Алексей Корюков

В огненной купели

Кержаки – кто они?

Довольно часто в литературе и в кино, в дореволюционное время и в годы советской власти, и в наши дни, их изображали неистовыми, замкнутыми аскетами с взглядом исподлобья, с аршинной бородищей, которые за свою веру могут дойти до безумства и жестокости, даже до убийства своих близких. А, как они пытают своих единоверцев или иноверцев! Ну, чисто злодеи с садистскими наклонностями. И такие уж они фанатики и отупевшие от молитв личности, что не знают в своей жизни ничего: ни игр, ни развлечений, ни любви, ни творчества, лишь знают с утра до вечера поклоны бить да о своей старой вере спорить. Одним словом, стараются изобразить этакими немного сдвинутыми юродивыми. Следует заметить таким авторам, что у старообрядцев не принято вступать в спор о вере, особенно с еретиками, ибо спор – есть грех. В таких случаях они просто замолкают и уходят.

На Урале их называют по-разному: кержаками, раскольниками, староверами, старообрядцами. Думаю, что самое правильное – староверы, так как мы православные христиане старой веры, не пожелавшие принять церковную реформу середины семнадцатого века, проведённую патриархом Никоном и царём Алексеем Михайловичем Романовым.

Я тоже родился в старообрядческой семье – так мы себя называли в своей родне, в большом уральском селе Быньги, что в шести километрах от Невьянска. Родился в 1941 году, когда почти половину населения составляли кержаки, как нас называли православные, как бы дразня, но мы на это не обижались, а, наоборот, даже гордились своей верой, почитая себя истинными христианами.

Родни у нас было более ста человек, не считая самую дальнюю и сватов – иноверцев, так как мои старшие три сестры вышли замуж за православных. Это были фамилии: в Быньгах – Корюковы, Коробейщиковы, Хохловы, Казанцевы, Сапожниковы, в Невьянске – Кирьяновы, в Верхних Таволгах – Матвеевы, в с. Южаково – Южаковы. В основном, это – родня по отцовской линии, но были родственники и по матери. Мой отец Савва Ефимович и мать Агафья Фёдоровна носили до свадьбы одну фамилию – Корюковы, которая довольно часто встречается на Урале, в Сибири и в Поволжье.

Мы с моей с женой – Светланой Сергеевной – организовали в социальной интернет-сети «Одноклассники» группу однофамильцев. За несколько дней нам откликнулось 285 человек, и не только с Урала, но и с Севера, с Востока, из Сибири и даже из других стран СНГ. Но интересно, что предки многих были всё-таки с Урала, Поволжья и с Севера. Думаю, что большинство из них были старообрядцами.

Были у нас в родне и своеобразные интересные личности. Часто вспоминаю старшего брата матери дядю Лифантия Фёдоровича. Он жил бобылём в своём родительском кирпичном доме на берегу реки Нейвы, недалеко от кладбища. Их семья в старые годы, до революции, была зажиточной по тем временам, они имели маслобойную фабрику. Конечно, фабрика – это слишком крепко сказано, скорее, это было небольшое строение, похожее на баню, где давили конопляное и льняное растительное масло. Но что поделаешь – фабриками у нас называли в то время и столярные, и сапожные мастерские, и гончарные, и пимокатные домашние помещения, где в свободное время производили ту или иную продукцию. Народ не любил сидеть без дела, когда на огороде и в поле заканчивались сезонные работы.

Дядя после смерти родителей забросил это производство, так как, вернувшись с первой мировой войны, не женился и жил один бобылём. Девушку, которую любил, выдали замуж, и он дал себе обет безбрачия. Были, да и теперь есть, такие упорные однолюбы. А был он очень интересный, упорный старик, весьма серьёзно относился к своей вере и не совсем серьёзно к своей жизни. Он не признавал достижения науки – радио, телефон, а позднее, телевизор и кино – считал их бесовскими штучками.

– Это дьявол говорит и показывает себя, так он нестойких заманивает в свой ад! Ты, Сейко, – он почему-то так звал меня, видимо от слова Алексейко, – не ходи в кино, не поддавайся на эти бесовские штуки, своим умом живи! Ты парнишка баскинький, не дурак, память у тебя хорошая, читай больше и думай о жизни, может чего и добьёшься. Вон твой отец нигде не учился, так научил его один еврей немного читать и считать, а остальное Савва сам дошёл своим умом, жил, да книжки почитывал. В армии дослужился до старшего унтер-офицера, а здесь – до председателя колхоза. А всё потому, что книжки читал!

В начальных классах я не отличался хорошей дисциплиной и послушанием, и часто моя учительница Клавдия Дмитриевна ставила за поведение тройки или, в лучшем случае, четвёрки. Не все дети старообрядцев были в школе и на улице тихонями и послушными детьми. Узнав об этом, мой старший брат Авдей, вернувшийся после войны с флота, решил меня приструнить, заявив, от явной переоценки своих педагогических знаний, полученных на службе, что, мол, с такими отметками лучше не приходить домой. Я целый день старался вести себя смирно, но на последнем уроке сорвался и получил за поведение двойку в дневнике. Как на грех, это было 30 марта – в мой день ангела. Помня слова брата, я не пошёл домой, а направился к дяде Лифантию.

Старик, услышав мои проблемы, озабоченно посмотрел на меня и, почесав свою седую бороду, махнул рукой.

– А-а! Ничего! Молодец, что пришёл! – Он помолчал минуту и тихо, как бы по-свойски, добавил, – я сам, в твои годы, таким сорванцом был, на голове ходил. Ничего, переживём!

Он словно был рад моему приходу, видно скучно было старику одному в большом кирпичном доме. Он надел чистую русскую рубаху-косоворотку, кожаные сапоги, смазанные после зимы ароматным дёгтем, овчинный полушубок и свою поношенную фетровую шапку, после чего мы отправились с ним в сельпо, где дядя купил мне гостинец – кулёк конфет «подушечка» и печенья, всё-таки именинник пришел к нему в гости.

Вечером мы с ним поужинали, и он опять начал сказывать о своих сражениях.

– Пушки-то у нас были огромные – тощий солдат залезет в ствол. Мы вчетвером таскали снаряды на носилках, как ухнет – земля трясётся. А охраняли нас уральские казаки. Однажды напали ночью австрийцы, а часовой наш, молодой казак, выстрелил из винтовки, затем выхватил шашку и давай крутить вокруг себя, так никого и не подпустил, пока его товарищи не выручили… А однажды, как шарахнуло по ним снарядом, дак только руки и ноги по воздуху летели… Да, греховное это дело – война! – грустно закончил он.

И он задумался, как бы погрузившись в прошлое, словно сейчас ничего для него не существовало.

– Дядя, а ты кого-нибудь убил на войне?

Старик вышел из своего оцепенения, строго посмотрел на меня.

– А кто знает, куда наши снаряды летели, может и в людей! Давай спать!

Самая грамотная в нашей родне по вопросам веры была тётка Анна Коробейщикова, самая старшая после смерти моего отца, который скончался в 1946 году. Невысокая, расторопная и мудрая своим природным разумом, она говорила не торопясь, тихо, но без запинки, ласково смотря на меня своими чистыми добрыми глазами.

– Мы все, почитатели истинной христовой веры, пришлые в этих краях, здесь же раньше язычники дикие проживали. После Никоновой реформы это случилось. Мы – оброшные, с реки Керженца, где наши прадеды дали клятву не изменять своей вере, поэтому и зовут нас кержаками, как бы дразнят так, а мы гордимся этим прозванием. Молимся же двуперстным крестом, в часовнях или дома, без священников, вот так, – и она старательно складывала мои детские пальчики в двуперстие и учила, как правильно креститься и делать земные поклоны «по писаному». – А те, кто ходит в церковь, те православные никониане, крестятся трехперстием, «щепотью», не так, как мы. У них попы ведут молитву, а у нас – батюшка, выбранный от всей общины. Мы много потерпели, и от разных властей, и от церкви, от тех старых времен до теперешних…

Проводы на фронт Ивана Саввича Корюкова. Автор – на коленях у отца.

Добрая моя малограмотная тётя Анна не ошиблась. Уже в наше время библиотекарь села Татьяна Андреевна дала мне копию Пермской летописи за 1889 год, где в разделе «Староверы в Быньгах» подтверждено, что они переселились в наши места после пуска Быньговского завода в 1718 году из Невьянска и с Нижегородской губернии, то есть оттуда, где и протекает знаменитая речка Керженец. Благо староверов в здешнем краю было уже много, значит, дорога была протоптана, а в непроходимых лесах можно было обзаводиться и скитами. В Быньги староверы переселились из Нижегородской губернии, а доказательством может служить то, что в Быньгах есть фамилия Мягковых. Такая же есть и в селе Городце Нижегородской губернии. Говорят, что она получила название от речки Мегчечицы. В запрудной части завода на берегу пруда, в огороде Мягкова, староверы построили часовню, основание её относят к 1775 году.

Другая часовня была построена в 1795 году на огороде Пузанова.

«В 1847 году 8 июля Пузановская часовня была передана по Высочайшему повелению Быньговскому единоверческому обществу и единоверцы вместо часовни, уже ветхой, решились построить церковь.»[1]

Ещё был в нашем селе один интересный старик, кержак Макар Екимович Пузанов. Может, потомок того кержака, на огороде которого была построена часовня. Он жил за рекой, один, в большом доме. Его старший брат пропал без вести, в Первую мировую, но Макар всегда надеялся, что он когда-нибудь вернётся живым. Он с детства был очень набожным человеком, неоднократно посещал в подростковом возрасте святые могилы на Весёлых горах, знал мою мать, так как они жили недалеко, в одном краю села. Макар был хорошим мастером по металлу, знал и кузнечное дело, и слесарное, мог отремонтировать любую сложную технику, даже заграничные швейные машинки и сепараторы. В довоенные годы он работал в школе учителем по труду, учил моих старших братьев. А когда закрыли часовню, он, видимо, обиделся на власть и стал жить несколько своеобразно, не так, как другие. Зимой спал в печи, экономил дрова, картошку копал, когда уже снег пролетал, на выборы в органы власти приходил за пять минут до закрытия участка, налоги не платил. «Зачем мне ваши дороги и мосты!? – говорил он уполномоченным, – Если мне надо сходить в Таволги к сестре, то я Ольховочкой (речушкой) пройду!»

Одним словом, махнули на него рукой, мол, «дуракам закон не писан!» Так и жил он на случайные заработки, кому пилу наточит, кому сепаратор починит, деньги не просил и цену не назначал, по принципу – кто сколько даст.

Однажды студентом я принес ему в починку свою старую бельгийскую двустволку. Макар долго разглядывал ружьё своим острым, вдумчивым взглядом (очки он и в старости не носил), затем переломил его, заглянул в стволы, пошатал в замке, щёлкнул курками, почесал свою чёрную с проседью, всклоченную бороду, и сказал: «Сделаем, ничего тут страшного!»

Аккуратно зажав стволы в тиски с медными нагубниками, взял деревянную выколотку из берёзового полешка и несколько раз ударил кувалдочкой куда следует. Затем снова собрал ружьё, попробовал пошатать – люфта не стало. Так же быстро он намотал пружинку для бойка, вставил, подтянул все винты самодельной замысловатой отвёрткой и всё – ружьё было готово.

Я заплатил ему пятёрку, достал бутылку водки, кусок пирога с рыбой, испечённый матерью, и мы хорошо посидели с ним в его натопленной кухне, в остальных комнатах было довольно холодно. Оказалось, что человек он был довольно информированный, хотя у него в доме не было ни телевизора, ни радио. Мы говорили с ним на разные темы: от крымских войн до настоящего времени. Говорили и о Боге, и нашей вере.

– Старообрядцы – самые праведные люди! Сколько претерпели за свою веру, но не предали её, не озлобились!

– А где вы учились металлическому делу? – спросил я, когда он показал мне свои аккуратно разложенные инструменты.

– А всё от отца, от брата, от других добрых людей. Многое и сам постиг, своим опытом, когда работал в школьной мастерской и в колхозной кузнице.

Я понял, что это совсем не тот чудак, за которого его принимали люди, а мудрый искусный мастер, который многое постиг в своей непростой жизни. Когда спросил его, почему он никого не учит сейчас своему мастерству и не передаёт свои знания, он грустно усмехнулся и как-то уклончиво и торопливо ответил.

– Меня выбросили, как собаку, под забор, лишили веры. Жизнь не получилась, так что живу – как и не живу вовсе. Всё жду, может, брат с Германской вернется. Этот дом – его по наследству, а не мой, я только его содержу и охраняю.

И снова Макар Екимович предстал передо мною опустившимся стариком, упорно не признающим ход истории и невозвратность времени, а не замечательным мастером и умельцем, поклонником своей старой веры.

Так с детских лет я понял, что мы люди особой, гонимой веры, и нам нельзя посещать православные храмы.

У нас в селе было две кирпичных церкви и две деревянных часовни. Храм во имя Святого Николая Чудотворца был построен уже после Демидовых, Саввой Яковлевым, который купил у Демидовых Невьянские заводы, в том числе и Быньговский. Этот храм называют в народе «Белой церковью», в ней молятся православные. Другая, единоверческая, каменная церковь во имя Казанской иконы Божией Матери, именуется «Красная Церковь». Храм был заложен в 1852 году, а окончательно построен 19 июня 1861 года, освящён в 1871.

Две часовни были старообрядческие, часовенного толка, в них молились не только старообрядцы из нашего села, но приезжали на молитвы, особенно в праздники, кержаки из других сёл и городов.

В тридцатые годы все церкви и часовни были закрыты. В 1931 году постановлением Президиума Уральского областного исполнительного комитета от 11 декабря № 1653 «ввиду неиспользования указанной церкви в культовых целях больше года, а также наличия в с. Быньги другого храма ходатайство Невьянского райисполкома о закрытии Быньговской единоверческой церкви» было удовлетворено. С церквей были сняты колокола, Красную церковь отдали колхозу под склад зерна.

Но старообрядцы, привыкшие к гонениям, продолжали молиться по домам, где крестили детей, брачили молодожёнов, отпевали и поминали умерших. С 2007 года началось восстановление церкви во имя Казанской иконы Божией Матери, и священник о. Игорь уже ведёт в ней службу. В ней молятся двуперстным крестом, как старообрядцы, по старым книгам, но молитву, в отличие от них, ведёт священник и он подчиняется Православной Церкви.

Единоверческая церковь в с. Быньги. Фото С. Чумакова

Вот как рассказала моя старшая сестра (и крёстная мать) Татьяна, о моём крещении. Я был в семье последним, одиннадцатым, ребёнком и все мои старшие братья и сёстры с удовольствием принимали в этом участие:

«Тебя крестил дедушко, в своей избушке, в Легушанке, на берегу Нейвы, в Алексеев день. Он был очень старый, с огромной седой бородой, я уж и имя его забыла. Он дал мне ведро и попросил принести воды из реки. Я зачерпнула в проруби воду и принесла в избушку. Там уже собрались все наши. Дед немного подогрел воду на плите, вылил её в купель, а затем прочитал молитву и окунул тебя три раза с погружением. Иван (мой старший брат – погиб в Венгрии) стал твоим крёстным отцом, а я – матерью крёстной».

Примерно так крестили в те годы моих сверстников из кержацких семей. Все мои братья и сёстры, друзья-товарищи по школе и улице были окрещены. Православные тоже крестили детей в Белой церкви, она практически действовала «втихую» все эти годы богоборчества. Затем, в годы войны, с целью объединения народа и власти, все храмы, по указу И. Сталина, были открыты, и в них стали молиться, кроме Красной церкви и часовни посреди села, из которой ещё до войны стали строить клуб. Старообрядцы стали посещать другую часовню, за прудом. Я вспоминаю, что примерно до пятого класса в Пасху и Рождество регулярно посещал с матерью эту часовню, где встречал немало своих одноклассников и одноклассниц. Но после, в старших классах, после вступления в пионеры, а потом в комсомол, многие перестали посещать храм, сказывалась антирелигиозная пропаганда и мы постепенно отходили от постов и молитв.

Посты в нашей семье, как говорила мать, раньше соблюдали строго, особенно до войны, а в войну и после, в голодные годы, строго постовала лишь одна мать, что делать – есть всегда хотелось. Так что не приходилось разбираться, ели и постное и скоромное. Мы состояли в колхозной семье, имели приусадебный участок 25 соток. Единоличники, то есть рабочие и служащие завода, промартели, школ, больницы и совхоза получали участок в 15 соток. Многие, и мы в том числе, имели свой скот: корову, бычка, овец, коз и птиц. В селе было четыре больших табуна, не считая совхозных и колхозных. И хотя платили налог за каждую голову живности, что-то оставалось и себе. Кроме того, в колхозе было организовано общее питание работающих колхозников, кормили и детей в многодетных семьях. Одним словом, выживали, с голоду в колхозе никто не умер, хотя на заводе в Невьянске, говорят, такие случаи были.

Но некоторые семьи посты соблюдали строго. Недалеко от нас, в Легушанке, жили старообрядческие семьи Кипеловых и Даниловых, в которых постовали все, от мала до велика. Люди приспосабливались к постам, коротким и длительным. На зиму заготавливали много солений: капусту, грибы, огурцы, помидоры, сушили ягоды, черёмуху. Мать постоянно делала хороший свекольный квас; парёнки из мелкой моркови, сладкие, как фрукты; тушила в печи репу, которая тоже становилась сладкой, как дыня; делала кулагу, о которой сейчас забыли даже гурманы; запекала завариху. В посты стряпали пельмени с капустой, с редькой или картошкой, пекли лепёшки и оладьи. Мы, дети, любили зимними вечерами запекать картошку на чугунной плите камина. Нарежешь пластами, посолишь немного – и на плиту. Подпечётся с одной стороны, перевернёшь на другую. Вкусно! На плите поджаривали горох. Насыплешь в сковороду, поставишь на плиту и ждёшь, когда начнёт щёлкать, значит, готово. Ешь за милую душу! Так и выживали, и что хочется заметить: толстяков и толстушек в те годы практически не было. Очень много работали и дети, и взрослые.

Ещё одна интересная деталь из жизни старообрядцев, на которой писатели и киношники обязательно заостряют внимание, это борода, словно их носили только староверы, и она чуть ли не заменяла им паспорт и визитную карточку. Попытаюсь развеять это заблуждение.

Начну с физиологии. Известно, что не у всех мужчин, даже у славян, растут бороды. Ну, просто не желают расти, и ничем не поможешь, хоть плачь! Носить же под подбородком козий хвостик не каждому хочется. Так что, это ошибочное мнение, а, точнее, литературный штамп, что если кержак, то и борода у него, как лопата, точь-в-точь, как у Льва Николаевича.

До Петра Первого на Руси бороды или бородёнки носили все сословия от крестьян до бояр, не только староверы. Время от времени подправляли их, кто ножом, а кто и топором, у кого ножниц не было, и придавали им довольно опрятный вид. Но приехал наш молодой царь на Запад, увидел бритые подбородки и воспылал желанием сделать русских мужиков похожими на европейцев. Вернулся на родину, издал указ: всем сословиям кроме священнослужителей, бороды брить! Он ещё внес много новшеств – одеваться по-европейски, особенно дворянам и военным, курить табак и пить заморские вина и водку, а не мёд и брагу.

Вроде бы и не плохо, с точки зрения наших современников, но тогдашние мужики и женщины не захотели менять свой облик, вспыхнуло недовольство. И снова усиление репрессий, и не только в отношении староверов, но всех непокорных, им насильно резали бороды, отрезали длинные рукава и полы длинных русских шуб.

Но, поняв, что силою со всеми не сладить, Петр приказал обложить всех бородатых дополнительным налогом. Так что, не бригадмильцы шестидесятых первыми стали бороться со стилягами, вспарывать им узкие брюки и узкие юбки, стричь высокие завитые «коки» на голове, первым борцом был сам Пётр Великий. Он так и не добился своей цели, даже образованные старообрядцы: Савва Морозов, Савва Третьяков и множество других, так и не брили свои подбородки до конца жизни.

Сейчас и говорить об этом сложно, бороды опять вошли в моду, и у молодых, и старых, верующих и атеистов, так что не отличишь старообрядца от иноверца. Как-то разговорился со старым кержаком из Верх-Нейвинска, у которого была шикарная борода, густая, белая, ухоженная, как у Деда Мороза. Узнав, что я тоже из кержаков, удивлённо спросил:

– А почему же бороду не носишь? Господь создал людей по своему подобию, и нельзя ни на один волос менять этот образ нашего господа Бога.

Я стал оправдываться, что, мол, отец ещё при царе служил в кавалерии старшим унтер-офицером, носил усы, а бороду брил, вот с его образа, запечатлённого на старинной фотографии, и ношу лишь усы. А в святом Евангелии, которое перечитал много раз, нигде не нашёл запрета на бритьё бороды. Ну, а если следовать завету, что нельзя менять свой облик ни на волосок, то выходит, что вообще нельзя ни брить, ни стричь волосы и на голове, и на лице. Так поступают некоторые ортодоксальные индийские йоги, которые вообще не стригут волос и они отрастают у них на несколько метров, что явно не очень удобно для жизни и труда. Так что, мода и вера не могут быть зависимы друг от друга. А носить бороду или стричь её – дело добровольное.

На царской службе, 1912 г. Слева стоит Корюков Савва Ефимович, отец автора

Старик выслушал меня с интересом, но с моими доводами, чувствую, не согласился.

У старообрядцев сложилась своя мода, свои фасоны одежды. Одежда, которую они носят на работе и в обычной жизни, мало чем отличается от старинной, а у молодежи от современной европейской одежды. Те же брюки, рубашки, пиджаки, пальто или шубы. А вот на молитву они одеваются по-особому, не так, как православные. Женщины одевали чёрные косоклинники, белые рубашки или кофты, головы покрывали тёмными платками. Мужчины надевали на молитву тёмные брюки, однотонные русские рубашки, а поверх черные длинные кафтаны. Сейчас всё меняется, уже разучились кроить и шить такую одежду, но всё же, те, кто не имеют её, стараются одеваться на молитву по старому, в чёрные одежды. А в повседневной жизни и женщины, и мужчины ходят как все.

У старообрядцев на Урале и в Сибири сложилась за столетия и своя деревенская усадебная культура.

Кержацкие семьи, как правило, были в годы моего детства довольно многочисленны, так как аборты и прерывания беременности считались великим грехом. Жизнь в труде, и духовной благости исключала пьянство, употребление табака и наркотиков, очень презирались и всячески осуждались сквернословие, воровство, скопидомство, поощрялись же честность, бережливость, трудолюбие, поэтому, в основном, все жили довольно справно, даже и в наше нелёгкое время. Всё это отразилось и на строительстве усадеб.

Старообрядцы рубили просторные, высокие, зачастую, пятистенные избы, простые по убранству, но светлые, с множеством окон, которые на ночь запирались ставнями и железными «баутами». Во дворе, на главной средней верее ворот, прибита иконка или медный крест, конечно же, восьмиконечный староверческий, а не латинский и не мальтийский, чтобы входящие и исходящие могли положить три поклона. Проход с улицы шёл через крытый двор, внутреннее крыльцо, сени и в прихожую. В ней, сразу у порога, вешалки для одежды и полочки для головных уборов и рукавиц. У некоторых над головой устроены широкие полати из толстых строганных досок, где спят двое или трое детей, или подростков. Слева – большая русская печь с камином, на которую забирались по деревянному приступку. Печи делались с широкими лежанками. Например, на нашу печь в морозные зимние дни забиралось до пяти человек взрослых и детей. Там на горячих кирпичах, широких, старинных, отшлифованных человеческими телами, лечили простуду, радикулиты, читали вслух книжки, дети играли. Когда за окнами воет вьюга, на печи – рай и для взрослых, и для детей.

Между печью и задней стеной – неширокий проход к умывальнику. Когда в морозы телилась корова или ягнилась ярка или коза, малышей заносили в этот проход, чтобы предотвратить простуду, и закрывали его приступком, дабы они не скакали по комнатам, а когда молодняк обсыхал, его возвращали матерям.

Дальше от печи – к окну – отгораживалась заборкой кухня, где стоял стол для стряпни, шкаф для посуды, в углу у печи – закуток для ухватов, кочерги, помела и веника. В углу кухни, у окна, маленькая полочка, на которой небольшая иконка Николая Угодника. Наискось от печи, в правой стороне, «красный угол», где тоже небольшая божница на несколько икон, на которые обычно крестились все, и свои, и приходящие верующие люди: гости, соседи, просто зашедшие посторонние или прохожие. В этом же углу стоит большой обеденный стол, за которым обычно садилась есть вся наша семья. У передней стены под окнами стояла широкая толстенная лавка, на которой в случае необходимости могли спать один или двое останавливающихся на ночлег путников или гостей. Проход в кухню закрывался плотной занавеской, у некоторых дверями. У старообрядцев не принято, чтобы посторонние или мужчины из своей семьи, включая детей и подростков мужского пола, заглядывали туда и видели, как женщины готовят еду. Даже к кадушке с водой, если в кухне стряпали женщины, старались не подходить, а просили, чтобы им дали напиться и, приняв кружку, пили, не заходя в это царство женщин. Воду из колодца всегда носили на коромысле женщины или девушки. Если, в силу каких-либо причин, болезни или отсутствия женщин, за водой приходилось сходить мужику или парню, он старался делать это затемно, и при этом нес вёдра в руках, без коромысла. Такое было, и сейчас ещё есть, разделение труда и своих обязанностей.

Завтракать, обедать и ужинать садились все вместе, предварительно помолившись на иконы. Кто не молился, например, наш старший брат Феоктист был комсомольцем (в войну ушёл на фронт добровольцем и погиб), и, хотя не крестился, но стоял со всеми вместе и садился за стол тоже вместе со всеми. Были и такие, кто стеснялся молиться со всеми, а уходил для этого в другую комнату, после чего садился со всеми вместе и только тогда все приступали к трапезе. Из-за стола также выходили все вместе и заканчивали трапезу молитвой. Если кто из детей забывал это и убегал на двор, мать обычно говорила: «Ангел – то, покушав, помолился да полежал, а бес – то потянулся да побежал!» И мы всегда при этом смеялись над бесом и над тем, кто поступил так же.

Самой большой, чистой, светлой и святой частью избы являлась горница. В ней большая божница, где самые лучшие «намоленные» иконы, лампады, кадило, коробочка с ладаном, лестовки. Здесь же самая хорошая мебель, зеркало на стене, портреты и фотографии семьи, коврики и украшения. В горнице принимали дорогих гостей, справляли праздники, играли свадьбы, отпевали умерших членов семьи. Зеркало в такие дни обычно занавешивалось. Полы в горницах были или крашенные, или застилались цветными самоткаными половиками. В некоторых больших домах были ещё маленькие горенки или спальни. Там, как и в горнице, стояла большая кровать, столик для книжек и всякой всячины, шкаф для посуды, сундуки для разной одежды, скатертей и прочего белья. Жили скромно, имели по одному комплекту одежды и обуви, которая переходила от старших к младшим. Повседневная одежда хранилась в прихожей, сушилась на печи или полатях.

К избе пристраивались «зады», то есть сени, чулан, амбарушка и крыльцо. Дальше шел задний двор, где стояли две стаи для скота, а до коллективизации и для лошадей, амбар для зерна и корма скоту. У каждого исправного хозяина имелся сарай, то есть сеновал возов на двадцать сена и соломы. Там витал неповторимый запах ароматной сушёной травы. Летом старшие братья устраивали там лежанки для спанья и наслаждались этим запахом и ночною прохладой. Городским жителям, которые дышат дымом из заводских труб и выхлопными газами от машин, этого не понять, даже приблизительно.

Рассказывали в семье, как мой брат Саша однажды в потёмки отправился на сарай, шёл через загон для скота и вдруг испуганно закричал: «Мама, меня кто-то пласнул!» Оказалось, его стеганула хвостом по лицу корова, отмахиваясь от мух. Посмеялись, проводили его до лежанки, а память об этом живёт в нашей семье более полувека. Саше не повезло в жизни – он осенью 1945 года в двенадцатилетнем возрасте утонул: катался на коньках и провалился под лёд на разрезе. Примёрзнув ко льду полушубком, он не смог выбраться и замёрз в холодной воде. Бедные мои родители! За годы войны они потеряли троих сыновей…

Но продолжим говорить об усадьбах. Жители, не имеющие сарая, сено и солому метали в стога на огороде, подальше от строений. У кого не было крытого двора, делали повети – навес из жердей и покрывали его картофельной ботвой или соломой. Под поветями хранили и поленницы дров.

Обязательно в каждой старообрядческой семье была баня на огороде или улице. Кто делал её по-чёрному, без трубы, кто по-белому. В чёрной бане дым от каменки шёл под потолком и выходил в специально прорубленный дымоход и в отдушину, поэтому есть риск измазаться сажей, но зато своеобразный изысканный аромат от берёзовых дров, запаренного веника на мяте и крапиве и от сосновых стен. Настоящие знатоки банного искусства до сих пор делают бани по-чёрному. Баня по-белому тоже хорошо, чисто, надо только создать в ней неповторимый колорит и аромат из разных трав и листьев кустарника. И, наконец, в наши дни многие делают бани-скороспелки, с металлической печкой. Ароматов в ней меньше, а то и совсем нет, но зато быстро всё делается. Если чёрную баню надо готовить несколько часов, то скороспелку можно приготовить за сорок минут, в настоящее время люди привыкли экономить время в ущерб здоровому душевному наслаждению.

Без бани нет жизни в сельской местности. Раньше в банях рожали детей, стирали бельё и одежду, выпаривали микробы и разную заразу. В банях парились, мылись, лечились от простуды. В святки в банях девушки гадали себе женихов, ворожили, а некоторые постигали чёрную или белую магию, ну а парни устраивали различные шутки-страшилки, пугая их. Одним словом, без бани – никуда!

В некоторых семьях у старообрядцев было по две избы: летняя и зимняя. Летняя – просторная, светлая, с высокими потолками. Зимняя же, наоборот, небольшая, с низкими потолками, с небольшими окнами, высоким порогом и маленькой дверью, чтобы тепло не выходило, и с широкими полатями под потолком. В ней жили в самую холодную зимнюю пору, с целью экономии дров, а весной снова переходили в летнюю избу.

У нас, по рассказам матери, тоже стояла в огороде зимняя избушка, но в начале двадцатого века, во время большого пожара, она сгорела, а летнюю отстояли и жили в ней круглый год, хотя и прохладно, но зато просторно.

Дом, в котором родился и вырос автор

Довольно часто встретишь в литературе, что, мол, кержаки не признавали красоту, ни в быту, ни в жизни. Бани по-чёрному, избы без наличников, никаких украшений не делали и не терпели. Полагаю, что такое мнение – полнейшая чушь! В Быньгах и других деревнях Невьянского района, где проживает много старообрядцев, я видел большое количество старинных изб с резными наличниками и воротами. В деревне Таватуй и сейчас ещё найдешь не один десяток домов, украшенных деревянными кружевами, резными воротами и крашеными фронтонами. И всё это делали примитивными простыми инструментами, пилками, стамесками и лобзиками. И всё население деревни составляли староверы-поморцы, такие же беспоповцы, как и старообрядцы-часовенные. В других деревнях района я также встречал красивые дома единоверцев, глядя на которые, сердце радуется от этой рукодельной красоты! Все, кто посещал дома кержаков, отмечали:

«В домах у них всегда чисто, бело и каждая вещь на своём месте, в переднем углу иконы, а в богатых домах – молельная в особой комнате, на устах постоянно Иисусова молитва; провинился перед кем, уже готово «прости Христа ради!». Даже домашний скот староверы содержат лучше, чем остальные».[2]

Также неверны суждения, что кержаки всегда суровы и угрюмы, не любят и не умеют веселиться, знают, мол, с утра до вечера поклоны бить. Традиционные семейные радости и религиозные праздники старообрядцев мало чем отличаются от православных. Так же празднуют рождение детей, приглашают женщин из родни и подруг матери ребенка на «зубок», когда у него прорежется первый зубик. Ходят только женщины, соответственно и угощения чисто женские: сладости, пироги, наливки и сладкие напитки. Гости приносят подарки матери и ребенку.

Радостно отмечаются и дни ангела, то есть, не день рождения, а день своего крещения и того покровителя, в честь которого дано тебе имя. Мой день ангела – 30 марта. Мать обычно в этот день пекла пирог постный, так как пост, обычно из капусты или грибов, но учитывая, что к нему добавлялось несколько дешёвеньких конфет и какой-нибудь подарок в виде карандаша или свистульки из дерева или глины, то радость моя была великой. Кроме того, весь день ощущаешь к себе повышенное внимание со стороны родных и даже соседей, поэтому праздник этот помнился долго.

Праздновали и все большие праздники: Рождество, Пасху, Крещение, а также Новый год по новому и старому стилю. Обязательно праздновались 1 Мая и День Победы. Из нашей семьи на войне были трое моих братьев, из них Феоктист и Иван погибли, Авдей вернулся живым. Как же было не праздновать этот великий Праздник?!

Проводы на фронт, с. Быньги, 1942 г.

Есть верующие, не желающие брать в руки оружие, так называемые пацифисты. Но они встречаются среди различных религий и даже среди атеистов. Старообрядцы, несмотря на гонения властей, никогда не отказывались защищать своё отечество, поэтому служили, да ещё как воевали! Кто знает историю Великой Отечественной войны, наверное, помнят, что первое серьёзное поражение немцам под Москвой нанесли сибирские дивизии, в которых служило много старообрядцев с Урала и Сибири. Все они носили на шее восьмиконечный старообрядческий крест. А так как это были крепкие к морозам люди и хорошие охотники, умеющие бить белку в глаз, то всё это и привело их к победе под Москвой, а после и к другим успехам, на тех фронтах, где они сражались.

Славно праздновали, да и сейчас ещё празднуют, старообрядцы свои свадьбы, но полвека назад они всё же были интереснее. Я повидал немало разных свадеб своих братьев и сестры, своих родственников, друзей и товарищей, видел свадьбы городские и деревенские, был на свадьбах украинской, еврейской, казахской и немецкой. Все они, по-своему, интересны, но наши, по старинному обряду, мне понравились более всего.

Всё начинается с просватанья. Когда Авдей вернулся с Японской войны в 1947 году (а призван был в 1940), все его сверстницы и подружки были уже замужем. Поэтому в дело вступили свахи. Поехали вначале к одной невесте, но получили отказ – у неё уже был жених. Затем поехали в Невьянск, где и высватали молодую красивую кержачку Серафиму Викторовну Богомолову. Одна фамилия чего стоит! Свадьбу делали у нас в доме.

А дальше всё, как положено: выкуп невесты, приданого, привезли целый воз разного рукоделия, белья, занавесок, задергушек, одежды и обуви и даже семиструнную гитару. Затем их обрачили в часовне, невеста, к великой радости мамы, была старообрядкой и придерживалась всех религиозных праздников. Затем молодые, с двумя дружками и кучерами, на двух конях, украшенных лентами и цветами, с бубенцами, ездили в лёгких кошевках, с визитами, приглашали гостей на свадьбу, как с нашей, так и с невестиной стороны. А вечером около нашего дома собрались гости, целая толпа, около ста человек и соседи пришли поглазеть на невесту и её гостей.

Всю ночь наша изба ходила ходуном от игр и плясок, от музыки гармошки. После пели песни, старинные и лирические из кинофильмов, фронтовые. Понятно, что никакой попсы и электроники не было, как и блатных и непристойных песен, которые в нашей родне презирались. Были розыгрыши, весёлые интермедии, сатирические сценки, исполненные кем-то из гостей, заранее подготовленные. При этом девушки и парни переодевались в костюмы цыган, ворожеек, разыгрывали старых глухих и глупых женихов и находчивых свах. Было очень весело и интересно не только взрослым, но и детям. Свадьбы запоминались на всю жизнь.

Как-то по телевизору показывали жизнь старообрядческой общины русских беженцев в Бразилии. За двести лет эти люди, а их там целая деревня, не утратили среди южноамериканской природы ни языка, ни русской культуры и традиций, ни фасона одежды – те же платья и сарафаны, русские косоворотки и свободного покроя порты, шляпы и картузы. Но более всего меня поразил свадебный обряд, очень похожий на наш в уральской или сибирской глубинке.

Жениху исполнилось семнадцать лет, но он уже умеет управлять трактором, машиной и сельхозтехникой. Невесте шестнадцать лет, но она знает, как управляться со скотом, работу на огороде, умеет готовить пищу.

Их неторопливый разговор на чистом старорусском наречии, поведение, всё говорило о довольно высокой духовной культуре этих русских людей, давно покинувших родину.

После венчания, а их обвенчал пожилой настоятель местной часовни, с пышной толстовской бородой и разумными речами, началось застолье. Когда подняли чарки и стопки, присутствующий там наш журналист, видимо считающий себя знатоком старообрядческих традиций и обычаев, вдруг вмешался и сказал настоятелю:

– А как же вы пьёте спиртное?! Это же грешно!

Но величественный старец достойно поправил его:

– Наш отец Исус Христос не запрещал вино, сам употреблял, только говорил «Не упивайтесь, яко скоты!» А мы не употребляем крепких напитков, пьём свою банановую бражку!

И они все, дружно перекрестившись двуперстным крестом, выпили за здоровье молодых, оставив журналиста не у дел, со своими наставлениями.

Много говорят и пишут, что староверы женятся и выходят замуж только за единоверцев. Да, этого желают все и родители, и родня, и сам жених, чтобы в их семью пришла девушка с такими же традициями, обычаями и верой. Но это сейчас не всегда получается, и старообрядцы очень часто женятся на девушках другой веры или религии: мусульманках, иудеях, язычниках. Что делать – любовь не зальёшь водой. В таких случаях невесту перекрещивают в старую веру и только после этого брачат. Так случилось с моим братом Георгием. Его невеста Александра Степановна была из православной семьи, но согласилась перейти в нашу веру и живут они в ладу и согласии более пятидесяти лет, недавно отмечали золотую свадьбу.

Бытуют и такие мнения в народе, что старообрядцы никому кружку воды и куска хлеба не дадут, если он из другой веры. Даже мой любимый уральский писатель из Висима – Дмитрий Наркисович Мамин – Сибиряк – придерживался этого мнения и описал такой случай в своём очерке «Отрезанный ломоть». Приведу дословно небольшой отрывок из этого произведения:

«Единственным селением на нашем пути был Таватуй, на крутом берегу озера того же имени. Было ещё часа два утра, но в некоторых избах уже светились приветливые огоньки. Это бабы-раскольницы топили печи для раннего рабочего завтрака… Попасть на ночлег было нелегко. Наша кошёвка остановилась перед избой. Илья слезал с козел, стучал в волоковое окно и «молитвовался»:

– Господи, Иисусе Христе, помилуй нас!…

В окне показывалось женское лицо, и слышался голос:

– Аминь. Кто крещёный?

– А мы с Висиму, заводские… Из городу едем.

– Поезжайте дальше.

Мы напрасно «молитвовались» изб у пяти, пока нас не впустили в шестую, и то, вероятно, потому что Илья сказал:

– Не замерзать же нам на улице… Есть ли на вас крест-то!..

Нас встретила довольно неприветливо суровая старуха в кубовом сарафане.

– Эх, чайку бы напиться, – шепнул мне Александр Иванович (ученик старших классов духовного училища. прим. автора) – Только здесь какой самовар… Раскольники чаю не пьют.

Машинально, охваченный ещё не остывшим чувством свободы и безнаказанности, он хотел раскурить папиросу, но пришлось бросить…

– Да ты где? – ворчала старуха, – Образа в избе, а ты проклятый, табачище закурить хотел.

– Ну, я во дворе покурю…

– Двор спалишь!..

Папироса испортила все дело, и старая раскольница смотрела на нас, как на погибших окончательно людей, которые в таких молодых летах, а уже попали прямо в лапы антихриста.

Следующая очередь оказалась за мной. Мне захотелось пить. Около печки стояла крашеная кадочка с водой, а на стене висел ковш. Я подошёл, взял ковш и хотел зачерпнуть воды, но старуха налетела как ястреб, выхватила ковш из моих рук и даже замахнулась им на меня.

– Да ты в уме ли, табашник?! – кричала она, размахивая ковшом. – Испоганил бы посудину…

У раскольников считается грехом, если кто напьётся из чужой посуды, и на случай необходимости держится уже «обмиршившаяся» посудина, то есть из которой пил кто-нибудь посторонний. Старуха сунула мне какую-то деревянную чашку и сама налила в неё воды…

Мы выехали, когда невидимое солнце, точно заслонённое от нас матовым живым стеклом из падавшего снега, уже поднялось. Раскуривая папиросу, Александр Иванович рассказал, какую штуку он устроил проклятой старухе.

– Не пожалел трёх папирос и раскрошил их по всем полатям… Пусть старуха почихает…»

Вот недостойное поведение двух школяров уездного духовного училища, будущих православных пастырей, их отношение к староверам. Одинокая бабуля впустила их с мороза в тёплую избу, где один желает курить под образами, а другой лезет к посуде и воде без разрешения хозяйки, что и по нынешним меркам негигиенично и бескультурно. Что поделаешь, бурса и не такое вытворяла в те годы.

Мне приходилось знать некоторых таватуйских староверов-поморцев. Это были люди высокой духовной культуры, и если к ним обратиться по – хорошему, с уважением к их вере и традициям, они отвечали взаимностью, даже не спрашивая, какой ты веры, добрый человек.

Наш родительский дом стоит на проезжем тракте, ведущим в деревни Таволги, Сербишино, Шумиху, Бродово, в село Петрокаменское. Довольно часто проезжие или прохожие путники просились на ночлег. Моя мать, настоящая верующая кержачка, даже после смерти мужа никому не отказывала в ночлеге. Часто у нас ночевали в прихожей незнакомые люди: верующие и неверующие, крестящиеся на иконы или не крестящиеся – мать никому не отказывала, особенно в холодное время. Но с особой радостью встречала единоверцев, с которыми долгими зимними вечерами вела неторопливую беседу о жизни и вере, о прошлом и настоящем. И благодарные за ночлег люди, на следующее утро, уходя, кланялись матери в пояс, нам же, детям, иногда дарили гостинцы, чему мы были очень рады.

Мать тоже для таких прохожих имела специальную посуду. Были, есть и будут пожилые и молодые люди, которые даже в семье едят из своей посуды.

Мой школьный товарищ Володя Щербаков жил у своего деда – старообрядца Киприяна Фёдоровича – в большом доме на берегу Нейвы. Отец его погиб на войне, не увидев сына, и дед упросил сноху, чтобы внук жил у него. Нам было тогда лет по тринадцать, и мы дурачились однажды у них в доме. Вовка играл на баяне цыганочку с выходом, я подыгрывал на гитаре. Войдя в раж, он отставил баян, схватил две алюминиевые ложки, зажал их между пальцами и стал отбивать такт, стуча по пяткам, при этом выплясывая, как настоящий цыган. Получалось неплохо, но вдруг одна ложка сломалась пополам. А в это время в избу вбежала его бабушка, увидела всё и чуть не заплакала.

– Что ж ты, Вовка, наделал?! Это же дедова ложка! Он только ею и ест, лет уже двадцать, даже в гости берёт с собою. Ах, ой-ой! Что будет!?

Володя тоже сообразил, что наделал, дед его был набожным человеком, с такою вот причудинкой, даже дома ел только из своей посуды.

Мы начали склеивать ложку клеем, но в это время зашёл сам дед, крепкий такой, как осенний груздочек, с окладистой бородкой, краснощёкий, весёлый такой, видимо что-то приятное произошло на работе.

А внук потупился виновато и показывает сломанную ложку, которая не склеилась хорошо и болталась, как висюлька. Дед понял всё, враз переменился в лице, посуровел, окинул всех грозным взглядом, особенно единственного любимого внука, затем супругу.

– Ты почто ложку дала ребятам?!

– Да в огороде была, а они тут пляску устроили под музыку. Я прибежала, а ложка уже была сломана, – оправдывалась бабуля. Дед овладел собой, резко махнул рукой, – Убери её с глаз моих! – и ушёл на кухню. Я поспешил убраться восвояси.

На другой день Володя рассказал мне, как дед долго выбирал себе новую ложку, изучал её, щупал, затем почистил наждачной бумагой и освятил святой водой. Только после этого стал есть ею кашу.

Так что, были, есть и будут такие оригиналы и не только из среды старообрядцев, а просто очень чистоплотные люди, и не какие-то скряги, которые из жадности не дают напиться из своей кружки или есть своей ложкой постороннему.

В нашем селе в годы войны некоторые старообрядческие семьи принимали эвакуированных беженцев с Украины, Ленинграда и других областей, попавших под оккупацию. У нас жила семья из Ленинграда: учитель дядя Толя, его супруга и две дочки Нина и Оля. Он работал в колхозе зоотехником, Старшая дочь Нина училась в школе вместе с моею сестрой Таней, а жена сидела дома с маленькой Олей. Наши семьи жили как родные, пользовались одной посудой, вместе готовили пищу и ели за одним столом. Никогда никаких распрей не было на этой почве: люди попали в беду, приехали, практически, без вещей и посуды, и не до того было в те страшные годы, чтоб разбираться, кому из какой посуды есть. Даже если мы и согрешили, то, учитывая такие обстоятельства, Бог простит!

За это время мы так породнились и сблизились, что когда они уезжали обратно в свой город, все мы плакали – и взрослые, и дети.

Вид на с. Быньги

Меня часто занимал вопрос, почему в годы богоборчества, когда закрывали храмы и снимали колокола, верующие не оказывали противоборства властям? Да, собирались около храмов, осуждали эти действия, но кроме тихого ропота и отдельных выкриков, так я слышал от односельчан, никакого сопротивления не было, народ не бунтовал, а некоторые жители сами принимали участие в реквизиции храмового имущества. Народ голодал после гражданской войны, а в монастырях и храмах было накоплено немало ценного имущества. Власти же говорили, что все ценности пойдут на закупку хлеба и паровозов. Помнил народ и то, что в годы Северной войны, сам царь Петр Первый, так же снимал со звонниц колокола и переливал их на пушки и реквизировал церковную казну и утварь. «Что ж, царю можно, а нам нельзя!» – думали те, кто участвовал в изъятии храмовых ценностей.

Но были и такие, кто участвовал в этом разорении храмов из-за своей неприязни к религии. Читал у Владимира Солоухина такой эпизод: местный механизатор-активист, во время выпивки с товарищами, посмотрел на купол с крестом закрытой сельской церквушки и вдруг объявил,

– А что она стоит здесь!? Сейчас я её столкну трактором. Хватит, постояла!

Зацепил тросом купол, привязал к трактору и давай рвать его, но сорвал только крест, а сам купол выстоял, только покривился немного. Чистое хулиганство! Неужели не знал этот активист, что эти церкви делал народ, своими руками, как правило, на народные деньги! И никто не оказал ему сопротивления.

У нас в селе ещё до войны в одной из старообрядческих часовен сделали клуб. Сняли купол с крестом, сделали на первом этаже кинозал, на другом – танцплощадку.

Однажды мой двоюродный брат Пётр Коробейщиков зашел в свою бывшую часовню, где его когда-то крестили, увидел этот вертеп, расстроился, а был выпивши, и устроил там погром. Парень он был здоровый, крутой, ну и повыгонял праздную толпу, как Христос торгующих в храме. Поломал заодно некоторые перегородки, говорят, даже несколько половиц выворотил из пола.

Его арестовали, судили за хулиганство, и он отбыл за это около двух лет в лагерях. Думаю, что хорошо ещё отделался, а могли вменить и политическую статью. Спасло то, что был сильно пьян и не произносил политических лозунгов. Так и закончился этот единственный протест против осквернения храма в нашем селе.

Вторую часовню сломали позднее, летом 1969 года, также вопреки воле верующих. Я был в это время в Казахстане в студенческом строительном отряде. Когда осенью вернулся домой, мать со слезами поведала эту печальную весть. Часовню, как я выяснил позднее, снесли по решению местного совета, под предлогом, что она находилась рядом с сельской больницей и мешала её работе.

Триста лет стояла она на пустыре – ядрёная, срубленная на месте из кондового леса старательными кержаками, и вдруг кому-то стала помехой! Явно, что раздражала она местные партийные власти, так как во время религиозных праздников сюда приезжали молиться верующие не только с Невьянска, но и с Нижнего Тагила и даже со Свердловска. А какие иконы были в часовне! Это были образа старого Невьянского письма, искусно писанные талантливыми мастерами своей неповторимой школы иконописи.

Понимая всю неправедность решения местных властей, я обратился к заведующему кафедрой истории КПСС Свердловского юридического института профессору Покровскому, который только что защитил докторскую диссертацию по проблемам религии в нашей стране. Он внимательно и с интересом выслушал меня и сказал грустно:

– Знаешь, советую тебе – оставь это дело. Пусть свои гражданские права защищают твои односельчане. А ты студент спецвуза, у тебя впереди государственная служба, готовься к ней. А с вашими стариками поступили, конечно же, несправедливо и незаконно. Если часовня действительно мешала больнице, то власть должна была перенести её на другое место за свой счет.

Так и не стало в большом уральском селе, где почти половина жителей старообрядцы, ни одного храма. Но люди молятся, кто у себя дома, некоторые ездят в деревню Верхние Таволги, где есть молельный дом, некоторые в Невьянск, где на старом кладбище действует старообрядческий храм. В нём ведёт службу наш земляк Васильев Василий Панфилович, наставник Невьянской общины. Я знаю его с детства и всю их благочестивую семью: отца, мать, братьев. Сам он после нашей семилетней школы закончил Невьянский техникум, затем Нижнетагильский педагогический институт, преподавал, а когда вышел на пенсию, по настоянию местных старообрядцев стал их пастырем. Человек он умный, убеждённый до глубины души в своей спасительной вере, грамотный, много читает современной религиозной литературы, страстно верит в возрождение старообрядчества и всё делает для этого. Но не все сейчас верят в возрождение старой веры. В недавно изданной книге «Демидовские гнёзда» на стр. 68 напечатан очерк «Страна древнего благочестия». Автор его Всеволод Слукин не видит перспектив выживания старообрядчества в наше время. Вот что он пишет:

«Сломить, подавить и официально уничтожить старообрядчество удалось только большевикам. Правда вместе с вечным врагом старообрядцев – православной церковью, хотя многие ревнители древлей веры видели схожесть своих идеалов справедливости и правды с провозглашёнными большевиками идеями всеобщего братства и равенства. И если православие нашло силы подняться, то старообрядчество оказалось без этих сил. Оно продолжало и продолжает дробиться на толки и согласия, оно не стало привлекательным для молодёжи, в его рядах мало благотворителей, уходят из жизни вероучители старообрядства, а новых «старцев» уже нет».

Очень печальная картина заката страны древлего благочестия. Я думаю, что автор в большей мере имел в виду старообрядчество часовенного толка, то есть беспоповцев. Но существует ещё Русская Православная Старообрядческая Церковь во главе с митрополитом Москвы и всея Руси Корнилием (Белокриницкое согласие), ставка которого на Рогожском кладбище в Москве. Существует также Древлеправославная старообрядческая Церковь Новозыбковская, Московская и всея Руси во главе с патриархом Александром. Есть Древлепровославная Поморская церковь, а также многочисленные общины староверов за рубежом, даже в Северной и Южной Америке, многочисленные общины «Часовенного согласия», и не только на Урале и в Сибири, но и в других регионах России и странах СНГ. Никто не считал их и не делал переписи, поэтому число староверов остается тайным мерилом числа сторонников Древлеправославной веры.

Не надо торопиться со скоропалительными выводами и прогнозами в этом сложном явлении – старая вера. История всё поставит на свои места!

Описывая жизнь и быт кержаков, нельзя не остановиться на иконописи уральских мастеров, особенно самой известной школы г. Невьянска.

Иконы для православных христиан – святыни, представляющие особую духовную ценность. Они почитают её, как святой образ Господа Бога, его сына Исуса Христа, его матери Пресвятой девы Марии, Святых Апостолов – учеников Христа, пророков, святых и т. д. Православные молились на иконы, как на настоящие лики святых, забывая, что они написаны художниками, такова сила и талант настоящих художников – иконописцев.

В мире с давних пор существуют две главные школы иконописи: греческая и итальянская. Русь, крещённая по греческим канонам и традициям, конечно же, приняла греческую школу. Сначала иконы и храмы на Руси расписывали только греческие мастера, но примерно с четырнадцатого века у нас появились свои иконописцы, в том числе известный всему миру Андрей Рублёв.

После раскола, когда множество старообрядцев пришли на Урал и в Сибирь, где обосновались на постоянное проживание, у них появилась большая потребность в иконах. Они строили тайные скиты, часовни и молельные дома, которые нужно было обустраивать и обставлять иконами, поэтому стали появляться тайные школы иконописцев-старообрядцев. Они возникали не только в Невьянске, но и в Нижнем Тагиле, Старой Утке, Соликамске и в ряде других городов и поселений Урала.

В основе Невьянской школы стояли такие талантливые мастера, как династии Чернобровиных, Богатыревых, Филатовых, Романовых, Анисимовы, Коськины, Челышев, Германов, Завёрткин и другие.[3]

С середины восемнадцатого века Невьянские иконы стали известны по всей стране. За ними приезжали со всех концов России и даже с других стран.

Невьянская иконопись значительно отличалась от академической, так как здешние мастера отстаивали старые обряды и традиции не только в молитвах, но и при написании икон. В то же время верность старине не могла препятствовать внесению в иконописную манеру своих индивидуальных творческих начал и некоторых изменений в образы святых.

Мне с детства запомнилась большая икона Святого князя Александра Невского, которая находилась в нашей часовне. По словам стариков, она была написана местными мастерами в Невьянске. На ней лик Святого князя отличается своим мужественным и воинственным видом и грозным взглядом. Но после, посещая другие православные храмы Петербурга и Русского Севера, я видел там другие иконы Александра Невского, более позднего периода, с которых он взирал на меня, как святой отец, а не воин.

Сейчас иконы Невьянской школы известны не только в нашей стране, но также и во всём Христианском мире. Немало их находится в государственных и частных музеях России. В 1999 году в Екатеринбурге был открыт первый музей «Невьянская икона». Его создатель Евгений Вадимович Ройзман много сил и энергии вложил в создание этого музея. В наше время, когда вырождаются и исчезают деревни и сёла России, разрушаются и ветшают храмы и молитвенные дома старообрядцев, участь древних икон невьянского письма непредсказуема. Горожане-дачники, покупая кержацкие дома, иногда просто выбрасывают иконы с божниц, как хлам или выносят их на чердак, где они ветшают и портятся от смены температуры. Любителям и ценителям искусства иконописи, раньше было трудно познакомиться с шедеврами невьянских мастеров, а сейчас они могут познакомиться с ними в музее, где со слов Евгения Вадимовича собрано около шестисот экспонатов. Нельзя не отметить, как положительное явление, что замечательное искусство мастеров Невьянской школы иконописи не канет в лету, а сохранится для потомков на долгие годы и, возможно, пробудит в их душе живительные ростки нравственного возрождения и любви к истории Родного края!

Наставник Невьянских старообрядцев Васильев Василий Панфилович и основатель музея Невьянской иконы Ройзман Евгений Вадимович под иконой святого князя Александра Невского

Некоторые из старообрядцев отрицательно относятся к тому, что иконы помещают на выставки и в музеи, мол, раньше наши предки молились на них, а сейчас их вешают на стены на обозрение публики, как картины. Мне приходится в таких случаях привести такой пример: когда в нашем селе Быньги главную старообрядческую часовню переделывали в клуб, а работы производили учащиеся школы ФЗУ, то эти юные безбожники, находя на чердаке и в кладовках святые образа, бросали их в туалет или сжигали на костре, о чём они рассказывали нам с некоторой гордостью. Моя бедная, ныне покойная, мать, услышав такое святотатство, чуть не упала в обморок, так как была окрещена в этой самой часовне.

Поэтому я всей душой за то, чтобы иконы и другие предметы богослужения старообрядцев: книги, лестовки, лампады и кадильницы, одежду, в которой справляли службу, не подвергали надруганию, а передавали в действующие храмы или местные музеи, как историческую память будущим потомкам нашего народа.

А её надо хранить!

Родное село

Мне родное село на уральской земле

Всех столиц на планете милее,

Здесь поля и луга в серебристой росе

И глухие боры зеленеют.

Вечерами в лугах закурится туман,

Засвистят соловьи озорные,

За рекой гармонист развернёт свой баян,

Поплывут голоса молодые.

И девчата в ночи будут петь и играть

От зари до зари не уймутся.

Будут матери их о былом вспоминать,

Ну а вдовы слезою зальются.

А когда по лесам, в ожидании вьюг,

Осень красная вспыхнет над нами,

На прощанье с тобой журавли пропоют,

Пролетев высоко над Быньгами.

Я не мало проехал, прошёл, пролетел,

Но вдали было сердце не радо,

И другого родного угла на земле

Не нашёл, не найду и не надо!

В огненной купели

Плохо знает наш народ, одурманенный современной, так называемой «массовой» культурой, историю раскола Русской Православной церкви в середине семнадцатого века.

Прочитал однажды на занятии литобъединения своё стихотворение «На Весёлых горах» о старообрядцах.

Сразу же посыпались вопросы: а где это, Весёлые горы? А какие это отшельники? А кто такие кликуши? А одна молодая учительница с Казахстана вообще удивила меня своим вопросом: «А кержаки – это что, баптисты?».

Попытался кратко и доходчиво объяснить, но вижу – людям, не знающим историю раскола, понять сложно.

Есть книги, статьи, монографии на эту тему, написанные учёными, историками и богословами, но издаются они редко, малыми тиражами, и, практически, недоступны для широкого круга читателей. Однажды зашёл в городскую библиотеку г. Невьянска, спросил, есть ли литература о старообрядцах, и спрашивают ли её читатели? Библиотекарь ответила:

– Да, люди иногда спрашивают литературу на эту тему, но мы, к сожалению, ничего не можем им предложить интересного.

– А молодёжь, студенты интересуются историей раскола?

– Да, есть и такие, но у нас, практически, нет научной литературы по этому вопросу. Некоторые желают узнать жизнь и быт современных староверов – кержаков, но мы также ничего не можем им предложить. Сейчас больше поступает женских детективов или откровенной чернухи, – с печальной улыбкой закончила библиотекарь.

Вот таково положение, хотя Невьянск является центром старообрядчества на Урале. Именно сюда бежали староверы с центральных областей России, так как находили у Демидовых приют и работу, чем внесли значительный вклад в освоение горнозаводского Урала. Как же не знать это читателям, интересующимся историей родного края?!

Книги учёных издаются и в наши дни. Недавно прочитал интереснейшую книгу на эту тему, которую написал Борис Павлович Кутузов – церковный историк и публицист, головщик (регент) Спасского собора Андронникова монастыря в Москве. Называется «Церковная «реформа» 17 века, как идеологическая диверсия и национальная катастрофа». Очень интересная и полезная книга для изучающих историю, читается на одном дыхании. В ней автор полно и доступно для широкого круга читателей раскрывает причины и последствия Никоно – алексеевской реформы. Прочитав такую работу, не будешь называть староверов сектантами и баптистами. Жаль только, что издана она довольно малым тиражом в две тысячи экземпляров, тогда как мерзкое и полное похабщины чтиво издаётся массовыми тиражами и заполняет полки книжных магазинов, киосков и библиотек. Видимо, бесы в наши чёрные дни действуют значительно активнее ангелов.

Я тоже попробую в своей малой и скромной работе попытаться объяснить суть раскола, и почему мои предки оказались в глухих Невьянских урочищах, претерпели тяжелейшие испытания, но сохранили свою старую веру и древние православные обряды.

C момента возникновения христианства, с I века нашей эры, в среде первых христианских общин и в Европе и в Азии возникали определённые противоречия в толковании духовной сути зарождающейся религии. Ещё не было единой письменной концепции христианства, да и большинство поклонников новой религии не знали грамоты и понимали суть христианского учения больше сердцем, чем разумом. Религиозные споры и разъединения на этой почве были в то время обычным явлением, хотя такие мелкие противоречия не оказывали значительного влияния на формирование новой религии.

Первым крупным расколом в христианстве, повлиявшем на историческое становление государств и народов Европы, стало разъединение христовой веры на Православную (восточную) и Католическую (западную) церковь, вследствие распада Римской империи в 1054 году. Главное противоречие, повлекшее этот раскол, заключалось в том, что Православная церковь не желала видеть Римского папу наместником бога на земле, но было ещё множество других мелких противоречий в богословии, молитвах и обрядах.

Заметим, что Киевская Русь крестилась ещё до этого раскола и приняла все обряды и традиции Византии в их первоначальном виде. После возникновения протестантизма и отсоединения его от католической церкви, в таких крупных государствах как Франция, Германия и в ряде других мелких государств Европы, римские первосвященники вознамерились бросить все силы, чтобы подчинить себе православный Восток и, в первую очередь, Русь.

«Вся эта усиленная деятельность Ватикана объясняется Лютеровою реформой; лишившись вследствие её бесчисленного множества древних чад своих, папы думали вознаградить свою потерю подчинением себе церкви Восточной и не щадили для сего никаких средств».[4]

Вспомним, что в 1453 году турки завоевали Константинополь, в результате Греция попала под турецкое иго. Ища поддержки в Ватикане, греки шли на некоторые реформы Восточной церкви, меняя свои церковные обряды и символы. Так двуперстный крест сменился западным, трёхперстным. Греки также искали поддержки у России, и в первую очередь у русской православной церкви, для чего им нужно было провести реформы по устранению противоречий в обрядах, молитвах и символах веры. Так появились в России предпосылки для церковной реформы.

Царь Алексей Михайлович (отец Петра Первого), хотя и прозывался «тишайшим» и чтил вначале царствования древние обряды и крестился двуперстным крестом, но не устоял перед соблазном греческих митрополитов – стать единым царём всех восточных православных государств, которые обещали ему: «Быть Москве – третьим Римом!» При этом они требовали от него скорейшего проведения церковной реформы.

Молодой, но весьма тщеславный, царь соблазнился на эти обещания, и стал подыскивать кандидатуру нового патриарха, который бы смог провести эту реформу.

Алексей Михайлович Романов родился в 1629 году. Рано лишившись отца в 1645 году, а затем и матери, он попал под сильное влияние боярина Морозова Бориса Ивановича, назначенного ему в воспитатели, который и привил ему любовь ко всему заграничному и пренебрежение к своему отечественному.

«Есть большие основания считать, что это делалось сознательно, спланированно, – писал историк В. О. Ключевский, – воспитание царевичей дело важное, приставив нужного воспитателя, можно значительно повлиять на будущего политического деятеля, а значит и на государственную политику. Иезуиты достигают своих целей именно этим методом: в любой стране они берут в свои руки воспитание молодёжи. Западник Морозов ещё при царе Михаиле шил немецкое платье своим воспитанникам».

Далее историк пишет:

«Царь во многом отступал от старозаветного порядка жизни, ездил в немецкой карете, брал с собой на охоту жену и детей, водил их на иноземную потеху, поил допьяна вельмож и духовника на пирушках».[5]

Становится понятна любовь Петра I к западной культуре и страсть к вину и табаку, так как всё это он видел в детские годы. Не отличался Алексей Михайлович и большой мудростью, иначе не привёл бы огромное количество русского народа к гибели на религиозной почве.

«В отношении интеллектуальных способностей царя Алексея Михайловича, пожалуй, можно говорить просто о слабоумии, о чем свидетельствует и протопоп Аввакум: «Мерзко Богу, горделивого и доброе дело кольми же блудное и слабоумие, истину в неправде содержаще».[6]

Итак, согласившийся на проведение церковной реформы, царь стал подыскивать кандидатуру на нового патриарха. Его выбор пал на митрополита Новгорода – Никона.

Будущий патриарх, на совести которого страшная церковная реформа, расколовшая русский народ и повлекшая беды и страдания миллионов русских людей, тоже был поклонником Западной культуры и веры.

Он родился в 1605 году в селе Вельеманово, близ Нижнего Новгорода, в крестьянской бедной семье. Обучившись начальной грамоте, он увлёкся книгами, был достаточно начитан, имел семью, троих детей, которые умерли, и он решил удалиться в монастырь. Спустя несколько лет, он стал игуменом монастыря в Катеозерской пустыне и в 1646 году отправился в Москву, где предстал перед молодым царем. Алексею Михайловичу он очень понравился, и царь пожелал оставить его в Москве. А 25 июля 1652 года Никон стал патриархом.

«Ещё до возведения в патриархи они с царём сговорились переделать Русскую церковь на новый лад: ввести в ней новые чины, обряды, книги, чтобы она во всём походила на греческую современную им церковь, которая давно уже перестала быть вполне благочестивой. Алексей Михайлович возмечтал сделаться византийским императором, а Никон – вселенским патриархом. В этих видах они и задумали во всем сблизить Русскую церковь с греческой».

Полагаю, это самое правильное и наиболее точное изложение причин и предпосылок проведения Никоно-алексеевской реформы, которая шла не от народа и не от священнослужителей, а от тщеславных планов царя и патриарха, под предлогом сближения с греческой церковью и исправления богослужебных книг и обрядов.

«Исправление богослужебных книг было ещё до Никона в патриаршество Филарета (1619–1633 гг.), но исправление делалось осторожно, то есть уточнялись знаки препинания, иногда исключались не точные или лишние слова, то есть элементарные ошибки переписчиков. Совсем иначе повелось книжное исправление при Никоне.

Во-первых, оно было поручено грекам.

Во-вторых, Никон повёл дело книжного исправления путем обмана и подлогов.

Он созвал в Москве в 1654 году собор, на котором решено было исправить богослужебные книги по древним русским и древним греческим рукописям. На самом же деле, никоновские справщики принялись исправлять русские богослужебные книги по новым греческим книгам, напечатанным в иезуитских типографиях Венеции и Парижа. Книги эти были заподозрены даже самими греками, как искажённые и погрешительные».[7]

Вот пример: по старым книгам крещение производилось трёхразовым погружением, так Иоан крестил Исуса, а по-новому, лишь окроплением водою. По старым книгам во время крещения, освящения храма, делать обхождение полагалось по солнцу в знак того, что мы идем за Солнцем – Христом. Никоновские справщики ввели хождение против солнца – против Христа. И таких погрешностей сотни. Все они подробно приведены в упомянутой книге Б. П. Кутузова.

Но самое главное, Никон начал свои реформы даже не с книжного исправления, в котором неграмотные люди плохо разбирались, а с отмены «двуеперстного» сложения для крестного знамения. Вот уж в этом даже самые отсталые и неграмотные православные прихожане сразу заметили крамолу, так как с детства были обучены креститься двумя перстами, а не «щепотью».

Двоеперстие идёт с апостольских времен. Все святые отцы, великие князья на Руси: Владимир-Красное Солнышко, святой Александр Невский, Дмитрий Донской, царь Иван Грозный, все они крестились двумя перстами. На всех древних иконах и фресках в храмах, до настоящего времени, у самого Иисуса Христа и всех апостолов и святых отцов изображен двуперстный крест. Неужели все старые иконописцы, в том числе и греческие, могли ошибаться!? Нет, они хорошо знали своё дело. И вдруг Никон в 1653 году делает распоряжение креститься трёхперстным крестом. И многие русские люди не стали его исполнять. Против этого были не только простые верующие, но и священнослужители, целые монастыри и церкви. Их духовным вождём стал протопоп Аввакум, известный на всю Россию писатель и публицист.

Начались репрессии. До этой реформы массовых казней на Руси, по религиозным мотивам, не применяли, только над отдельными отъявленными еретиками. В период же реформ, её противников, по указам царя и патриарха, карали мечом и огнём и расправлялись не только с вождями и главными противниками раскола, но и с простым народом, не пожелавшим изменить старой вере, обычаям и обрядам своих предков.

«Такого на Руси не было никогда. Пытки, казни следовали одна за другой, сжигали целые деревни, загнав людей в срубы вместе с женщинами и несмышлеными детьми. Кровь полилась рекой, повсюду горели костры, сжигали людей сотнями и тысячами, резали языки, рубили головы, ломали рёбра, четвертовали. Тюрьмы и подземелья были переполнены, не щадили никого, даже детей. Всё, что только могло изобрести человеческое зверство для устрашения, всё было пущено в ход».

Репрессии коснулись всех – и бедных, и богатых, простолюдинов и знатных. Непоколебимые сторонницы старых обрядов княгиня Евдокия Урусова и боярыня Феодосия Морозова, по приказу «тишайшего» были брошены в яму на голодную смерть, где обе и скончались. А протопоп Аввакум и ряд его последователей, имеющих церковные чины, были сожжены в срубах. Многим священникам и монахам, противникам реформы, отрезали языки и ссылали в глухие монастыри Пустозерска, в Угремский и другие дальние места, под надзор местных властей и церковных владык.

Западноевропейские войны, распри и казни на религиозной почве, Варфоломеевская ночь, охоты на ведьм по количеству убитых не идут ни в какое сравнение с казнями противников Никоновой реформы.

По наблюдениям современников и приблизительным данным, репрессиям подверглись миллионы сторонников старой веры: крепостных крестьян, ремесленников, купцов и даже представителей дворянских и боярских родов.

Сотни тысяч староверов бежали на Север, за Каменный пояс, в Сибирь и на Кавказ. Многие тысячи ушли за кордон: в Молдавию и Румынию под власть турецкого султана, в Прибалтику и Западную Украину, в Белоруссию. Большие группы староверов нанимали купеческие суда и, переплыв Атлантический океан, поселялись в Канаде, Бразилии, Аргентине, Уругвае и на Аляске.

«Урон России был нанесён великий и в этом были повинны, в первую очередь, патриарх Никон и цари: Алексей, Софья, Фёдор и Пётр I».[8]

Население России после царствования Петра I (Великого) убавилось почти наполовину, то есть огромные территории стали безлюдными. Но репрессии продолжались и в последующие годы и века, другими императорами и императрицами, вплоть до 1905 года.

Д. Мамин-Сибиряк в очерке «Бойцы» написал о политическом деле Якова Солнышкина из деревни Каменки и показал жестокость властей по отношению к престарелым староверам, совершённую Преображенским приказом, которым командовал князь Ромодановский. Приведу дословно отрывок из этого дела, невесть каким образом, попавшего в руки замечательного писателя:

«Доносчик из сибирских казаков г. Тюмени, Дорофей Веселков, разыскивая медную руду на Тагил реке, усмотрел в лесу две кельи, в которых жили три раскольничьих старицы: Платонида, Досифея и Варсанофия, и старец Варфоломей. Ранее доносчик жил некоторое время в избе Якова Солнышкина, семья которого и сам хозяин нелицеприятно отзывался о царе, а старец Варфоломей называл попов еретиками. Веселков едет в г. Тобольск, где объявляет «государевы слово и дело». Из Тобольска посылается надежный солдат, который и забирает всех, на кого донес казак, а затем везёт всех пятерых в Тобольск.

Дорогой старица Платонида умирает, а старец Варфоломей убегает из-под стражи. Трое, оставшихся в наличности, вместе с доносчиком отправляются в Москву и сдаются с рук на руки в Преображенский приказ, под крылышко князю Ромодановскому.

Конец всего носит трагический характер. Якова Солнышкина и стариц, не довольствуясь их повинными, вздёрнули на дыбу и секли плетьми. Старице Васонофии было около семидесяти лет, и после трёх пыток она скончалась в «бедности» Преображенского Приказа, то есть в тюрьме, Яков Солнышкин едва пережил её двумя неделями, а старица Досифея пережила своих товарищей на полгода, и князь Ромодановский особенно крепко сыскивал с неё. Бедную старуху много раз поднимали на дыбу, били плетьми и жгли огнем, пока она не скончалась в той же «бедности».

Главный герой всего дела Дорофей Веселков, получил за правый донос денежное вознаграждение и был отпущен с миром восвояси».[9]

Вот так расправлялись в XVIII веке на Святой Руси с православными христианами старой веры. Может поэтому, народ (в особенности староверы), называл Петра Первого антихристом, и не оплакивал убиенных царей Романовской династии, так как на них много было пролитой безвинной крови мучеников, а народная память живет долго!

Кроме того, начиная с Петра Первого, старообрядцев обложили двойным налогом (отсюда пошло название «двоедане»), их запрещено было возводить в офицерский чин, они могли быть только унтерами, их не брали на государственную службу. И только после революционных событий 1905 года, манифестом Николая Второго, старообрядцам была дарована свобода вероисповедования по старым обрядам.

17 апреля 1905 года, после известных революционных событий, был издан «Высочайший Указ об укреплении начал веротерпимости», подписанный царём. Этот закон, состоящий из 17 пунктов, касался не только староверов, но и сектантов, магометан и даже язычников. Исключительно староверов касался только один, 7-й пункт:

«Присвоить наименования старообрядцев, взамен ныне употребляемого названия раскольников, всем последователям толков и согласий, которые приемлют основные догматы церкви православной, но не признают некоторых принятых ею обрядов и отправляют свое богослужение по старопечатным книгам».

Указ имел много недостатков, особенно в отношении старообрядцев. Ничего не говорилось в этом документе о праве старообрядцев на государственную службу и получать по заслугам военные чины, то есть офицерские звания, не говорилось о праве издавать старообрядческие книги. Но категоричен был п. 12 Указа:

«Распечатать все молитвенные дома, закрытые, как в административном порядке, не исключая случаев, восходивших через комитет Министров до высочайшего рассмотрения, так и по определению судебных мест».

Все старообрядческие храмы были открыты. Наступил «серебряный» век старообрядчества. Стали восстанавливаться и заново строиться храмы и часовни, дозволено паломничество на могилы святых отцов – «ревнителей старой веры».

Раскол – великая трагедия Русской православной церкви и Российского государства,

«ибо, где нарушалось единство религии, там стихии народности разлагались, дробились, исчезали, а с ними упадали правительства и разъединялись народы»

(Митрополит московский Филарет).

В наше время призыв к единству актуален, как никогда. Он прозвучал более тридцати лет тому назад в 1971 году на Поместном соборе Русской православной церкви. Собор торжественно отменил клятвы (анафематствования) на старые обряды и на тех, кто их придерживается. А сами русские старые церковные обряды были признаны спасительными, равночестными, новым. Кроме того, Никонова реформа была охарактеризована, как «крутая и поспешная ломка русской церковной обрядности. Основания для замены двоеперстия на троеперстие объявлялись «более чем сомнительными».

«Таким образом, Собор 1971 года лишь подвёл итог многолетней дискуссии по старому обряду, а говоря точнее, утвердил решения Священного синода, принятые ещё в 1929 году».[10]

Указанные Священный Синод и Собор дают в настоящее время юридическое право каждому верующему исполнять богослужение по старым или новым обрядам, в любом месте, дома или в храме, по любым церковным книгам и традициям богослужения. Так что, совсем не позволительно называть староверов любого толка и согласия – раскольниками, так как это слово не соответствует его содержанию. Однако и в литературе, и в публицистике, и в публичных выступлениях политиков, учёных и даже некоторых священнослужителей православной церкви до сих пор старообрядцев по-прежнему называют, иногда, «раскольниками», чем ещё сильнее разъединяют их с Русской православной церковью, с властями и деятелями культуры. Так и хочется при этом сказать:

«Прости их, Господи! Не ведают сами, что говорят!»

На Весёлых горах

Этот горный край сердцу помнится:

На исходе июньского дня

Там туристов песни разносятся

Под дымок золотого костра.

Песни звонкие, песни нежные,

Их весёлый народец сложил,

Но представил я время прежнее,

Как поведал один старожил.

В этих древних горах, среди ельника,

В мрачных склепах, вдали от жилья

Проживали святые отшельники,

Истязая молитвой себя.

И сюда, в одиночку и толпами

Через слани болот, вдоль реки

Пробирались звериными тропами

Непокорные кержаки.

Дым костров колдовал над пламенем,

От молитв трепетали леса,

И столетние кедры плакали,

Слыша, с болью, кликуш голоса.

Здесь, на воле, без царской милости,

Тайно, трепетно, чуть дыша,

Без сомнений, без гнева и хитрости

Открывалась для бога душа.

И в приливе нахлынувшей нежности,

Позабыв прегрешенья свои,

Они знали – в грядущей вечности

Ждут их светлые добрые дни.

Святые места

Впервые я узнал о паломничестве старообрядцев на Весёлые горы в раннем детстве, от своей матери.

Однажды, в конце лета, ехали с ней на колхозной лошади, запряжённой в телегу, со своего покоса и, когда спускались с горы к мосту, через реку Нейву, мать, увидев вдали вершины Уральских гор, цепью протянувшиеся с юга на север, на Северо-Западе от Бынёг, в золотистом сиянии заходящего солнца, вдруг как-то взволнованно произнесла:

– Вон они наши, святые горы! Там могилы наших праведников.

Страдающий с детства повышенной любознательностью, я стал приставать к ней с вопросами об этих горах, куда она, оказывается, несколько раз ездила в детстве со своими родителями, и ходила туда пешком, будучи взрослой. Вечером, после ужина, она повела свой рассказ.

– Там собирались толпы верующих старообрядцев со всей России. Старики и дети ехали туда, обычно на лошадях, в бричках, а молодые и здоровые шли пешком по лесным дорогам и тропам. Нас было много детей и отроков, так как родители всегда брали детей на святые горы. Ночевали у костра, спали в шатрах или палатках, некоторые на подстилке, прямо под телегой. А утром и вечером молились на могилах святых отцов: Гермона, Максима, Григория и убиенного отца Павла. А как кричали в это время кликуши! О-о! Бились и бесновались в истерике так, что их не могли удержать двое здоровенных мужиков. А однажды, одна из них ночью повесилась на поднятых оглоблях телеги. Говорят, бес её заставил. Утром её сняли родные и увезли домой на лошади.

– А какие они кликуши, страшные, наверное? – спросил я, чувствуя на спине холодок от страха.

– Да нет, обыкновенные люди – молодые девушки или женщины. А когда начиналось моление, они начинали кричать, биться, говорят, бес в них сидит. Я однажды слышала, как одна из них, молодая, приятной наружности, женщина, рассказывала, что в неё вошёл бес, когда она стала пить из кружки молоко, не перекрестившись. «Словно ком сахара, – говорит, – проглотила. С той поры он меня и мучает, а выходить не хочет…».

После рассказа матери, я слышал о Весёлых горах ещё от одной женщины из нашего села. Её звали Зина «маленькая», так как ноги её были коротенькие, не пропорциональные телу, говорили, что её в младенчестве нянька уронила на пол. Однажды, она, после моления в нашем доме (были поминки отцу) и после трапезы, по просьбе моих сестер и теток, рассказала о своём посещении святых могил, а после спела стихи, которые услышала там на горах. Я запомнил только начало, так как был ещё мал и не записал их.

«Я стою на краю,

Вижу гибель свою…»

Она пела их тонким пронзительным голосом, что-то о жизни, вере в господа, и о святых горах, и произвела на всех очень сильное впечатление. Пожалуй, я тогда впервые задумался о смерти.

В студенческие годы, в зимние каникулы, я гостил однажды у своего однокурсника Александра Любимова, в посёлке Карпушиха, раскинувшегося недалеко от Весёлых гор. Саша рос без отца и его воспитывал дядька Савелий Яковлевич Третьяков и его жена Домна Петровна.

Все они были раскулачены в годы коллективизации и сосланы в этот горняцкий посёлок. Савелий Яковлевич – невысокий, но крепкий, коренастый кержак, с кривыми ногами, мощными узловатыми руками, познавшими труд с детских лет. Вечером поужинали, и он рассказал, почему у него ноги стали кривыми.

– Когда меня в войну призвали на фронт, то, узнав, что я с Урала и, к тому же, охотник, направили в разведку.

Он вытянулся на стуле, и взгляд его поплыл в прошлое, лицо посуровело и слегка напряглось, словно он и сейчас находился там, на передовой, и собирался идти за линию фронта.

– Пошли однажды впятером на задание, перешли ночью к немцам, сделали своё дело, что надо было штабу, языка взяли в их уборной, видно брюхо у него было не в порядке, один побежал в лесок. А когда обратно переходили линию фронта, немного шумнули, а может, немца нашего там хватились и объявили тревогу, одним словом – провал, нас обнаружили. Я даже боли не почувствовал, когда меня секануло пулеметной очередью и обе мои ноги повисли, на коже болтаются, да на стёганых штанах. Перекрестился я и думаю, ну отходил ты своё, Савелий, пора на тот свет перебираться. – Он задумчиво уставился на образа и, помолчав минуту, продолжал. – Но ребята не бросили, двое были с Урала. Подползли, перетянули обе ноги бинтом, положили их на спину одному из наших, он ползёт, а я руками отталкиваюсь, ползу за ним, как рак, задом наперед, а один сзади прикрывает… Однако доползли до наших окопов, нас уже там ждали, помогли огнём, так что все вернулись и даже немца живьём приволокли. Можно сказать, случайно жив остался! – С улыбкой закончил он. – Ноги срослись в госпитале, немного криво, да ничего, не на танцы ходить! А так, всё сам делаю, и на работе, и по дому, даже на охоту ходил в начале, да сейчас бросил. Ничего, носят они меня, родимые! Видно, Господу Богу так угодно было.

Узнав, что я тоже из кержацкой семьи, а моя мать несколько раз посещала Весёлые горы, старик оживился.

– Да, тысячами сюда собирались наши единоверцы, на Петров день, в начале июля. Мы тоже с Домной ходили, тут рядом. А после, в шестидесятых годах, запретили власти, мол, лес палят эти паломники, а один шахтёр – дурак – взял на руднике взрывчатку, да и взорвал могилу отца Павла. У него там мраморный крест стоял. Вот тогда и запылали леса, то ли от засухи, то ли из мести их поджигали, но много леса выгорело.

– Сано, – обратился он к племяннику, – ты завтра своди парня на могилы святых отцов, особенно к отцу Павлу, его второй раз убивают! Встаньте на лыжи и пошли, снег-то нонче не глубокий.

Так я впервые попал на Весёлые горы в зимнее время.

Густая тайга у подножия и на склоне гор, могучие ели, как великаны в боевых шлемах, пушистые зелёные сосны, кедры, лиственницы, голые березы и осинки, поющие на ветру, лесные поляны и болота, покрытые ослепительно белым снегом, делали эти места очень живописными, даже зимой в двадцатиградусный мороз. Удивительно, как же сюда летом, через топи и чащобу проходили толпы людей и даже проезжали на конских повозках.

Мы дошли до самой дальней могилы отца Павла, неподалеку от горы Старик-камень. Мой товарищ показал место, где стояла могила с мраморным крестом убиенного старца Павла, но от неё практически ничего не осталось, к тому же снег скрыл все тропинки и основу могилы.

– Его старообрядцы более других почитали, – сказал Саша. – Некоторые паломники, особенно те, кто шёл со стороны Нижнего Тагила, только его посещали. Он был убит кем-то, а по убитым больше всего страдают…

Дома я рассказал матери о нашем походе на могилу старца. Она так разволновалась, что снова подробно рассказала о том, как в 1955 году в последний раз ходила туда с Быньговскими паломниками, пешком.

– Могила тогда была ещё целая, очень красивая, в мраморе. Вот ведь, ироды, взять и надругаться над могилой, это же грех!?

– Да, грех, и к тому же, преступление, записанное в уголовный кодекс. – Подтвердил я, – «Надругательство над могилой», называется. Но никто этим преступлением заниматься не будет, власть не позволит, – грустно закончил я этот тяжелый для меня – будущего юриста – разговор.

Через много лет, уже в 2002 году, мне попалась в магазине Невьянского музея книга местного издания под названием «Демидовские гнёзда», в которой был опубликован очерк В. Санина «На Весёлых горах».

На первой странице, в сноске, наш уральский писатель-краевед Юний Алексеевич Горбунов (ныне редактор журнала «Уральский следопыт») рассказывает, как он разыскал забытый очерк забытого журналиста.

«В. Санин – псевдоним уральского журналиста Владимира (Василия) Николаевича Афанасьева, который в 1908 году был фельетонистом газеты «Уральская жизнь». Однако очерк «На Весёлых горах» был издан отдельной брошюрой в 1910 году и отпечатан в типографии газеты «Уральский край», и больше не переиздавался. А брошюра, насколько нам известно, наличествует только в фонде библиотеки Свердловского областного краеведческого музея».

Этот очерк сильно меня заинтересовал, о моих родных краях всё написано и о нашем народе, век тому назад.

Попытался выяснить судьбы некоторых героев очерка, в том числе возницу автора Григория Селиверстовича Ваганова, Невьянского начетчика – Афанасия Трофимовича Кузнецова, Николая Трефиловича Филатова – иконописца из Уткинского завода, сына известного в своё время на Урале начетчика и иконописца Трефилия Филатова.

Наставник Невьянской общины старообрядцев Василий Панфилович Васильев, выслушав меня, сказал, что Вагановых среди Невьянских староверов было много, но Григория Селиверстовича он не знает, и не слышал о таком. А вот о начетчике Кузнецове он слышал много хорошего:

– Это был очень грамотный человек, не раз вступал в горячие споры и диспуты о старой вере. Как активный борец за свою веру, он в тридцатые годы был репрессирован, осуждён и отправлен в лагерь для заключённых на Алтае, где впоследствии был расстрелян.

В. Санин кратко описал в очерке историю Невьянской башни, где, по преданию, долгое время томился в заключении один из старообрядческих подвижников, и к которой паломники, собираясь в Невьянске в дорогу на Весёлые горы, шли поклониться.

Пытаясь разгадать, кто же из старообрядцев страдал в ней, я случайно наткнулся на книгу «Проблемы самоидентификации горнозаводского населения Урала», где вычитал, что в башне сидели несколько кержаков, помещённых туда именно за свою веру. Один из них инок Максим – старообрядческий писатель. Возможно это тот самый инок, схороненный на Весёлых горах, куда вначале и направлялись паломники.

Другое предание о Изосифе, который жил в лесу возле деревни Галашки. Власти разыскали его скит и посадили старца в тюрьму башни. Люди помогли ему бежать.

«Они подпоили стражу, передали Изосифу носки, связанные суровой ниткой, и велят ему распустить их, сделать шнур. По нему старец поднял на башню веревку, по которой он и спустился. После этого старца никто не видел. А случай этот был исключительный, сбежать из темницы башни – это небывалое событие!»

Всё это рассказал житель Галашек Симон Павлович Замоткин (жил он в XIX веке), и быль эта долго переходила из уст в уста в династии Замоткиных.[11]

Третий сиделец башни был

«Прадед Виктора Афанасьевича Неклюдова, жил в Быньгах и долго не женился. Наконец-то выбрал себе невесту из старообрядок, а управляющий Быньговского завода и заодно с ним церковные служители заставляли его венчаться в церкви. Старообрядец отказался, тогда его посадили в тюрьму башни. Однажды вывели его на балкон связанного с повязкой на глазах и говорят: «Будешь венчаться?».

«Нет, буду брачиться только в своей часовне!».

Тогда тюремщики стали угрожать, что столкнут его с балкона, а старообрядец только просил развязать ему руки для последнего креста: «Я умру в своей вере!» Но его снова увели в подвал. Так повторялось несколько раз. Но вот, на Быньговском заводе случилась авария, и срочно понадобился кричной мастер (им был Неклюдов). Тогда управляющий, несмотря на то, что церковь весьма активно вела борьбу за переход из старообрядчества в православие, таки приказал освободить нашего героя: «Отпустите этого непокорного кержака, пусть женится, как ему вздумается!».

Так и остался старообрядец в своей вере».[12]

Так что, любой из этих перечисленных героев вполне заслуживали поклонения паломников.

Истинность событий, описанных выше, не подтверждена историческими документами, старообрядцы опасались хранить письменные доказательства причастности к своей вере, на которую были гонения со стороны властей и церкви, поэтому все события имеют лишь устные пересказы, семейные предания и легенды. Но, учитывая, что ложь у них, как кража и сквернословие, почиталась за великий грех, думаю, что этим устным доказательствам вполне можно доверять.

Очень образно описал В. Санин могилы иноков:

«Первой оказалась могила Гермона. Перед моими глазами открылось оригинальное зрелище. Поляна площадью десятин в шесть, окружённая сплошной стеной столетнего леса, отстоящая на десятки вёрст от жилых центров, представляла собой густонаселённый табор. На всех направлениях виднелись сотни повозок, палаток, дымились костры, и вокруг всего этого копошилось бесчисленное множество людей – мужчины, женщины, дети.

Женщины, все без исключения, были в белых рубашках, чёрных сарафанах и чёрных же платках на голове. Мужчины – большинство в длинных кафтанах, похожих на подрясники православных дьячков. Оказалось, ждали иконы. Со всех сторон большими толпами паломники направлялись под дощатый навес, помещающийся в самом центре поляны. Войдя под навес, старообрядцы быстрым движением творили двуперстное знамение и клали земные поклоны по направлению простой деревянной колоды, под которой и покоился прах достопочтимого старца».

Сейчас в этом месте находится старое кладбище посёлка Карпушиха. Поляна заросла лесом, описанный навес отсутствует. Когда я привёл строки из очерка нынешним паломникам, посетившим могилу инока Гермона, и сведения, что там собиралось около шести тысяч человек, они были изумлены и смотрели на меня с недоверием, так как не видели ни поляны, ни навеса, ни колоды. Они не могли понять, что прошло сто лет с описываемых событий, и природа сделала своё дело.

На могиле инока Максима. (Около трёх вёрст от могилы о. Гермона, ныне новое кладбище в п. Карпушиха):

«Меня поразила удивительная тождественность развернувшейся картины со вчерашней, та же поляна, та же могила и навес над нею, та же обстановка, то же действие и то же оживление, – продолжал описание Санин.

Сюда приехал несколько опоздавший на первую могилу художник В. А. Кузнецов, главная цель приезда которого заключалась в том, чтобы зарисовать наиболее типичные старообрядческие лица.

Нам указывали то на одного, то на другого популярного старообрядца. Вот богатей из Невьянска, вот из Сибири, а вот из Екатеринбурга, паломничающий ежегодно со своей семьёй. Но удивительно не оригинально все они вели себя здесь. Казалось, что все пять тысяч старообрядцев, паломничающих на Весёлых горах, были из одной семьи. Так у них всё было общее и одинаково, начиная с костюмов и кончая последней краюхой хлеба. Я обратил на это внимание одного из своих собеседников.

– Да, Весёлые горы – это евангельская страничка нашей жизни. Здесь мы все равны, было ответом».

На могиле инока Григория (от могилы о. Максима 5 вёрст):

Местность у о. Григория была живописнее всех остальных могил. В особенности красива группа камней, расположенная у самой дороги и служащая как бы преддверием поляны с могилой. Камни носили название Потной горы. Подвижник Григорий был иконописцем и по преданию большую часть своих икон написал на вершине названной группы камней, откуда открывался поэтический вид на окружающий лес – ближайшие горы и долины».

На могиле о. Павла. (самая дальняя от Карпушихи):

«Могила о. Павла расположена у самой подошвы горы Старик, считающейся самой высокой в центре гор Среднего Урала.

Молились на последней могиле буквально круглые сутки. Чрезвычайно красива и поэтична была последняя ночь на 29 июня (по старому стилю). Молитва закончилась в час ночи. После молитвы над тысячной толпой на возвышении появилась худощавая хрупкая фигурка начетчика А. Т. Кузнецова с белокурой головой и с блестящими глазами. Лицо Кузнецова освещал пламенем свечи старец – инок Антоний.

Кузнецов обратился к паломникам с речью, в которой призывал верующих хранить заветы Христа, о любви и правде, которую так стойко осуществляли в жизни досточтимые подвижники Весёлых гор.

Голос проповедника плавно лился в толпу в тишине звездной ночи, так гармонировавший с народной проповедью на поляне. Наблюдавший эту картину художник воскликнул:

– Да, это же, первый век, и пред нами первые христиане!

Совершенно справедливо, что молившиеся перед нами христиане 20 века удивительно были похожи на первых христиан».

По легендам и рассказам паломников В. Санин сделал краткое описание жизни достойных старцев:

«Подвижник Григорий был иконописцем и, по преданию, большую часть своих икон написал здесь на горах».

Между тем, краевед из Первоуральска В. Н. Трусов установил, что инок Григорий произошёл из семьи Невьянских иконописцев Коскиных.[13]

Обучался он у П. Ф. Завёрткина. В 1766–1767 г. по поручению заводских старообрядцев ездил в Москву и Петербург, затем ушёл в скит инока Максима, и они оба принимали участие в старообрядческом соборе 1777 года на Невьянском заводе, посвящённом вопросу о священстве. Около 1781 года вместе с братией удалился на Весёлые горы, в леса, где и оставался до самой смерти. Но установить точную дату его смерти не удалось.

А вот дата смерти инока Максима – примерно 1782–1783 год, то есть через два года после того, как о. Григорий пришел в его скит. Не известно, в каком возрасте умер о. Максим, но явно в почтенном возрасте, как и о. Григорий.

Санин в очерке написал, что о. Максим умер в 1782 году, что совпадает с данными краеведа Трусова, а в отношении о. Григория, он указал, что умер он в 1731 году. Это явно расходится с изысканиями краеведа о том, что о. Григорий принимал участие в соборе в 1777 году. Полагаю, что В. Санин получил в отношении даты смерти о. Григория не совсем точные сведения, или допустил ошибку при написании очерка.

О схимнике о. Гермоне Санин не получил никаких сведений, ни о его рождении, ни о его смерти. По рассказам старцев, о. Гермон был отмечен строгой постнической жизнью, и смерть его относят к началу второй половины 18 века, то есть он был современником иноков Максима и Григория, и, возможно, они знали друг друга и встречались за общими молитвами.

Об иноке Павле Санин написал:

«Он умер позднее других отцов-схимников, в начале 19 столетия, и его перед смертью посещал житель Невьянского завода Ф. И. Карфизов, (по уточнённым данным Карфидов), которому он сказал, что более его в живых не увидят, и заповедал похоронить его, где жил, на болотистом месте под открытым небом зимою и летом. Вскоре после этого подвижника нашли мёртвым».

Мать моя, посещающая горы в начале 20 века, говорила, что слышала от стариков, что отца Павла убили злые люди. Думаю, что он предчувствовал близость смерти или же знал об угрозах его убийства.

Что поделаешь, враги и убийцы христиан были всегда, с первого века до наших дней. В ночь на Пасху 18 апреля 1993 года в мужском монастыре Оптиной пустыни были зарезаны кинжалом иноки Трофим и Ферапонт, иеромонах Василий. Их убийца Николай Аверин, по версии следствия, был сатанистом. А во время следствия, он был признан душевнобольным и направлен на принудительное лечение.

Видимо и убийство о. Павла тоже совершил по своей воле кто-то из врагов старообрядчества.

Я всё-таки предполагаю, что В. Санин был на Весёлых горах в 1908, а не в 1910 году, то есть в период, когда он работал в газете «Уральская жизнь». А в 1909-10 гг., его имя, как указывает Ю. Горбунов, уже исчезло с полос газет. Напрашивается вывод, что он уже не работал в газете, и чего ради ему было отправляться в горы на могилы старообрядцев, тем более, что сам он не был кержаком и шёл туда не молиться, а, скорее, по заданию редактора. Свою же брошюру «На Весёлых горах» он издал в 1910 году, когда уже в газете не работал, а был импресарио известной тогда певицы Надежды Плевицкой и сопровождал её в гастрольных поездках по стране. Ему, в тот год, просто некогда было посещать Весёлые горы, так как это, в те времена, требовало немало времени.

Полагаю, что В. Санин – он же Василий (или Владимир) Николаевич Афонасьев, посетил святые места летом 1908 года, когда моей матери было тринадцать лет, и она в это же время ездила с родителями на эти могилы и, возможно, пути их с журналистом пересекались.

Также ярко и образно В. Санин описал и кликушество. Приведу краткий отрывок из его очерка:

«Я, желая быть ближе к центру богослужения, поместился под навесом неподалеку от икон и могилы. Пахучий дым ладана, тревожное пламя свеч и религиозное объединение тысяч людей путём общего пения стихир поднимало настроение. Вокруг меня везде были видны умилённые лица, горящие глаза, молитвенно сложенные руки. Если и бывает, что творится чудо, то именно в такие моменты массового увлечения верой в молитву.

В один из таких моментов,… неожиданно раздался неистово-пронзительный нечеловеческий крик:

– А…а…ах! Не хочу! О…о… о… Ой, пустите… всё равно не выйду! О…х, пустите, проклятые!!!

Все вокруг вздрогнули и как-то целыми толпами качнулись в разные стороны, поспешно начали креститься. Крики периодически повторялись. Впереди меня, человек за пять, я увидел молодую женщину, в судорожных конвульсиях бившуюся в руках у троих мужчин, крепко её державших. Лицо женщины было страшно искажено…

Вскоре за первой кликушей в разных сторонах раздались такие же выкрики других. Всего на могиле о. Гермона проявили себя пятнадцать кликуш… Число кликуш на последней могиле о. Павла возросло до сорока. Их вид и выкрики ужасно нервировали, в особенности женщин. Последние при крике кликуш тревожно озирались по сторонам, крестили рот, затем, крепко сжав губы, клали на них два пальца и так оставались стоять все богослужение. Впоследствии я узнал, что делали они это для того, чтобы бес, вышедший из кликуши, не вошел через рот в одну из них…»

О кликушах я тоже с детства слышал много разного: что они беснуются во время молитвы, вопят, кричат не своими голосами, иногда мужскими, называют себя другими именами. И всегда они говорят после, что в них вселился бес. В основном это девушки и женщины, случаи кликушества у мужчин очень редки, но встречаются. В народе таких называют одержимыми. Даже в Святом Евангелии приведен случай, как Иисус, встретив одержимого, сумел выгнать из него беса, тем самым вылечил его. (Евангелие от Марка гл. 5).

В толковом словаре В. Даля: «кликуша – кто кличет, одержимый родом падучей, которой особо подвержены бабы: при корчах теряется сознание и больная кричит неистово, звериными голосами, изрыгая брань, беснующаяся».

В советском энциклопедическом словаре более краткое толкование этого слова: «Кликушество – проявление истерии – причитания, выкрики с бурной жестикуляцией, судорожными припадками».

И, наконец, в толковом словаре С. И. Ожегова: «Кликушество – нервное истерическое заболевание женщин, выражающееся в судорожных припадках и взвизгиваниях».

Полагаю, что все эти толкования не соответствуют истине в полной мере. Я знал одну женщину средних лет, в нашем селе, про которую мать говорила, что она иногда, во время молитв, кликушествует, да так сильно беснуется, что её с трудом удерживают несколько сильных мужчин. А она с виду невысокая, неказистая, не атлетка, обычная сельская женщина, только взгляд у неё, как я заметил, какой-то пронзительный и недобрый.

Однажды в магазине я стоял в очереди, там же впереди, за несколько человек, стояла эта женщина (не буду называть её имени, так как живут ещё её родные). В это время стоящая перед ней девушка впустила, как обычно, свою знакомую и стала задом теснить кликушу. И та, неожиданно для всех, без какой-то веской серьёзной причины, не при молитве, вдруг истерически закричала на весь магазин: «Ты что пятишься, как конь!? Что лезешь на меня задом! Я этого не переношу! Ах, ты…проклятая!!»

Знакомые ей женщины стали её успокаивать и даже пропустили к прилавку, чтобы она побыстрее купила хлеб, что она и сделала и несколько успокоилась. Но уходя из магазина, уже открывая дверь, вдруг обернулась и так дико и злобно, как зверь, посмотрела на девушку, что всем стало страшно за неё, и воцарилась тишина.

«Она же, кликуша, – тихо сказала стоящая рядом старушка, когда та уже покинула магазин. – Не приведи, Господи, с ней связываться! В ней же бес сидит».

Сейчас, когда я достаточно пожил на свете, изучал в институте судебную психиатрию, психологию, повидал много всего, и в жизни, и в судебной практике, думаю, что эта несчастная женщина-кликуша, жила с нездоровой психикой. И когда возбуждалась от чего либо, даже от молитвы, от тесноты или духоты в толпе, у неё и проявлялся этот психический взрыв душевного состояния. А что в неё влез бес, я сильно сомневаюсь, так как в настоящее время, когда многие не верят в Бога и питаются, не перекрестив рта, случаи кликушества стали очень редки. Это подтвердил при нашей беседе и настоятель Невьянской часовни В. П. Васильев.

– А ходят ли сейчас паломники на Весёлые горы? – спросил я.

– А как же! Ходят! – с душевной радостью отозвался он. – Три года назад возобновились молитвы на могилах святых отцов. Народу, по сравнению с прошлыми временами, пока немного, но число их с каждым годом растет! А ты, (у старообрядцев не принято «выкать» между собой, они обращаются к единоверцам, как к родным людям), как знаешь о Весёлых горах?

– Мать моя неоднократно бывала там и всегда с восторгом рассказывала об этом.

– Да, в прежние времена, каждый почитатель нашей веры, считал своим долгом посетить эти святые могилы.

Я рассказал, как мы зимой ходили туда на лыжах, когда могила о. Павла уже была взорвана.

– Да, все эти варварские акты и запреты значительно подорвали нашу веру, – печально закончил Василий Панфилович.

Летом 2009 года я всё же решил посетить Весёлые горы вместе с паломниками, так как хотелось сравнить настоящее и прошлое этих мест, описанное В. Саниным.

Васильев одобрил мою затею и сказал, что проблем не будет, у них всё организовано, и вахтовая машина «вездеход», и питание.

8 июля 2009 года я приехал на своей машине в посёлок Карпушиха, откуда паломники начинают свой путь к могилам праведников.

Весёлые горы – это условное обобщённое название местности на Среднем Урале. На самом деле, каждая гора имеет свое название. Это как бы череда гор, которые протянулись с юга на север по восточному склону Уральского хребта, начинаются недалеко от Карпушихи и заканчиваются у поселка Висим. Почему Весёлые? Возможно, так их называли «Весёлые» люди, которые скрывались там от властей, демидовских стражников и гонений никонианской церкви, после раскола. А может просто красивые Весёлые места, где и дышится легко, и смотреть приятно на эту чудную первозданную природу.

В. Санин не упоминает в своём очерке о посёлке Карпушиха, так как его ещё не было, и места здешние были довольно пустынные, таёжные, удалённые от заводов и деревень.

По вершинам Весёлых гор проходит условная граница Европа – Азия. Это наиболее высокие вершины: Белая, Поперечная, Билимбай, Старик-камень и другие. Среди гор через леса и болота весело бегут ручьи и небольшие быстрые речки. Те из них, что текут на восток, впадают в реку Тагил, а которые на запад – в чудную горную красавицу Чусовую, которая несёт свои быстрые воды в Каму. Раньше, до строительства железной дороги, по Чусовой сплавляли всю продукцию Невьянских и Тагильских заводов. Висим – родина замечательного уральского писателя Дмитрия Наркисовича Мамина – Сибиряка. Вся территория Весёлых гор входит в охранную зону Висимского заповедника.

Остановился я в Карпушихе, недалеко от маленького магазина, в котором местные и приезжие покупают необходимые продукты. Здесь же, поблизости от магазина, асфальтированную автотрассу Кировград – Лёвиха, пересекает насыпная каменистая горная дорога, уходящая от старого кладбища, где находится могила о. Гермона, в сторону Весёлых гор. Там же недалеко находится и новое кладбище, где могила о. Максима.

У перекрёстка встретил группу паломников – шесть пожилых женщин и статного сребробородого старца. Разговорились, они из Нижнего Тагила, посетили накануне все могилы и только что пришли с могилы о. Гермона. Сказали, что на вечернюю молитву вчера там собралось около восьмидесяти человек. В основном из Невьянска, Нижнего Тагила, Ревды, Полевского, одна семья приехала на машине из Перми. Времена сменились, сейчас пешком сюда редко кто ходит, в основном все паломники добираются на машинах или заказывают маршрутные такси. Вот и мои новые знакомые ждали маршрутку, которая вчера их привезла, а сегодня увезёт обратно домой.

Вскоре стали собираться другие паломники, которые посетили старое кладбище и сейчас собираются в горы на могилы других иноков. Большинство было из Невьянска, подъехал на своем вездеходике и В. П. Васильев. Собралось десятка три людей. В основном, это были женщины среднего и пожилого возраста, мужчин и старцев – раза в три меньше, было несколько детей из Невьянска.

Узнав, что я пишу очерк о старообрядцах и намереваюсь описать своё посещение могил святых отцов вместе с паломниками, один пожилой мужчина из Нижнетагильской общины стал горячо возражать.

– А мы не хотим, чтобы о нас писали! – азартно начал он. – И, вообще, чтобы кто-то узнал о нашем молении на святых могилах!

К нему присоединился старец из Ревды, с клиновидной бородкой, который стал поучать меня, полагая, что я не знаю истории старообрядчества.

– Мы не относимся к официальной церкви. Нас она всегда притесняла, поэтому мы не хотим, чтоб кто-то знал о наших молениях.

Я стал объяснять, что сам из старообрядческой семьи, крещён по нашей вере, с погружением, убеждённый сторонник своей веры и ничего богохульного писать не собираюсь. Привёл строки из очерка В. Санина, что главы общин сто лет назад, наоборот приветствовали, что их паломничество предают гласности, многие с удовольствием беседовали с журналистом о проблемах старообрядчества, а начетчик Кузнецов и отец Увар, руководившие молитвами, даже позировали художнику, который написал их портреты.

Но мои оппоненты смотрели на меня с сомнением.

– Нет, мы и вот эти две женщины тоже не желают, чтобы вы присутствовали при молении и писали об этом!

Сам настоятель Невьянской общины в это время отсутствовал, уехал кого-то встречать. Мне не хотелось заводить распри среди единоверцев и хотя остальные старообрядцы из других общин не возражали и с интересом говорили со мною о проблемах современной религии, я всё же решил посетить могилы один.

Но этот случай говорит о том, что некоторые современные староверы часовенного толка, предрасположены к тайному и скрытному ведению своих религиозных обрядов. И этому не стоит удивляться: за 350 лет репрессий и гонений на старую веру, некоторые верующие переходили, и сейчас ещё переходят к обособленному образу жизни. Поэтому, за период существования старообрядчества возникло множество сект, толков и согласий. Есть обособленные согласия, состоящие из старообрядцев нескольких сел и деревень или представителей одного района. Такое дробление и обособление староверов приводит к тому, что молодёжь уходит от своих общин и попадает в сети сектантов, которые сейчас действуют очень активно, вовлекая в свои организации значительное количество новых прихожан.

Некоторые из старообрядцев и сейчас стараются духовно отделиться от государства, отказываются от паспортов, пенсий, не участвуют в переписи населения и в выборах в государственные органы. Но истинные староверы никогда не уходили от мира добровольно и не игнорировали государственную власть, которая зачастую обращалась с ними не по-божески. В тайные скиты и в пустыню уходили, как правило, одинокие иноки, не терпящие суеты мирской, или же раскаявшиеся грешники для очищения души, или небольшие группы или семьи, вследствие разного рода насилия и репрессий. Так, например, ушла от мира семья Лыковых, неоднократно описанная в средствах массовой информации. Надо заметить, что все они и последняя из них Агафья Лыкова, не возражали, что о них пишут в газете и продолжают писать. А в настоящее время, и вовсе нет оснований к тайному проведению молитв и обрядов любой веры и даже секты, если она официально не запрещена законом и не наносит физических или психических травм верующим.

Братская трапеза на Весёлых горах

В конце своей работы над очерком у меня сам собою возник вопрос о перспективах старообрядчества и возможности объединения их снова в единую церковь, которая была до раскола.

Однажды при встрече задал такой вопрос настоятелю Христо-Рождественского храма Русской православной старообрядческой церкви (Белокриницкое согласие) в Екатеринбурге, что в районе ВИЗа, отцу Павлу Зырянову. Молодой священник глубоко задумался, видимо сам неоднократно думал над этим вопросом.

– Мы всегда готовы на единение и согласие всех староверов в единую церковь. Всё-таки одна вера, один Господь Бог, одни обряды и книги для богослужения, одни иконы и справляем одинаково все церковные праздники. Я тоже год назад служил молитву на могилах иноков Гермона, Максима, Григория и Павла. Нам нечего делить, но до объединения всё никак не доходит. Так и будут они, видимо, постепенно отмирать, так как число верующих часовенного толка, то есть беспоповцев, постепенно уменьшается.

Мы же находимся под управлением Митрополита московского и всея Руси, Корнилия. Ставка его в Москве на Рогожском кладбище, при Храме Рождества Христова. У нас есть храмы, монастыри, духовные училища, где готовят священников, и действует около 250 приходов по России. А у них сейчас мало грамотных пастырей и начетчиков, так что скоро и молитву вести будет некому.

На этот же вопрос В. Васильев улыбнулся, несколько саркастически и резковато ответил.

– Нам триста пятьдесят лет все предрекают и предсказывают, что мы скоро исчезнем в никуда или перейдем в никонианскую церковь! А мы всё живем и молимся, как наши отцы и деды, крестим детей и освящаем браки. Мы с момента раскола были гонимы, и у нас не было возможности готовить своих священников, поэтому службу ведут наиболее грамотные прихожане, наставники, уставщики и начетчики. Так сложилось исторически. Я тоже не учился духовной грамоте, всё получил в семье, от отца и других грамотных стариков. А сейчас обучаюсь самостоятельно и обучаю других. А по образованию я педагог, так что и наука педагогическая тоже помогает. – Он помолчал минуту и продолжил.

– Вот недавно был в госпитале, ногу лечил. Когда приходил в столовую на обед, творил, как положено молитву, крестился и приступал к трапезе. И никто не ёрничал, хотя там немало было молодежи. Народ меняет свое отношение к религии и к Богу. – Он благодушно погладил свою окладистую бороду и закончил на хорошей ноте. – А после, несколько молодых мужчин подходили ко мне и спрашивали, как им окреститься. Я рассказал, что являюсь настоятелем старообрядческой часовни в Невьянске и готов им помочь, если они пожелают принять нашу веру. Так что вера наша жива и будет жить дальше!

Конечно же, я с ним согласился в этом, хотя понимаю, что если так стремительно убывает население страны, и особенно русское, сельское население, без людей остаются многие деревни и села, и не только на Урале и в Сибири, но и в Центральной России, на Севере и даже в Московской и Ленинградской областях, то естественно, что снижается и число верующих, и, в первую очередь, поклонников старой веры, которые в большинстве своём живут в сельской местности.

Но не надо забывать, что кроме часовенных, есть ещё беспоповцы Поморской старообрядческой церкви, почти весь Север, и у нас на Урале и в Сибири есть поморские общины. А сколько живёт староверов в ближнем и дальнем зарубежье. Особенно много их в Прибалтике, Молдавии, Румынии, в Белоруссии и Украине, есть они даже в Южной и Северной Америке. Кто, когда, их считал?! И лишь иногда мелькнет в печати, что где-то там, далеко от исторической родины живёт большая община русских старообрядцев, которые сохранили язык, обряды и культуру своих предков!

Я задавал такие же вопросы и другим староверам, мужчинам и женщинам, в том числе и паломникам на Весёлых горах.

Одна из женщин прямо и категорично ответила, что надо всем старообрядцам разных толков объединяться с русской старообрядческой церковью, так как верующих, которые молятся, остается мало, в основном старушки и старики.

– Мы живём вскладчину, на общие деньги купили дом, собрали иконы и ходим туда, молимся, молодёжи нет. Сюда в Карпушиху приехали на «Газели», которую сами наняли на общие деньги, мы ни от кого не зависим, но живем трудно, никто никакой помощи нам не оказывает.

Старообрядец из Невьянска, мужчина средних лет, с небольшой бородкой, на мой вопрос ответил решительно,

– Нас три столетия все хоронят, пугают, что скоро кончится наша вера. А мы живы! Ходим по земле, крестимся и молимся, как наши деды и прадеды – двуперстием! Изменять ничего не хотим!

Какое похвальное уверование в свои силы, и в свою веру!

Как-то летом я принимал участие в субботнике по очистке мусора на старообрядческом кладбище в дачном поселке Таватуй. Собралось человек сорок, половина дачников, то есть, не коренных жителей посёлка, который вырос из старинной деревни того же названия.

Большинство из собравшихся – пенсионеры, но были и молодые мужчины и женщины. Самой активной была семья Железняковых из Москвы, которые пришли с маленьким сынишкой Лёвой. Они дачники, но живут здесь давно и считают эти красивые места своей второй родиной. Здесь похоронены их отец и дед. Приехали и представители Поморской Древлеправославной церкви из Санкт – Петербурга и Новгорода – молодые крепкие мужчины с опрятными бородками, Л. С. Соболева – доктор филологических наук, автор монографий по истории старообрядчества на Урале.

После трёхчасовой работы по уборке мусора с могил первых жителей этого поселка, провели собрание, на котором много было сказано по истории этой деревни и жизни старообрядческой общины Поморской церкви.

В Таватуе все жители, а их в лучшие годы доходило до тысячи человек, были старообрядцами этой общины. Представители других общин и религий здесь не приживались. У них была своя часовня, в которой крестили детей и проводили все традиционные обряды. Сейчас старожилов – староверов осталось не более ста человек, часовни нет, службы не проводятся. И вера их, понятно, угасает.

А всё началось с лихих годов перестройки, когда развалили местный совхоз и рыболовецкую артель, трудоспособному населению негде стало работать, многие стали продавать свои дома в этом красивом месте и уезжать в близлежащие города Новоуральск, Невьянск и Свердловск. А на месте старинных красивых деревянных изб стали строить несуразные кирпичные особняки, окружённые крепостными стенами из кирпича и камня. Так старинная деревня со своим самобытным укладом превратилась в дачный посёлок с узкими улицами и высоченными домами, явно нерусской архитектуры.

Я спросил приезжих пастырей, что они думают о возможности объединения всех староверов в единую старообрядческую церковь?

– Очень сомнительно, – ответил гость из Петербурга. – Слишком много разного у нас с другими староверами, особенно с поповцами.

А о положении дел Поморской церкви оба гостя, как мне показалось, ответили очень оптимистично и что она живет и развивается, хотя положение дел в том же Таватуе говорит о другом. Дай Бог, чтобы их оптимизм оправдался!

Автор на старообрядческом кладбище пос. Таватуй

Но возрождаются в области и единоверческие храмы. Несколько лет назад услышал, что в Верхнем Тагиле один старообрядец строит у себя на огороде свою часовню или церковь. Этот небольшой поселок, а сейчас у него статус города, я знал с детства. В пятидесятых годах прошлого века Верхнетагильский колхоз объединился с Быньговским колхозом им. Сталина, в котором состояла наша семья. Помню, как наши пастухи пригнали с Верхнего Тагила стадо коров, за тридцать километров. Переехали к нам в село и несколько колхозниц. А в 1963 году после службы в Армии, я работал монтажником на строительстве ВТГРЭС. Тогда там работали монтажники со всего Союза, их было более трёх тысяч. Весёлые были времена, дух романтики строек витал над этими горами!

Как только появилась возможность, я снова посетил знакомые места с целью пообщаться с местными старообрядцами. Только подъехал к городу, глянул с горы на этот замечательный пейзаж: огромный пруд, город, раскинувшийся среди гор, электростанцию и сердце забилось от воспоминаний молодости!

Проехал по городу на машине, на площадь, где замечательный мемориал павшим жителям города в нескольких войнах двадцатого века. В центре – высокий замечательный памятник, полукругом стелы с именами погибших горожан, по бокам два орудия времён Отечественной войны, с запаянными стволами, а сбоку, что меня поразило и обрадовало, пусковая установка с зенитной ракетой комплекса С-75, глядящей в небо. На таких я служил под Ленинградом и такого типа ракетой 1 мая 1960 года под Свердловском был сбит американский самолет-разведчик У-2. Ракета стоит в боевом положении, словно перед залпом. Впечатляет!

Побывал в историко-краеведческом музее, расположенном в здании 19 века. Небольшое помещение, но какие замечательные экспонаты! Экскурсовод Олеся провела меня по залам и вкратце поведала об истории города. Замечательный музей, в него бы только школьников водить, как много бы познали о своём родном крае!

Познакомили меня с настоятелем церкви. Молодой мужчина с бородкой, в служебной одежде – отец Сергий, по мирскому Сергей Самонович Комаров – пригласил в свой храм. Проехали по накатанной дороге на окраину города, на гору, откуда все окрестности, как на ладони. Церковь небольшая, но с куполом и с крестом, с крыльцом небольшим – всё, как положено. Зашли, поклонились образам.

– Вот он, весь на виду – Храм Архангела Михаила, – произнёс с некоторой гордостью за своё творение священник. – Есть алтарь, поэтому не часовня, а церковь. Подчиняемся мы Нижнетагильской епархии Русской православной церкви.

– А молитесь?

– Молимся, как все староверы, крестное знамение двумя перстами, молитвы по старым книгам, все обряды как у старообрядцев.

– А как крестите детей?

– По древнему, с трёхкратным погружением, как Иоанн Креститель крестил Исуса Христа и как крестили со времён крещения Руси.

Храм Архангела Михаила в Верхнем Тагиле. Фото С. Чумакова

Понравилась мне церковь, построена из кондового леса, всё сделано из сосны, как большинство старинных сельских церквей и часовен. От дерева и запах чудесный, ароматный, с примесью ладана. А главное, всё скромно: и алтарь, иконостас и столы с подсвечниками. Нравятся мне такие скромные небольшие храмы, без помпезности и позолоты, от которой слепнут глаза. Думаю, что пышным убранством злоупотребляют многие настоятели больших православных храмов РПЦ. Молитва среди роскоши и золота, не впечатляет. Христос не уважал богатство и роскошь, не нужна она при молитве и духовном обращении к Господу Богу!

– Когда и как пришла идея построить этот единоверческий храм? – спросил я отца Сергия.

– Давно. Я из старообрядческой семьи, у нас здесь более половины населения старообрядцы. И захотелось здесь у дома, на горе, где нет ни суеты, ни транспорта, ни ресторанов и кафе, построить такой храм, в котором бы могли молиться от всей души и сердца все, и старообрядцы и православные, все, кто верует в Исуса Христа! А начали строительство в 2006 году, через год храм был готов. Всё здесь скромно и просто. Ходят сюда в основном старообрядцы из своего города, а также приезжают из других городов и селений, в основном приверженцы старой веры, кто не терпит суеты и помпезности. У нас нет предпочтения знаменитым и богатым, в молитве все равны.

Настоятель храма Архангела Михаила о. Сергий Комаров

Вот так и молятся здесь! Так молились все древние христиане: Александр Невский, Дмитрий Донской, Сергий Радонежский и миллионы христиан до Великого раскола.

Видел и в г. Невьянске на месте старой автобусной остановки тоже строится, почти готов единоверческий храм, из кирпича – выглядит внушительно. Так что, растёт потихоньку число не только православных церквей, но и старообрядческих храмов для почитателей старой веры. А соединятся ли когда старообрядцы с никонианами, то есть православными христианами, один Бог знает! Но необходимо всё же исправлять ошибки Великого раскола, которые ничего хорошего не принесли нашему народу.

Прошлой осенью прошёл на теплоходе «Александр Радищев» по северным рекам и озёрам. Увидел много замечательных храмов и монастырей, принадлежащих Русской Православной церкви. Заметил, что храмов много, молящихся мало, в основном туристы и немногочисленные паломники, в основном из дальних мест. Что поделаешь, убывает население – убывает и число верующих.

Сейчас в стране, по моим личным наблюдениям, четыре категории россиян:

1. Кто не верует ни в какие религии, поэтому, понятно, что не молится и не справляет религиозных праздников. Их достаточно много.

2. Те, кто верует, но не молится, не ходит постоянно в храмы и не соблюдает посты. Это наиболее многочисленная группа населения, представителей разных религий, в том числе и старообрядцев.

3. Это те, кто ещё не определился в своей вере, но на всякий случай посещают храмы, особенно в религиозные праздники, «потусоваться», не всё же дома сидеть, постоять со свечкой, изобразить себя глубоко верующим, а если повезёт, то и засветиться на телекамеру. Среди них встречаются политики разного масштаба, члены правительства, их жёны, а также разного рода тусовщики из артистов, особенно полуоголённых певичек, надевающих на концерты огромные золотые кресты на живот, думая, что господь добавит им славы, а также писателей и журналистов. То есть всех тех, кого Иисус Христос называл лицемерами. «И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаться и молиться, чтобы показаться перед людьми» (Евангелие от Матвея. Гл. 6. П. 5.).

4. И, наконец, истинно верующие, кто верует, молится, постоянно посещает храмы или молельные дома, или комнаты, и соблюдает посты. Таких, к сожалению, очень мало и у старообрядцев, и у православной церкви. Полагаю, что их не более одного процента населения России.

И на Ладоге, на острове Валааме, и в Кижах, и в Других местах Русского Севера я спрашивал у экскурсоводов, есть ли в этих местах старообрядцы, и есть ли у них действующие храмы? Почти все отвечали, что не имеют информации или давали отрицательный ответ. И только один из них на Кижах сказал, что живёт поблизости несколько семей староверов, на острове есть даже их могилы, но сколько всего их проживает в округе, никто не знает. А ведь как раз Олонецкая губерния (ныне Карелия) и, особенно, Прионежье была после раскола центром старообрядчества. Именно там располагались первые староверческие скиты и монастыри, отсюда они тайно расселялись по всей территории России. Но видимо всё это не входит в историческую программу экскурсоводов, которые по-прежнему называют староверов еретиками и раскольниками.

И это несмотря на решение Поместного собора Русской православной церкви в 1971 году, который провозгласил, что Собор торжественно отменил клятвы (анафематствования) на старые обряды и на тех, кто их придерживается. То есть, староверы были объявлены настоящими христианами, которые могут везде креститься двумя перстами и публично справлять свои обряды и молитвы по старым книгам. Но, к сожалению, указанное решение Собора в большей части остаётся лишь на бумаге. А в реальной жизни, они всё ещё остаются в глазах иноверцев изгоями, еретиками и жестокими раскольниками, которые якобы даже своих единоверцев подвергают жестоким пыткам за отступничество. Понятно, что всё это блеф и литературная чушь неграмотных писак, но ведь пишут!

Не говорят о старообрядцах и не показывают их по телевизору, хотя РПЦ имеет свой канал, их представителей приглашают на разные дискуссионные передачи. Обходят вопрос о расколе и репрессиях староверов с момента раскола учёные историки, хотя от этих репрессий пострадало в процентном отношении к числу проживающего населения прошлых лет, значительно больше, чем в годы сталинских репрессий, о которых прочитаешь и услышишь во всех средствах массовой информации. Но молчат все, и политики, и религиозные иерархи, словно не было сотен тысяч казнённых и миллионы репрессированных староверов, за право веровать и молиться так, как им завещали отцы и деды.

А я убеждён, что старообрядцы – это люди замечательной древней русской культуры, настоянной на истинной христианской морали, наш генофонд Великой нации, носители высокой нравственности и человеколюбия, сохранившие лучшие физиологические и духовные качества, трудолюбие и взаимопомощь. Ну не черпать же этот генофонд от современных стяжателей или бездельников, кто целыми днями сосут пиво, курят сигареты, вкалывают себе наркотики и говорят между собой на безобразном полу-блатном жаргоне. Сейчас вся надежда на те здоровые силы, на тех людей, кто сохранил в себе природное здоровье и силу, высокую духовную культуру, ещё не отравленную современной моралью распущенности и вседозволенности.

Да храни Вас Господь!

Рождество

Славься наш праздник на тысячи лет,

Согрей мою душу суровой зимою.

Христос в эту ночь появился на свет

И стал навсегда путеводной звездою.

Мы елку нарядим и свечи зажжём,

Мы вечную славу споем тебе с мамой.

И памятью детства под звёздным дождём

Очищу себя, как молитвою в храме.

И в свете небесном святого креста

Наполнится день этот счастьем и болью.

Народ припадает к иконе Христа

C великою Верой, Надеждой, Любовью!

Пасха

Христос воскрес! Христос воскрес!

Благая весть сошла с небес.

Народ ликует, в храме звон,

И радость льёт со всех сторон.

Земля цветёт, скворец поёт,

Бурлит река, весна идёт!

В избе за праздничным столом

Гостей на праздник соберём.

Раскрасим яйца, куличи,

Пирог достанем из печи.

В святом углу сияет крест –

Христос воскрес, Христос воскрес!

Христос, воистину, воскрес.

Старательские страсти

Золото! Некоторые наши старики высказывались раньше, мол, говорить об этом металле можно, только перекрестившись! Слишком много греха с давних лет совершили люди из-за него. Да и вправду, металл этот одних делал богатыми, других бедняками и несчастными людьми, но никого не сделал счастливыми.

Несмотря на небольшое содержание в недрах земных, люди познали его с первобытных времён. Сначала случайно находили самородки и удивлялись его красивому светло-жёлтому цвету, похожему на закат солнца, необычайно тяжёлому весу, хорошей ковкости, что позволяло с помощью простых булыжников делать из него разные полезные вещи: ножи, посуду, украшения и предметы религиозного культа. Так, в Ветхом Завете неоднократно упоминается, как древние евреи отливали из него «Золотого тельца», то есть своего языческого божка.

В Древней Руси наши предки золото не добывали, нет таких сведений. Оно приходило к ним через торговлю или завоевательные походы, а также при раскопках древних могил и курганов, как, к примеру, знаменитое скифское золото.

Впервые в России оно было открыто официально лишь при освоении Урала, в середине восемнадцатого века. Считается, что произошло это как записано в документах Екатеринбургской канцелярии главного заводоуправления: «1745 года мая 21 дня, …раскольник Марков …усмотрел между Становой и Пышминской деревнях дороги наверху земли светлые камешки, подобные хрусталю, и для вынятия их в том месте землю копал глубиною с человека, сыскивая лучшей доброты камней. Только хороших не нашел и между оными плиточку, как кремешок, на которой знак с одной стороны в ноздре, как золото и тут же между камешками нашел таких же особливо похожих на золото крупинки три или четыре, а подлинно не упомнит». Опробованием образца и было установлено, что на Урале есть золото.[14]

Академик В. В. Данилевский со ссылкой на архивный материал сообщал, что золотые руды в районе Невьянска открыты в 1769 году крестьянами-рудоискателями Третьяковым с сотоварищами. Но я думаю, что первые золотодобытчики находили его и раньше в самородках, которых немало попадало в те времена повсеместно, в том числе и в нашем селе Быньги, но опасаясь закона и не желая отдавать его властям за бесценок, они просто переплавляли его и прятали до лучших времен. Известно от стариков, что самородки золотые нередко находили в наших местах случайно, при рытье колодцев, погребов, землянок, а позднее, при рытье шурфов и небольших шахт, а также при добыче золота, иногда тайным образом.

Об этом драгоценном металле в наших краях, в Невьянском районе, я узнал в раннем детстве. У нас в селе вдоль реки Нейва, по улице, называемой в те годы Лягушанкой, были пробиты четыре разреза, где добывали золото гидравлическим способом. Вскрывали грунт до золотоносных песков и пород, а затем сильной струёй воды намывали песок, из которого после добывали золото. Если при этом попадала твёрдая порода, её взрывали. Вот этих-то взрывов мы, дети, боялись больше всего. Помню, как моя няня старшая сестра Татьяна загоняла меня в кровать и, закрыв шубами, говорила тревожным голосом: «Сейчас бурять будут! Прячься скорее!»

Я прятался под одеялом и затихал, так как от взрывов тряслась изба и звенели стёкла в окнах. После узнал от взрослых, что на разрезах добывают золото. Но однажды весной в сильный паводок все четыре разреза были затоплены, и гидравлика переехала вниз по Нейве, за Леснушку, где продолжали работать в разрезе, названном Гвардеец, ещё много лет, пока по этим местам не пошла драга.

Старательство же у нас зародилось ещё в девятнадцатом веке. В годы революций и гражданской войны золотодобыча прекращалась, но после снова возобновлялась, так как стране был нужен, как воздух этот драгоценный металл, на который покупали станки и паровозы.

Название «старатель», я думаю, произошло от слова «стараться», то есть так стали называть золотодобытчиков за их усердное желание и умение работать на этой тяжёлой работе, зачастую под землёй, в опасных условиях, надеясь при этом быстро разбогатеть. Азартное это занятие, как карточная игра. Попадётся хорошая делянка, с богатым золотом, разбогатеет человек, а если не идёт золотишко, то разоряется и начинает распродавать всё нажитое и всю заначку, и остаётся он «гол, как сокол». В толковом словаре Ожегова сказано проще: старатель – рабочий по кустарной добыче золота. Думаю, что не совсем полно отражается истинный смысл этой профессии. Старатели добывали не только золото, но и другие благородные металлы и камни, например платину, серебро, алмазы и т. д.

До 1861 года добыча золота и платины, которую также добывали на Урале, велась за счёт крепостных крестьян и мастеровых, что хорошо описано Дмитрием Наркисовичем Маминым – Сибиряком и Павлом Петровичем Бажовым.

Тяжкая невыгодная работа, на хозяина, не способствовала развитию золото – платиновой отрасли. Принудительный труд не был выгоден ни хозяину, ни работнику, ни государству. Только с отменой крепостного права старательство на Урале стало развиваться быстрыми темпами. Богатые предприниматели строили рудники, прииски, шахты, где добывали как рассыпное, так и рудное золото. Тогда же появилось много старателей. В начале двадцатого века стали строить драги. Это плавучее приспособление, с которого добывали золотоносный песок со дна рек, прудов и озёр. Первые драги привозили из европейских стран, а затем изготовляли на своих отечественных заводах. Так, с 1902 по 1915 год только на Невьянском механическом заводе было построено 27 драг, которые работали на местном и Старом быньговском пруду, а также на горных реках Урала и Сибири.

Драга – это настоящая плавучая фабрика по добыче золота и платины, где процесс начинался с добычи песка и руды, затем всё дробили, промывали и получали готовый драгоценный металл.

В пятидесятые годы около Невьянска, на Мокром разрезе, стали строить драгу для добычи золота, вниз по реке Нейве. Через некоторое время она уже копала своими ковшами дно реки и всех стариц, озерков, разрезов. Рёв и грохот этого гигантского монстра раздавался на десять километров.

Помню, в пятом классе учительница водила нас на экскурсию на это невиданное в наших краях сооружение. Мы по трапу взошли на огромное, качающееся на воде, судно. Схожесть с кораблём добавляли висевшие на бортах спасательные круги, сигнальные огни и помещение драгера, напоминавшее капитанский мостик. Огромные ковши черпали со дна и вытряхивали на конвейер породу, доставляемую на специальную площадку, где два огромных стальных бегуна дробили её. Мелкие куски затем промывали и добывали из них золото. Остальная отработанная порода также по специальному конвейеру вываливалась позади драги, создавая песчаные горки и насыпи. После экскурсии нас высадили по трапу на берег, но мы все, на некоторое время, оглохли от этого ужасного скрипа и скрежета деталей, грохота падающей породы и работы тяжёлых бегунов и ковшей.

Думаю, что золото, конечно же, нужно было для страны, но драги, всё-таки, должны работать на глухих таёжных речках и озёрах, а не посреди большого села, где проживало более пяти тысяч человек. Наша драга за двадцать лет работы с 1950 по 1970 добыла около четырёх тонн золота. Но она же испортила русло красавицы Нейвы и устья небольших речушек и ключей, впадающих в неё. Почти двадцать лет жители восточной окраины Невьянска, села Быньги, деревень Нижние и Верхние Таволги, Сербишино вынуждены были слушать этот шум и грохот круглые сутки. Драга нарушила луга, леса и перелески вдоль реки, где раньше было много черёмушника, грибов и ягод, выгонов для скота, покосов и пашен. В нашем селе было снесено немало домов и огородов вдоль Нейвы. Может, поэтому в ноябре 1970 года драга № 53 по предписанию санэпидстанции была остановлена по причине сброса промывочной воды, замутнённой сверх санитарной нормы.

Полагаю, что правильно поступили районные власти, хотя и с опозданием. Экологический ущерб явно превышает стоимость добытого золота. Природа постепенно заращивает все глубокие раны, нанесённые драгой, но восстановить прежнее русло реки уже невозможно.

Кроме больших приисков, рудников, шахт и драг, народ добывал золото кустарным ручным, так называемым «мускульным», способом, объединяясь в старательские артели. Обычно, кто – то из опытных рабочих оформлял делянку, то есть место, выделяемое для добычи золота, собирал артель из нескольких семей и приступали к работе.

С середины XIX века на Урале повсеместно, где велись горнодобывающие работы, создавались специальные органы, контролирующие добычу металлов, в том числе и золота. Общий контроль над горной промышленностью осуществляло Уральское горное правление, которое находилось в Екатеринбурге. В округах надзор осуществляли горные инженеры. Были также и окружные ревизоры, которые занимались отводом участков, правильным ведением горных работ и соблюдением техники безопасности. Они же должны были пресекать хищение золота, так как владельцы приисков и, особенно, старатели, нередко продавали добытое золото перекупщикам, которые за золотник давали большую цену, чем государственная казна. Учитывая большие территории Урала, где водилось золото, и малое количество ревизоров и служащих горной полиции, было немало случаев хищнической добычи драгоценного металла. Существовали и незарегистрированные небольшие старательские артели или одиночные добытчики, которые тайно уходили в глухие места, по берегам таёжных ручьев и речушек, где с помощью простецких инструментов: кайла, лопаты и старательского ковша или лотка, втихую, намывали золотой песок, которой сбывали перекупщикам.

Жизнь таких добытчиков была страшно тяжела. Работали вечно в страхе быть обнаруженными горной стражей или агентами ревизоров, жили в шалашах у речек, в глухомани, где тучи мошкары, комаров и оводов, которые пили кровь этих бедных мучеников. Но никакие власти, ни при царе, ни в годы советской власти, не могли полностью истребить этих браконьеров.

Подавляющее же большинство старателей работали в соответствии с законодательством, постоянно оформляли разрешение на добычу благородного металла. Такие письменные документы брали многие жители села ещё в довоенное и послевоенное время и кормились этой работой. Очень много быньговских старателей участвовало и погибло в трёх войнах: Финской, Великой Отечественной и Японской. Те, кто вернулся живым, продолжали эту работу.

Мой старший брат Авдей, демобилизовавшись с флота в 1946 году, со своим сватом Фёдором Барановым мыли золото в свободное от работы время на старых разрезах, которые остались после гидравлики. Помню, как 7 апреля 1947 года, в праздник Благовещения, вся наша компания: брат, его жена Сима, сестра Таня, Фёдор Баранов, да мы с братишкой Георгием, отправились посмотреть место для добычи золота. Стояла тёплая погода, даже гроза началась под вечер, но лёд на разрезе всё ещё стоял. Мы все пошли берегом, а Сима решила по льду, напрямик.

– Куда ты? Провалишься! – закричал брат.

– Да ну! Лёд вон, какой толстый, плясать можно, – засмеялась она и топнула ногой, как в пляске. И в ту же секунду провалилась под лёд с головой. Хорошо, что вынырнула в ту же лунку. Брат быстро подполз к ней и вытащил за руку. Пришлось быстро возвращаться домой, где Сима переоделась в сухую одежду и отогрелась на печи. После долго вспоминали со смехом, как Сима за золотом ходила.

Но Баранов всё-таки снова позвал нас искать место, для чего взял старательский ковш на длинной деревянной ручке. Зачерпнув песка, он стал промывать его, выкидывая крупную гальку и камушки, предварительно осматривая, не самородок ли попался. Постепенно на дне остался лишь очень тонкий слой мелкого песка, в котором кое-где проблескивали мельчайшие частички золота.

– Ну что, золото есть, – сказал Фёдор. – Здесь и поставим вашгерд, место удобное.

Вашгерд – приспособление для промывки золотоносного песка. Его делали сами старатели или заказывали плотнику. Оно представляло собой деревянное корыто с бортиками, шириною около метра и длиною около двух метров, ставилось наклонно на ножках. Дно перегораживалось планками, пространство между ними закрывалось рогожей или шкурой, а порой еловыми лапами. Наверху ставился ящик, дно которого заменяла металлическая решётка. Сверху устанавливался ручной насос, изготовленный, как правило, тоже самодельным способом. На решётку накладывался песок, кто-то качал воду насосом, песок протирали лопаточками или скребками. Часто это делали женщины или подростки. Золото с мелким песком проваливалось сквозь отверстия решётки и, как более тяжёлый металл, оседало на рогоже, а галечник и пустой песок уносило водой.

Здесь только работай, качай воду да песок подсыпай! Его подвозили тачками вручную, или же на лошадях таратайками, то есть специальными тележками для перевозки песка или руды. Простое нехитрое, но очень удобное приспособление в виде глубокого ящика на двух колёсах. Поставят его за ключиной на оглобли, привяжут верёвочной петлёй – и готово! Нагружай, сколько лошадка потянет. Возница, он же грузчик, идёт рядом с лошадью. Подвезёт, отвяжет петлю и одним движением опрокидывает таратайку. Теперь уже сам садится в порожний кузов и едет обратно, к месту погрузки.

Лошадей раньше, до коллективизации, у старателей было много, по документам около четырёхсот голов числилось. После войны, когда значительно повысили налоги, многие отказались от их содержания, и они остались лишь в редких старательских семьях.

Брат мой тоже возил песок вручную, на тачке. Так и работали, днём на Осиновском руднике, а долгими летними вечерами – на своём участке. В конце работы соберут золото ртутью, прожмут её через тряпку, остаётся золотой песок. Вот здесь и начинается самое главное таинство: ссыплют его в объёмистую металлическую ложку и плавят на паяльной лампе или на горячем угле. Все примеси выгорали, и оставался лишь слиток чистого золота. Его взвешивали на точных маленьких весах и несли в золоторудную контору, где проверяли его качество, вес, и выдавали специальные боны, похожие на красные почтовые марки, которые заменяли деньги. В центре села стоял специальный магазин «Торгсин», что обозначало «торговля с иностранцами», где на боны можно было купить любые дефицитные товары, от швейной иглы до меховой шубы, и любые продукты, которые не всегда были в сельпо.

После войны государству золото было также необходимо, для восстановления народного хозяйства, поэтому для старателей не жалели дефицитных товаров. Авдей купил тогда импортный велосипед «Мифа», из Германии. Какое это было чудо в те годы! Он сиял всеми красками, на руле был рычажный тормоз и фара для освещения, которая питалась от маленькой динамки. Позади также была маленькая фара и металлический багажник. Велосипед тогда был примерно такой же покупкой, как сейчас машина-иномарка и посмотреть на него приходили даже жители соседних улиц.

Брат усаживал впереди на раму свою молодую супругу, меня сзади на багажник и мы катились по своей улице, на зависть моих приятелей. Этот велосипед служил нам более двадцати лет, без серьёзных поломок. На нём ездили все, даже я ухитрялся кататься под рамкой, так как с седла не доставал до педалей. Скукожишься, сунешь правую ногу под раму, левой оттолкнешься и едешь всем на удивление! Далеко не уедешь, но вокруг дома прокатишься.

Брат ездил на нём на работу, на покос, в поруба, где рубили дрова на зиму, при этом ещё кого-то подсаживал на раму, а на багажник привязывал грабли, топоры, вилы, которые одним концом тащились сзади по земле. На руль, как правило, вешали сумку с продуктами, да ещё и не одну, так что велосипед порой заменял лошадь.

В те годы старатели, если хорошо работали, а главное, если везло на золото, жили довольно неплохо.

Были в нашем селе целые династии золотарей, которые из поколения в поколение не попускались своему нелёгкому, а порой не очень доходному занятию. Среди них Мольковы, Мезянкины, Хохловы, Корнилицины, Храмковы, Ведерниковы, Рякшины. На нашей Большой улице проживал один из таких заядлых золотодобытчиков Савва Петрович Саканцев, который постоянно занимался старательством, как в артелях, так и отдельно своей семьёй или с родственниками.

Много Саканцевых было среди старателей. У моего друга детства Леонида Саканцева дед Сергей, и его сыновья – Владимир, Семён, Анатолий и Логин, были старателями. В начале войны все четверо ушли на фронт и не вернулись. Никто не знает, где их могилы. А сколько было таких!

«Мать говорила, – рассказывал Леонид, – что деду Сергею везло. Они получали участки по жребию, тянули из шапки номера, а так как деду везло, то на его участке всегда было золото. Так что, до войны все, и дед, и его сыновья, работавшие в одной артели, жили хорошо. У деда были лошади. За продуктами ездили на телеге и покупали на золото целый воз товаров и продуктов, с авоськами в магазин они не ходили. Мать говорила, что у деда был маленький мешочек из полотна, в котором он хранил золотой песок и крупинки покрупнее, называемые букашками. Купит он товар, бросит на весы несколько таких золотых букашек и рассчитается».

Я помню этого красивого высокого старика с мягкой седой бородой. После войны он, потеряв сыновей, разорился окончательно и ходил с сумой по миру. На лацкане его висела медаль, и мы его уважали за добрый нрав и обязательно подавали милостыню, что-нибудь из стряпни, что испечёт моя мать. Да, к сожалению, такая доля не обходила и старательские семьи.

Савва Петрович Саканцев, как я узнал, не был их ближним родственником, но тоже прошёл всю войну, был ранен, и, вернувшись после госпиталя, снова занялся своим любимым занятием. После работал на руднике Невьянского прииска. Его сын Ананий – здоровенный парень, под два метра ростом, косая сажень в плечах – в детстве, как все дети старателей, помогал отцу, а после окончил Нижнетагильский горный техникум по специальности «маркшейдер – геолог» и работал на Осиновской и Быньговской шахтах, а последние годы директором Невьянского прииска.

– Мы везде работали, даже на своём огороде дудку пробили, не много, но золото попадалось. Так и помогал отцу, пока в техникум не поступил, – рассказывал мне Ананий Саввич.

Надо заметить, что этот упомянутый техникум был престижным учебным заведением, и в него поступало немало подростков и молодёжи из старательских семей. Студенты ходили в красивой форме, которую выдавали там, от форменной фуражки до ботинок, и, как говорил Ананий, даже кормили их бесплатно, что было немаловажно в те годы.

Помню выпускников этого техникума Геннадия Сметанина и Клима Хохлова, оба работали на шахте Быньговская, которая была открыта на горе с южной стороны села. Место это раньше называли «Черепаха». Первую жилу золота там обнаружили старатели ещё в 1820 году. Жила имела выпуклую форму, напоминавшую панцирь черепахи, поэтому так и назвали.

– Где сейчас работаешь? – спросишь иного жителя села.

– На «Черепахе»! – обычно отвечали все местные горняки.

Много жителей нашего села, Невьянска и посёлка Середовина работали на этой шахте.

Не один десяток лет дежурил там, на стволе, мой старший брат Георгий Саввич, делал отпалки в забоях двоюродный брат, мастер-взрывник Сергей Фёдорович Хохлов и другие дальние родственники. Мне до призыва в армию, в 1960 году, тоже пришлось поработать на шахте в ГРБ (геолого – разведывательное бюро).

Начальником бюро был геолог Баранов Анатолий Алексеевич, маркшейдером – упомянутый Клим Прокопьевич, помощником у него – Сметанин Геннадий. Там я и познакомился впервые с недрами наших Уральских гор, со всеми их богатствами.

Однажды мы с Климом зашли в старые выработки в верхних горизонтах. Огромные подземные дворцы, словно богатые владения Хозяйки медной горы, сверкали при свете карбидок разноцветными огнями. Это отражались, в ярком свете наших ламп, кристаллы кварцекарбонатных пород с вкрапинами мелкокристаллического пирита, как раз те породы, которые содержат рудное золото.

Я слышал от рабочих, что у Клима, как у всех потомственных старателей, особый нюх на золото. И действительно, он подошёл к стенке старого штрека, где зияли небольшие пустоты, посветил кругом, постучал молотком и вытащил кусок горного хрусталя, затем другой, третий…

– Посмотри, мельчайшие вкрапины золота! – Показал он на жёлтые точки в куске кварца. – Вот где оно прячется, в верхних горизонтах, а мы всё вглубь горы лезем. Много ещё здесь золота, не на одно поколение людей хватит. Возьми на память этот кусок кварца, посмотришь и вспомнишь богатства наших гор!

Был у старателей и свой горняцкий фольклор. Любили они долгими осенними вечерами, где-нибудь у костра, сказывать разные побывальщины, особенно очень страшные истории, которые часто придумывались словоохотливыми рассказчиками с целью отпугнуть других старателей от своего добычливого участка. Зачастую, героями таких страшилок были красивые незнакомые женщины в меховых белых шубах или длинных шёлковых платьях или сарафанах, которые появляются в забое или около шахты и заманивают старателей в опасное место, на верную смерть. Иногда это плачущий где-то рядом ребёнок, ищешь-ищешь его, а он всё дальше уводит тебя в гиблое место. Много всяких страшных историй ходило в народе:

– Иду я раз на свой участок, в избушку, – рассказывал однажды мне старичок-старатель на завалинке, выразительно посматривая своими подвижными зоркими глазами. А мне тогда было около десяти лет, и я любил послушать всякие жутковатые случаи. – Смотрю, баба молодая, статная, вижу не наша, в длинной белой шубе и в чёрной шали. – Тут рассказчик неторопливо закрутил козью ножку, начинил её горьким самосадом, прикурил и продолжал. – Иди, говорит, Матвей, сюда, богатым будешь! Ну, я и обрадовался. Конечно, женщина красивая, нарядная, никакой мужик не устоит. Подхожу к ней, поклонился. И повела она меня в глухую чащу по чуть приметной тропинке. Прошли этак шагов сто, она впереди, я сзади, вдруг чувствую, что-то не то, грязь под ногами булькать начала, сплошная болотина. Испугался, остановился, а она обернулась и так хитро смотрит мне прямо в глаза и торопит, давай мол, иди дальше! Ну и осенило меня: это же нечистая сила! Сообразил, что надо крест святой положить. Крещусь, а рука, как деревянная, не гнётся, но я всё-таки осилил, перекрестился и молитву шепчу, мол, спаси меня, Господи! Вижу, она как вскинется, посмотрела так злобно и дико захохотала: «А-а! Догадался распутник!» И помчалась в чащу, только сучья трещат у неё под ногами. Не помню, как прибежал в избушку, рассказал всё мужикам, да они и сами видят, что я весь белый со страха.

– Это она, Хозяйка! – сказал пожилой старатель. – От золота тебя, видать, отводила! Утопить в болоте хотела.

Подобную историю однажды в колхозе рассказывала нам, детям, одна вдова, у которой было трое детей. Примерно такая же история, как её соседка, тоже колхозница, якобы искала своего мужа-выпивоху поздно вечером на окраине села, у речки, и тоже вышла на женщину в белом. Только та повела её к проруби, зима была, и предложила искупаться. При этом схватила её за платок головной – и в воду. Но колхозница выкрутилась, сотворила молитву и убежала от нечистой силы. После я решил, что рассказала она эту страшную историю, чтобы мы к проруби не ходили.

Иногда такие рассказы были о животных, чаще всего козлах, баранах, чёрных котах, которые оказываются вдруг в шахте или на участке добычи и говорят человеческим голосом, и тоже устраивают каверзы разные, и от золота отводят. Вот ещё одна бывальщина, рассказанная однажды у костра на рыбалке знакомым старателем:

«Робил я однажды в забое, в шахте, глубиной метров на десять, упарился, решил перекурить. Смотрю, бежит ко мне из темноты белый козленок, страшно так в глаза смотрит и говорит загробным голосом: «Что ты роешь здесь, Ипат? Могилу ты роешь. Иди домой, сын у тебя умирает!» Вылез я из шахты и бегом домой. А ведь, верно! Сынишка мой пятилетний под борону попал. Сильно поранился, но выжил! Вот оно, как бывает. После вернулся в шахту, а козлика нет. Куда делся, не знаю, знать, нечистый приходил ко мне в шахту!»

И верили люди, да и сами рассказчики после начинали верить своим выдумкам. Боялись всего, но золоту не попускались. Павел Бажов, наслушавшись таких бывальщин от деда Слышко, после книжку написал об этой нечисти, «Малахитовая шкатулка» называется, где также описал всякую нечистую силу, добрую и злую. А в основе-то – старательский фольклор.

Придумали старатели свои пословицы и поговорки про золото:

Шахтёру грязь не сало, потёр – отстало!

Где лывка, там промывка.

Золото мыть – голодным быть.

Золото моем – голосом воем.

За золотом пойдёшь – корку хлеба найдёшь.

Золото кормит, обувает и поит, одевает, нагишом и босиком водит!

Недавно я познакомился с Родионом Еремеичем Корнилициным, из старательской семьи. Невысокий, но крепкий ещё мужик, из быньговских старообрядцев, с поседевшей шевелюрой и бородой. Он встретил меня у ворот и, узнав, что я интересуюсь работой и жизнью старателей, улыбнулся приветливо и пригласил в избу.

Мы сели за небольшим столом в просторной горнице. Напротив – иконы старинного письма, лампада горит, на стене фотографии в рамках, календарь. Постепенно завязался неторопливый разговор.

– Вы, как я слышал, с детства занимались золотодобычей, хотелось бы услышать что-нибудь о старательской жизни.

Он задумался на минуту и начал спокойный обстоятельный разговор.

– Да, мои предки, дед и отец промышляли золотом. Мы раньше жили на Малой канаве, недалеко от моста, в начале Тагильской улицы. Многие тогда занимались этим делом. Для этого не надо было много инструмента и механизмов – кирка, лопаты штыковые и совковые, лом, тачка, кто побогаче – лошадь имел, и не одну. Насос для закачки воды – некоторые их делали сами, как и машерты. Старатели всё умели: и плотничать, и слесарить, а некоторые знали и кузнечную работу. Мало ли, что в лесу случится, ось у тачки или таратайки сломается, сами всё делали. Ну, а главное и необходимое приспособление – старательская кружка. Сейчас многие и не знают, что это такое. – Мой собеседник загадочно улыбнулся в усы. – Жестяная, небольшая, но крепкая, обязательно с замочком. Сделают смыв, соберут золотой песок, золотинки покрупнее и всё в кружку, под замочек, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не позарился.

– И что, воровали?

– А как без этого, всегда найдутся любители поживиться, прихватить себе больше, чем полагается. Поймают жучка, обвяжут его суровой ниткой под брюхом и засунут в отверстие кружки, куда золото ссыпалось. Понятно, делали это ночью, тайком от артели и штейгера, то есть старшего, который руководил артелью, у костерка где-нибудь, не в избушке. Жук пролезет в дырку, уцепится лапками за золотую крупицу, а вор его тянет за нитку. Насекомое, понятно, пытается удержаться и не отпускает её, так его и вытащат вместе с золотом. И снова его туда же, в отверстие, посылают за новой крупинкой. Так и натаскает жучок на выпивку этим жуликам. Но такие случаи были редко, вороватые люди не приживались в артели, всё равно раскусят их и выгонят с позором.

– А как у вас было организовано всё? – переспросил я собеседника.

– Отец мой обычно объединял в артель две – три семьи, тех, кого хорошо знал. Шахты, дудки и шурфы обычно били опытные мужики, а на промывке песка участвовали и женщины и подростки, а порой даже дети. Всем работы хватало! Кто воду качает, кто песок шурудит. Песок и галечник вода смоет в отходы, а золото оседает на дне машерта. Туда запускают ртуть и собирают его в кружку. Если свинец попадёт, это тоже тяжелый металл, то его выжигали серной кислотой, она золото не растворяла. Другие примеси, например, слюду, выжигали при плавке. Чистое золото после сдавали в контору, получали боны и делили на всех, согласно выработанным трудодням.

Были тогда и начальники участков, которые отводили места добычи и контролировали сдачу золота. При хорошей добыче начальник сам порой делал съём металла. Это всё делалось, чтобы не продавали золото перекупщикам. Были всегда такие ловкачи, поднимут цену чуть повыше казённой и скупают его, а после перепродают ещё дороже и большую выгоду имели. Особенно они гонялись за самородками.

– А вам попадались?

– Нет, не случалось. Крупинки большенькие снимали, а самородков не находили.

А вот Иван Коновалов, наш знакомый, однажды нашёл такой весом около шестисот грамм. Иван Рякшин в году тридцать девятом нашёл, кажется на втором увале, самородок около килограмма.

– А вы знали семью Храмковых с Большой канавы?

– Как же, знал. Тоже старатели были, кержаки. Семья у них была большая, так что они в основном семьёй и работали.

Я припомнил случай, как Сашка Храмков, он был моим одногодком, хвастался в школе, что нашёл самородок, величиной с его большой палец. При этом он показывал свой корявый загнутый палец, угощал нас конфетами, что-то типа подушечки, и говорил хвастливо: «Тятя обрадовался, похвалил за острый глаз и купил мне целый килограмм!».

После мой товарищ по школе Василий Васильев, который жил рядом с Сашкой, говорил, что Храмковы постоянно мыли золото на Леснушке, и что Сашка, видимо, там и нашёл свой самородок. «А другие соседи, – продолжал Васильев, – Тюменевы, Фёдор и его отец, пробили шахту прямо в нашей улице, у своего дома. Нароют песка, и у речки моют золото напротив своих окошек. Потом закидают шахту брёвнами и досками, чтобы скотина не провалилась и до следующей добычи».

– Да, – подтвердил мой собеседник, – была там у них шахта, прямо в улице. Быньги на золоте стоят, кругом всё подрыто. Но мы, в основном, мыли на Старом Быньговском пруду и около Горловского. Там добывал золото и мой дед Савва Антонович. Работал удачно и выстроил дом. Но были и такие «добытчики», потрафит ему с золотом, начинают пьянствовать или в картишки играть. – Родион Еремеевич улыбнулся, погладил бороду. – Был такой Архип Николаевич Заворохин, весёлый человек. Подкопил однажды денег, поехал на ярмарку коней купить. А там наскочил на картёжников и стал играть, любил он это дело.

– Так ведь там шулера собирались! – заметил я, – специально приезжали в это время, простаков ловить. Много об этом написано в книжках. Что ж он, не знал об этом?

– Да, как не знал, но азартный был человек. Вот он им и проиграл все деньги, и даже пиджак свой. Один из игроков сжалился над ним, вернул пиджак и денег на дорогу дал, так и приехал Архип ни с чем! А однажды, здесь уже, добыл золотишка, дом новый построил, но попал по-пьянке к картёжникам, стал играть и проиграл свой новый дом. Приходит и говорит жене: «Давай собирайся, переезжаем в старую избушку! Я ведь дом-то проиграл!».

«Да ты совсем ополоумел, пьяница!» – запричитала жена. «А, …ничего, что его жалеть, он же ещё не конопаченный!»

Посмеялись. Я, в свою очередь, припомнил, как брат рассказывал про другого старателя Петра Маркина, который также азартный был игрок. Как начнет проигрывать, всё спустит с себя – и коня, и кашовку и даже тулуп свой! А однажды проиграл дом вместе с огородом и задами, но где-то занял червонец и отыгрался.

Золото редко кому приносило удачу, кто проигрывал его, кто пропивал. Но были и степенные, серьёзные золотодобытчики, которые жили разумно, строили хорошие дома, держали лошадей, коров, мелкую скотину и птицу, пахали пашню, садили огород. Но таких было не много. Добыча золота требовала много времени. Работали с весны до глубокой осени, так что на своё подворье его не оставалось, там работали, в основном, женщины и дети. Да и сама старательская азартная работа накладывала отпечаток на их характер. Их отличала бесшабашность, риск, надежда не на строгую системную работу, а на случайную удачу, авось найду хорошее золото!

– А были случаи, когда погибали в шахте люди? – спросил я своего собеседника.

– Как же без этого! – задумчиво ответил он. – Нас однажды самих с отцом завалило в забое, торопились, плохо поставили крепь, еле выкарабкались на свет божий. Но не только в шахте давило, простывали люди в работе, сырость, холод, вспотеешь, затем поостынешь на ветру, вот и хворь. А кто в шахтах руду долбил или бурил всухую, те от силикоза умирали. Так что редко старатели доживали до глубокой старости, – печально закончил мой собеседник.

Мы вышли с ним на улицу. Прямо перед окнами, в двадцати метрах от избы, протекала Ближняя Быньга. За ней высокий увал, сразу видно, что насыпной, дальше Старый пруд.

– Вот, всё это выработки, – Родион Еремеевич показал рукой на возвышенность с западного берега пруда. – Прямо здесь, на берегу, мыли золото круглый год. Зимой ставили на лёд избушку или сарайчик, натопят печку и промывают песок, который с лета заготовляли. А вот там, ниже пруда, за плотинкой, кузница стояла, ещё, говорят, при Демидовых была поставлена. Крутились водяные колёса, от них работали молоты, которые ковали сталь. Иногда в засуху воды не хватало, тогда и перекрыли Дальную Быньгу, её у нас Бунаркой называли. Старое русло было у кожевенного завода. А сюда, к пруду, её по канаве пустили, которую сами выкопали кайлами и лопатами. А улицы с тех пор называют Большая и Малая канава.

Р. Корнилицын у старого Быньговского пруда

Я сделал несколько снимков с увала, на память, хороший вид на пруд и на Белую церковь, в центре села, в развитие которого немало труда вложили и местные старатели.

В сельской библиотеке я встретил заведующую Татьяну Андреевну, которая подобрала мне некоторые материалы о старателях.

– В начале девятнадцатого века в селе проживало около двенадцати тысяч человек, – рассказала она. – Много народа работало на Быньговском металлическом заводе, немало было кустарей, крестьян, ремесленников, а около половины жителей занимались старательством.

– А сколько же сейчас проживает? – не утерпел я.

– А сейчас около двух с половиной тысяч. Раньше многие семьи имели по десять и более детей, а сейчас – один, два, редко три ребёнка. Да и домов много снесено или продано приезжим дачникам, которые живут здесь только летом.

Да, печальная статистика! Что делать, колхоз давно ликвидирован, совхоз распался. Невьянский механический завод сократил производство во много раз. А раньше там работали сотни жителей нашего села. Вот и шахту затопили в 1996 году под предлогом нерентабельности. А люди опытные говорят, что там ещё много богатства осталось.

На добыче золота сейчас работает лишь одна старательская артель «Нейва», моет его гидравлическим способом по всему району. Работает там несколько десятков человек и из нашего села. А всего, говорят, там трудится несколько сотен человек. Значит, всё ещё попадается благородный металл. Да и куда ему деться, богатые здесь места.

Урал есть Урал!

Невьянск

Я люблю этот город

Среди древних окраин,

Что раскинулся вольно

У подножья лебяжьей горы,

Далеко по стране

Он железом и золотом славен –

Мой Невьянск синеокий

На просторах уральской земли.

Там красавица Нейва

Что-то шепчет в тумане

И бажовские сказы

Оживут наяву,

Там надёжный народ,

Что тебя не обманет

И поддержит всем сердцем

В лихую беду.

А над прудом зеркальным –

Демидова башня,

В удивлённом поклоне

От восторга своей высоты,

Засмотрелась в ночи,

Как под небом упавшим

Мирно плавают звёзды

В глубине задремавшей воды.

Я люблю этот город

Самобытный и вечный,

Где весёлую юность

Заводские будили гудки,

Он навеки в душе,

Как любимая песня,

Мой загадочный город

На ладонях родимой земли.

Непокорная Русь

С древних пор по земле, по степям и лесам,

Средь снегов, под Полярной звездою

Ты в тревожной судьбе не сдавалась врагам

И гордилась свободной душою.

Не сломили тебя ни татарская рать,

Ни боярская плеть, ни царёвы указы,

Не умела ты дух непокорный смирять

Пред врагом не склонилась ни разу!

А в семнадцатый век кровенилась заря

Вера старая вдруг раскололась,

Непокорная Русь от реформ и царя

Уходила за Каменный пояс.

И в сибирских степях, и в уральской тайге

Мы взрастали свободные духом!

Были верны заветам, кержацкой судьбе,

И не служим антихриста слугам.

Нас не ввергнет во грех ни экран, ни содом

Грешной власти покажем мы кукиш,

Непокорный наш дух, не сломаешь кнутом

И за золото нас не подкупишь!

Об авторе

Корюков Алексей Саввич родился в 1941 году в уральском селе Бьньги Невьянского района. Будучи одиннадцатым ребёнком в старообрядческой семье и оставшись без отца в пять лет, испытал все трудности послевоенного детства.

Окончил семилетнюю школу, Невьянское ремесленное училище, работал монтажником-высотником, матросом в Мурманском буксирно-транспортном флоте, горным пробщиком на шахте, служил в ракетных войсках, где окончил десятый класс.

Вернувшись на Урал, поступил в Свердловский юридический институт. После его окончания с 1972 года работал в органах юстиции, в судах Южного Урала и в г. Екатеринбурге.

Стихи, очерки, рассказы пишет с юных лет. Закончил вечерний факультет журналистики. Участвовал в литературных объединениях «Уголёк» (г. Копейск) и «Светунец» (г. Челябинск).

Активно публикуется в областных и федеральных газетах и журналах, в прозаических сборниках и поэтических альманахах.

Лауреат конкурсов журнала «Советская юстиция» (1980 г.) «Золотая строфа» (2010 и 2012 гг.), «Белая скрижаль» (2011 г.).

Выпустил несколько книг с прозой и поэзией.

Сноски

1

Шишонко В. Н. Пермская летопись. Пятый период, часть 3. – Пермь, 1889, с. 1702 – 1715.

2

Шишонко В. Н. Указ. соч., с. 1702 – 1715.

3

Г. Н. Чагин. Народы и культуры Урала в XIX–XX вв., С. 112.

4

Мельников Ф. Е. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) церкви. – Барнаул, 2006, С. 19

5

Старообрядческий церковный календарь на 1986 год.

6

Кутузов Б. П. Церковная реформа XVII века…, С. 217

7

Мельников Ф. Е. Указ. соч. С. 23

8

Кутузов Б. П. Указ. соч., С. 58

9

Мамин-Сибиряк Д. Повести, рассказы, очерки. – М.,1975, с. 67–69

10

Кутузов Б. П. Указ. соч., С. 617

11

Проблемы самоидентификации горнозаводского населения Урала. – Новоуральск, 2006, С. 211

12

Шубина Т. И., Медовщикова Е. Легенды Невьянской башни. // Проблемы самоидентификации горнозаводского населения Урала. – Новоуральск, 2006, с. 209–213

13

В. Н. Трусов. Загадка семьи Невьянских иконописцев Коскиных // Проблемы самоидентификации горнозаводского населения Урала, с. 187–188

14

Невьянский прииск: год рождения 1929. – 2008, С. 4

Content

Алексей Корюков
В огненной купели

Кержаки – кто они?

Родное село

В огненной купели

На Весёлых горах

Святые места

Рождество

Пасха

Старательские страсти

Невьянск

Непокорная Русь

Об авторе

Сноски