще тянулись к пистолету, притом когда надо и не надо. Меньшевику работать с ним становилось просто страшно. Но слишком глубоко они увязли, слишком крепко повязаны, чтобы разойтись в разные стороны. От конкурентов им пока удавалось отбиваться. Меньшевик лавировал, стараясь гасить серьезные конфликты в России и хотя бы для видимости дистанцироваться от разъезжающего по Европе с пистолетом за пазухой Кельма. Ему надоели бесконечные разборы за грехи своего кореша. И в душе он мечтал о моменте, когда услышит о смерти напарника, а что это произойдет, он не сомневался. И момент этот настал. Кельм в Мюнхене взлетел на воздух, повернув ключ в замке зажигания своей машины.

Меньшевик с легким сердцем продолжал разворовывать национальное достояние. До нас доходили сведения, что он планирует нанять высококвалифицированную бригаду и чуток облегчить жизнь музейным работникам и священнослужителям некоторых музеев и церквей Золотого кольца, сняв с них заботу о сохранности ряда уникальных вещей. Мы давно хотели найти к нему подходы. Это было нелегко. Меньшевик обожал шпионские романы и немало времени уделял выискиванию милицейских осведомителей в своем окружении. Возможно, Малыш – это подход к нему. Теперь надо думать, как приблизить его к боссу.

* * *

Может быть, это вовсе и не наезд? Может, просто пришли добропорядочные рекламодатели? Или обычные бизнесмены с коммерческими предложениями? Но утешить себя этими мыслями не получалось. Потому что были эти мысли пустяковыми и бесполезными. Есть реальность. Есть мужчина в тысячебаксовом костюме и два мордоворота, один из которых будто выписан из Голливуда – из третьей серии «Кинг-Конга». То, что это бандиты, – никакого сомнения. Хуже, что бандиты сильно крутые. Мелочовку можно не бояться. Но если приходят вежливые мужчины в пиджаках за тысячу долларов и с такими охранниками – дело труба.

Редактор газеты «Столичные досуги» хотел одного – жить спокойно, заниматься своим делом и получать за него деньги. Ему не нужны были очень крутые деньги. Он не стремился стричь купюры с крутых воров, которым надо сделать политический имидж перед выборами, с бандитов, заказывающих статьи о зверствах правоохранительных органов. Он еще год назад мог работать на телевидении и получать доллары от дудаевских эмиссаров, а всего-то делов – чуть сместить акценты и показать бандитскую бородатую морду вовсе не бандитской, подпустить чуток пыли о зверствах федеральных войск. Он знал людей, которые обогатились на этом. Но знал и таких, которые получили пулю. Он не мечтал о славе погибшего в битве на рекламном фронте Влада Листьева. Ему надоели политические сенсации. Надоела криминальная жуть. Поэтому он выпускал популярную газету с кроссвордами, головоломками и логическими задачами.

Подкармливала и прикрывала «Досуги» крупная фирма «Глобус-С», занимающаяся торговлей газетами и журналами в столице и еще в двадцати областях. Ей принадлежало еще полдесятка газет. Фирма была бандитская – а где ныне отыщешь другие? Через нее мылись наркоденьги, но редактора «Досугов» это не интересовало. Слишком высоко и слишком далеко от него.

Сопливых качков, решивших заняться рэкетом и почему-то избравших для этой цели «Досуги», пару раз отшивали охранники «Глобуса». Но однажды пошли какие-то крутые разборы: взлетела на воздух машина коммерческого директора «Глобуса-С», расстреляли окна одной из газет, а под двери «Досугов» подложили «СВУ» – самодельное взрывное устройство с таймером. Редактор после этого на неделю слег с сердцем и шаг боялся ступить на улицу. Но все утряслось. Теперь, похоже, кошмар начинается снова.

– У нас проблемы, – тип в тысячедолларовом пиджаке уселся в кресло.

– Слушаю вас, – редактор отодвинул от себя верстку нового номера.

– У вас неплохая газета. Иногда почитываю.

«Мягко стелет», – подумал редактор, знавший, что в таких случаях жестко спать.

– Ребусы, кроссворды, – продолжил посетитель. – Кто бы мог подумать, что в наше время кто-то занимается подобной чепухой. Выгодное дело?

– Расходов больше, чем доходов.

– А, так вы доплачиваете из своего кармана, – прищурился посетитель.

– У нас спонсоры. «Глобус-С».

– Мелкота. Я бы на вашем месте поискал кого понадежнее… Ну да ладно. Мне нужен специалист по ребусам.

– Что, извините? – Редактор подумал, что ослышался.

– По ребусам. По-моему, я ясно выражаюсь. Человек, способный разгадать любой ребус. Есть такие?

– Есть. Светлая голова. Математик. Подавал надежды. Вот телефон, – редактор поспешно черканул на бумажке телефон.

– Адрес? – потребовал посетитель.

– Вот, пожалуйста.

– Извините за беспокойство.

Гости удалились. Редактор откинулся на кресле, массируя грудь. Специалиста по ребусам им! Чего только не бывает.

– Рэкет наехал? – спросила Нина – ответственный секретарь.

– Нет. Им нужен был специалист по ребусам.

– Ха, шутишь…

Специалист по ребусам не привык спрашивать: «Кто там?» Он исправно почитывал криминальную хронику, но был человеком беспечным и легкомысленным. Беспечность он проклял, когда открыл дверь и увидел на пороге гостей. Прикинул, будут ли бить и во сколько обойдется новый компьютер, поскольку старый – единственная ценная в квартире вещь.

– Сергей Викторович? – спросил один из гостей, более-менее приличный на вид. – У нас к вам дело. Мы тут будем говорить?

– Проходите.

Бить пока не собирались. Да и, судя по их виду, они вряд ли позарятся на компьютер. Это обнадеживает.

– Вот, – гость протянул ему листок с ксерокопией ребуса.

– Любопытно, – сказал специалист, рассматривая ребус. – Давно таких не встречал.

– Мне нужно знать, что тут написано. Задаток, – гость положил на стол несколько зеленых бумажек. – Получишь столько же… Не дай тебе бог не решить задачку. Нужно сегодня.

– Постараемся.

– Надеюсь, – Яго наклонился к математику и посмотрел в его глаза своим коронным удавовским взглядом.

– Сделаем, – поправился математик…

* * *

Григорий Каледин никогда не был особенно доволен своей жизнью. Но сейчас он был неудовлетворен ей гораздо меньше, чем в былые времена. Ведь жизнь пошла неплохая. Отличная жизнь. И дело не в деньгах. Не в том, что жена ходит в шубе за пять тысяч «зеленых», и обеим любовницам можно снимать квартиры и дарить кольца с бриллиантами. Дело даже не в том, что «Жигули» разменены на новенький «Вольво». Есть вещи и поважнее.

Гриша Каледин вырос в шпанском рабочем районе. Волосатые, похожие на злобных мартышек пэтэушники почти ежедневно по дороге в школу выворачивали пацанам карманы и били. И слова не скажи, не говоря уж о том, чтобы отбиться – против шоблы не попрешь. С детства у Каледина засел страх перед насилием. И стремление прибиться к сильной стае, которая защитит тебя, не даст в обиду. Всю жизнь он боролся с этим пропитавшим все существо страхом. Некоторые преодолевают его, накачивая мышцы, занимаясь боксом, ища свою шоблу и обрабатывая всем скопом прохожих. Но у Каледина были другие устремления. Он был мальчиком из хорошей семьи. Учился на пятерки в школе. Институт окончил с красным дипломом и остался на кафедре. Он жил в ином измерении, где страхи не так важны. И все равно, завидев стайку пьяной шантрапы, матерящейся и ищущей развлечение, он ощущал, как что-то внутри сжимается. Как в нем просыпается заяц. Как хочется спрятаться за ближайший куст и дрожать всем телом.

Защита кандидатской. Работа со студентами. Научная работа. Перспективы. Как это далеко от того мира волосатых пэтэушников… Но вдруг все рухнуло за какие-то пару лет. Хаос и насилие будто были по мановению чьей-то руки выпущены подобно джинну из бутылки на волю. Еще вчера ты был огражден броней сложившихся общественных структур и отношений. Жил в своей среде. Теперь все встало с ног на голову. Годы, потраченные на карьеру, на диссертацию, оказались никому не нужными. Монографии, патенты – все коту под хвост. Ныне это воспринимается просто как несусветная чушь. Любой десятилетний мальчишка, протирающий стекла у лимузинов, сверху вниз может смотреть на профессора, чье имя упоминается во всех учебниках, или на работягу с золотыми руками. У тебя поношенное пальто и старые ботинки, ты ждешь по полчаса автобуса, а не ездишь на машине – этим все сказано.

Впрочем, стоптанные ботинки и застиранные ветхие рубашки Каледину не грозили. Он с детства знал, что деньги – это не просто грязь. Изредка он подторговывал вещами, которые привозили польские научные сотрудники – у института были крепкие связи с Польшей, а поляки, вне зависимости от общественного положения и образования, были главными спекулянтами в мировой системе социализма. Потом поляки ездить в институт перестали, да и сам институт начал загибаться. Спасло от нищеты старое увлечение.

Ему было десять лет, когда он увидел трехкопеечную монету тридцать пятого года и вдруг понял, что перед ним не обычная трехкопеечная монета, а вещь из других времен. Так родилось страстное увлечение на всю жизнь – коллекционирование монет. Нумизматика. Коллекцию он собрал неплохую. Но проснулась в нем жгучая зависть, на которую способны только коллекционеры. Ведь в Москве были люди, перед сокровищами которых все его богатства были таким же ломом, как та трехкопеечная монета тридцать пятого года. Не раз приходили ему в голову горькие мысли – ну почему все это не его собственность? Точнее, «почему» он понимал прекрасно, но смириться с этим не мог. И однажды понял, что способен на преступление, лишь бы исправить эту несправедливость.

В восемьдесят седьмом году он познакомился с довольно популярным тогда артистом театра и кино Кочергиным. Об этом человеке ходили самые разные слухи, говорили, что тот по уши увяз в темных делах. Сойдясь поближе, Каледин понял, что артист тоже не в восторге от существующих в обществе отношений собственности. Так образовался их союз, в результате чего пара нумизматических коллекций в Москве была похищена. Милиция долго искала наводчика и исполнителей. Каледина тоже таскали на Петровку, но оперативники решили, что этот блеклый ученый очкарик заслуживает внимания в последнюю очередь. И сильно ошиблись в нем. Если бы они знали, какие чувства сушат душу Каледина…

Постепенно Каледин и Яго сближались. Яго стал бандитским паханом. А Каледин, распрощавшись с точными науками, стал постигать несколько другие премудрости. Будучи от природы человеком способным и сметливым, он довольно быстро стал одним из главных визирей в бандитской группировке. Стал правой рукой Яго. И решил, что жизнь удалась.

Действительно, уютнее всего сегодня чувствуешь себя в приличной, авторитетной банде. И чем круче банда, тем выше ощущение социальной защищенности и моральное удовлетворение. Хуже всего по нынешним временам быть простым человеком или мелкой птахой, клюющей по зернышку из огромного элеватора разворовываемой российской экономики. Простого человека могут выкинуть из квартиры или просто закопать в лесу, поскольку на твою жилплощадь решил вселиться абрек со склонов Кавказского хребта. Простому человеку вытряхнут карманы в подъезде да еще навешают оплеух за то, что носишь с собой мало денег. Дочку простого человека поймают на улице залетные орлы, изнасилуют, да еще накажут строго никуда не заявлять, если дорога жизнь. А жизнь простого человека не стоит ничего. Разве только цену одного-двух патронов. Над простым человеком измываются чиновники и продавцы на рынке. Простой человек – пушечное мясо в войне всех против всех.

Другое дело, когда ты состоишь в приличной банде, притом не на десятых ролях, не «шестеркой». Кто на тебя наедет с требованием выплаты каких-то денег за какие-то мнимые обиды? Кто подставит на шоссе под твою машину мятую развалюху, а потом станет возить тебя мордой по батареям и требовать купить ему новую? Никто! В подъезде тебя не ограбят, поскольку за спиной телохранитель, готовый выпустить кишки кому угодно. Твою дочку проводят в школу или в институт. Чиновник не скажет – постойте в коридоре, наоборот, расшаркивается перед тобой. Есть и издержки. Главные две угрозы – правосудие и конкуренты. Но правосудие неповоротливо, тяжеловесно или вульгарно продажно. С конкурентами хуже. Когда начинается война, то твоя жизнь тоже начинает стоить немного, как на любой войне. Но гибнут чаще «шестерки», расходный материал.

Однако бывает так, что хочется зарыться лицом в подушку и сделать вид, что тебя нет на белом свете. Как сейчас. Когда раздался звонок, казалось, из самой преисподней, Каледин уже было решил, что не услышит этого голоса. Ан нет.

– Гришутка, знаешь, что мне греет душу? – прокаркали на том конце провода.

– Не знаю.

– Воспоминания, что есть люди, за которыми неоплаченные долги. Один из них – ты.

– Не гони порожняк, – вяло возразил Каледин.

Должок действительно был. Не в долларах. Есть услуги, которые стоят гораздо дороже. Цена им – кровь.

– Без пустого базара, Гришутка. Ты же понимаешь, Яго узнает о нашей маленькой тайне – и тебе вилы. Так или не так?

Каледин не ответил. Что тут ответишь? Что все так и обстоит? Зачем? Они оба прекрасно знают. Яго, конечно, человек приятный в общении. Но с гипертрофированным инстинктом собаки, которая за свою кость без долгих раздумий вцепляется в глотку. Для него срока давности не существует.

– Не трясись. Многого не прошу. Кое-какая информация о вашей дешевой шайке.

– Попытаюсь помочь.

– А у тебя есть выбор?

* * *

Несколько минут я тер руки хозяйственным мылом, стирая въевшуюся грязь и машинное масло. Три бутылки водки пришлось поставить – и все для того, чтобы отремонтировать казенную машину. И где – на базе ГУВД! А иначе не получится. «Нема запчастей, и когда завезут – неведомо». Хоть к начальнику главка иди – «нема».

– Крохоборы наглые, – охарактеризовал я механиков. – Пороть их батогами надо.

– Тебе бы всех пороть, – на лице Железнякова появилось знакомое выражение, как обычно перед очередной проповедью в стиле Махатмы Ганди. – Их тоже понять можно. Зарплата маленькая. Водка дорожает. А они алкаши по жизни. Больные люди. Им без бутылки хана. С кого взять?

– С честного опера, который взяток не берет?

– Это уже наша хвороба.

– Начать, что ли, иконами конфискованными подторговывать?

– Не получится, – возразил Железняков. – Морду нахально-спекулянтскую иметь надо.

– А у меня?

– У тебя нахальная. Но по-хулигански.

– Спасибо на добром слове, – поблагодарил я товарища за комплимент и принялся просматривать поступившие бумаги.

– Смотри-ка, портсигар из избушки всплыл!

– С Бородинской панорамы? – встрепенулся Железняков.

– Да. Всплыл в Ленинграде.

Железняков взял у меня бумагу.

– Ничего из телетайпограммы не ясно, – сказал он, ознакомившись с документом.

– Сейчас позвоним, узнаем.

Я нащелкал на японском аппарате номер антикварного отдела Питерского угрозыска.

– Кравцов у телефона, – послышалось из трубки.

Большая научная загадка – почему чем дальше звонишь, тем лучше слышно. Как-то раз я разговаривал с США – чувство, будто с кем-то из соседнего кабинета. И с Питером – тоже нормально. А попробуй дозвониться до соседнего дома – будто связываешься с Луной, да еще во время вспышек на Солнце.

– Толик, это Лядов из МУРа. Как там живете в городе трех революций?

– Четвертую готовим.

– Портсигар старика Кутузова ты нашел?

– Я.

– Из телетайпограммы ничего не понятно. Вы исполнителя кражи взяли?

– Если бы. Раскрутили бригаду, работавшую по церквям в нашей и Псковской областях. Они нам сдали барыгу. У него была масса интересных вещиц. В том числе и портсигар.

Значит, взяли не вора, а скупщика краденого. Тоже не так плохо, если удастся протянуть от него нить. Но удается далеко не всегда.

– Расколете? – спросил я.

– Вряд ли. Опытный барыга. И адвокатов слетелось – ей-богу, как мухи на дерьмо. На десять суток его отпустили, а дальше как получится.

– Может, подъехать, помочь его разговорить?

– Тебе подъехать? Тогда со своими лекарствами. У нас с медикаментами туговато.

– Ты меня с кем-то спутал. Я допрашиваю исключительно корректно.

– Да, Алексей, у нас какой-то деляга из Москвы крутился. К нашему человечку заглядывал. Кличка Меньшевик. Он тебя не интересует?

– Еще как интересует. В десятку ты попал.

– Кто он такой?

– Был правой рукой Кельма.

– Ничего себе.

– Чего он к вам приезжал? Дела никакие не намечал?

– Не знаю. Он около Крестов крутился.

– В каких числах?

– Девятнадцатого-двадцатого.

– Хорошо. Будем думать.

– Так чего, Леш, приедешь с барыгой потолковать?

– Как начальство решит.

– А то отпустим его.

– Всего… – Я повесил трубку.

Какой леший заволок Меньшевика в Питер? Это ведь не его зона интересов. Никогда он не был в добрых отношениях с питерскими коллегами.

– Меньшевик в Питер нагрянул, – сказал я.

– Стрельнул кого или ограбил? – заинтересовался Железняков.

– Пока не знаю. Что-то ему там сильно нужно.

* * *

Несмотря на преклонный возраст, отец Никодим был еще крепок. Господь не дал ему легкую жизнь, но наградил здоровьем и долгими годами. А крепкие руки и здоровье ох как нужны сельскому батюшке. Одна церковь на столько миль окрест. Надо заглянуть к прихожанам, не оставить никого без внимания, да еще самому подремонтировать крышу в пристройках, успеть по приусадебному хозяйству. При этом день-ночь – все одно. Как врач – ты должен думать больше о других, чем о собственном удобстве. По-иному отец Никодим не умел. И сегодня, как никогда, он ощущал себя нужным людям.

Странные настали времена. Мутные. Вроде и потянулся народ к Господу. И власть с церковью православной замиряется. Да вот только почему такое запустение по селам? Да и раньше молодежи было немного, но сегодня совсем стареет, умирает деревня. Пышным цветом бесовство цветет. Обрушился алчный разбой на землю русскую. Терзают ее опять нечистые. Снова тяжкие испытания на Святую Русь пали. Снова народ на мучеников и мучителей делится. И идут к сельскому батюшке уставшие, потерявшие надежду и стремящиеся вновь ее обрести люди.

Иногда закрадывались в голову отца Никодима крамольные мысли – а не отвернулся ли Бог от земли нашей? Да, конечно, избранным насылаются испытания. Да и за грехи прошлые платить надо. За годы неверия. За кровь, что долго лилась. Но разве всегда страдания очищают? Разве не толкают они порой еще не окрепшие души на новые грехи? А ведь за них тоже платить детям придется – и не будет этому конца?.. Но богохульные домыслы гнал он от себя. Неисповедимы пути господни. Верил отец Никодим, что вернется на землю нашу благодать, хоть и не доживет он до этого часа. Ведь темнее и тяжелее ночь перед рассветом.

Многое хранила его память. Сколько потерь, сколько страданий. Деда его – священника – тогда, в восемнадцатом году, погрузили вместе с братьями во Христе на баржу и потопили в Волге. Одного из дядьев расстреляли в Одесской чрезвычайке. Другой был красноармейцем, попал в плен к полякам и вместе с тысячами русских был нещадно замучен. Сколько родных людей потом еще пришлось потерять! Кто с войны не вернулся, кто в лагерях сгинул. Кто позже от болезней умер. Никого почти не осталось. Весь век нещадно гуляла смерть по Руси.

В сорок седьмом, едва сан принял, забрали Никодима. Следователи говорили, он готовил покушение на товарища Калинина. К церкви власть тогда гораздо терпимее стала, перестали так притеснять, храмы рушить, как после революции, и баржами священников топить. Но всех сажали – сажали и их. Не повезло.

Странное время было. Не согласен отец Никодим, когда все эти годы черной краской мажут. Но и светлыми их тоже не назовешь. И злодейств было немерено, но и подвигов не меньше. И безверие души иссушило, но и вера в ней жила, любовь к России. И падения были, но и взлетов немало.

Много пришлось насмотреться в колымских заснеженных просторах. Помнит Никодим, как в лагерь прибыл, где блатные беспредельничали. Как «попа в карты проиграли» – запороть его ночью должны были. Как спас его тогда вор в законе. Кличка у него была не по младым годам – Седой.

Пережил отец Никодим лагеря. Вышел. Получил приход в Тульской области. Потом в Московской. Привык, что раз в год-два Седой приезжает погостить. Изливает душу. Просит отмолить грехи. А грехов у него накопилось, ох, немало. Кому другому не на одну жизнь хватило бы.

Сколько времени отец Никодим провел в молитвах, чтобы образумил Господь его, наставил на путь добродетели. Ведь не потерянная душа, не совсем во тьму упавшая, есть в ней стремление к лучшему. Но если бы Господь наставлял потерянные души! Бог и дьявол борются в каждом человеке. Он дал право человеку самому выбирать.

Долгими вечерами Седой горько сетовал на неправду в жизни своей, чуть ли не с сумой по свету обещал пойти. Но утро смывало солнечным светом ночные сомнения и страхи. И снова он становился тем, кем был, – полным сил и вожделений игроком в игры с лукавым.

Отец Никодим знал, что старый вор обворовывает людей и церкви. Разницы батюшка особой не видел – что человека обворовать, что церковь – одинаково богопротивно. И помогал нести Никодим Седому груз грехов своих, ничего не в силах изменить. Не в милицию же идти с доносом – такое даже вообразить негоже, не то что сотворить. Как ни пытался, сколько слов ни говорил, как ни стыдил, но ни остановить, ни отвратить от лихого промысла Седого он так и не смог.

Странные были отношения между вором и священником. Не сказать что друзья близкие, но крепкими нитями повязаны были они.

В последний раз Седой приезжал два года назад.

– Больше, наверное, не увидимся, – сказал он. – Чувствую, близок конец.

– Не говори так, – недовольно произнес отец Никодим. – Только Богу часы наши известны.

– Иногда не только… Знаю, неправильно все сложилось. Да, переменить бы все. Перекроить.

– Покаешься, остаток жизни на замаливание грехов употребишь – глядишь, и простит Господь. Он милосерден, а к покаявшимся особо.

– Покаяться? – Седой улыбнулся грустно. – А нужно? Ведь доведись мне заново зажить, все так же сделал бы. Я себя знаю, Никодим. Не могу иначе, – он вытащил толстую пачку денег. – На, напоследок. На храм.

– Деньги небось нечестные.

– Ну и что? Вспомни, на Руси всегда разбойники церквям жертвовали. Не можешь ты в этой просьбе отказать. Да и храму ремонт нужен.

Не лежала у отца Никодима душа к этим деньгам, но взял. Действительно, пришлись они очень кстати – хватило церковь подновить.

– Просьба у меня к тебе. Последняя. Вот, – Седой вынул из потертого портфеля пластмассовую коробку. – Сохрани. Придет кто, скажет, что от меня, – отдай.

– Как скажешь.

– А может, и никто не придет. Как карты упадут, – усмехнулся Седой…

Больше он не появлялся. Но через два года действительно приехали люди и сказали, что от Седого. На большой красной машине – джипе. Трое. Шофер был похож на отъевшегося черта с иконы о Страшном суде. Красивая молодая женщина алчно шарила глазами по иконостасу. Статный мужчина – его породу отец Никодим почуял сразу. Жесткая, стальная порода. Их тех, кто разорят все, коли им надобно будет, пожгут все – не поморщатся. И грехи замаливать не придут, поскольку в душе они и не православные вовсе, а истинные басурманы, напасть настоящая.

– Помните, святой отец, Седого? – спросил мужчина.

– Как не помнить. Не один десяток годов знакомы.

– Были знакомы. Умер Седой. Чаек с Богородицей попивает.

Отец Никодим перекрестился. Будто по ногам ударили – и стали они ватными. Чувствовал он, что Седой умер. Но наверняка не знал. Теперь вот знает. И в душе сразу пустота образовалась.

– Посылочка у вас должна быть от него.

Хотелось Никодиму отрицательно потрясти головой – мол, нет ничего, не оставлял, ошиблись вы. Не хотелось ему басурманам этим помогать. Но никуда не денешься. Как сказал Седой – так тому и быть. Это его вещь.

– Сейчас, – он вытащил коробочку и передал мужчине. – Это все?

– Все, – на миг будто отблеск пламени из самой преисподней озарил его пришельца. Или только показалось? – Спасибо, батюшка. На церковь.

Он вытащил несколько крупных купюр и положил на стол.

– Поставьте свечку за Седого. Побольше. Крепкий он человек был. Заслужил свечу…

Урча, тяжелая машина покатилась по проселку, разбрызгивая широкими колесами лужи и грязь. А отец Никодим стоял, прислонившись к церковной ограде, и по его щеке катилась слеза…

* * *

Шеф выглядел как обычно – скучающе-изучающе равнодушный. Как сейчас принято говорить – это имидж. Человек, который выше обыденной суеты, декадентски утомленный. Впрочем, впечатление обманчивое. Чем более размякший вид у шефа, тем у него больше ушки на макушке.

Выслушивая мой доклад о Меньшевике, он пару раз демонстративно зевнул – для знающих людей это сигнал, что у него какой-то козырь в рукаве. Сейчас вынет его – мол, что вы ерундой занимаетесь, я сейчас вас походя умою.

– Занимательно, – оценил он результат нашей работы. – Значит, Меньшевик что-то затеял и гонял в Северную Венецию.

– Возможно, и затеял, – кивнул Железняков.

– Саша, – кивнул шеф Симонову, – расскажи товарищам о Яго.

– Источник сообщил, что и Яго что-то готовит. И тоже ездил в Питер.

– Какого числа? – встрепенулся Железняков.

– Тоже где-то девятнадцатого или двадцатого.

– Интересно, – произнес я. – И чего им надо? Может, Эрмитаж обчистить решили?

– Только не вместе, – возразил шеф. – Любят они друг друга, как кошка собаку.

– Притом и кошка, и собака бешеные, – добавил Симонов.

– Могли на какой-нибудь подпольный аукцион приехать, – предположил Железняков. – Или сферы влияния делить.

– В Москве бы делили. На бывшей горкомовской дачке встретились бы и обсудили дела свои, – отмахнулся шеф.

– Меньшевик толкался около Крестов, – встрял я. – Может, оба встречали кого?

– Встречали? – приподнял вопросительно бровь шеф. – А что, может быть.

Он нащелкал номер начальника ленинградского антикварного отдела.

– Здорово, Дима. Из Москвы беспокоят. Узнал? Значит, богатым не буду… Слушай, кто-нибудь из Крестов освободился числа девятнадцатого-двадцатого июня из нашего контингента? Не мелочь пузатая, а кто покруче. Твои ребята вычислили нашего клиента, который там крутился. Меньшевик. А, слышал… Узнай.

Через десять минут из Питера перезвонили.

– Так, – кивнул шеф. – Ясно… Так… Ничего себе. А куда она делась? Не знаешь… – Семеныч черканул что-то на листке. – Как там барыга по кутузовскому портсигару – не колется? Уж постарайтесь. Дело на контроле… Ладно, давай.

Шеф повесил трубку.

– Такая картина наблюдается. Девятнадцатого числа из Крестов по отбытии наказания освободилась Елизавета Лаврентьевна Прядкина. Женщина Седого.

– Он же давно в могиле, – сказал Симонов.

– Точно. Но дело его живет.

Дело Седого было одним из крупнейших по нашей линии. И мы вместе с питерскими коллегами тянули московские концы.

– Яго и Меньшевик ездили ее встречать. Зачем? – спросил Железняков.

– Уж не из доброго отношения к Седому, – хмыкнул Симонов. – Если бы на могилу его плюнуть – это пожалуйста, за ними бы не заржавело.

– Сокровища Седого, – хлопнул я в ладоши…

* * *

На вора в законе Седой был коронован в сорок шестом году в сибирской пересыльной тюрьме. Воры там были изолированы по разным камерам, поэтому общались члены приемной комиссии при помощи маляв – записок, а также перестукиваний. Воры пришли к выводу, что пацан (молодой кандидат на звание) зарекомендовал себя правильным человеком. В армии не служил, с ментами не общался, на жизнь зарабатывал исключительно кражами. Перед администрацией не гнулся, ходил в отрицаловке, поработал на «благо воровское» – то есть собирал средства на общак, к старшим товарищам относился с почтением. Морально устойчив. В нарушениях закона не замечен. Достоин высокого звания.

Это был разгар «сучьей войны». С фронта возвращались бывшие штрафники и солдаты, до Великой Отечественной войны бывшие ворами, порой весьма авторитетными, многие из них взялись за старое и снова нашли пристанище в ГУЛАГе. По закону как служившие в армии, «автоматчики» подлежали разжалованию в мужики. Последних это не устраивало, и они сколачивали в зонах свои группировки. И резали ортодоксов как в войну немцев – без всякой жалости.

Прошли годы, и Седому было смешно и ностальгически грустно вспоминать себя, безраздельно преданного воровской идее и законам, считавшего, что это и есть единственно возможный способ существования для сильных и благородных людей. Тогда никому в голову не могло прийти, что когда-нибудь воры в законе превратятся в эдаких директоров преступных концернов с секретаршами, телохранителями и многочисленным персоналом. Тогда быть вором в законе означало воровать и учить этому делу других, вести довольно суровый образ жизни и во время отсидок править делами в зоне. Быть равным среди равных. Стать одним из самых молодых законников – это большое доверие. Его надо оправдывать. Даже ценой жизни. Когда «автоматчики» затащили Седого в «ссученный» барак и, приставив заточку к горлу, пытались заставить целовать «ссученную» финку, что означало отход от ортодоксов, он отказался и был уверен, что пришел последний час. Отбила его от ссученных подоспевшая правильная братва.

С годами Седой подрастратил былой запас правоверности. Он понял, что есть вещи поважнее воровской идеи. Поэтому, когда его прогоняли через круги ада в «крытой» тюрьме, где администрация давила законников и вымогала расписки в отказе от воровских законов, он подписал такую бумагу. Здоровье и жизнь тогда стали для него важнее. Впрочем, он не ошибся. Он вообще редко ошибался. Потом воровской сход все равно признал эти расписки недействительными – слишком многие их подписывали.

В последние годы в распри в преступном мире у́ченный горьким опытом старый вор предпочитал не вмешиваться. В восемьдесят втором в воровской империи наметилось первое крупное размежевание, после которого законники начали убивать друг друга без решения сходок – дело ранее невиданное. Тогда грузинские воры, привыкшие, что в их горной республике в районе есть два главных человека – секретарь райкома и вор в законе, да еще неизвестно, кто главнее, – на сходняке восемьдесят второго года протащили решение: программой-максимум для воровского общества считать приход к государственной власти. Это было грубейшее попрание закона, наказывающего не иметь ничего общего с властями. Потом это решение отменили, но трещина в воровском мире прошла. Седой ни на чью сторону не встал. У него были интересы поважнее. Его жгла страсть к искусству.

Точнее, обуяла она его давно. Еще в пятидесятые годы он «работал» с цыганами по церковной утвари. После краж лошадей у цыганских мужчин грабить церкви – любимейшее занятие. Уже тогда Седой понял, что есть вещи гораздо более выгодные, чем лазить по карманам. Впрочем, с цыганами пришлось расстаться: их потянуло на мокрые кровавые дела, а тут у Седого имелись железные принципы – законнику западло лить кровь. Но страсть к искусству осталась с ним до смерти.

Седой занимался не только кражами произведений искусства, но и их продажей, контрабандой, что вышло ему боком. На сходняке в восемьдесят восьмом братва вменила ему в вину барыжничество – торговлю краденым и спекуляцию. Для законника это занятие просто недопустимо. Старика из воров разжаловали. Как говорят – дали по ушам. Раньше действительно разжалуемым били по ушам ладонями – процедура болезненная и чреватая глухотой.

Было, конечно, досадно, но сильно Седой не убивался. Воровской мир уже не тот. Гангстеры с автоматами, скоростные машины, войны. Звание «вор в законе» покупается, за взятки сходняки выносят нужные новым, не сидевшим, но денежным ворам решения. Седому это все было противно, но его эта карусель уже не касалась. Он тешил свои неуемные алчность и азарт. Он играл. И продолжал играть до последнего своего вздоха.

Седой жил в центре Ленинграда в трехкомнатной квартире. И был личностью весьма популярной в кругах, очень далеких от воровских. Этого приятного в обхождении, немножко старомодного человека весь связанный с искусством Питер считал искусствоведом и экспертом. Не так часто даже среди специалистов встречаются люди, настолько тонко разбирающиеся в искусстве, особенно в тех вопросах, которые касаются цены предметов. Он был вхож даже к самому директору Эрмитажа академику Пиотровскому, у которого, кстати, квалификация этого «искусствоведа» тоже не вызывала сомнений. Никто даже представить себе не мог, кто Седой на самом деле и как он пользуется информацией, которую по крупицам собирает, вращаясь в питерском свете. А использовал он ее для организации преступлений.

Заслуженные, проверенные ворюги, головы которых не были затуманены ненужными мыслями о раскаянии и о завязывании с преступной карьерой, перед окончанием срока получали от зоновских авторитетов адресок. Мол, там живет свой человек, из правильных авторитетов. Накормит, напоит, спать уложит и работой обеспечит. Так у Седого объявлялись гости. Они подбирали подельников и становились руководителями бригад. Рядовые исполнители, как правило, о Седом ничего не знали. Бригада принималась за работу – отрабатывать длинный список наводок.

На Седого работала не одна бригада. И не две. Кадры ведь довольно быстро обновлялись, потому что среди слов, вызывавших наибольшее неприятие у Седого, на одном из первых мест стояла «дележка». Делиться он не любил страшно. Раньше надувательство коллег при дележе считалось тяжелейшим преступлением у воров. Попытки жульничать карались однозначно – смертью. Зарезать могли за утаенную пятерку. Но времена те канули в Лету. Сегодня надуть товарища по преступному промыслу не такой уж и грех – плачевное падение нравов. При оценке стоимость ворованного Седой занижал порой в десятки раз, определяя с этих смешных цен долю участников. Когда же бригада вырабатывала свой ресурс – пять-шесть преступлений, она непонятным образом садилась за решетку. Грешным делом бригадиры подумывали на Седого, но мысли свои держали при себе – слишком высок был авторитет у старого вора. Да и связываться с ним, тащить на разбор или тем более выкладывать милиции – такого никто не мог и помыслить.

Седой держал в своих старческих, но все еще очень крепких руках нити подпольного антикварного бизнеса не только в Питере, но на всем Северо-Западе и в Прибалтике. К нему привозили на комиссионную оценку и реализацию ворованные предметы. Притом те, кто вез вещи на оценку, тоже имели привычку неожиданно попадаться в сети милиции как раз в тот момент, когда ворованное находилось у Седого.

У Седого было много талантов. Один из них – шахматный. Только фигурками служили живые люди. Он переставлял их, разыгрывая многоходовые, замысловатые комбинации. И имел обыкновение выходить победителем и оставаться всегда при своей выгоде, какие бы рисковые дела ни затевал.

Старый вор свысока смотрел, как вчерашняя шантрапа – телохранители катал и наперсточников, бывшие фарцовщики и валютчики – обрастает вооруженными «быками» и становится заправскими мафиози. Как вопреки всем правилам законники из общака строят роскошные виллы. Как в разборах гибнет не только шелупонь, но и серьезные люди. В Питере практически не осталось ни одного вора в законе, который бы держал в руках власть в преступной среде. Ключевые высоты захватила новая, нахальная, отпетая шантрапа и стригла крупные деньги. Но гангстеры и не подозревали, что порой оказывались пешками в комбинациях Седого.

Кабинет известного промышленника Нобеля – основателя Нобелевской премии – по размеру занимал целый железнодорожный контейнер. Инкрустированный пол, резной потолок, полный набор красной мебели – все это тянуло на полтора миллиона долларов. Когда по Ленинграду прошел слух, что имеется такая ценность, в бой за нее сперва ринулись бизнесмены, а потом несколько мафиозных группировок. Сначала в этих разборах от вражеской пули рухнул генеральный директор страховой компании, который сдуру решил, что эта штуковина предназначена для него. Потом настал черед бандитов грызть друг друга. Когда на «стрелу» по поводу судьбы кабинета Нобеля съехались чечены и славяне, третьим участником этих отношений стал РУОП. А четвертый участник – который, кстати, и проинформировал милицию – наблюдал со стороны, как оперативники с мордобоем пакуют мафиози. Когда чуть позже в неразберихе милиция все же хватилась – а куда делся предмет спора? – он уже пылился где-то в подвале, известном одному Седому.

Как Седой переправил его за границу? Если бы знать. По оперданным, у него было несколько каналов: окно в таможне, морской путь, немецкий дипломат. Многие похищенные им вещички всплывали на международных аукционах. Но местонахождение большинства из них неизвестно.

Однажды питерские оперативники проанализировали антикварные кражи и пришли к потрясающему выводу – за всеми более-менее крупными подобными преступлениями маячит чья-то тень. Чья? Немало сил пришлось потратить, прежде чем всплыла кличка – Седой.

Из воровского люда показания на него давать никто не спешил. Не помогали и намеки, что Седой продавал своих помощников. К делу подключился РУОП. Обложили старого вора похлеще, чем известного шпиона Пеньковского. Все возможные виды технических мероприятий, наружное наблюдение – весь инструмент был использован. Результаты не заставили себя ждать. С поличным взяли очередную бригаду. Вместе с ней взяли Седого.

При задержании он симулировал сердечный приступ. Врач прибывшей по вызову «Скорой» сказал, что сердце у старика бьется на редкость ровно. На следствии Седой изворачивался неутомимо и изощренно. Но позиция на шахматной доске складывалась не в его пользу. Фигуры противника теснили его по всему фронту. Начали колоться подельники. Начали выплывать неприятные факты. И Седой стал отступать, сдавая одну линию обороны за другой.

Последний ход он сделал отчаянный и неожиданный. Ему во что бы то ни стало нужно было выйти на свободу – хотя бы ненадолго. И он вмиг стал лучшим другом следствия. Он стал признавать все доказанные и без него эпизоды, неизменно требуя записать чистосердечное признание и содействие правосудию. Он стал каяться в грехах и призывать не грешить других. Он принялся за наставление молодежи на путь истинный, и однажды по санкт-петербургскому телевидению прошла передача с его участием. Полчаса он рассказывал о своей судьбе профессионального вора, о том, какой ошибкой была его жизнь. Призывал молодежь ни в коем случае не следовать его печальному примеру, быть послушными, любить родителей и не нарушать закон. Сыграно было отлично. Седой рассчитывал, что, учитывая беспрецедентность такого шага – нечасто по ТВ показывают раскаявшегося законника, – а также старость, состояние здоровья, его выпустят под залог. Но у прокуратуры и следствия хватило ума не делать этого.

Впрочем, Седому, по большому счету, уже было все равно. Он умер через восемь месяцев после задержания. Его не спасла бы никакая медицина.

То, что наворовал Седой, составило бы гордость любого музея. Коллекция икон шестнадцатого века стоимостью в три миллиона долларов. Немереное количество изделий Фаберже, Фальк, Айвазовский, Малевич – кого только не было! Некоторые его кражи так и просятся на страницы всемирной воровской энциклопедии в раздел курьезов. Например, не поленились его ребята из окна третьего этажа выгрузить мраморную античную плиту весом в восемьдесят килограммов. А коллекцию уникальных часов увели за день до того, как хозяин должен был передать ее лично Раисе Горбачевой для детского фонда.

Седой никогда не разделял идеи о том, что вор должен жить аскетично. Сам он привык вести широкий образ жизни. Но, по самым скромным подсчетам, стоимость наворованного – многие миллионы долларов – прогулять он не имел никакой возможности. Может, где-нибудь на Западе существуют тайные банковские счета – они ждут того момента, когда за ними явятся. Только вот явятся ли? Возможно, где-то скрыты хранилища с бесценными предметами культуры, которые он не успел переправить за бугор. Они тоже ждут своего часа. Дождутся ли? Сокровища Седого постепенно становились такой же легендой, как сокровища Чингисхана или пирата Черной Бороды.

Юридических наследников у Седого не было. Людей, которым он захотел бы передать богатства, – тоже. Слишком много сил, лет жизни потрачено на них. Вернуть награбленное – такое ему не могло даже прийти в голову. Так что ж, сокровища потеряны навсегда? И будут до бесконечности щелкать проценты в западных банках, доводя суммы до космических высот без надежды на то, что когда-нибудь за ними придут? Будут истлевать картины и иконы в тайниках? Может быть, и так. А может быть, и нет.

Ироничный, беспокойный черт сидел в Седом. И был большой шанс, что старый вор перед смертью мог затеять какую-нибудь потеху вокруг своего достояния. Чтобы и на том свете сидеть, потирать довольно руки – или что у него там – и взирать на начавшуюся кутерьму…

* * *

Помойка с прошлого нашего свидания около нее ничуть не изменилась. Чище здесь не стало, грязнее – некуда. На этот раз, правда, бродяга не рылся в мусорном ящике в поисках бутылок, зато котов прибавилось. Один из них – черный, мордатый разбойник – подозрительно оглядел нас, прикидывая, не конкуренты ли мы. Чего тут, спрашивается, ошиваться порядочным обывателям битый час? Может, норовят урвать из бака лучший кусок? Я подмигнул разбойнику, и тот, фыркнув, скрылся за крышкой.

– Что тоска в очах? – спросил я.

Малыш на самом деле выглядел угрюмо-озабоченным.

– Достали, гады! Леш, я на такое подписывался? Кузя говорил, работа непыльная. А тут…

– А чего тут?

– Коробок спрашивает, умею ли я стрелять. Отвез меня за город, заставил из «ТТ» шмалять.

– Зачем?

– Проверял меня. Говорит, может, работа вскоре быть горячая.

– Какая работа?

– Я пока не в правлении фирмы. Мне не докладывают.

– А ты что им сказал?

– Сказал, что стрелять не подписывался.

– А Коробок?

– А Коробок сказал, что тогда кто-нибудь подпишется стрелять в меня. Мол, я в их деле, принят на работу, значит, обязан работать. За нарушение трудовой дисциплины ломают ноги. А увольнение по собственному желанию только через одинцовские пруды – с подарком от коллектива в виде гири на ноги.

– Так и сказал? Он не в профсоюзе раньше заседал? Терминология-то какая.

– Может быть. Ведь все расписал, зараза. Целый устав.

– А что ты хочешь? Порядочная банда должна жить по уставу. Подписывать хоть ничего не давали?

– Нет.

– Некоторые паханы умудряются брать у вновь принимаемых на работу расписку – с правилами поведения ознакомлен. Другие на крови клянутся – ну это в основном черные или молодняк.

– Сука этот Кузя. Втравил.

– Я же тебя предупреждал, чтобы в столичное болото не лез – тут черти водятся. Теперь стойко переноси тяготы и лишения бандитской жизни. И стрелять учись.

– И что, скажут мне кого-то грохнуть? – воскликнул Малыш в отчаянии.

– Вряд ли. Ты не спец в этом деле. А для массовки пригодишься. Как тело, которое в случае чего не жалко.

Малыш зло посмотрел на меня.

– Зачем «быка» кормить, если он ствол в руки боится взять? – пожал я плечами.

– Ну Кузя, ну козел. Говорил – вещички за границу перекинуть, по мелочам поручения выполнить.

– Вот это и есть по мелочам. Да не трепещи аки осиновый лист, Малыш. Будешь делать, как я говорю, – выйдешь целым, невредимым и непорочным. Понятно?

– Понятно.

– И что за кислая физиономия? Слишком ты нервный. Это подозрительно. Ты и со своими корешами так себя держишь? Так не годится… Слюни, неуверенность побоку. Морду топором, челюсть вперед, бульдожий прикус. Вопросы только о бабках – когда заплатят и где побольше зашибить. Вот так надо себя вести. Только не переигрывать. Дошло?

– Дошло.

– Как что-то прояснится, сразу звони. Только осторожнее – не проколись. Ты человек новый, тебя проверять могут. Кинут липовую информацию и посмотрят, как ты забегаешь. Давай, – я пожал его обмякшую руку.

Не нравился мне его настрой. Ох, засыпется, сложит свою буйну головушку, и нам всю комбинацию попортит…

Я добрел до своей машины, купил мороженое. Обожаю шоколадное мороженое. Распахнув дверцу, я развалился на сиденье, начал слизывать тающее мороженое и размышлять. Погода стояла жаркая, но не очень, дул приятный ветерок. Я расслабился. Мысли текли тоже расслабленно, лениво, но туда, куда надо.

Дело принимало несколько странный оборот. То, что Меньшевик готовит дело, было понятно. Притом со стрельбой. Стрельба не в стиле Меньшевика, его амплуа – организация краж, в крайнем случае разбоев.

Сам Меньшевик ведет себя непонятно. Ушел на дно. Ни на одной из своих хат не появляется. Мы попытались через свои связи прощупать, где он и чем занимается, – не получилось. Он пропустил многообещающую встречу с поляками. После Питера никто его не видел.

Что же получается? Он чего-то боится и вынужден хорониться? Что тогда – намерен затеять большую войну, на которую готов привлечь даже необстрелянных новобранцев вроде Малыша? Возможно. Тогда он боится упреждающего удара и скрывается. С кем он собирается воевать? Может, со старым врагом и конкурентом Яго? Не исключено. За что биться будут? Тут ответов может быть несколько. Один напрашивается сам собой.

Я доел мороженое, баскетбольным броском добросил скомканную бумажку до урны, захлопнул дверцу и повернул ключ зажигания.

* * *

Математик оправдал рекомендацию редактора «Столичных досугов» и с задачей своей справился на «отлично».

– Сочинил знаток своего дела, – с уважением произнес он, отдавая расшифровку Яго. – Кто, не скажете?

– Вряд ли, – ответил Яго.

– В Петербурге у одного старичка был такой почерк.

– Забудь, Ломоносов. Деньги получил – наслаждайся жизнью, – прожег его глазами Яго. – Новую жизнь не купишь.

– Понял, – в горле математика в момент пересохло. За азартом работы он забыл, для кого старается, но его двумя словами опустили с неба на землю…

В расшифрованном тексте указывался адрес отца Никодима, а в конце:

Найдешь его и новый ключ получишь ты,

И сбудутся тогда твои мечты.

Найдя священника, Яго получил у него очередную посылку с того света. Держа в руке толстый плотный пакет, он надеялся на лучшее – например, на номера счетов в иностранных банках. Но знал, что можно напроситься и на худшее – например, на порцию взрывчатки. Есть умельцы, которые умудряются засунуть ее в такой пакет. Правда, Седой никого не убивал, но мало ли как меняются люди, когда онкологи подпишут им смертный приговор. Поэтому Яго выгнал из машины Центнера распечатывать пакет.

– Вот, – Центнер протянул вскрытый пакет.

– Это еще что? – вскинул брови Яго, разворачивая карту Ленинградской области. Она была испещрена значками.

– Здесь еще есть, – Лиза вытряхнула из конверта сложенную вчетверо бумажку.

– Дай сюда! – Яго вырвал листок из ее рук.

Лист был заполнен колонками цифр и астрологических значков. Наверху шло неизменное: «Открой меня – получишь приз».

Больше всего Яго сейчас хотелось, чтобы Седой встал из гроба и предстал перед ним. Ох, поговорили бы по душам!

– Принцесса, а может, этот мешок с костями просто пошутил?

– Пошутил? – пожала плечами Лиза. – Не знаю. С чего ты вообще взялся за поиски?

– С чего? Седой умер. Воздух чище стал. О нем начали уже забывать. И тут я получаю письмо. Будто прямо из ада. Его почерк – я консультировался. Писал, что, если я хочу разбогатеть на несколько миллионов долларов, должен обратиться к тебе. Ты знаешь, где искать наследство.

– Вот трухлявец! – воскликнула Лиза. – А я думала, он меня любил.

– Как внучку… Кстати, чем тебе плохо со мной, принцесса?

– Мне хорошо, – она погладила Яго по плечу. – Но обидно, когда тобой играют как куклой.

– Это твоя судьба, принцесса, – жестко произнес Яго, расставляя все точки над «i». – Может, Седой просто хотел, чтобы я побегал за несуществующими богатствами. Чтобы выставить меня полным болваном.

– По-моему, нет.

– Почему? Он всю жизнь развлекался, заставляя метаться людей, дергая за ниточки. Такого массовика-затейника среди воров больше не знаю.

– Я его не так долго знала. Но мне кажется, он не стал бы гонять людей впустую. У него был бзик – выигрыш в любой игре должен быть уплачен. Если он пишет на конвертах: «Получишь приз» – значит, приз есть.

– Надеюсь, – кивнул Яго и искоса посмотрел на Лизу. Он еще раз убедился, что она совсем не простушка, а девочка с понятиями. И с ней надо держать ухо востро. – Значит, Седой хочет посмотреть, хватит ли у меня терпения тянуть сеть до упора? Хватит!..

Вечером к математику, придумывающему очередную головоломку, вновь заявились бандиты.

– Новая работа, Ломоносов, – Яго протянул цветную ксерокопию карты Ленинградской области и листок, заполненный цифрами.

– Что это? Шифр?

– Наверное. Сломай его. Гонорар увеличиваю в три раза.

Деньги были более чем приличные. Но вид бумаги с шифром оглоушил математика. Желудок подвело куда-то к горлу. В ребусе есть что-то шутейно-веселое. Он не воспринимается как вещь серьезная, даже если его притаскивают такие громилы. Но шифр… Тут невольно выстраивается длинная очередь воспоминаний о прочитанных шпионских и мафиозных романах, бьются в уме обрывки фраз: «Он слишком много знал», «Закон молчания», «Он умер, чтобы больше никому ничего не сказать». Как назывался этот способ, когда во времена сухого закона в Чикаго жертвам заливали бетоном ноги, прежде чем утопить в море – чтоб не всплыли?

– Я не могу, – собирая жалкие остатки решительности, произнес математик – как в зимнюю прорубь с вышки прыгнул. – Я отказываюсь.

– А от жизни ты тоже отказываешься, Ломоносов? – хмыкнул Яго. – Не дури. Работай и не волнуйся. Решишь задачку – и нас больше не увидишь. А чтобы ты уютнее работал, я тебе мальчика оставлю, – показал он на мордоворота с физиономией размером с большую сковороду и такой же по форме.

– Зачем? – сдавленно произнес математик.

– Не хотелось бы, чтобы хоть слово вылетело за пределы квартиры. Еда или что еще – мальчонка звякнет, привезут мигом. И не ленись, Ломоносов.

Яго хлопнул математика ладонью по плечу и удалился. Мордоворот устроился в кресле и погрузился в изучение книги Ильи Деревянко «Беспредельщики».

Яго позвонил на следующее утро:

– Ну как?

– Штучка замысловатая, – сказал математик. – Не очень сложная, но надо поработать.

– Когда сделаешь?

– Два-три дня.

– Давай, Ломоносов…

* * *

Мы с Железняковым и Симоновым вернулись из клуба с вечера, посвященного памяти погибших сотрудников милиции. Настроение было обычное после подобных мероприятий – тянуло крепко надраться. Вдовы со слезами и упреком в глазах, дети с умным и грустным взором. Речи, что память о погибших товарищах жива в наших сердцах. Фраза затасканная, но ведь действительно жива эта память. Многих из этих ребят я знал. Со многими работал плечом к плечу. Воспоминания о них – моя боль. Боль личная, непроходящая. И малоподходящая для массовых мероприятий.

Последовавший благотворительный концерт испортил настроение вконец. Модная певичка делала скорбное лицо и сама готова была поверить в свою скорбь. Но мы-то, сидящие в зале опера, знали, что ее любовник и покровитель – один из известных московских преступных авторитетов. Народный артист прекрасным голосом пел патриотические песни и тоже скорбел о сотрудниках, павших на боевом посту, как он там пел: «За каждого из нас, простых людей». Но мы, опера, знали, кто он такой, этот увенчанный титулами и званиями член общественных советов МВД и ГУВД, видный деятель культуры и российского бизнеса. Нам-то известно, что долгие годы он практически являлся официальным ходатаем перед властями от имени воротил преступного мира. И хотя в пространных интервью по телевизору он рассуждал о кознях и поклепах врагов, кому, как не нам, знать, что это именно его кореша и социально им близкие режут финками, стреляют наших боевых товарищей, о которых артист льет крокодильи слезы. Помню, как красиво и проникновенно он пел на концерте, посвященном юбилею МУРа. А когда спросил, какую еще песню исполнить, наши ребята из зала дружно закричали:

– «Мурку» давай!

На концерте, посвященном Дню милиции, народный артист горько сокрушался, что остался неотмщенным недавно убитый его лучший друг Отари – один из крестных отцов московской мафии. Кстати, самого Отари, руководителя множества фондов и ассоциации «Новый век», тоже как магнитом тянуло на Петровку. Так же, как и учредителей других фондов и общественных организаций, одной рукой дарящих подарки детям погибших сотрудников МВД, а другой рукой разворовывающих национальные богатства, творящих махинации и беспредел. Но такова странная нынешняя жизнь. Ни в одной стране мира людей с такой репутацией, кроме как в кандалах, на порог в полицию не пустили бы, а у нас генералы с ними на сцене лобызаются…

В кабинете Железняков вынул из сейфа бутылку водки, разлил немножко по стаканам.

– Ну, мужики. За павших.

Не чокаясь, мы подняли стаканы. Водка обожгла внутренности и растеклась теплом по жилам. Мы пили за наших товарищей. За тех, кто сгорел в подбитых бэтээрах в Грозном и Гудермесе. Кто лег под пулями в Первомайском. За тех, кого сдавали и чью победу отнимали грязные сановные трепачи в Чечне. За тех, кого сразила бандитская финка. За тех, кто умер от сердечного приступа на работе или через несколько лет по выходе на пенсию. За тех, кто до конца исполнял свой долг. Кто не оставил свой пост, несмотря на всеобщий долларовый угар, на нищету, на то, что их продавали и продают сановные высшие чиновники, размазывая сопли, тупо твердя о гуманизме к бандитам и террористам и шаловливо, незаметно сгребая взятки и разворовывая все, что попадается под руку. Пили за тех, кто давал присягу и привык ее исполнять, как и положено, как исполняли ее наши отцы и деды – до последнего дыхания, до последней капли крови…

– Камышин рапорт на увольнение подал, – сказал Железняков. – Ему уже подмахнули.

– Почему? Он один из лучших оперов РУБОПа, – удивился Симонов.

– Не выдержал. С кем-то из начальства сцепился. Слово за слово – рапортом по столу. Ему – уходите, держать не будем. Говорит, работу на три тысячи баксов нашел. В общем, одним фанатом меньше.

Камышин – классный опер. Действительно, фанатик. Столько лет на оперативной работе! Значит, на его место придет желторотик с годовалым стажем. И будет улучшать свое благосостояние, благо, в РУБОПе это становится традицией – грести деньги большой совковой лопатой.

– Они полтора года группу разрабатывали. Афера века – что-то вроде авизовок. Там куча «лимонов» баксовых крутилась, – пояснил Железняков. – И трупов штук десять. Заодно кто-то из верхов замазан. Худо-бедно дело состряпали, в прокуратуру его, а им – здесь нет состава преступления.

– Как это? – спросил Симонов удивленно.

– А так это. Думаешь, народные артисты и Отарики только к нам ходят? – произнес я устало. – В прокуратуру тоже.

– Дело все-таки возбудили. Даже пару подозреваемых взяли. А суд всех поотпускал, – продолжил Железняков.

– Эти суки в мантиях – мало им зарплаты в две тысячи баксов!

– Во-во. Избирают их пожизненно. Оперработу в отношении судей вести нельзя. Дела по ним не возбудишь. Кто побыстрее хочет баксы заколотить – лучше туда идти работать. Такса за изменение меры пресечения по крупному делу – сто тысяч баксов, – хмыкнул Железняков, – Вот Камышин и накатал рапорт – не вижу смысла в дальнейшей работе. А что, не прав он? Вон как все сгнило.

– Не прав. Есть смысл, – вздохнул я.

– Какой? – спросил с усмешкой Симонов.

– Такой. В окопе нужно оставаться до конца. Пусть, как в Великую Отечественную, на тебя прет вся дивизия «Мертвая голова» и ты знаешь, что сзади не осталось резервов, все равно должен намертво врасти в землю. Все остальное – предательство.

– Это ты, Леха, круто заложил, – покачал головой Железняков. – Люди просто хотят устроиться чуть лучше, чем в нашем аду.

– Доустраивались уже все получше. Смотри, до чего Россию довели.

– Смех смехом, – сказал Симонов. – А если так дальше пойдет – Петровку окончательно угробят. Профессионалы разбегаются. Ничего еще, если сосунки, но ведь крохоборы приходят. В отделениях вообще чертовщина творится.

– Ничего, – хмыкнул я. – В черный легион пойдем. И будем бандюков стрелять, если их не сажают.

– Леха в своем репертуаре, – всплеснул Железняков руками.

– А что, – не отступал я, – золотые слова сказал один из моих бывших шефов. Ныне крупного бандита посадить невозможно. Его можно только убить. Посмотрю еще немного на этот бардак, возьму тебя, Сашок, и тебя, Егор. Наведем в Москве порядок.

– Ясно, чем у тебя голова занята. Ты бы лучше думал, как Меньшевика изловить, – кивнул Железняков. – И Яго.

– Откупятся все равно.

– Чего заранее думать об этом, – отмахнулся Симонов. – Вот тебе информация к размышлению. Яго нашел себе какую-то девку и разъезжает с ней по Питеру и Новгородской области. Девка, между прочим, та самая Лиза – подручная Седого. Ее Яго у Крестов повстречал.

– Ясно. Они все-таки ищут сокровища Седого, – резюмировал я. – Между прочим, Меньшевик ушел на дно, исчез со всех адресов. И скликает всю свою рать. Вооружает. Какие выводы?

– Думаешь, он решил подождать, пока Яго найдет сокровища, а потом отбить?

– Получается.

– Стоп, ребята, – хлопнул Железняков рукой по столу так, что стакан и бутылка подпрыгнули. – Если он планирует нагреть Яго, он как минимум должен иметь представление, когда тот найдет сокровища и куда их доставит.

– А может, он и имеет, – махнул я рукой.

– Не телепат же он. Два варианта. Или Меньшевик намерен выкрасть кого-то из приближенных Яго и выбить из него сведения. Или у него есть источник в фирме своего врага.

– Что твоя версия дает? – спросил я.

– Пару лет назад была интересная история с ворованными якутскими алмазами. – Железняков налил в стакан кипяченой воды из треснувшего графина и выпил залпом. – Яго уже настроился получить хороший куш, но ему кто-то нахально перебежал дорогу. Кто? Яго грешил на Кельма и Меньшевика. Чуть до крови дело не дошло. Кроме того, Яго просек, что подставили его из ближайшего окружения. Дал честное слово, что загасит гадину. Долго предателя искал.

– Нашел?

– Было несколько кандидатов, но не доказал. А мы кое-чего знали, чего он не знал. Перед сделкой один из его помощников встречался в укромном месте с Кельмом и Меньшевиком.

– Что за помощник?

– Григорий Каледин.

– Тот самый доцент, что дал Яго несколько лет назад наколку на нумизматов? – удивился я.

– Да, – кивнул Железняков.

– Тогда мы на него в последнюю очередь думали. А когда он в открытую с Яго связался – возможности доказывания уже исчезли, – вспомнил я.

– Точно, – потер руки Симонов.

– Надо его под контроль поставить, – встрепенулся я. – Двигаем к шефу – пусть он наружку и технику подключает.

– Губу раскатал, – хмыкнул Симонов. – Живая очередь.

– Никакой очереди. Локтями надо уметь работать. Все получим, – успокоил я…

* * *

Каледин был человеком старомодного, где-то даже пуританского воспитания. Нет, конечно, он был вовсе не прочь предаться пирам и оргиям. Возраст в самый раз – не мальчишеский, но и далеко не старческий, так что постельные развлечения он любил и баловался ими неустанно. Для этого и содержал двух любовниц, с которыми выделывал в постели (с каждой по отдельности) головокружительные фортели. Но он страшно стеснялся мозолить кому-то глаза своими страстями. Групповух не признавал и не понимал. Терпеть не мог, когда лезут в его эротические проблемы. Конечно, дамы его сердца были ни для кого, кроме его жены, не секрет, но все равно он старательно делал вид, что их не существует, и, собираясь на очередное страстное свидание, отпускал машину с шофером-телохранителем, вооруженным пистолетом Макарова и бумагой, дающей право на его ношение.

В «Новоарбатском» гастрономе доцент затоваривался тщательно, основательно и довольно долго. Ему нравился сам процесс выбора. Нравилось загружать тележку дорогими продуктами. Нравилось, что цены его нисколько не волнуют. Из магазина он вышел с двумя сумками, раздувшимися от ярких упаковок, свертков, коробки с тортом, бутылки доброго, но не слишком крепкого вина, – что за эротика, если нализаться свиньей. Он открыл дверцу серого «Вольво», кинул один пакет на сиденье и услышал за спиной:

– Привет, доцент. Жратвы-то набрал – оголодал небось?

Каледин, поежившись, нехотя обернулся. За секунду он успел проклясть и свою стеснительность, и щепетильность, пожалел, что отпустил своего шофера, и мысленно, естественно, без всякой надежды призвал Яго с ордой головорезов. Только не прилетят они. И разбираться с угрожающей ситуацией ему одному.

За спиной Каледина стоял высокий мужчина атлетического телосложения, коротко стриженный, с волевым, привлекательным, суровым лицом. Ох, сам себя не похвалишь – кто похвалит? Мужчиной этим был я.

– Не имею чести знать, – произнес Каледин, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, ровно, и понимая, что это не удается – голос предательски дрожал и становился тоньше. И было от чего. Каледин не верил в счастливые случайные встречи. А вот в несчастливые и далеко не случайные верил, поскольку знал, насколько часто они происходят. И знал, что, по нынешним временам, когда по правительственным домам палят из гранатометов, вице-губернаторы гибнут в разборках, пристрелить человека на Новом Арбате средь бела дня или ткнуть меж ребер шилом ничего не стоит.

– Не помнишь, доцент? Встречались когда-то. Я из МУРа.

Каледин облегченно расслабился. Но не до конца. МУР, конечно, ни в какое сравнение не идет с бойцами из конкурирующих группировок. С МУРом можно покачать права. Можно даже послать по матушке. Но все равно – хорошего мало, поскольку, как ни странно, изредка уголовное законодательство еще срабатывает, и Каледин даже слышал о таких случаях.

– Оставляй поклажу, пошли прогуляемся по проспекту, – велел я.

– Мне некогда, – тут можно презрительно поджать губы. – Пришлите повестку. И вообще без адвоката я с милицией не разговариваю.

– Да? – Я дружески взял его под локоть. – Я тебя сейчас уложу на асфальт мордой в торт. Закую в наручники. И опущу в задержку, доцент.

– За что? – опешил от такого напора Каледин.

– За сексуальное приставание к мужчинам на улице. Или за бандитизм. Так что не трепыхайся. Ты мне на два слова и нужен.

– А почему вы мне «тыкаете»? Мы с вами гусей не пасли!

– Если бы ты, как раньше, был доцентом, я бы тебе «выкал». А с бандитами мы на «ты» – так уж повелось. Без церемоний.

Я знал, что собой представляет Каледин и как разговаривать с такими людьми. Поэтому с первого слова танком пер напролом – грубо и агрессивно.

– Чушь какая-то, – возмутился не особо уверенно доцент. – Вы о чем вообще говорите?!

– Пошли. Объясню популярно.

Он заозирался.

– Не бойся. Твои у тебя на «хвосте» не висят. Проверено.

Каледин запер машину, и мы двинули в направлении Министерства обороны.

– Один вопрос. Что за информацию ты сливаешь врагам Яго?

– Вы о чем? – Лицо его начала покрывать бледность – качественная, с зеленоватым оттенком. Только бы его кондратий не хватил и он бы не помер на моих руках. Все-таки божья тварь, как говорит Железняков.

– Послушай, – я вытащил из кармана диктофон, нажал на воспроизведение и протянул Каледину.

Ничего нового Каледин там, конечно, не услышал. Поскольку прослушивал он свой телефонный разговор. Главная новость состояла в том, что ушей оказалось гораздо больше, чем он думал. Его собеседника мы по голосу не опознали. Встречались интересные фразы, оброненные Калединым. «К концу идет… Там вещички будут… Откуда я знаю, когда»…

– Качество неважное, – пожаловался я. – Вы, ворюги, всю казну растащили, денег на опертехнику не хватает.

– Поганая ментовская провокация, – начал жалко отбиваться Каледин.

– Доцент, где ты таких блатных оборотов набрался? Последний раз я слышал такое от вора в законе Вани Ростовского.

– Провокация. Это называется – брать на пушку.

– А это уже из кино шестидесятых, – я взял у Каледина диктофон. – Ох, доцент… Слушай, если ты наш труд не ценишь, я пленку Яго передам. И скажу, как ты с Меньшевиком его на якутские камни нагрел.

– Неправда!

– Да? Ну, пока, коль не шутишь.

– Подождите. Что вам надо?

– Мороженое хочешь? – Я кивнул на прилавок с мороженым. – Нет?.. А я хочу. Ленинградского.

Я купил брикет и развернул упаковку.

– Хочу, доцент, весь расклад. Что творится. Что ищет Яго. Упустишь или забудешь что-то – гладь костюм к похоронам.

– Я понял.

Он выложил все как на духу.

Я скомкал бумажку от мороженого и привычно точным баскетбольным коронным броском с пяти метров уложил ее в урну, едва не задев просящую подаяние бомжиху.

– Правильно изложил, – оценил я. – Нечто подобное мы предполагали.

Я беззастенчиво врал. Кто же мог предположить такое?!

* * *

Колокольня обвалилась уже давно. Штукатурка на стенах церкви осыпалась, и кровавыми ранами бурел старый кирпич. Ободранный купол изгибался ребрами скелета. Огромная, некогда величественная церковь – достопримечательность всех окрестностей – теперь напоминала умирающее животное. Но не умершее. Жизнь еще теплилась в ней. Слишком крепки, на века, были стены. Слишком горд был ее силуэт на фоне темнеющего неба. И горела перед порушенным алтарем кем-то поставленная свечка.

Память этих камней хранила многое. Волны, штормы на море времени оставляли на них свои следы. Помнили эти камни, как их укладывали в конце восемнадцатого века. Тогда здесь было большое, богатое село, принадлежащее одному из екатерининских вельмож. Помнили камни бесчисленные утренние и вечерние службы, радость и праздник крестных ходов. И как в тысяча девятьсот пятом крестьяне жгли усадьбу помещика – не от злобы, поскольку помещик был неплохой, но так уж положено было, – тоже помнили. А после семнадцатого пошло-поехало. Горлопаны из комитета бедноты собрали сход, чахоточный, в кожанке агитатор из города, потрясая маузером, твердил что-то о том, как тысячелетия попы охмуряли крестьян. Осталась боль от того, как деревенская молодежь в тот вечер ломала, рубила иконостас и складывала иконы в кучу во дворе. Там уже лежали иконы, вытащенные из красных углов в хатах. Пылал жаркий огонь и озарял веселые, бесшабашные, жадные до разрушения лица. А люди постарше и поумнее вздыхали, стоя в стороне, незаметно крестились и шептали: «Накажет боженька».

Помнили камни и великую войну. Как служились молебны во славу воинов и во спасение земли русской. Тяжелые были времена, но немножко воспряла, распрямилась церковь. Позже новый лысый лидер страны громогласно заявил, что в восьмидесятом году покажет народу последнего попа. И пошли гулять бульдозеры по обломкам божьих храмов. Службы в церкви кончились. Пьяный бригадир с работягами зацепили тросом колокольню, и трактор снес ее верхушку. Но церковь трогать не стали – слишком много мороки. Там сначала расположился приемный пункт заготконторы, а потом склад удобрений. Но тоже не навсегда. Село хирело. По высочайшему повелению бесперспективные села подлежали уничтожению. С песнями под гитару осваивалась целина, перепахивались степи, российская же глубинка влачила жалкое существование, разваливались дороги, зато строились огромные агропромышленные предприятия. За семь километров от села отгрохали животноводческий комплекс. Народ начал переселяться к нему поближе. Огороды зарастали бурьяном. Заколачивались ставни деревенских хат, истлевали и рушились сами хаты. Но церковь, раненая, разграбленная, униженная, держалась, несмотря ни на что, наполняя окружающее силой и святостью.

Грянули новые времена. Бурьяном стали зарастать уже посевные поля. Однажды приехали бородачи-реставраторы, поцокали языками, постановили, что церковь по-своему уникальна и подлежит реставрации. За ними нагрянула бригада рабочих. Местами подлатали, местами подправили здание, чтобы не рухнуло, и исчезли без следа. Время от времени появлялись еще какие-то люди. И порой весьма странные. Как сейчас – несколько человек, приехавшие на двух легковых машинах и одном микроавтобусе…

– Неплохая церквушка, – сказала Лиза, поглаживая себе щеку сорванной травинкой.

– Тьма таких развалин, – презрительно махнул рукой Яго, который забрался в эту тмутаракань не для любования памятниками архитектуры и пасторальным пейзажем. – Так, – он развернул схему, распечатанную на лазерном цветном принтере, присел, положил схему на колено и ткнул пальцем в нее: – Колодец. Вон он, обрушился весь. Туда можно попасть через него. Но копать надо. Э, Центнер, будешь копать? – обернулся он к шоферу.

– Можно и копать, – вяло произнес Центнер, которого перспектива физического труда удручала.

– Второй ход – через подвал. Это полегче. Центнер, Лом, берите фонари, инструмент и за мной.

От фресок внутри не осталось ничего. Только сверху грустно взирал почти весь осыпавшийся лик Спасителя.

– Смотри, сюда еще ходят, – Лиза кивнула на догорающую свечку, язычок пламени которой метался на сквозняке.

– В деревне в некоторых домах еще живут, – сказал Яго.

– Старушенции, – поддакнул Лом. – Им на кладбище ползти пора, а они бога еще о чем-то просят.

В подвале было затхло и сухо. Желтые кружки фонариков выдергивали из темноты беспорядочно наваленный хлам – мраморные осколки, оставшиеся от ограды металлические штыри, кумачовый плакат «Советский народ – строитель коммунизма», истлевшие бумажные мешки из-под удобрений. Запах химии так и не выветрился за долгие годы запустения. Лиза зябко передернула плечами. Заброшенные строения вообще вызывают тревогу, а церкви почему-то особенно.

– Здесь, – сказал Яго, луч фонарика выхватил заваленный ящиками и строительным мусором угол. – Если пионеры до нас не постарались.

– Хы, – Центнер воспринял эти слова как шутку.

– Черт, – нога Яго провалилась куда-то, он выдернул ее и отряхнул брючину. – Чего смеешься? Когда я был пионером, любимое занятие наше было – лазить по заброшенным церквям. Искали клады.

– Находили? – спросила Лиза.

– Гнутое кадило, несколько медных ручек от сундуков и пару разбитых икон.

– С тех пор и ищешь все?

– Ищу, – кивнул Яго. – Ну, за работу. Разгребайте.

Центнер методично, как бульдозер – мощно и неуклюже, – начал разбирать завал. Ему вяло помогал Лом. Заняло это минут десять. За завалом был тяжелый люк.

– С богом, – Яго откинул крышку. За ней шли покатые ступени.

Кто и зачем вырыл здесь катакомбы? Неизвестно. Но кому-то в стародавние времена они понадобились. Внизу было тесно и не хватало воздуха.

– Здесь, – сказал Яго. – Кладка новая. Поднажмем.

Гориллы работали неумело, но напористо, и вскоре кладка провалилась. В открывшейся нише лучи фонарей высветили прикрытые брезентом ящики.

– Нашли, – выдохнул Яго.

Три ящика были извлечены наружу и разложены в церковном дворе. Яго руками отодрал с одного из них крышку. Внутри в целлофане и тряпье лежало старинное серебро.

– Коллекция Рубинштейна, – удовлетворенно хмыкнул Яго. – Посмотрим, что там, – он рванул крышку следующего ящика, но она не поддавалась.

– Потом откроем, – нервно произнесла Лиза. – Мне здесь как-то не по себе.

– Помолчи, принцесса, – голос у Яго сел, в нем ощущалось сдерживаемое, на грани безумия возбуждение. – Центнер, монтировку!

Доски затрещали и поддались. В этом ящике лежали иконы.

– Принцесса, это Спас северной школы. Таких в мире остались считаные единицы. Пять лет назад ушел из музея. Семьсот тысяч долларов.

Он взял следующий лик.

– Из той же коллекции. Похуже – на полторы сотни тысяч тянет.

Солнце клонилось к горизонту и наползало на синюю полоску леса. На фоне зеленого неба чернел силуэт церкви. Свежий резкий ветер дул с реки и колыхал волосы и одежду. Яго крепко, будто боясь упустить, держал в руках икону. Падающие красные солнечные лучи резкими тенями вычерчивали на его лице зловещий оскал. В непокорной яростной позе Яго, в его лице, с одной стороны, и спокойном достоинстве многовекового лика Святителя – с другой – Лизе почудилось мистическое противоборство.

– Пошли отсюда! – нервно крикнула она, ощущая, что ее начинает бить дрожь.

Яго не ответил. Он положил икону и склонился над третьим ящиком. Там тоже были иконы.

– Неплохо, – Яго скинул с себя безумное возбуждение, вернулся с небес на землю и снова вещал обычным снисходительно-спокойным голосом: – Правда, здесь и четверти нет из награбленного Седым. Но еще не вечер. Даст бог, и остальное найдем. Поехали.

Машины тронулись. Яго ожидал, что груз будет объемным, поэтому взял фургончик «Ниссан». Он подстраховался на разные неожиданности. Ценный груз сопровождали вооруженные охранники из частной охранной фирмы, живущей под его крылышком. Были подготовлены даже документы на перевозку груза – слишком все серьезно, чтобы дело испортил омоновский заслон на дороге, который может прицепиться к чему-нибудь. Взял Яго для сопровождения и капитана милиции – из тех, кому досадно жить на одну офицерскую зарплату.

Яго откинулся на заднем сиденье «Линкольна», устало положив руку на колено Лизы.

– Вся дрожишь, принцесса. Замерзла?

– У меня плохие предчувствия.

– Не нагоняй тоску. У меня редко так шла удача, как сейчас. Мы сегодня нарыли добра на несколько миллионов евро. Твоя доля тоже есть. Я не дешевка и партнеров не кидаю.

– Я боюсь, Костя!

– А, – махнул рукой Яго и демонстративно зевнул…

* * *

Вечер у Каледина выдался беспокойный. Позвонил Яго откуда-то из тамбовских лесов и надавал массу указаний. Да тут еще эти телефонные звонки, затягивание с которыми весьма вредно для здоровья. Два абонента, которым он обещал с потрохами сдать своего хозяина. Одним из абонентов был я.

– Все, как я говорил, – прозвучал в трубке голос. Каледин, похоже, звонил по сотовому телефону. – Они загрузились и доставят груз на Звенигородскую заимку.

– Что за груз? – спросил я.

– Пока не знаю. Судя по всему, что-то стоящее.

– Спасибо, доцент.

– Если брать будете, скажи своим костоломам, чтобы меня не трогали.

– Пару раз для конспирации придется, – хмыкнул я.

Буквально через минуту позвонил Малыш – как сговорились. У него тоже имелись новости.

– Как там у тебя? – спросил я.

– Кузя сообщил, чтобы я начеку был. Или сегодня ночью, или завтра работа будет.

– Как думаешь, сколько народу будет участвовать?

– Ребята говорили, человек восемь или десять. Не больше.

– Что еще узнал?

– А чего я могу узнать? Сидим на хате с двумя напарниками, ждем. Свистнут, на тачку загружаемся, выдвигаемся. Оружие раздадут ближе к делу.

Стандарт. На разборы бандиты обычно собираются без оружия, чтобы по дороге не нарваться со стволами на милицейский заслон. У места «стрелки» встречаются с командирами. Там же стоит оружейная тачка. Вооружаются и идут на разбор. Это большое заблуждение, что бандиты все время ходят с оружием. Было бы так – все бы они на нарах парились через три дня.

– Откуда звонишь? – полюбопытствовал я.

– Из автомата. За пивом вышел.

– Кто ж перед делом пьет, разгильдяи… За тобой никто не смотрит?

– Никто.

– Смотри, тебя как новичка пасти могут.

– Точно никого. Я же не идиот.

– Разбор начнется, мы появимся, тогда…

– Как вы появитесь, если я вам места не назову?

– Надеюсь, появимся. Так вот, услышишь «милиция», сразу забивайся в какую-нибудь щель, где шальная пуля не достанет. Оружие подальше отбрось, лучше, чтобы его не нашли. Руки за голову. Никаких резких движений не делай. Собровцам не возражай и вообще не говори – делай, что они тебе скажут. Парни горячие – все ребра переломают. Документов никаких не бери с собой. Опера будут фамилию спрашивать – соври.

– Леш, а мне как-нибудь исчезнуть нельзя? На фига козе баян? Чего я туда попрусь?

– Ты одурел? Жить надоело? Тебе смертного приговора от братвы не хватает?

– Что со мной будет?

– Ничего. Вытащу я тебя, если дурить не станешь… В общем, дружище, держи хвост пистолетом и уши торчком.

Я повесил трубку и хлопнул ладонью по столу.

– Все, собираются пауки в банку. Такая грызня пойдет.

– Никак Малыш на дело собрался? – спросил Симонов.

– Ага. Мы в расчетах не ошиблись. Значит, действительно наследники Седого будут делить дядюшкино состояние.

– Фантастика, – воодушевленно произнес Симонов.

– Звенигородская хаза Яго. Там, скорее всего, и будут основные события.

– Значит, работаем с подмосковным РУБОПом?

– Ага, – кивнул я. – Все уже обговорено. Запишем как совместное мероприятие. Поделимся славой. Не все время нам с ними грызться. Ладно, время позднее. Двигайте по домам. Я здесь остаюсь. Может, кто еще позвонит.

– Тебе скучно не будет, – хмыкнул Симонов. – Сегодня разбойный отдел трясет интимные фирмы. В час ночи, наверное, начнут сюда шлюх свозить.

– Поспать не дадут. Будут мартышки всю ночь в коридоре визжать, материться, милицию клясть.

Так и произошло. Едва я заснул, уютно устроившись на стульях, в соседние кабинеты начали свозить шлюх и сутенеров, поднялся шум-гам, в результате голова у меня наутро была чугунная. Ни Каледин, ни Малыш больше не позвонили.

Утром начался привычный «предоперационный» дурдом, как обычно, когда работают бок о бок два ведомства и участвует множество людей – наши ребята, собровцы, опера из РУБОПа. Нужно для начала хотя бы всем перезнакомиться и запомнить, как кто выглядит, чтобы не рисковать получить по физиономии, а то и быть подстреленным своими же. Сколько я помню масштабных операций, кому-то из оперов обязательно чистили физиономию свои коллеги, приняв за бандита.

Установку мы провели качественную. У нас были подробные планы местности, усадьбы Яго. Оставалось проработать порядок выдвижения, совместных действий, рассредоточить бойцов и транспорт так, чтобы не засветиться и вместе с тем чтобы была возможность действовать быстро и оперативно. Ну а еще – раздать радиопозывные, продумать, как в случае чего перекрыть пути отхода преступникам. Решить, как быть, если противник поставит радиоглушилки, как работать с учетом того, что может иметься радиосканирующая аппаратура. Спецам из СОБРа все карты в руки. Ребята собаку на таких мероприятиях съели. Да еще Чечня у всех за спиной. Подмосковный СОБР работать умеет.

Часть сотрудников направили на место заблаговременно, чтобы не создавать в поселке толкотни, как в час пик, чтобы никто не задал вопроса, а чего это столько людей нагрянуло и не ожидается ли здесь свадьбы или народного гулянья.

– Ох, чувствую, постреляем сегодня, – вздохнул Железняков, когда кабинет опустел и шум стих.

– А чем плохо? – пожал я плечами. – Упражнение номер восемь – стрельба по бегущему бандиту.

– А упражнение номер одиннадцать – ответная стрельба по менту – не хочешь? – спросил Железняков.

– Тут уж кому повезет. Судьба, – сказал Симонов.

– Меня что смущает, – сказал я. – Малыш заявил, что они максимум десятью мордами нагрянут. Таким числом логово Яго не взять.

– Мало ли что Малыш сказал, – возразил Симонов. – Он что, в их штабе служит? Может, целая штрафная рота воевать с Яго прибудет?

– Мне кажется, расклад может быть другой, – покачал я головой.

– Выкладывай.

– Несколько вариантов.

Коллеги выслушали меня внимательно.

– А что, возможно, – кивнул Симонов.

– Это в их стиле, – поддакнул Железняков.

Зазвонил телефон. Наш оперативник, приглядывавший за домом Малыша, сообщил, что мой протеже с двумя парнями уселся в «Волгу» и отбыл. Приказа сопровождать их не было.

– Начинается, – кивнул я. – По машинам.

* * *

Волнение Лизы оказалось прилипчиво-заразительным, как осенний грипп. Оно быстро перекинулось на Яго и вытеснило из его души пьянящее эйфорическое ликование. Как-то все прошло слишком легко. Погонял Седой со своими головоломками, заставил поколесить по проселкам, растрясти жирок на колдобинах. И все? Хотелось бы надеяться. Но что, если старый черт удумал еще какую каверзу? Когда Седой начинал развлекаться, удержа он не знал. Кто сказал, что сюрпризы его ограничились ребусом и шифром? Седому гораздо больше по душе было играть не цифрами и значками, а людьми.

Яго взял атлас автомобильных дорог, тщательно изучил его и велел Центнеру:

– Обгоняй наших.

Джип начал резко набирать скорость, огибая массивную «Тойоту» и фургон.

– Пристраивайтесь за мной, – произнес Яго в рацию. – Едем до ближайшего райцентра. Там переждем ночь.

Райцентр представлял собой обычную провинциальную дыру с улицей из пятиэтажных домов, площадью со зданиями администрации, милиции и пережившим перестройку памятником Ленину, трехэтажной гостиницей с удобствами во дворе. Гостиница была почти пустая, так что Яго с подчиненными без проблем разместился там. Потом нагло послал одного из своих бандитов, имевшего лицензию частного охранника, и капитана милиции с накладными в РОВД – мол, везем ценный груз, просим тоже присмотреть, кабы чего не вышло. Лучше сразу расставить все точки и упредить ситуацию, чем ее разводить и объяснять местным околоточным, что и как.

Затем Яго дозвонился до Каледина, сообщил, что груз получил и чтобы готовились к встрече, привлекли побольше «быков» на охрану.

За узкими окнами стемнело. Иногда громко и натужно, взлетающим транспортным винтовым самолетом, начинали гудеть трубы, когда кто-то включал воду. Скрип половиц под тяжестью шатающихся по коридору постояльцев продирался через закрытые двери. Вся гостиница, мебель в ней, краны, даже, казалось, сам воздух жалобно стонали, скрипели, трещали. Но Яго вряд ли бы заснул сразу и на пуховой перине в пятизвездочном «Шератоне». Он курил в темноте, глядя вверх, изучая на потолке тени от деревьев. Мысли в его голове были под стать этим изогнутым черным теням.

Он молил бога, чтобы несколько ближайших дней прошли побыстрее и полегче, без излишних осложнений. Всего несколько дней. Он считал, что заслужил успех. Заслужил своей энергией, напористостью, волей. Все, что он имеет, достигнуто опасным трудом, когда балансируешь на лезвии бритвы и с одной стороны – смерть, а с другой – тюрьма. Ох, только бы все прошло без сучка без задоринки.

Еще раз он подумал о том, что был прав, решив с самого начала: если найдет наследство Седого, то избавится от него как можно быстрее. Правда, он еще подумывал, а не оставить ли некоторые вещи себе. На будущее. На черный день, дай бог, чтобы он никогда не наступил. Но нет. Скинуть все – и как можно быстрее! На этих иконах, ювелирных изделиях лежит тень Седого. Мистика ни при чем. В чертовщину Яго не верил. Просто, вполне возможно, на них печать его иезуитско-изощренных планов.

Главное, чтобы вещи долежали спокойно трое суток в хранилище. Не один Седой умел создавать тайники. Под Звенигородом у Яго такой тайник – не найдешь. Там и схоронится добыча. Охрана никого не подпустит. Ничего, трое суток пролежит. Потом еще одна головная боль – отправить их на Запад. О канале Яго позаботился загодя. Все-таки хорошо в стране российской жить. При желании все можно купить, в том числе и таможню. Есть там свой человек. Есть безукоризненный способ контрабанды. Через трое суток канал откроется. И контейнер покатит на Запад, в общеевропейский дом. Швейцария и Германия – прекрасные страны. Особенно для торговцев произведениями искусства. В том числе и для барыг, перепродающих краденое.

Яго знает тамошних барыг. Они честные люди, истинные джентльмены. По правилам они или сразу выдают четверть стоимости предмета, или находят покупателя за процент со сделки. Развитый капитализм. Крадеными импрессионистами, картинами Рафаэля торгуют – так что им стоит иконы загнать? И станет Яго богаче на пару зеленых «лимонов». Конечно, это вам не алюминиевый комбинатик втихую приватизировать, но тоже достойный доход.

Так что три дня в тайнике, и вопросы с границей – еще сутки. И все. Откуда можно ждать подлостей покойного Седого? Где он расставил ловушки? Черт его знает!

Заснул Яго часа в три ночи. Проснулся без будильника, резко, моментально скинув по многолетней привычке сон, отдохнувший, готовый к действию. Еще раз, к удовольствию своему, он убедился, что организм у него крепкий, функционирует, как швейцарские часы. Яго намеревался прожить сто лет. По утрам это казалось ему вполне реальным.

– Клопы заели ночью, – жаловалась Лиза, расчесывая покрасневшую руку.

– Захудалая вонючая ночлежка, – сказал Яго, делая резкие круговые движения руками – эрзац-зарядка, походный вариант. – Обещаю лучший отель на Сейшелах через две недели.

– И что, отвечаешь за базар? – Одно из самых расхожих блатных выражений в ее устах звучало несколько комично.

– Отвечаю.

– Я тебя обожаю, Костик, – она поцеловала его в губы, сплетая руки за его спиной.

Яго поцеловал ее. Ночные страхи казались ему сейчас неуместными. Утренний свет имеет особенность разгонять ночные дурные мысли и подозрения. И часто это не идет на пользу их хозяевам…

* * *

Малыш, конечно, как все мужчины, уважал оружие. Ребристая рукоятка, смертельная тяжесть снаряженного пистолета: что тут душой кривить, кому это не придает уверенности, кого не поднимает на несколько ступенек над окружающими, особенно если окружающие не вооружены? Кто из настоящих мужчин не мечтает о такой игрушке? Все, наверное, даже завзятые пацифисты. Но сейчас Малышу хотелось взять преподнесенный ему «ТТ» желтой китайской сборки и забросить его в заросший пруд у обочины. Правда, перед этим неплохо было бы им разок воспользоваться, а именно – пристрелить как вшивую собаку своего приятеля Кузю, который втравил его в это дело и привел в бригаду.

Коробок, невысокий, резкий и подвижный парень лет двадцати пяти, сегодня был одет в пятнистый комбез и тельник. На съезде с окольной дороги стояло несколько автомобилей, у которых водители сейчас старательно свинчивали номерные знаки и ставили новые. Коробок раздал оружие и держал перед командой речь:

– Братва, берем товар, который чушкам на той хате вовсе и не принадлежит. Дело справедливое. И нетрудное. Нас там не ждут. Охраны серьезной нет. Проникаем за забор. Укладываем всех. Бить не до смерти – мы не мокрушники. Но если кто будет с пушками выеживаться – валите без всяких соплей. Не вы их, так они вас. Джунгли. Ферштеен?

– Ага, – послышались голоса.

– Вы поделены на тройки. В каждой опытный бугор и два желторотика. Бугров слушаться беспрекословно. Иначе пуля на месте в брюхо – и никакого базара. Ферштеен?

– Понятно.

– Тогда едем…

Малыш был в тройке у второго по счету авторитета бригады Молдаванина – тертого мужика лет тридцати пяти.

– Чего, длинный, дрожишь? – В речи Молдаванина чувствовался едва уловимый акцент. Он вел машину нервно.

– Нет, – буркнул Малыш.

– Брось. По первому разу все дрожат. Война – дело нервное. Только с пулей во лбу спокойные.

– А сам-то часто в таких заварухах бывал? – спросил Малыш.

– Приходилось. Мы с Коробком на крутую команду работали. С чернотой схлестнулись. Это сегодня чернота в Москве поутихла. А тогда заявила, что Москва – их город, делить его ни с кем не намерена. Ох, мочилово пошло. Помню, с Коробком мы Ваху с двумя его козлами завалили. Из двух «АКМов» по «мерсу». По два рожка высадили. Тачка в решето. Ваху с его козлами – в шинкованное мясо. Во работа была!

– Не тяжело людей убивать? – передернул плечами Малыш.

– Нежный, что ли? – покосился на него Молдаванин. – Первый раз неприятно. А потом хорошо идет. Водкой после дела смажешь – и все тип-топ. А ежели таких козлов черных валить, так даже интерес.

Малыш поморщился.

– Чего скукожился, Малыш? – жизнерадостно крикнул Молдаванин. – Если в бригаде – должен быть готов мочить. Один за всех, все за одного. Иначе на хер ты нужен, нежный такой?

– Да я ничего, – кивнул Малыш. – Чем с черными кончилось?

– Нарубили друг друга в капусту. На место их немного поставили. Потом воры авторитетные все уладили. Но на нашу команду тогда ментовка наехала. Рожки да ножки остались. Мы с Коробком еле ноги унесли. На Меньшевика стали вкалывать. Были б руки да честное имя – работа всегда найдется.

Машина ухнула в яму, заскрежетав брюхом.

– Египетская сила, – Молдаванин крутанул руль. – Эх, дороги… Не трясись, Малыш. Дело это плевое. Обстряпаем в два счета.

«Если бы», – подумал Малыш. Он знал то, чего не знали ни Молдаванин, ни Коробок, – сегодняшняя вылазка закончится полным фиаско…

Из машины Малыш выпрыгнул, как десантник-новобранец первый раз с парашютом – дух захватило. Сердце молотом ухало в груди. «ТТ» казался ненужной железякой… Так, вот забор. Вот ворота. Что там говорил Коробок: на территорию, и всех на землю класть? Ох ты, жизнь пропащая!

Коробок первым ворвался на территорию и, присев на колено, дал очередь вверх из автомата.

– Не дергаться, гниды! Не тронем!

– За мной, – кивнул Молдаванин и бросился к дому.

Малыш будто невзначай зацепился носком ботинка за доску и полетел на землю. И как раз вовремя.

– У, е… – прохрипел Коробок, валясь на землю и хватаясь за простреленное плечо.

Еще две пули прошили ногу Молдаванина. Били с чердака. Резко хлопали автоматные выстрелы, и Малыш понимал, что некто, устроившийся наверху и видящий всех как на ладони, хочет одного – отнять их жизни.

Малыш откатился в сторону, каждая частичка кожи на его спине ожидала резкого свинцового удара. Потом он провалился в наполненную грязью яму, отплевался от жижи.

Трах-тарарах – сверху грянула еще одна очередь. Теперь не достанут. Малыш заметил, что до сих пор сжимает мертвой хваткой в руке «ТТ». Он изо всей силы забросил его подальше и распластался, мечтая зарыться поглубже в землю…

* * *

Ах, Звенигород. Очаровательные подмосковные края. Аккуратный город с тридцатью тысячами жителей. Белоснежный Успенский собор четырнадцатого века «на Городке». Саввино-Сторожевский монастырь – в прошлом главное место проживания царя Алексея Михайловича, ныне – летняя резиденция Патриарха Всея Руси, по иерархии второй после Загорска оплот православия. Москва-река извивается меж лесов и полей. Здесь расположились пансионаты и дома отдыха, в которых раньше бурлила жизнь, – в заведениях покруче расслаблялись партийные и комсомольские «пиджаки», где попроще – там устраивались рабочие, инженеры, заполнялись с приходом лета пионерлагеря. Сегодня все меняется. Как грибы-поганки растут кирпичные бастионы – плод маниакальных архитектурных фантазий бизнесменов. Ветшают, разваливаются, но еще как-то дышат, хоть и на ладан, вчерашние здравницы – на юг простому народу не доехать, дороговато, а сюда еще можно. Есть и приюты денежных мешков – для них на месте старых домов отдыха вознеслись стеклянные новые пансионаты, такие, как «Родник».

Раньше это была здравница одного из московских заводов. Ее удачно приватизировала армянская фирма и попыталась реконструировать. Появились бульдозеры, строительные бригады. Пошла работа. Но однажды все встало и стояло так полтора месяца. Видимо, у фирмы возникли финансовые затруднения. Вообще за последний год в районе остановилось несколько строек, в том числе и частных домов. Богатые тоже плачут. Денежные потоки, которые, казалось, будут нести свои зеленые воды веки вечные, как река Волга, постепенно начали иссякать. И дворцы оставались недостроенными. Подобная участь грозила постичь и «Родник». Но однажды там вновь появилась бригада с лопатами, мастерками и прочим строительным скарбом. Штукатурить, класть кирпич, расчищать территорию – пожалуйста. Работяги трезвые – ни в одном глазу, к ударному капиталистическому труду готовые. Но тот, кто пригляделся бы к ним внимательно, заметил бы некоторые странности – не так уж споро и умело они взялись за дело, да, точнее, и не делали ничего, только имитировали. А если посмотреть, какой они инструмент припасли? Зачем честным, спрашивается, строителям оптика, видеоаппаратура и приборы ночного видения? Зачем, наконец, строителям оружие?..

Вид, открывавшийся из окон главного корпуса пансионата, мне шибко нравился. Помимо пейзажных красот, он обладал еще одним, главным для нас достоинством – логово Яго было видно отсюда как на ладони. Да еще и простреливалось – можно ли желать большего.

Логово представляло собой просторный кирпичный одноэтажный дом. Высокий забор окаймлял территорию соток в двадцать с запущенным садом. Яблони там сохли, вишни скрючились, по краям участка росли тропические заросли крапивы, но Яго это не волновало. У него здесь было не место отдыха, а хранилище. Дальше начиналась лесополоса и шли запущенные совхозные поля.

Официально эти владения принадлежали ТОО «Парма» – господи, кто же находит такие названия? Изредка они использовались как склад для ширпотреба. Но хранились здесь вещи и гораздо более интересные. Например, как сейчас. Мои ребята засняли, как из фургона выгружались и заносились в дом ящики, и сам Яго давал ценные указания. Неужели все-таки сокровища Седого? Сенсация года. Надо будет погладить костюм, прежде чем раздавать интервью программе «Время» и Би-би-си. Впрочем, можно не беспокоиться. Опера интервью не раздают – это привилегия генералов.

Наша милицейская шабашка внимания бандитов не привлекала. Правда, когда мы выставились здесь, «быки» приходили, вынюхивали, кто мы такие, что здесь делаем.

Маскарад оказался убедительным. А как же иначе? Фирма веников не вяжет.

– Нагрянет Коробок или нет? – Железняков нервничал.

– На ромашке погадай, – предложил я. – Нагрянет. Не сомневайся.

– А насчет главного клиента? Неужели просчитались?

– Не суетись. Еще не вечер.

Радиосвязь – вечная проблема. Оперативные рации бьют всего лишь на пару километров. Сотовый телефон для опера – роскошь непозволительная. Поэтому, как встарь, еще долго будут использоваться гонцы и письмоносцы. «Командир, тебе пакет». Знакомо еще со времен Древнего Египта.

– В нашу дежурку позвонил какой-то мужик и сообщил, что под Звенигородом собирается мафиозная разборка, – принес известие рубоповский гонец. – Москвичи наедут мочить Яго и его людей. Ожидается это в девятнадцать часов.

– Дал время на подготовку, – хмыкнул я.

– Мы заверили, что примем меры, – закончил гонец.

– Примем, – я взглянул на часы. Восемнадцать пятнадцать. Значит, еще сорок пять минут. Анонимному абоненту врать незачем. Как сказал – так тому и быть…

Стрелки подползали к семи, когда рация ожила. Переговоры мы вели лишь в крайнем случае, из расчета, что у противника все-таки может быть фиксирующая аппаратура.

– Седьмой – Первому. Проследовало к объекту три контейнера. Загружены по три-четыре «быка». Квитанции номер…

В переводе на нормальный язык это означало, что к логову Яго направляются три легковые автомашины, в каждой из которых по три-четыре бойца. Седьмой их засек, значит, минут через семь-восемь они будут здесь.

– Говорит Первый. Готовность номер один, – сообщил я.

Собровцы бросились занимать места. Один снайпер устроился рядом со мной, другой забрался на крышу. Они контролировали бо́льшую часть территории. Еще трое бойцов напялили бронежилеты и взвели автоматы.

Я поднял бинокль. Из-за лесополосы показалась кавалькада – это ударная сила Коробка. Меньшевик послал своих подчиненных за добычей. Точно, три машины. Два «жигуля» и «Волга»-«тридцать один». Она подкатила к логову. Двое помощников Яго, маячившие на территории, исчезли в доме.

– Начинаем! – крикнул я.

Собровцы кинулись вперед.

– Далеко. Могут не успеть, – ударил я кулаком по подоконнику. Уязвимость позиции наших сил в отдаленности. Но иначе нельзя – моментом бы засветились.

Загрохотали выстрелы.

– Понеслась телега по кочкам! – воскликнул Железняков, намереваясь двигать к месту боя.

– Сиди! – прикрикнул я. – Там не наша работа.

Счет шел на секунды. И наши не успевали. Я видел в бинокль, как двое нападавших завалились. Еще одна долговязая фигура рухнула. Малыш? Он. Неужели готов? Нет, жив, пополз в сторону, скрылся с моих глаз…

Кто-то с чердака по-хозяйски основательно окучивал территорию свинцом, оставляя Коробку один вариант – быть со своими парнями расстрелянным. Где же наши?.. Во! Вынырнул фургон с надписью «Черкизовский мясокомбинат». Из него посыпались бойцы. Мои ребята тоже добежали до места. Полетел над полем битвы усиленный мегафоном голос:

– Не стрелять! Милиция!

В ответ с чердака резанула очередь.

– Прекратите сопротивление! Или будете уничтожены!

Еще один выстрел. Стрелок на чердаке, по-моему, напрочь выпал из действительности.

– Нейтрализуем? – деловито осведомился снайпер.

– Пара выстрелов поверх головы, – сказал я.

Снайпер мягко нажал на спусковой крючок «СВД». Винтовка дернулась. Еще раз. Чуть ниже, и стрелку бы конец. Я видел, как из окна полетел автомат. Стрелок что-то проорал, издалека не было слышно. Наверное: «Сдаюсь, не убивайте!»

Собровцы работали умело. Просочились на территорию не всем кагалом, как дуболомы Коробка, а аккуратно, по одному, чтобы не получить шальную пулю. Ворвались в дом. По чеченской памяти не прочь были бы сейчас основательно зачистить объект: гранату в одну комнату, потом в другую – так и пройтись по всему зданию. Но здесь правила иные. Да и бандиты не намерены биться до последней капли крови. Они вообще не намерены биться. Знают, что шансов нет. Один попался отмороженный на чердаке – заклинило в голове, но и тот успокоился.

– Первый, ответь Второму, – послышалось в рации.

– На связи, – сказал я.

– Зачистили, – сказал командир группы СОБРа. – Все здесь. Тепленькие.

– Пошли, – кивнул я Железнякову.

Бандюги лежали на земле в наручниках. Вид большинство из них имело плачевный. Так уж повелось – собровцы порой проводят обработку, которая страшно бы не понравилась Комиссии по правам человека. Больше всего, конечно, досталось чердачному автоматчику – долговязому волосатому кавказцу. Похоже, Звенигород он спутал с Карабахом. Повезло еще ему. В Карабахе его бы просто расстреляли, а здесь всего лишь вежливо изметелили. Он лежал, уткнувшись разбитой мордой в землю, а собровец жал ему коленом в спину, будто твердо решив впечатать его позвоночник в землю, и что-то негромко нравоучительно твердил. Абрек жалобно попискивал в ответ. Профилактическая работа была в разгаре.

– Как подстреленные? – осведомился я.

– Живы, – сказал командир отделения СОБРа. – Перевязали их. Оклемаются, скоты.

Я прошелся по территории, осмотрел пленных. Малыш был в их числе – живой, здоровый, если не считать нескольких синяков от собровских сапогов и того, что он вывалялся в грязи свинья свиньей.

Мы прошли в дом. Там в двух комнатах был собран весь гарнизон осажденных. Они тоже лежали на холодном бетонном полу, конечно, кроме Лизы, съежившейся на стуле и напоминающей графиню – дочку тайного советника, за чьей семьей заявилась ЧК.

– Сцена для передачи «Мое кино». Досуг кинозвезды. Сам Кочергин, – всплеснул я руками.

Яго усадили на свободный стул. Поработали над ним рубоповцы основательно. Похоже, у них были с ним какие-то свои счеты.

– А, Лядов, – кивнул Яго. – Крепко берете, майор. Некрасиво это.

– Твои «быки» в нас палят, а мы берем некрасиво? Ничего, за эту разборку ответите по самому суровому счету.

– За что? Это здание фирмы «Парма».

– Пармская обитель.

– На нее было совершено вооруженное нападение. Наши люди, между прочим из охранного агентства, отражали нападение.

– Нападение милиции?

– Ошибка вышла. У ребят нервы не выдержали. Не поверили вам.

– Заливай. Играть тебе, артист, теперь в тюремной художественной самодеятельности.

– Напраслину возводишь, господин майор. Суд разберется.

– Какое же имущество вы охраняли?

– Партию комплектующих для компьютеров. Накладные покажу, – заявил Яго. – И договор на охрану.

– Понятно.

Яго держался твердо. Спокойно. Нахально. Он думал, что мы ничего не найдем, поскольку тайник его был устроен на славу, и он, не доверяя никому, сам упаковывал туда вещи. Вот только упустил он одно – мы знали, где находится тайник. Уведя всех лишних людей, я, Железняков и Яго остались втроем. Я уверенно направился к камину, запустил руку в трубу, оттянул скобу и толкнул часть стены рядом. Открылась комнатенка полтора на два метра.

Щека Яго задергалась.

– Что там? – кивнул я.

– Не знаю. Это не мой дом.

Вскоре на свет божий мы извлекли ящики. Их содержимое произвело на меня огорошивающее впечатление, но я тоже умел хранить самообладание. Хотя было самое время по-дурацки счастливо захихикать или пуститься в пляс. Конечно, ожидал чего-то такого. Но…

– Это же коллекция того режиссера, – кивнул я на серебряные изделия. – Как там его?

– Не знаю, – пожал плечами Яго.

– Рубинштейна, вспомнил… И иконы недурные. Северная школа. А мы ее по всему миру ищем.

– Интересно-то как, – скривился Яго.

– Откуда дровишки?

– Из леса, – с неожиданно прорвавшейся злобой выдавил Яго.

– Ох, Яго. Обвели тебя вокруг пальца, как мальчонку. Как лоха последнего в наперстки обули.

– Кто это меня обул?

– Скоро узнаешь. И глаза у тебя тогда на лоб вылезут, артист, – улыбнулся я… – А содержимое тайника пока на месте оставим. За ним еще зайдут…

* * *

Симонов с небрежностью профессионала-водителя вел трофейную бандитскую «Волгу». Кавалькада оперативных и добытых у врага машин выбралась на шоссе, где можно было набрать приличную скорость. Трасса была почти пустая, лишь изредка по ней проносились на большой скорости автомобили. Ближе к Москве стали попадаться уснувшие стада фур – водилы-дальнобойщики, не понаслышке зная о грабежах и рэкете на дорогах, предпочитали держаться поближе друг к другу и вместе отбиваться от разбойного люда.

В салоне «Волги», помимо Симонова, пребывали еще двое рубоповцев, а также пленные – Малыш и Кузя. Комплекция и у оперов, и у задержанных была солидная, но внутри «тридцать первая» «Волга» просторна, так что уместились все, хоть и с трудом. Часы показывали десять минут четвертого, но сон уже ушел, оставив вместо себя тяжесть в голове. Вдали уже маячили московские огни.

– Ну чего, сынки, – осведомился лениво Симонов, – доигрались в казаки-разбойники?

«Сынки» были в настроении, не располагающем к исповедям.

– Надоели, – махнул широченной ладонью рубоповец. – Любой болван считает, что если у него есть баксы и пистолет, так он уже не болван.

– Мы ничего плохого не сделали, – наконец счел нужным начать отбрехиваться Кузя. И получил тычок локтем в бок.

– Молчал бы уж, урод, – сказал рубоповец. – Работай из-за вас по ночам.

– Шпана, – Симонов засунул в рот сигарету, не выпуская рулевого колеса, щелкнул зажигалкой и затянулся. – Оставить бы вас здесь в лесочке со свинцовыми примочками. Наука была бы всей столичной крутизне. Моментом бы по щелям все забились.

– Точно, – кивнул рубоповец. – Мы два года назад одного из крутых авторитетов во время мероприятия грохнули, а потом слух пустили, что теперь всех будем отстреливать. Тут же авторитеты в Америку свинтили. Два месяца там жили, пока не поняли, что это шутка.

– В каждой шутке есть доля правды, – хмыкнул Симонов.

– Мы не… – опять начал Кузя, мало общавшийся с операми и не знавший, что дешевле не распускать язык.

– Костя, – сказал Симонов, обернувшись и отвлекаясь от дороги, – закрой ему поганую пасть.

– Сейчас, – кивнул рубоповец.

Но закрыть клиенту пасть не успел. В последний момент Симонов вывернул руль, объезжая колдобину, и врезал по тормозам. Но ничего не помогло. Машину влекло к обочине.

– Е!.. – воскликнул Симонов.

«Тридцать первая» вылетела на обочину – благо, было невысоко – и покатилась по траве. Хрясь – днище с размаху налетело на вросший в землю, незнамо откуда здесь взявшийся бетонный блок. Звон стекла. Еще один удар. «Волга» замерла.

– У, блин, нога, – застонал рубоповец.

Неожиданно Малыш резко рванул защелку, а потом ручку дверцы и вывалился из машины.

– Кузя! – Он дернул за рукав товарища, увлекая за собой.

Секунда – и они уже бежали, спотыкаясь, прочь – к лесополосе, к свободе.

Симонов выругался, выскочил из машины.

– Стоять!

Он выдернул пистолет, передернул затвор.

– Стоять! Стреляю!

Ударил по ушам хлесткий выстрел. Кузя, более прыткий, уже скрылся за деревьями. Малыш же остановился как вкопанный, взметнув руки в наручниках вверх.

– Стоять, кому сказано! – Симонов рванул вперед, преодолел расстояние, отделявшее его от Малыша, и с разбегу пнул его в зад.

– Идиот, – прошипел он негромко. – Вали отсюда!

Малыш дернулся, неуверенно побежал в чащу.

– Стой, сволочь!

Грянул еще один выстрел. На этот раз он не сдержал прыть беглеца.

– Ушли, шаромыжники! – громко крикнул Симонов, направился обратно к покореженной машине.

– Крепко сели, – сказал рубоповец, похлопывая «Волгу» по крылу и усаживаясь на багажник.

– Зато убедительно, – тихо произнес второй оперативник.

– Будем надеяться, – кивнул Симонов. – Как нога?

– Ничего. Зашиб немного.

– Заживет. – Симонов взял рацию. Усмехнулся про себя. В ассоциацию каскадеров, что ли, заяву подать? За такой трюк примут без очереди. – Говорит Третий. Мы на мель крепко сели. Клиенты сорвались. Подберите нас.

* * *

Ночь выдалась прохладная. Легкая ветровка почти не грела. Да и сказывалась вторая неприютная ночь. Хочется горячего кофейку, борща или просто чаю, можно без сахара. Но куда там. Сиди сиднем, шевелись поменьше и рта не разевай. Тишина – друг опера в засаде.

Два часа прошло после того, как мои коллеги снялись и отправились работать с задержанными. Опергруппа Одинцовского УВД давно осмотрела место происшествия. Работали, как обычно, тяп-ляп. Изъяли гильзы, составили беглый протокол, выковыряли из оконных рам пули и удалились. Меня это вполне устраивало.

В доме было влажно, промозгло. На улице, пожалуй, сейчас получше. Но мне туда носа нельзя показывать. И двоим собровцам рядом со мной – тоже. Место наше здесь. Должны сидеть тихо, как мышки. Хотя почему – как мышки? Мыши тут топают слонами. Вон опять в углу зашуршало. И какой-то звук – кто-то что-то в этом углу грызет… Нет, наверное, это все же не мыши, а крысы. Слишком громкое и самозабвенное хрумканье. И жуют то ли дерево, то ли бетон. Ненавижу крыс и змей. Правда, змей тут, похоже, нет, если только Яго не завел пару сторожевых кобр.

Холодно. Сквозняки. Насморк гарантирован. Хороший такой насморк, чтобы неделю шмыгать носом и делиться с друзьями бациллами. Хотя нет – чем противнее обстановка, тем меньше шансов разболеться. Необъяснимый закон природы. Лишь бы дожить до горячего завтрака. И до чашки чаю. Можно, как уже говорилось, без сахара.

Я пошевелился. Нога затекла. И нос от сквозняка болит. Он все время болит от холода после того, как мне его сломали на первенстве Союза… Черт возьми, время, наверное, все же штука одушевленная. Со своим характером. И характером гнусным. В засадах и в очереди у зубного врача оно тянется жвачкой «Стиморол», а на отдыхе в приятной компании мелькает болидом на небосклоне.

Полчетвертого на часах. «Гаврила ждал в засаде зайца». Куда же это заяц подевался? Не передумал ли? Не решил ли подождать денек-другой? Нет, вряд ли. Тебя, зайчишка-шалунишка, высокотемпературной плазмой жжет нетерпение. Должен ты появиться. Не подведи уж нас. Пожалуйста…

– Говорит Седьмой, – едва слышно зашуршала рация. – Готовьтесь к приему гостей.

Не подвел, заяц… Впрочем, о гостях я уже догадался. Тиха подмосковная ночь. И шум моторов в ней слышен прекрасно.

– «Черокки» и «Москвич», – расписывал ситуацию Седьмой. – Двое в дом заходят. Трое на улице сторожат.

– Принимайте троих, – прошептал я. – Об этих мы позаботимся…

Послышался скрип двери. Шуршание подошв по бетонному полу. Приглушенные голоса. Резкий в тишине дома стук. Ругань.

– Твою мать! Понаставили табуреток!

Опять шарканье подошв.

– Здесь, кажется, – другой голос.

Точно. Информация у посетителей исчерпывающая. Они остановились перед камином.

– Дай открою, – первый голос.

Знали бы они, что за этой драматической кульминационной сценой, именуемой «Крах операции «Сокровище», наблюдают благодарные театралы… Все, пора и нам на сцену. Теперь надо зажечь мощный фонарь. Кинуться в соседнюю комнату. Диким голосом заорать:

– Милиция! К стене!

Луч выхватил из темноты парочку – один высокий квадрат, второй – среднего роста хлюпик. Рука хлюпика тянется назад, за ремень. Мне объяснять не надо, что сзади за ремнем обычно бандюки прячут пистолеты – быстрее при разборах выхватывать. Теперь надо двигаться порезвее.

Разделяющее нас расстояние я преодолеваю стрелой. А мой прямой в лоб летит пращой. Удар не в полную силу – я же не убивец. Хлюпик растекается по стене. Из его руки со стуком выпадает шестнадцатизарядный «глок».

Боец СОБРа ногой сшибает дыхалку у квадратного и ударом пистолета в челюсть «доделывает» его, роняет на пол. Да, из клиентов бойцы получились никакие. Избиение младенцев.

С улицы слышны крики. Хлопки выстрелов. Шум быстро стихает.

– Упаковали всех, – сообщил зашедший в дом командир группы СОБРа.

– Кто стрелял? – спросил я.

– Мы, кто же еще.

– В кого?

– Вверх. Для урока. Кое-кто решил устроить забег.

Квадратного уволокли в соседнюю комнату. Хлюпику я защелкнул наручники и прислонил его к стене. Он стонал, морща лоб. По щеке текла слеза.

– Чего, Сергей Франсович, ностальгия замучила? – спросил я.

– Я никакой не Франсович, – произнес он и сморщился, зашипев от боли. Хорошо я его приласкал.

– Правильно. Сергей Франсович Кельм взорван в своей автомашине в Мюнхене. Тебя нет. Веня, – я обернулся к командиру группы СОБРа. – Его нет. Призрак Его можно спокойно грохнуть.

Я вытащил пистолет, передернул затвор, приставил ствол «призраку» ко лбу.

– Не здесь, – деловито подсказал Вениамин. – Надо в лесок вывезти.

– Точно. Пошли.

– Вы чего, менты?

– Поднимайся.

– Вы с дубу рухнули? – Он заволновался.

– Франсович, где Меньшевик? Пять секунд тебе на ответ…

– Ладно. Пушку убери… Нету Меньшевика. Был, да весь вышел…

– Где тело? – склонился я над Кельмом.

Он встряхнул головой, изгоняя туман из головы. Испуг его прошел. Он снова начал мыслить четко. И первая его мысль – так не бывает, чтобы менты вывели задержанного в лесок и поставили к дереву.

– А ты поищи. Ничего больше не скажу.

– Не скажет? – вопросительно посмотрел на меня собровец.

– Не скажет. Упрямая сволочь…

* * *

Дед Сергея Кельма был немецким антифашистом-подпольщиком, в середине тридцатых годов он эмигрировал в СССР вместе с семьей. Отец – Франс Кельм – в войну служил в СМЕРШе, потом делал карьеру на юридическом поприще, дорос до должности заместителя прокурора города Москвы по надзору за судами и больше заботился о том, чтобы законы соблюдали другие, а не он сам и члены его семьи, а потому жена его подрабатывала спекуляцией в крупных размерах. Сергей же с пятого класса решил стать художником.

Собственно, он еще в пятом классе решил стать не таким художником, который скитается по подвалам, на последние деньги покупает кисти и краски, порой вместо хлеба и колбасы, и становится всемирно известным после безвременной кончины. Он хотел стать таким художником, который имеет выгодные заказы и зарабатывает массу денег. Мальчонка уже тогда понимал, как хорошо иметь много денег. Как хорошо иметь вещи, которые не имеет никто. И еще лучше, когда эти вещи у всех на виду, на зависть окружающим. У него всегда так и получалось. Детвора сходила с ума по жвачкам, они считались мерилом благосостояния, и порой счастливые их обладатели давали дожевать их товарищам. У Сережи-семилетки у первого появились жвачки, да столько, что завались. Когда он стал постарше, признаком богатства стали американские джинсы – это тогда было примерно то же, что сейчас новый «Вольво». У восьмиклассника Сережи были американские джинсы, одни из лучших. И дубленка была – а это уж совсем из торгашеских привилегий. А импортные кассетные магнитофоны – они стоили безумные деньги, и ими мало кто мог похвастаться, Сережа владел японским двухкассетником, а дома стоял роскошный музыкальный центр «Грюндиг». Кроме того, у папаши-прокурора была невиданная роскошь – собственная синяя двадцать четвертая «Волга», и Сережа рано научился ее водить, пижоня за рулем перед однокурсниками.

После школы Сергей Кельм поступил в Суриковский художественный институт. Без волосатой лапы в такие институты в ту пору не поступали. Правда, раз в год-два отыскивался в какой-нибудь деревне самородок, и тогда устраивалась комедия с торжественным его приемом в этот суперпрестижный вуз. Но в остальном так уж повелось, что все места в Суриковском были расписаны давно и с их детства закреплены за детьми, внуками и правнуками – в основном художников, народных художников, заслуженных художников. Ну и иногда за сыновьями прокуроров.

Некоторый талант у Сергея, несомненно, присутствовал. Но этого явно не хватало. Стажировки студентов Суриковского в Италии (по временам железного занавеса невероятная удача), участие в престижных выставках – все проходило мимо. Мир искусства был достаточно сложен и запутан. Например, членом Союза художников не станешь без персональной выставки, а персональную выставку не устроишь, если ты не член СХ. Все уютные, плодородные участки оказались застолблены и огорожены заборами с колючей проволокой, урвать свое место под солнцем было трудно. А тут еще пресловутый пятый анкетный пункт – это на военный завод или в райком не устроишься, если там определенная отметка, а в мире изобразительного искусства и музыки получалось как-то наоборот – она служила некоей привилегией для лиц определенной национальности, которой у Сергея не было. Немец ты или русский – для Союза художников не лучшая участь.

Впрочем, путь к заснеженным вершинам для Кельма все-таки был – тернистый и долгий. У семьи и по прокурорской, и по спекулянтской линии имелись кое-какие связи. И сам Сергей был мальчонкой настырным, упорным. Но его не слишком устраивали годы, которые надо будет отдать изнурительному труду и не менее изнурительному расталкиванию конкурентов локтями. Когда ты молод, вокруг столько искусов, мир кажется созданным для того, чтобы ты в нем жил легко и красиво. И разве хочется прогрызать себе путь в твердом граните? Не хочется. А хочется просто жить. Отдаться этим искусам. Хочется иметь все. И лучше разом. И Кельм начал брать от жизни все. И встретился однажды с Игорем Грубешманом – авторитетным черным антикваром.

Семидесятые – восьмидесятые годы ознаменовались стойким ростом интереса к старине. Люди начали понимать, что такое антиквариат и сколько он стоит. Если раньше завсегдатаями антикварных магазинов были в основном западные дипломаты, коллекционеры или редкие люди, которым некуда девать деньги, то в семидесятые годы туда двинули торгаши, теневики, воры. Антиквариат в СССР стал тем же, чем и везде – выгодным вложением капиталов. А по стопам первопроходцев, долгие годы собиравших в глубинке старинные книги и иконы, часто ради того, чтобы не пропали бесценные предметы культуры, двинули орды иных «искусствоведов» – скупщиков антиков. Сперва они покупали у бабушек в деревнях иконы по рублю да по трешке, потом, когда бабушки стали умнее и перестали разбрасываться своими вещами, пошел лихой разгул. Преступники стали просто брать в домах, церквях, музеях то, что им нужно. Змеиный клубок свился в доселе довольно мирной среде коллекционеров. Пышным цветом цвела спекуляция. Уютно в этих сферах чувствовали себя мошенники, воры, разбойники.

Так получилось, что практически все более-менее крупные преступники хоть краем, но оказались завязанными в антикварном теневом бизнесе. Или они обращали краденые деньги в антиквариат и драгоценности. Или служили посредниками при крупных сделках. Или просто воровали. А контрабанда! Через узкие овировские ворота двинули на землю обетованную толпы эмигрантов. Люди продавали дачи, кооперативные квартиры, мебель, автомобили. И сколько среди эмигрантов было завмагов, зубных техников, людей, которые не могли пожаловаться на бедность. Перед отъездом деньги они чаще обращали в антиквариат – это гораздо выгоднее, чем покупать валюту, шедшую тогда по очень завышенному на черном рынке курсу. Естественно, эти сувениры они стремились взять с собой как память о старой родине, но подобные лирические порывы не находили отклика у таможни. И тогда вещи переправлялись контрабандой. Перевезти по дипломатическим каналам посылочку с несколькими безделушками Фаберже стоило где-то от пяти тысяч рублей (цена «Жигулей») и выше – до совершенно несуразных сумм, и немало мидовских работников оказались замешанными в подобных делах. Присасывались к этому бизнесу и такие кровососы, что даже сегодня диву даешься. Вспомнить хотя бы Калю – жену главного ныне российского мафиози Японца и мать рано погибшего самого молодого вора в законе Калины. Она нашла золотую жилу – собирала у отъезжавших евреев золото и «антики» с обещанием переправить их за рубеж, потом что-то происходило с ее памятью, и она забывала не только о том, что обещала переправить вещи, но и то, что ей их вообще давали.

Со временем набирали силу воротилы теневого антикварного бизнеса. Начали делиться сферы влияния. При этом надо учесть, что «антикварный» авторитет – это не обычный вор, он не носил кирзовые сапоги и тельники, не глушил по старой тюремной памяти чифирь. Чаще он принадлежал к миру искусства, проводил свободное время в Центральных домах литератора, работников кино, в Доме журналиста. К таким воротилам принадлежал Игорь Грубешман. Позже он станет классиком русской матерной словесности, привнеся в литературу сладко-терпкий запах похабных ругательств и помойной эротики. Тогда он был средненьким поэтом, членом Союза писателей, завсегдатаем всех театральных и литературных посиделок. О том, что он занимается какими-то темными делишками с антиквариатом, знали многие. Но что под ним работают сколоченные им люберецкие бригады, грабящие граждан и церкви, – эта деталь была мало кому известна. Вместе с тем ему принадлежит слава одного из основателей движения «люберов», хотя силу и мощь они набрали лишь через несколько лет. Грубешману сообразительный студент Кельм пришелся по душе. Особенно нравилось, что папа его – прокурорская шишка. Кроме того, Сергей в полной мере продемонстрировал воистину бульдожью хватку, проявил недюжинные способности и заявил о себе как о человеке, способном ради денег на многое, почти на все.

Их совместная работа была плодотворной, но недолговременной. Излишняя активность Грубешмана пришлась не по душе органам госбезопасности, и он прижился в исправительно-трудовых учреждениях. Вышел он через несколько лет и тут же, поняв, что делать в России больше нечего, все места давно заняты, укатил в Израиль. Появился он уже в девяностых, в триумф перестройки, когда одна за другой начали в проклятой и покинутой им России выходить его книги. В очередной свой приезд он удостоился персональной передачи на телевидении, на которую собрались народные и заслуженные артисты, писатели, шуты, где полноводной рекой лилось шампанское. Грубешман твердил перед видеокамерой что-то о происках КГБ, о преследованиях за инакомыслие, срывая аплодисменты. Но это потом. Тогда же он стал просто зэк, а Кельм пустился в одиночное плавание.

Вскоре Кельм был задержан за спекуляцию в особо крупных размерах и временно прописался в следственном изоляторе, где познакомился с Меньшевиком. Ехать в колонию Сергей не рассчитывал. И оказался прав – в дело вступил прокурор Франс Кельм, еще раз подтвердив старую истину – закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло. Вина его сына была доказана на все сто, валять ваньку и долдонить о недоказанности или отсутствии состава преступления смысла не было. Тогда вспомнилось простое правило – дураков не судят. Сергей лег на экспертизу в Институт судебной психиатрии им. Сербского. Вышел оттуда с броней от Уголовного кодекса – справкой о психическом заболевании. А кое-кто из руководства института разбогател на бешеную по тем временам сумму – двести тысяч рублей.

После этого Кельм стал набирать вес быстрее американского бройлера на птицеферме. Он подминал под себя московские рынки сбыта антиквариата. Но этого казалось мало.

Вместе с Меньшевиком они организовали несколько бригад экспроприаторов. Наконец, они засыпались на операциях с африканцами. И началась вторая серия фильма об отдающих проституцией взаимоотношениях Сергея Кельма и советского правосудия. Задержание, СИЗО, уверенность, что и на сей раз отвечать не придется. Однажды к следователю пришли люди, предложившие семьдесят тысяч рублей только за то, чтобы Кельма направили на стационарную экспертизу в Институт Сербского. Кельма сопроводили в стационар, но не в Институт Сербского, а в Ленинград. И там было получено заключение – здоров, вменяем. С лязгом захлопнулись тюремные ворота, и несколько лет Москва отдыхала от прокурорского сына.

Вышел он в разгар гласности, перестройки. На воле творились такие дела, о которых раньше можно было лишь мечтать. Вот только столкнулся с той же проблемой, с которой сталкиваются многие после длительного отдыха в местах не столь отдаленных, сколь малонаселенных, – место оказалось занято. Новым авторитетам конкуренты были без надобности. Антикварный бизнес в Москве и области процветал, масть там держал старый уважаемый вор Курган. К нему и заявился Кельм. Учитывая свои заслуги по тюрьме и в целом по жизни, он потребовал свой кусок пирога – часть области на откуп. Курган ответил примерно словами Паниковского: «А ты кто такой?» И совершил ошибку. Он недооценил прыти молодежи. Кельм просто вытащил пистолет и уложил скупердяя. После этого он быстренько прибрал к рукам сферы деятельности покойного и отправился в Германию.

В Германии русская антикварная мафия прописалась твердо и на века. Там действует несколько десятков антикварных магазинов, живущих исключительно на контрабанде из России, а икон просто завал такой, что они уже обесцениваются. Кельм железной рукой начал наводить в Германии порядок. Хозяевам магазинов он сообщил, что Курган кончился и теперь они работают на него, заодно предъявил им список претензий по некоторым старым делам. Один из хозяев что-то не понял, имел глупость тоже недооценить этого энергичного молодого человека. И заслужил похороны с венками от друзей и родных. Кельм расстрелял его собственноручно.

Между тем московская братва решила, что убивать таких авторитетов, как Курган, негоже. Если каждый будет стрелять в них, то порядка не будет. И была объявлена вендетта. Сначала наехали на Меньшевика, которого не без основания считали правой рукой Кельма в России. Меньшевик вывернулся, использовав богатые тюремные связи и свой авторитет. Убедил, что за поступки компаньона не отвечает.

Тогда братва решила нанести визит в дом Кельма в Мытищах. В просторной, забитой антиквариатом квартире проживал персональный пенсионер, бывший заместитель прокурора Москвы Франс Кельм. Думал ли он, когда ему перерезали горло, что зло, причиненное им, когда он отправил безнаказанно гулять по большим дорогам своего сыночка, теперь вернулось к нему рукой наемного убийцы с отточенной бритвой.

Самого Сергея Кельма достать оказалось гораздо сложнее. Он довольно вольготно чувствовал себя в Германии. Туда был направлен по его душу киллер, но один доброжелатель предупредил Кельма, после чего наемника нашли с пятью пулями в груди. Такую работу Кельм не доверял никому – расстрелял он его собственноручно. Та же участь постигла очередного братка, заподозренного в вынашивании коварных замыслов. Ответные удары со стороны Кельма били куда точнее. Авторитета, заказывавшего его убийство, расстреляли на Арбате у дверей его дома.

Квалификация Кельма как убийцы оставляла желать лучшего. Хотя работал он эффективно, с сокрытием следов у него выходило куда хуже. Московская милиция начала искать его за два убийства, немецкая – за пять. И Кельм ушел в подполье.

В принципе на Западе, имея деньги, можно долго жить, спокойно скрываясь от полиции. Можно схорониться и от конкурентов, жаждущих твоей крови. Но бега изматывают. Постоянно скрываться – для этого нужны слишком крепкие нервы. Каждый день проходит в ожидании воя полицейской сирены или гранаты, брошенной врагами в окно. Кельму все это надоело, и он решил «умереть». Точнее, он собирался похоронить не свое тело, но свое имя.

За рубежом некоторые виды деятельности достигли больших высот. В том числе связанные с обслуживанием беглых преступников. Во взлетевшей на воздух в Мюнхене машине был труп вовсе не Кельма, а другого человека. Разбитая челюсть – умело подобранная, обработанная копия челюсти Кельма – это не так трудно, нужны лишь определенные пломбы в определенных зубах, и сыщики будут свято уверены, что обгоревший труп принадлежит именно тому, кого они долго искали. И пока из Германии летели телеграммы об убийстве известного гангстера, сам гангстер пребывал на операционном столе.

Он получил другое лицо. Хирург обработал его пальцы так, чтобы их хозяина нельзя было идентифицировать по отпечаткам пальцев. Кельм также приобрел надежные документы. Все было сделано на высоком уровне, хотя и очень, очень дорого. И в России одним прекрасным вечером по трапу самолета в «Шереметьево-2» сошел коммивояжер из Баварии Вернер Кох, который мало чем напоминал Сергея Кельма. У него в России были важные дела. Он приехал за сокровищами Седого.

О сокровищах он узнал тем же путем, что и Яго. Однажды он получил послание из преисподней – письмо уже мертвого Седого дошло до адресата. В нем содержался намек, что вещи можно найти через Лизу. Поэтому ее у Крестов ждал не только Яго, но и Меньшевик, которому сообщил об этой новости Кельм.

С Меньшевиком сразу начались проблемы. Кельм, как Чацкий, вернулся из дальних краев и в очередной раз увидел, как быстро меняется все вокруг. Добрый кореш и старый компаньон Меньшевик был вовсе не рад ему. У него за время немецкой эмиграции его товарища возникли какие-то свои дела. Кроме того, он присвоил массу их общих денег. И вообще вел себя хуже некуда. Кроме того, – это чувствовалось – он подумывал сам провернуть быстренько дело с сокровищами Седого. И еще… Еще Меньшевик мечтал избавиться от своего товарища, считая, что призраку место в царстве теней. Но Кельм уже давно был бы там, если бы у него не было звериного чутья на подобные ситуации.

Кельм отлично помнил слова отца-смершевца, который не боялся ни бога, ни черта: «Бить и стрелять надо первым». И когда на встрече в дальнем деревенском домике Меньшевик только поднимал руку с пистолетом, Кельм уже нажимал на спусковой крючок.

Избавившись от помощника, призрак вплотную занялся заботой о наследстве Седого. Он хорошо знал Яго, представлял, что если тот устремится на цель, то непременно достигнет ее. Если письмо о наследстве не пустой треп старого чудака, то Яго его найдет. Пускай. Надо лишь потом прибрать находку к своим рукам. Как?

Перво-наперво необходима информация о том, что происходит в стане противника. Тут никаких сложностей – снять трубку и позвонить Грише Каледину, ближайшему помощнику Яго. Как ожидалось, тот просто не мог устоять перед убедительными доводами старого знакомого и быстро согласился делиться всей информацией.

Вопрос номер два – где взять рабочую силу? Нанимать народ, поднимать старые связи? Кто ты такой – спросят. Кельм? Так Кельм же кинул кони. Нет Кельма. Хороший пацан был, но весь вышел… А расшифровываться не хотелось. Слишком дорого обошлось сменить личину и исчезнуть. Значит, надо пользоваться людьми Меньшевика. О бригаде Коробка, системе связей с бригадиром он знал все. Встретился с Коробком. Предъявил полномочия. Заявил, что работает от имени Меньшевика, который ушел на дно. Получилось убедительно. Коробок стал работать на нового хозяина, даже не подозревая об этом.

Если бы Коробок мог представить, какую роль ему выделили в этой истории, то явился бы на встречу с Кельмом с пистолетом, снаряженным отравленными пулями.

Яго нашел сокровища. Кельм узнал об этом. Приближался последний этап. Выемка!

Как сделать? Взять штурмом караван? Или логово Яго? Вряд ли это умно. Кельм не боялся положить кучу людей – их жизнь и здоровье его волновали меньше всего. Но Яго не даст взять себя просто так. Штурм захлебнется или затянется до прибытия милиции… И тогда выплыл в памяти давний трюк, использовавшийся еще в свое время Седым.

Родился макиавеллиевский план. Бригада Коробка идет на штурм здания. Начинается стрельба. Появляется вызванный заранее РУБОП и всех участников разбора берет под белы руки. Что дальше? Тайник оперативникам не найти – спрятано со знанием дела. Осмотры, как правило, поверхностные, без должной тщательности. Кроме того, оперативники просто не будут иметь представление, что искать, так что за тайник можно не беспокоиться. Милиция арестует всех. Осмотрит место происшествия и уедет. Охрану, скорее всего, не выставят. Что тут охранять? Опечатают дом и уедут. И он останется пустой. Хотя бы на одну ночь, пока оставшиеся на свободе подельники Яго не узнают обо всем и не прикатят сюда. За эту ночь можно открыть тайник и спокойно вывезти все…

Так бы и случилось, если бы не вдумчивая, самоотверженная работа сотрудников МУРа, проявивших во всей полноте свои высокие профессиональные и человеческие качества. Вот так! Сам себя не похвалишь – от кого еще дождешься?..

* * *

Железняков увлеченно щелкал мышью. Он больше всех твердил о компьютерной заразе, о том, что из-за компьютерных игр дети дураками вырастают. Твердит он об этом до сих пор, но от компьютера его за уши не оттянешь. Симонов, зевая, читал «Имя Розы» Умберто Эко.

– Здорово, – сказал я, заходя в кабинет. – Я с новостями. В Германии закончен суд над Кельмом.

– И как? – Симонов отложил книгу.

– Признано, что он совершил все семь убийств.

– Неплохо…

Следствие по делу Кельма напоминало затянувшийся анекдот. Он заявил, что вовсе и не Кельм, а гражданин Германии Вернер Кох. Мы доказали, что если таковой и существует, то с этим человеком не имеет ничего общего. Следующий ход – закрепленное в законе право вообще не давать показания. «Я не я, и лошадь не моя. Как хотите, так и вертитесь» – весь разговор.

Масса экспертиз. Мы извлекли магнитозаписи из прошлых уголовных дел с голосом Кельма. Привлекли экспертов по внешности. Медики попытались восстановить пальцевый узор. Эта комедия кончилась тем, что было неопровержимо доказано: Кельм, он и есть Кельм, и никто иной.

Но он так ничего и не сказал. Только в приватных беседах припомнил, как расстрелял Меньшевика, но где искать труп – не уточнил. Мы его так и не нашли. Впрочем, имеющихся трупов ему вполне должно было хватить. По договоренности с Германией, где он совершил большинство убийств, мы отдали его туда. Для тихой Европы он выглядел эдаким Джеком-Потрошителем, там редко убивают так просто и много.

С Яго, наоборот, следствие пошло гладко. Десять суток артист со своей труппой просидел на нарах. После этого умылся, почистил зубы и оставил негостеприимный приют. Из его «быков» только троих привлекли за незаконное хранение оружия. Яго вышел в отличном настроении, поднабравшийся уверенности в своей неуязвимости для какого-то там закона. Съездил в Питер, приобрел там у супружеской пары – одних из самых знаменитых антикварных спекулянтов семидесятых годов, судимых за это дело, – антикварный магазин. В Москве он прикупил казино. Лиза живет при нем, ездит в норковом манто на зеленой «Тойоте» и очень напоминает теперь даму из рекламы, заказывающей своему хахалю по радиотелефону живую рыбу в ресторане «Три пескаря». Доходила информация, что Яго в ближайшее время с еще большим усердием примется за разграбление культурных богатств, имеет на сей счет кое-какие проекты. Порой, чистя пистолет, вспоминая Яго, я повторял про себя умные слова: «Крупного бандита невозможно ныне посадить – его можно только убить». И закрадывалась мысль – неплохо бы нанести ночью визит к Яго. Мечты, мечты. Нет у нас «эскадронов смерти» или «Белой стрелы» – тайной организации по отстрелу мафиозов. Это выдумка журналистов. И мечта честных оперов.

С Коробком судьба обошлась не столь милосердно. Вместе с братвой он напоролся на двести девятую статью – бандитизм, и ему решили устроить показательный процесс. Малыш с Кузей подались в бега. В материалах дела они проходят как «двое неустановленных преступников». Документов же при них не было, а раскрывать, кто они такие, никто из банды не собирался – закон молчания.

Узнав о том, как их подставили, Коробок взвился и пообещал хоть через сто лет устроить Кельму ампутацию головы. Смешно. Бодался теленок с танком. На Кельма у него зубки еще не отросли.

– За девять секунд сделал, – сообщил Железняков время, за которое раскрыл все клетки в игре «сапер».

– У меня пять было, – сказал я.

– Сколько там Кельму навесили? – спросил он.

– Навесили? – удивился я. – Если установлено, что он набил столько народу, это еще не значит, что он виновен.

– Как? – не понял Симонов.

– Вина включает понятие вменяемости. Сергей Франсович Кельм признан невменяемым и по решению немецкого суда помещен в психиатрическую лечебницу.

– Ух ты, – выдохнул Железняков.

– Я думал, только у нас за бабки такие справки покупаются, – хмыкнул Симонов. – Там же Германия. Орднунг. Неужели и там хапают?

– Еще как, – кивнул я. – Бардак. И цены на взятки ниже.

– Значит, через год-два выйдет, – резюмировал Железняков. – И опять кого-то завалит.

– Завалит. Как не завалить, – согласился я.

– Что ж ты, Леха, – покачал головой Железняков. – Надо было его самого при задержании валить. Где твоя крутизна?

– А где твое человеколюбие? Ты же гуманист.

– Гуманист, – кивнул Железняков. – Но валить его надо.

– Вот через год он в России появится – тогда и вали, – усмехнулся Симонов.

– А ведь появится, гад, – устало произнес я. – Непременно появится…

Content

Кирилл Казанцев
Антикварщики

Часть первая. Математика убийства

Часть вторая. Игры после смерти