Леонид Павлович Семин

Волчий след

ВОЛЧИЙ СЛЕД

Посвящается немецкому коммунисту

Генриху Рау

Это произошло совсем недавно в небольшом западногерманском городе.

На кровати, натянув до подбородка едко-лиловое одеяло, лежал поджарый, со впалыми щеками человек. Его холодные, водянисто-зеленые глаза тупо смотрели в потолок. Там, на белой до синевы штукатурке, четко выступал ржавый подтек. Подтек чем-то напоминал голову с очень узким лицом и острым носом…

У окна, прижавшись лбом к стеклу, стояла женщина и пристально смотрела на улицу.- Ее фигуру скрывал свободный, с широкими рукавами, халат. На плечах лежали темные пышные непричесанные волосы. Женщина напряженно смотрела на большой серый дом, около которого стояли двое мужчин и полицейский. Мужчины, размахивая руками, что-то доказывали полицейскому. Тот невозмутимо слушал и молчал.

- Ну?.. - не разжимая губ, выдавил из-под одеяла человек.

- Собираются, - ответила, не оборачиваясь, женщина.

- Ага… - Он опять уставился в потолок.

Прошло несколько минут. От напряжения глаза у лежавшего на кровати подернулись влагой. Он нервно и резко позвал:

- Адель!

Женщина вздрогнула, сжалась и, медленно повернувшись, прошептала:

- Да, Макс…

Человек под одеялом неожиданно мягко улыбнулся и по-детски капризно приказал:

- Да вытри же мне глаза.

На миловидном, но уже немолодом лице Адели вспыхнул румянец. Она стыдливо прижала к груди чуть распахнувшийся халат, торопливо принесла полотенце и осторожно накрыла расслабленное, чем-то виноватое и как будто даже нежное лицо Макса… Но потом, когда сняла полотенце, лицо его было бледно, с брезгливо-злыми глазами. Прошла еще минута. Адель все еще стояла около Макса. Макс, не отрывая глаз от потолка, облизал сухие губы… Адель метнулась к столику, вынула из коробочки сигарету, сама прикурила и сунула в рот Максу. Глубоко затянувшись, Макс выдохнул вместе с клубком дыма:

- Ну что там?..

Адель вернулась к окну и радостно воскликнула:

- Толпа, Макс!.. Настоящая толпа.

- Ага!.. - И Макс громко рассмеялся.

На улице около большого серого дома шумела толпа. Здесь были и женщины с продуктовыми сумками, и рабочие в кепках, в легких не по сезону пальто, и обыватели в кожанках с меховыми воротниками, в калошах, и возбужденные, радостные ребятишки, и - один полицейский.

Человек в кожаной куртке соскребал ножом со стены дома свежую черную краску. Однако огромная свастика плотно впились в стену… Толпа возбужденно гудела:

- Долой фашизм!..

- Наци! Ваши волчьи следы видны снова… Мы не потерпим, слышите, наци!..

- Тихо. Тихо надо. Прошу разойтись, - твердил полицейский. - Разберемся.

Адель оторвалась от окна. Лицо теперь у нее было бледное, испуганное и усталое.

- Они идут сюда, Макс, - прошептала она.

- Ну и что?..

Адель зябко закуталась в халат и вяло опустилась на стул.

Полицейский и двое штатских вошли прямо в спальню.

- Прошу встать и одеться, - сказал полицейский.

Человек под одеялом усмехнулся. Адель рывком сбросила на пол одеяло. Полицейский вздрогнул и переступил с ноги на ногу. Штатские растерянно переглянулись. На кровати лежал безрукий инвалид. Что-то жуткое было в его фигуре, завернутой в безукоризненно чистое белье… Он очень напоминал статую. Бледное, с бескровными губами и холодными глазами лицо, тонкое, как ствол, туловище с обрезанными плечами и длинные жилистые ноги с плоскими ступнями. Человек вдруг закашлял. И туловище заходило, словно на шарнирах, а ступни ног застучали по спинке кровати, как деревянные. Полицейский солидно нагнулся, поднял одеяло и аккуратно Покрыл им безрукое туловище…

Допрос был коротким.

- Как вас зовут?

- Макс Оссе.

- А вас?

- Адель.

- Жена?

- Да.

- Свидетельство о браке?

- Потеряно.

- Когда поженились?

- О, это длинная и забавная история, - усмехнулся безрукий. - Были знакомы, потом любили. Потом война и прочее. Все перемешалось. В сутолоке внезапно потерялись…

- А потом?..

- А потом… - Он бросил на Адель жесткий взгляд. Та опустила голову.-Как видите, она снова со мной. И опять счастливы.

Полицейский подошел к шкафу и распахнул дверцы. Среди костюмов висел голубой мундир с серебристыми погонами.

- Осторожней, не запачкай мой мундир, - предупредил Макс.

Один из штатских прикусил губу. Другой - смотрел в окно, затем, обернувшись, резко спросил:

- Скажите, знаком ли вам Карл Шульц?.. - Помолчав, добавил: - И Антон Штрейтвизер?..

Безрукий передернул обрубками плеч:

- Может быть, и знакомы… Какое это имеет отношение ко мне?

- Они члены «немецкой имперской партии», замешаны в антиконституционных действиях.

- Чепуха, - нахмурился Макс. - Наша партия, в отличие от коммунистов, на легальном положении.

Полицейский, взглянул на штатских, потом, на Макса и, вздохнув, протянул ему бумагу:

- Распишитесь.

Макс высоко поднял ногу с плоской, как доска, ступней.

- Какой прикажете? Правой?- Он поднял ногу и протянул ее в сторону штатских: - А хотите, могу и левой!..

- Извините, - смешался полицейский и растерянно повертел в руках листок бумаги.

- Такие вещи не забывают. В другом случае я бы вас ударил… - стальным голосом отчеканил Макс. - Адель, распишись там, - равнодушно добавил он и отвернулся.

Они ушли…

Макс все еще лежал лицом к стене. Адель нервно вышагивал# по спальне.

- Макс, - наконец осмелилась спросить она. - Они могут арестовать нас?

- Черта с два, - пробурчал Макс. - Это будет полнейшим нарушением демократии Федеративной Республики Германии. Успокойся, детка. Дай мне сигарету.

Адель наклонилась, подавая ему дымящуюся сигарету. Макс сжал зубами сигарету и уткнул ее в шею женщины. Адель дернулась в сторону, на глазах ее блеснули слезы.

- Что, больно? - прищурясь, спросил Макс.- А мне разве не было больно, когда вы, как вонючие крысы, бежали из лагеря?.. Помнишь?

* * *

Я тоже помню! Я был не только очевидцем, но и участником тех событий, о которых хочу рассказать. В эти дни, когда в Западной Германии вновь подняли головы недобитые гитлеровцы, когда опять начали они бряцать оружием, мне особенно ярко вспоминаются картины прошлого, и все пережитое встает перед глазами во всех подробностях.

Концлагерь… Узкая, темная, как труба, комната мастерской бытового обслуживания, вся завалена рамами и колесами от старых велосипедов, патефонами, электроплитками, кусками жести, мотками проволоки, фанерой и прочим хламом. На стене - часы. Бесшумно и медленно качается маятник. На столе - радиоприемник. Около него - седенький, щуплый австриец Лемке и русский майор Новодаров. Они напряженно к чему-то прислушиваются. Одежда на них полосатая, с черными номерами и знаками. Головы от лба до затылка прострижены дорожкой.

Лемке смотрит на часы. Стрелки показывают ровно девять.

Мусс опять запаздывает. Это хорошо. Как пала Вена, он ходит, словно пришибленный…

- Да и все они, как волки… Думают об одном: как бы унести ноги, - говорит Новодаров.

С улицы в открытую форточку голос скрипки неожиданно доносит вальс Штрауса «Над прекрасным голубым Дунаем».

Лицо Лемке оживляется:

- Адам подает сигнал!..

Новодаров прикрывает форточку. Лемке осторожно включает радиоприемник, насмешливо качает головой:

- На двенадцатом году каторги я впервые «удостоен такой высокой чести» - ремонтировать приемник самому коменданту герру штурмбанфюреру Штофхену…

- Стоп! Москва… - Новодаров припадает к динамику. Он медленно поворачивает регулятор, и комнату наполняет уже другая музыка.

С боями взяли город Познань,

Город весь прошли.

На последней улице название прочли:

- На Берлин!

С шумом падает в углу лист фанеры. Новодаров и Лемке резко оборачиваются. С пистолетом стоит эсэсовец Мусс:

- Руки вверх!

Первым идет к двери щуплый Лемке. За ним - Новодаров. Он ни голову выше старика. Мусс рывком выключает приемник. На какое-то мгновение дуло парабеллума оказывается у виска Новодарова. Майор тяжело дышит, косит глазом на руку эсэсовца. Вдруг сильно бьет по этой руке. С тяжелым стуком ударяется о каменный пол мастерской массивный пистолет… Мусс и Новодаров, оба рослые, сильные, сцепившись, не выпускают друг друга. Лемке все еще стоит с поднятыми руками у двери. Мусс ловким приемом швыряет Новодарова в угол и тотчас кидается к пистолету. Новодаров с трудом успевает ухватить эсэсовца за начищенный до блеска сапог. Мусс плашмя растягивается на бутовом полу… Лемке, опустив руки, потянулся к парабеллуму. Мусс ногой бьет старика а живот и, откинув полу френча, выхватывает узкую, с чуть загнутым концом, как щучий нос, финку. Но - поздно. Новодаров успевает раньше: тяжелой рукояткой с маху оглушает эсэсовца…

На полу с проломленным виском - Мусс. В углу, оцепенев от ужаса, скорчился Лемке. Новодаров растерянно вертит в руках парабеллум. За окном поет скрипка: «Над прекрасным голубым Дунаем»…

Недалеко от лагеря - кучка молодых кудрявых лип. Сквозь листву проглядывают стены небольшого коттеджа. Широкие окна смотрят в сад. Одно из них распахнуто. Виден стол, трюмо, платяной шкаф. Макс Оссе - адъютант коменданта - стоит перед зеркалом. На нем новая форма. На груди, среди черных фашистских крестов, - советский орден Красной Звезды. Пустые рукава мундира заправлены под ремень… Рядом с Максом - Адель. Она - его руки. Адель на голову ниже Макса. На петлицах ее черного костюма белая брошь «мертвая голова», такой же знак и на берете.

Улыбаясь одними губами, Макс спрашивает:

- Ну как?.. К лицу мне этот пурпурный орден?..

- Да, Макс, - говорит Адель.

- А ты знаешь, как я его взял? - Макс остекленело смотрит в зеркало, и перед его глазами всплывает картина…

…Бугристое, голое поле, изрытое взрывами снарядов и перепаханное танками. Рослые эсэсовцы бежали в тонких зеленых рубашках с расстегнутыми воротами. Впереди всех - Макс. Он упирал затыльник шмайссера в живот и беспорядочно стрелял. Вдруг из окопчика поднялись те самые, которых надо убивать. На них мятые гимнастерки и пилотки с красными звездочками… Обгоняя всех, бежал светловолосый командир. Макс угадал в нем офицера по ремням на гимнастерке. И вот они уже один на один. На какое-то мгновение Макс отчетливо увидел белый пушок над верхней губой русского и широко открытые глаза: в них не было ни страха, ни злобы - ничего. Они были очень светлые, как осенний ледок. Может быть, в них отражалась синева неба. Макс не стрелял. Он с плеча ударил прикладом по лицу офицера. И, когда тот упал, обхватив голову руками, Макс выпустил очередь в узкую грудь юного лейтенанта. А потом, наклонясь, вырвал с"куском материи орден и опустил в свой карман. Но затем… затем случилось все остальное: он увидел спускавшийся ему навстречу с бугра танк… Он не помнил,, как упал, окутанный разрывом, не видел и не чувствовал, как оторвало ему руки. Поднялся - вместо рук болтались окровавленные клочья рукавов рубашки. Макс кинулся прочь. Долго ли он бежал, сейчас не вспомнить. Но бежал изо всех сил… Потом сознание покинуло его.

- Да… Этот пурпурный орден я взял под Ленинградом. Место то называлось Пулкоф…

За окном назойливо пилит скрипка.

- Черт его знает, заладил одно и то же… Ты бы сходила, Адель, стукнула болвана по затылку… Да напомни ему, я люблю солдатские песни!

Женщина в черной форме покорно поднимается с дивана. Но в это время звонит телефон. Адель снимает трубку, подносит ее к уху Макса. Макс слушает и чеканно отвечает:

- Яволь, герр штурмбанфюрер!.. Яволь!.. Яволь!..

На другом конце провода телефонную трубку держит комендант Штофхен. Он сидит в кабинете за массивным столом. На столе телефонные аппараты: белый и черный. Между ними разлегся ангорский кот. Канцелярские принадлежности из бронзы. Пресс-папье изображает сходни, волны и русалку. Пепельница в виде черепахи. Справа от стола на стене большой из черного бархата ковер. На ковре серебристыми нитками вышит череп с костями и буквы СС. На другой стене картина: Гитлер с цветами.

Комендант держит трубку белого телефона:

- Макс! Принесите мой приемник… Если он все еще не готов, сведите старого колдуна к виселице и примерьте петлю на его тощую шею…

- Яволь, герр штурмбанфюрер!.. Яволь!.. - чеканно отвечает адъютант.

Адель кладет трубку на рычаг.

- Адель, сними эту… - подбородком трогает он Красную Звезду.

Пройдясь по комнате, Макс останавливается у окна и, резко обернувшись на каблуках, приказывает:

- Коньяку!..

Адель ставит на стол бутылку, стопку. Наливает, подносит к губам Макса.

- Хочешь, выпей и ты, - милостиво разрешает Макс, высасывая лимон.

Адель с благодарностью смотрит на него, наливает себе.

Они выходят на улицу. На гранитной арке ворот лагеря высечено:

«Arbeit macht Frei!» (Работа дает свободу).

Над лагерной площадью переливается мелодия штраусовского вальса.

- Не сошел ли этот болван с ума? - говорит Макс. - Целый час пилит одно и то же!.. Сейчас я на него взгляну…

Адель смеется:

- Может быть, этот идиот наказан. Их блокфюрер любит такие шутки: пять часов подряд играть что-нибудь…

По площади маршируют заключенные. Они в коротких полосатых пиджачках и брюках, в деревянных колодках на босу ногу, в мятых чепцах.

«Хлык, хлык, хлык!..» - глухо стучат колодки.

- Линке, цвай, драй, фир… Линке унд линкс!.. Равнение, равнение! - командует идущий сбоку строя заключенный. У него сытый вид, на рукаве черная повязка с белой готическим шрифтом надписью «Блокэльтестер» (блоковый старшина).

Завидев Макса, блокэльтестер зычно командует:

- Линкс, цвай, драй, фир!.. Линкс унд линкс!..

«Хлык, хлык, хлык!» - стучат колодки.

Макс с Аделью направляются к каменному сараю. Над ним - высоченная мачта. На флагштоке, как флюгер, черный жестяной эсэсовский флаг.

Если смотреть с высоты этого жестяного флага, залитая асфальтом площадь лагеря напоминает квадрат с рядами бараков. Перед бараками - газоны и бледно-серые вазы с цветами. За бараками - густая сеть колючей проволоки и сторожевые вышки. С круглых вышек на лагерь направлены дула пулеметов. Неподалеку от каменного сарая мастерской бытового обслуживания - виселица. Легкий весенний ветер лениво покачивает петлю.

В прозрачной синеве неба беспечно, радостно смеется солнце. Грустно поет скрипка. Скрипач стоит у открытого окна. По изможденному лицу его катятся капли пота. Резко обозначены скулы и челюсти. Глаза беспокойно косятся на каменный сарай. Заметив на площади безрукого адъютанта, Адам резко обрывает игру… Он с минуту наблюдает за Максом, затем поднимает скрипку и, взмахнув смычком, начинает играть «любимую солдатскую песню».

Макс усмехается:

- Заметь, Адель. Этот польский пес не дурак. Увидел нас, сразу переменил пластинку!

В каменном сарае тоже замечают смену «пластинки». Взглянув в окно, Лемке отскакивает как ужаленный.

- Безрукий идет! К нам…

В руках Новодарова замирает лопата. Он стоит в яме, вырытой посреди мастерской, и не может оторвать взгляда от листа фанеры, из-под которого торчат ноги эсэсовца Мусса.

- К нам идут! К нам, - заплетающимся языком повторяет старик.

Лицо Новодарова становится белым. Он достает из кармана парабеллум, ставит ударник на предохранитель.

- Линке, цвай, драй, фир!.. Линке унд линкс!.. - доносятся слова команды.

Страшно звучит «любимая солдатская песня». Скрипач играет как невменяемый, то и дело сбивается с такта.

- Понимаем тебя, Адам… Понимаем, - бормочет Новодаров, сжимая рукоятку пистолета.

Макс и его «руки» в черной юбке приближаются к мастерской. Мимо проходит строй заключенных. Блок-эльтестер, размахивая резиновой дубинкой, протяжно командует:

- Заключенные, шапки долой!

Прижав к бедрам чепчики, повернув простриженные головы, в сторону безрукого, мы все громыхаем колодками.

- Куда идете? - спрашивает Макс.

- В баню, герр оберштурмфюрер!-докладывает на ходу блоковый старшина.

- Сигарету! - приказывает Макс.

Адель ловко прикуривает и вставляет в рот Максу дымящуюся сигарету.

Они сворачивают к низкому продолговатому зданию бани…

Скрипач выбегает из барака и торопливо идет за ними.

Концлагерная баня мало чем отличается от обычной. Но здесь иной порядок… Юркий арестант в комбинезоне с черной повязкой на рукаве и надписью: «Дезинфектор», завидев входящего безрукого и эсэсовку, ошалело подает команду: «Ахтунг!» и четко докладывает.

Макс разрешает мыться. У всех на шее висят на шнурочках железные номерки.

Из леек брызжет теплый дождь.

- Эй, Адам, музыку!..

В душевой появляется Адам в длинной до колен рубахе и без кальсон. В руках у него скрипка с голубым бантам на грифе. Видно, он не успел снять рубашку. Обычно его заставляют играть раздетым.

- Играй нашу любимую!

Жилистые пальцы Адама касаются струн. Дезинфектор, как дирижер, взмахивает руками, а обтянутые кожей скелеты дружно восклицают:

- Лили Мадлен!

Член подпольного комитета заключенных, Сергей Кленов, говорит своему соседу:

- Лучше петь, чем получать оплеухи или принимать холодный душ…

Стонет скрипка^ поют заключенные. Макс смотрит на Адель, улыбается.

- Сегодня, наконец, мы получим новости… Уже тридцатое апреля. Может, наши уже в Берлине?.. - шепчет Кленов.

- Кто такое, мытье придумал? - смеется Адель.

- Он, - кивает Макс на дезинфектора.

- Забавно придумал, - замечает Адель. - Я, пожалуй, дам ему сигарету…

В баню входит коротконогий, толстый эсэсовец с добродушной, словно застывшей, улыбкой. Это военврач. Он приказывает принести «инструмент». Дезинфектор стремглав кидается в боковую комнатку, приносит тетрадь, банку и кисточку.

Заключенные выстраиваются в очередь. Врач берет кисточку. Мельком взглянув на «пациента», он обмакивает кисточку в банку с красными чернилами и небрежно рисует на лбу цифру. Дезинфектор делает пометку в тетради. Самые истощенные получают единицу. Люди средней упитанности - двойку. Свежие - тройку. Кое-кому врач ставит дробь: один на два, два на три.

Подходит Сергей Кленов. Он получает тройку.

- Что означают цифры? - спрашивает Адель.

- Это новое распоряжение из политишеабтайлюнга. Шульц знает, что делает, - поясняет Макс. - С единицами пойдут носить камни и скоро передохнут сами. С тройками отправим в газкамеру. Потому что они еще здоровы, а ждать некогда.

Выйдя из бани, Макс направляется в сторону мастерской бытового обслуживания. С вышки раздается пулеметная очередь. Макс останавливается. С высоченной березы, стоящей за лагерем, срывается стая грачей. Птицы с тревожным криком кружат над лагерем.

- Ах какая прелесть, - восторгается Макс. - А ты знаешь, раньше я был страстным охотником…

Адель восхищенно смотрит на Макса.

- О да, - продолжает Макс. - Россия чертовски богата дичью. Однажды водил нас на охоту старый русский дед. Он знал, где лежит медведь. Это была великолепная охота. Мы подняли медведицу-маму с двумя ее сынками. Шкуру потом взял наш ротный, а малых медвежат сам командующий. Специальным самолетом отправил он их к себе домой вместе со старым русским дедом. То был его рождественский подарок семье. Великолепно!..

Летают потревоженные грачи… На проволоке повис расстрелянный человек.

- Это американский летчик, - поясняет спутнице Макс. - А второго так и не поймали. Как сквозь землю провалился… - Макс вспоминает ту ночь, когда над лагерем был сбит американский бомбардировщик и два летчика выбросились с парашютами. - Скорее всего он утонул в Дунае.^

Обойдя виселицу кругом, они останавливаются у мастерской.

- Есть подозрение, - небрежно сплевывает Макс,- что Лемке подслушивает радиопередачи. Потому весь лагерь и знает, что делается на фронтах. Так сказал вчера Штофхен.

- Я бы его повесила, - спокойно замечает Адель.

- А я бы выдернул ему язык.

В мастерской в это время Новодаров торопливо прилаживал на прежнее место бутовую плиту. Лемке разметал веником землю.

При входе Макса с Аделью Лемке вытягивается и, как старший арбайтс-команды, хрипло выкрикивает «Ахтунг» и докладывает. В руке его веник. Он забыл его бросить. Макс подозрительно смотрит на этот веник.

- Чем вы сейчас занимались?

- Коммандорфюрер приказал произвести генеральную уборку! - не моргнув глазом, докладывает Лемке.

- Где он сам?

- Только что куда-то вышел.

Макс пристально смотрит на старика. Руки Лемке мелко дрожат.

- Радиоприемник исправлен?

Макс подходит к столу, смотрит на приемник, коротко приказывает:

- Несите его за мной.

Новодаров осторожно поднимает приемник.

Грачи возвращаются к гнездам на березе. Далеко за лагерем видна широкая голубая лента реки. Обрывистые берега поросли лесом. Километрах в четырех от реки высятся горы.

За каменными глыбами прячется американский летчик Джонни Доул, капрал. Он среднего роста, худощавый, небритый. Доул смотрит вдаль, на виднеющийся лагерь:

- Я видел черный флаг. Черный негнущийся флаг. Чертово логово. Где ты, Майк? Что будет с твоей матерью, когда она узнает… Ах, Майк, Майк… Что я скажу ей, когда вернусь? Она ведь живет только ради тебя. Ты должен остаться живым, Майк. Черт побери, умирать в двадцать три года, в конечном счете, глупо. Поразмысли над этим, Майк… Я ведь видел, ты спускался следом за мной. Твой парашют раскрылся тотчас, как только раскрылся мой. Жаль, что тебя потом отнесло в сторону. Я слышал лай собак и выстрелы. Ах, Майк… Твоя старушка не выдержит, если тебя… Возвращайся, Майк. Мы все будем рады… Но что же мне теперь делать? Должно быть, ждать ночи…

Доул забирается в расщелину. Лес здесь редкий. Но и в этом редком лесу поют, радуясь весне, птицы.

- Да хранит тебя бог, Майк. Да хранит он и меня, - бормочет капрал Доул.

Вниз под уклон тянется от лагерных ворот дугообразная мощенная булыжником дорога. Она обрывается возле остроконечной скалы, переходя в лестницу. Узкая и крутая лестница с гранитными ступенями ведет к карьеру, на ровном дне которого, поднимая белую каменную пыль, работают каменотесы. Под скалой видны штольни. В подземных цехах, строятся ракетоснаряды Фау.

В пыли копошатся сгорбленные фигуры каменотесов. Уши разрывает грохот молотов и трескотня долбежных зубил. Рядом работают старик и юноша в синем берете. Время от времени они перебрасываются фразами. Сильно нажимая на затыльник зубила, старик горько усмехается:

- У тебя, Коля, мозги набекрень… Ты вот не подумал о том, что тут, в каменоломне, было десять тысяч немецких антифашистов. И все накрылись… Почему же они не устроили побег, ежели так все по-твоему просто: раз-два - и смотался?..

Серые глаза Коли укоризненно смотрят на старика:

- Значит, дядя Аверьян, они не сумели организоваться!

Дядя Аверьян искоса посматривает на бригадира каменотесов с черной повязкой на рукаве и надписью «капо». Тихо отвечает:

- Значит, была такая обстановка.

- Да нам же не революцию тут устраивать, возмущается Коля. - Тут только поднеси спичку, сразу вспыхнет. Люди, как порох!

Дядя Аверьян хмуро глядит на капо, который бродит между каменных глыб крадущейся походкой. Вот он останавливается позади одного из каменотесов и сильно бьет его кулаком по спине:

- Арбайт!.. Арбайт!.. Арбайт махт фрей!.. - кричит он.

- Видно, не активно действовали, потому и дали себя перебить, - продолжает возражать Коля.

- Не активно?.. - Дядя Аверьян щурит глаза. - Милый дружок, не все здесь думают так, как мы с тобой. Другой может и шкурником оказаться. Вот тебе и провал.

- Ну чего же тогда ждать?.. Думаешь, они выпустят нас?.. Говорят, есть приказ Гиммлера: лагерь уничтожить при подходе наших войск… Уж лучше броситься на проволоку, как сегодня сделал это американец, чем ждать, когда тебя задушат в газовой камере…

Терпеливо выслушав Колю, дядя Аверьян качает головой:

- Об американце я слышал и другое: его загнали на проволоку.

- Все-таки он умер смело. А о нас кто хорошее скажет? Попали к ним в лапы, подохли в концлагере. Безвестно и бесславно!

- Не совсем так, Коля. Попадают при сложных обстоятельствах даже герои.

- Нет, прежде всего - трусы!

Дядя Аверьян снимает очки, оборачивается всем корпусом к парню:

- Стало быть, дорогой дружок, мы с тобой - те же трусы?

- Ну… я, например, попал… - Коля растерянно смотрит на камень, - попал нелепо. У нас было просто аховое, положение…

Видя, что Коля собирается объяснять, дядя Аверьян останавливает его:

- Об этом ты уже рассказывал мне… Знаю… Нет, друг, ты не вешай всем подряд ярлык труса и не выгораживай себя.

Коля перестал работать, сердито смотрит на старика. Потом упавшим голосом говорит:

- Ну и пусть. Пусть я трус, как думают некоторые. Все равно я не сдамся им в последнюю минуту. Зубами хоть одному да перерву глотку…

- Арбайт, арбайт! - кричит издали капо. - Арбайт махт фрей!

Не работающего Колю увидел эсэсовец. Крадучись, он пробирается меж каменных глыб, расстегивает кобуру-

Дядя Аверьян заметил, начал усиленно долбить камень. Коля понял, что близко опасность, оглянулся. Эсэсовец поднял пистолет.

- А-а… гад… - кричит Коля.

Он хочет спрыгнуть с камня, но не успевает. Гремит выстрел.

Работают каменотесы. Среди них и я. Несется трескотня долбежных зубил. Поднимается белая пыль.

Труп юноши лежит на каменной квадратной глыбе, которую он обтесывал.

Дядя Аверьян долбит камень. Рядом стоит эсэсовец. По щекам старика текут и текут слезы…

А рядом, в подземном цехе, тускло светят электрические лампочки, гудят станки и всюду тоже ходят надсмотрщики. Но и здесь люди не перестают думать о том, о чем думал Коля. Вот два станка: фрезерный и строгальный. Человек, работающий на строгальном станке, скептически замечает фрезеровщику:

- Брось, братишка, все это болтовня… Успеют наши подойти к лагерю - будем живы. Не успеют - всем каюк.

- Ну, если так рассуждали бы все, можно быть уверенным: нас давно бы передавили, как блох!.. А мы все-таки не блохи.

- Значит, ты считаешь, что они нас боятся и потому не могут расправиться? Так, что ли?

- В какой-то мере и боятся. А. что?

- А я так думаю: Гитлер хватается, как утопающий, за соломинку. На что-то еще надеется. Потому мы и нужны ему. По слухам, от Германии остались только клочья, а война все ж таки продолжается. Не будь мы нужны, нас бы давно испекли.

- Ну-ну, строгай, строгай усерднее. Да скажи прямо: не хочу, боюсь. А то развел антимонию… - Фрезеровщик зло сплевывает. - Попомни, найдутся, которые не испугаются!

- Дело не в страхе, - возражает строгальщик.- Я не понимаю одного, почему ты скрываешь от меня подробности?..

- А ты слыхал, есть такое слово: конспирация?..

- Если бы все это серьезно, я бы первый загробил этот станок! А то сыграешь в подпольную организацию и за эту игру повесят!

- Позволь тебя спросить, - сдерживая раздражение, говорит фрезеровщик. - Откуда мы получаем новости о положении на фронтах? Может, ты думаешь, что об этом любезно рассказывает сам Штофхен или его помощнички? Или их приносят новички, которые уже по году, а то и больше просидели вот в таких же пещерах?..

- Я не знаю, - смущенно признается строгальщик.- Можно, конечно, догадываться, что кто-то нас информирует… Но, пойми, все-таки очень трудно представить организацию в наших условиях.

- Трудно представить? А вот кто-то не представляет. Кто-то во всю действует! И от нас требуется только одно: подбирать подходящих людей.

Задумавшись, строгальщик не сразу отвечает:

- Люди, конечно, найдутся… Вот тут есть паренек боевой, камни обтесывает. Хоть сейчас пойдет на что угодно.

- Вот и поразмысли хорошенько, может, еще кого вспомнишь. И держи их на уме, пока при себе…

Мимо разговаривающих проходит высокий, изможденный узник. В руках у него какие-то детали, которые он несет к своему станку. Глянув на фрезеровщика и строгальщика, он на ходу, скороговоркой сообщает:

- Осторожнее разговаривайте. Сейчас только что эсэсовцы убили каменотеса. Паренька в синем берете… Тоже разговаривал.

Строгальщик широко открытыми глазами смотрит вслед прошедшему, шепчет:

- В синем берете?.. Колю?!.

Солнце скатилось за горы. Медленно цепляясь за сучья кустов, оставляя белые клочья на проволоке, в лагерь заползает туман. Около одного из бараков прогуливается Кленов. Когда он проходит мимо дверей, над которыми, покачиваясь на ветру, мигает лампочка, свет падает на его лицо. И на лбу четко выступает красная цифра три. Смывать ее запрещено в течение двух суток.

Арестантская одежда на Кленове аккуратно подогнана. Этим он слегка выделяется среди заключенных. Кленов ходит, озабоченно посматривая на переулочек. Брови его сдвинуты, в глазах напряженное ожидание. В сумраке появляется высокий Новодаров. Кленов взволнованно шагает навстречу, тихо говорит:

- Товарищ майор, уже думал, вы не придете.

Новодаров жмет его руку:

- Знаешь, я теперь в новом бараке. Надо было осмотреться, люди незнакомые.

- Перевели?

- Да. Часа два назад.

- Почему?

- Откуда ж мы знаем, - пожимает плечами Новодаров. - Кроме того, я - заложник. Может быть, хотят куда-то отправить, вот и сортируют… - Он кладет широкую ладонь на плечо Кленова: - Ну а у тебя что?..

- Генрих ждет вестей.

- Вести разные. - Новодаров берет Кленова под руку. Они медленно идут по переулочку между бараками.

- Опусти руку в мой карман, да смотри, не обожгись,- говорит Новодаров.

Кленов опускает руку в его карман и, дотронувшись до пистолета, удивленно поднимает глаза.

- Пойдем на «проспект», - смеется Новодаров.- Там все-таки меньше подозрений… Удивляешься, откуда эта штука? Н-да… Здесь ее достать можно лишь… - Он медлит, потом спрашивает с усмешкой: - Не понимаешь, в каком случае?

Кленов с недоумением смотрит на Новодарова. Лицо майора становится суровым.

- Я говорю, надо отнять у того, кто имеет!

- А-а! - вскрикивает ошеломленный Кленов.

- Тихо! - Новодаров прикладывает к его губам пальцы. - В двух словах скажу, как было.

Уже совсем стемнело. Над лагерем маячат черные трубы крематория. Они выбрасывают багровые языки огня.

«Проспект» ярко освещен. На сто метров в длину тянется густая проволочная сеть. На проволоке цепочка красных вперемежку с белыми электрических лампочек. Свет от них падает на асфальтированную панель, по которой ходят заключенные. В гладком влажном асфальте шеренга ламп отражается, как в зеркале.

По «проспекту» разгуливают преимущественно аристократы лагеря: капо, блоковые старосты, кухонные работники. У них свои дела: разработка комбинаций по добыванию продуктов и табака. Здесь они мало обращают внимания на рядовых каторжан, редко придираются к ним.

Глядя на мокрый асфальт, Кленов вздыхает:

- Зажмурить бы глаза и вдруг оказаться на Невском… Что можно за это отдать? Все! Кроме жизни… А как хочется жить.

- В моей части служил один ленинградец, твой земляк. Кажется, жил он на бульваре… Профсоюзов.

- Профсоюзов?! - восклицает Кленов и взволнованно продолжает: - Тихий, зеленый бульвар. Там мой дом. - Он останавливается и, закрыв рукой глаза, старается представить себе бульвар, дом, жену и маленькую дочку.,. Вот они идут по бульвару… Июль. Ветерок колышет над головой зеленую листву. «Пап, а ты надолго уезжаешь?» - «Глупышка, наш папа уходит на войну». - «На войну? А это интересно? Как в кино?»

-  Иди к Генриху. Надо ночью собраться, - говорит Новодаров.

- Хорошо.

Новодаров смотрит на взволнованного, растерянного товарища, вздохнув, предлагает:

- Может, выпьем по кружечке пивка?

Кленов радостно кивает:

- Я как раз об этом подумал!

Они подходят к углу синего барака. Один прислоняется плечом к одной стене, другой - к другой стене. Их разделяет угол. Кленов щелкает пальцем по стенке барака…

- Хозяйка! Две кружки пива, пожалуйста.

Новодаров, зажмурясь, добавляет:

- По нашей традиции - ему большую, мне маленькую…- Помедлив, машет рукой. - А, впрочем, налейте мне большую. Сегодня был тяжелый день!

Кленов с застывшей улыбкой смотрит в сумерки, вздыхает.

- Н-да… Очень трудный день был у тебя, товарищ майор… А жить очень хочется!

Так они долго стоят, грустно улыбаются, каждый думает о своем.

В это время на «проспекте» назревает драка.

Два капо спорят, зло наступая друг на друга. У одного крючковатый нос и толстые губы. У другого сильно выпячена нижняя челюсть.

- Украл, не я. Хельмут украл.

- Врешь, сука!

- Клянусь пуговицей моего деда! Но, если бы украл я, - это все равно, что Хельмут. Ты же знаешь, Орлан, что Хельмут и я - одно целое. Живем-то на пару!

Грубый смех прерывает глухой удар в подбородок. Мелькает блеск стали. Тишину «проспекта» разрывает протяжный стон упавшего капо. Со звоном падает на асфальт нож. Один из дравшихся бросается в темный переулок между бараков.

Новодаров и Кленов с минуту растерянно смотрят друг на друга, затем торопливо уходят от «пивного ларька» к своим баракам.

В переулке они расстаются.

- Вот их удел!:. Можно подумать, что вся Германия из таких и из эсэсовцев! - говорит Кленов.

- А Генрих?

- Да, конечно, Генрих - это другая Германия,- признается Кленов.

- Итак, жду! - уходя, бросает Новодаров.

- Есть! - по-военному, но тихо отвечает Кленов.

В кабинете Штофхена Макс и один из главных сатрапов коменданта - тучный Штрайтвизер. Адель осталась за дверьми. Ей не все дозволено знать. Она ведь только «руки» адъютанта.

Включив радиоприемник, комендант кивает Максу:

- Докладывайте.

Вытянувшись и выпятив грудь с орденами, безрукий рапортует:

- Штурмбанфюрер! Исчезновение коммандофюрера Мусса остается, к сожалению, тайной!

- О аб меньш! - презрительно цедит сквозь зубы Штофхен и переводит взгляд на Штрайтвизера: - Ваш доклад!

- Я проверил все личные вещи и документы пропавшего Мусса. Все на месте. Никаких следов дезертирства… Я знаком с Эрихом Муссом очень хорошо.

Штофхен мрачно поворачивает голову к Максу:

- Что вы еще имеете?

- Все ваши распоряжения, герр штурмбанфюрер, выполнены.

- Чепуха! - гневно восклицает комендант. - Вы принесли приемник, я включил и… что вы думаете?..

Макс испуганно замер.

- Я услышал голос Москвы, - усмехается Штофхен. - Понимаете теперь? А вы говорите, все распоряжения выполнены.

Комендант делает знак, чтобы Макс и Штрайтвизер вышли. Оставшись один, снимает трубку черного телефона.

- Шульц!.. Меченых номерами «три» приготовить к отправке под «теплый дождь». Сведения послать в блоки в полночь. Радиотехника Лемке допросить и присоединить к меченым номерами «три». Заложника майора Новодарова и трех англичан перевели?.. Приготовьте их к «особой» эвакуации.

Отдав распоряжения, Штофхен включает приемник. Потом нажимает кнопку - черный ковер на стене сдвигается в сторону. Под ним - географическая карта. Крупным планом обозначен концлагерь. С востока и с запада к лагерю направлены красные стрелы. Штофхен угрюмо смотрит на карту, затем нажимает кнопку, бархатный ковер с вышитым на нем черепом и буквами СС встает на свое место. Штофхен еще несколько минут слушает радиопередачу, потом резко выключает приемник и снимает трубку с белого аппарата:

- Макс!.. Напомните всем: через пятнадцать минут совещание. Без опозданий!

Офицеры собрались вовремя и, в ожидании коменданта, ведут себя вольно. Развалясь, закинув ногу на ногу, беспрерывно курят, сбрасывая пепел сигарет на красный плюш диванов, беззлобно переругиваются, сплетничают, перебирают старые солдатские анекдоты. Штофхена в кабинете нет. Но вот он входит:

- Ахтунг!

Офицеры вскакивают, вытягиваются. Сигареты брошены, дымят в пепельнице.

- Хайль! - бросает Штофхен, вытянув руку.

- Хайль!

- Садитесь.

Все усаживаются.

- Кто слушал последние сообщения? - спрашивает Штофхен.

Один из эсэсовцев, худой, длинный, глядя исподлобья, отвечает за всех:

- О том, что на улицах Берлина идут бои, знает каждый.

Штофхен, выпрямляясь, обводит собравшихся взглядом, затем бесстрастно сообщает:

- На улицах Берлина спокойно.

Лицо длинного эсэсовца кривится в усмешке: «Знаем, мол, опять врешь».

- На улицах Берлина бои кончились, - уже глухим голосом повторяет Штофхен. - Берлин пал.

Эсэсовцы, вскинув головы, смотрят друг на друга.

Кое-кто зашевелился, поднимаясь.

- Сидеть! - рявкает комендант. - Тихо!

Он нажимает кнопку, черный ковер сдвигается в сторону.

- Наше положение чрезвычайно сложно, - взяв указку, подходит к карте Штофхен. - Захватив Пассау, американцы подошли к Линцу. В Вене уже давно хозяйничают большевики. Наш лагерь еще управляется войсками фюрера. Здесь сосредоточено пять тысяч заключенных. Сегодня русские от нас вдвое дальше американцев. Против большевиков брошено все. Несмотря на это, они идут. Ночью пал Мельк…

Один из офицеров дрожащей рукой достает сигарету, закуривает. Но никто не обращает внимания, хотя это чрезвычайное нарушение дисциплины. Комендант тоже, кажется, не замечает нарушения.

Курящий мрачно усмехается:

- Мельк… Это шестьдесят километров отсюда.

В другое время за это офицер получил бы взыскание. Но Штофхен продолжает, словно он ничего не слышал:

- Обратите внимание на моральное состояние арестантов. Лагерь кипит! Известно, рабы жаждут свободы. Они еще надеются рассчитаться с нами.

Офицеры подавленно смотрят на карту…

- Но во имя расы, государства и фюрера, - продолжает металлическим голосом комендант, - мы обязаны держаться до последнего приказа Гиммлера. Наша газкамера пропускает восемьдесят человек в десять минут, но…

Длинный офицер, вынув изо рта сигарету, развязно сплевывает и, скептически передергивая плечами, строит гримасу:

- Хм… выполнить приказ… Когда он еще поступит… Да и поступит ли? Если пал Берлин, то где же сейчас герр Гиммлер?

Штофхен запнулся,.нахмурился:

- Я вас не понимаю!

Офицер нехотя тушит сигарету, встает, поправляет ремень. Комендант смотрит ему в глаза. Лицо Штофхена мрачно, на скулах играют желваки.

- Что вы хотели этим сказать, гауптшарфюрер фон Шмутциг?

Вяло ворочая языком, точно пьяный, Шмутциг отвечает:

- Я хотел сказать - мы не в безопасности. Коммандофюрер Мусс об этом побеспокоился раньше всех.

Штофхен растерянно озирается, багровеет и затем, едва сдерживаясь, произносит:

- Об опасности знают и наши дети! Исчезновение Мусса еще расследуется.

Шмутциг, совсем еще недавно верный помощник коменданта, теперь демонстративно покидает помещение, заложив руки за спину.

- Куда вы?!

- Собирать вещички.

Когда за ним закрывается дверь, Штофхен раздраженно восклицает:

- Оберштурмфюрер Штрайтвизер! Поручаю вам покончить со Шмутцигом. Он сошел с ума.

- Яволь!

Эсэсовцы выжидательно смотрят на Штрайтвизера. Ведь Шмутциг его лучший друг.

- О выполнении доложите!

- Яволь, герр штурмбанфюрер!..

Грузный Штрайтвизер выходит из кабинета.

Шмутциг долго и тяжело ходит по своей комнате. Время от времени останавливается у портрета молодой женщины, висящей над кроватью, пристально разглядывает фотографию.

Тихо открывается дверь. Высовывается рука Штрайтвизера с пистолетом. Шмутциг в исступлении кричит:

- Всех передавят, всех!..

Гремит выстрел.

Штрайтвизер перешагивает через труп, вытаскивает из-под кровати чемодан, открывает его и прячет в карман какой-то сверток.

Ночь. Мигают, покачиваясь на ветру, лампочки. Часы, висящие над лагерными воротами, отбивают двенадцать ударов.

Из барака торопливо выходит Новодаров. Оглядываясь, он пробирается вдоль серой стены, пересекает узкий освещенный промежуток между бараками и, добравшись до крайнего, исчезает в его дверях.

В прихожей вошедшего встречает немец Генрих - единственный в лагере блокэльтестер из политических

заключенных. Остальные блоковые, как правило, из уголовников. Генриху за пятьдесят лет. Я знал его хорошо. Знал, что он сражался в Испании на стороне республиканцев. Тюрьмы, пытки, концлагери не сломили этого человека, но отложили на его лице суровый отпечаток пережитого.

- Проходи, проходи. Уже все собрались.

Койка Генриха отделена от спального зала дощатой перегородкой.

- Давайте поговорим, но не более десяти минут. Начнем с вас… - обращается Генрих к Новодарову.

- У меня пятнадцать надежных товарищей. Все русские офицеры.

- Кленов?

- У меня четырнадцать. Тоже русские…

- Ларго?

- Всего десять.

- От французов, чехов и поляков прийти не смогли,- сообщает далее Генрих. - Но я. виделся с ними вечером. Их тридцать наберется… Немцев шестеро. А всего, значит, около восьмидесяти. Это - сила. Итак, товарищи!.. Лагерь накануне уничтожения. Приказ о ликвидации пришел полтора часа назад. Впрочем, каким методом они хотят сразу убить пять тысяч людей - неизвестно. Но надо быть готовыми. За час до начала приведения этого приказа в исполнение мы будем предупреждены. Сигнал к выступлению - крик совы. Остальной план действий вам известен. Баня. Стена, граничащая со складом эсэсовского оружия. Пролом в стене обеспечат товарищи, которые к этому давно приготовились. Восемьдесят наших людей должны первыми взять оружие в руки. Вопросы?.. Нет?.. Прошу расходиться. Осторожно…

Оставшись один, Генрих долго ходит в полутьме по бараку, останавливается возле окна, смотрит на пустынный двор. Луч прожектора то рассекает над лагерем небо, то вдруг стремительно падает на бараки, скользит поих крышам, щупает переулки.

Генрих отходит от окна и, не раздеваясь, ложится поверх одеяла. Слышен бой лагерных часов. Час ночи. И тотчас шаги за дверью. Входит эсэсовец. Генрих вскакивает. Эсэсовец молча подает лист бумаги. Генрих подбегает к окну, бегло в сумерках читает список, сильно вздрагивает. Оглянувшись на спальный зал, берет за руку эсэсовца, тревожно спрашивает:

- Сколько всего таких списков?

Эсэсовец молчит.

Эрих… - просит Генрих.

- Это первый список. Всего будет пятнадцать, - нехотя, сквозь зубы, цедит Эрих. - Начало завтра ночью. - Эсэсовец поспешно уходит.

Оставшись один, Генрих смотрит и смотрит на список. Десятки номеров и ни одного слова. «Пятнадцать списков… По одному в ночь. Неужели они надеются продержаться еще пятнадцать суток? А может быть, в ночь - пять списков? Газкамера сработает… Утром он зачитает список, скажет: вызванные по номерам «переводятся в другой лагерь».

Генрих внимательно просматривает список, замечает номер Сергея Кленова. «Как спасти его?!» Генрих надолго задумывается.

Темно в бараке. Все спят. Генрих бесшумно шагает по прихожей: пять шагов вперед, пять назад.

Утро. Перед бараком строй узников - четыреста человек в помятых чепчиках и рваных полосатых костюмах. Блокэльтестер Генрих, обойдя строй, подает команду: «Равняйсь… Смирно!». Он щурит глаза, и на мгновение стоящие шеренги заключенных преобразуются из арестантов в бойцов республиканской армии испанцев… Они в беретках, а за плечами у них оружие…

Подходит писарь, молча смотрит в лицо Генриху.

- Дайте, я буду читать сам, - говорит Генрих и берет список.

Люди тревожно смотрят на испуганное лицо писаря, на хмурое, непроницаемое лицо Генриха.

- Внимание! Сегодня на работу не идут…

В рядах взволнованный ропот:

- Лотерея смерти.

- Опять лотерея смерти.

Генрих читает. Четыреста человек замерли в страхе.

- 25880! - объявляет Генрих,

- Здесь!

- 17091!

- Здесь!..

Они выходят из строя и становятся в отдельную шеренгу.

Как от удара дергается Кленов, когда Генрих называет его арестантский номер.

- По распоряжению политишеабтайлюнга вызванные переводятся в другой лагерь, - заявляет Генрих и поспешно уходит в барак. Строй не расходится. Все словно оцепенели… Мой номер пока не назван. Но…

Кленов застывшим взглядом смотрит на покрытый булыжником дворик, на подернутую синей дымкой даль. Там, за колючей проволокой, старая береза, усыпанная гнездами; по-весеннему задорно кричат белоносые грачи.

Внезапно раздается тоскливый голос скрипки. Он все нарастает и нарастает. Это играет Адам. Скрипка в его руках плачет.

Из барака выбегает Генрих. Схватив Кленова за рукав, он испуганно шепчет:

- Что он, с ума сошел? Скажи, чтобы немедленно прекратил! Это же наш сигнал: «К бою готовсь».

- А может так надо? - неуверенно спрашивает Кленов.

- Нет! Старик перепутал. Или, может быть, его номер тоже попал.

Кленов колеблется. Уж пусть лучше будет бой, чем так умирать.

- Иди же! - приказывает Генрих.

Адам стоит у дверей барака и, сгорбившись, водит по струнам смычком.

- Прекрати, - тихо говорит Кленов. - Еще не время.

Адам мутными глазами смотрит на него, опускает скрипку. Но, как только Кленов отходит, он начинает играть. Кленов возвращается:

- Прекрати! Мой номер тоже вызван… Подожди же до вечера.

Адам недоверчиво смотрит на Кленова. Пальцы у него дрожат.

- Ну, успокойся же, друг. Играй что-нибудь другое.

Адам поднимает скрипку, зажмурясь играет вальс

«Над прекрасным голубым Дунаем».

Не забыть, нет, никогда не забыть мне этот грустный вальс!

Вечером к Генриху приходит Новодаров.

- Понимаете, Генрих, план ваш мне не нравится. Спасая одного, судьбой остальных мы вроде не интересуемся… Так получается?

- Мне он тоже не очень нравится. А что еще можно придумать? - спрашивает Генрих.

- Кто знает об этом?

- Все члены подпольного комитета.

- Они собираются уничтожить сто человек, меченных цифрой три. Мы же надеемся спасти одного Кленова… Но как же остальные?

Генрих опускает голову.

Новодаров мрачно смотрит в сторону.

- Я бы на их месте сопротивлялся. Забаррикадировались бы в мастерской бытового обслуживания. Стены крепкие, из пушки не пробьешь. Дверь обита железом. Единственное окно можно закрыть бутовыми плитами. Взломать пол и закрыть. Один из них будет иметь парабеллум и четырнадцать патронов. Что может Штофхен предпринять?

- Стоп! Ты говоришь дело. - Лицо Генриха оживляется. - Что эсэсовцы могут предпринять? Поджечь сарай невозможно. Гранатами его не пробьешь… Но они, конечно, что-нибудь придумают. И соберется их здесь, в самом лагере, много… Тогда может наступить благоприятный момент и для нас…

- Правильно, Генрих. Их силы будут раздроблены. Вахтманы с вышек не смогут обстреливать. Иначе станут бить по своим. Пойдет рукопашная.

- Теперь надо срочно посоветоваться с нашими. Сумеешь через два часа вернуться ко мне?

- Надо суметь. - Новодаров задумывается.

- Хорошо. Готовь остальных… Немцев, французов и испанцев я беру на себя, - решает Генрих.

Новодаров быстро идет по переулочку. Он думает о Кленове. «Точно ли известно, что вор-испанец не только вор, но и предатель? Если так утверждают испанцы и даже собираются его сами убить, почему бы нам не воспользоваться?.. Убить испанца и выдать его за Кленова…»

Новодаров входит в барак, отыскивает музыканта Адама, дает ему знак выйти. Старик тотчас появляется на улице. Новодаров, наклонясь к нему, излагает план действий.

Старик широко открытыми глазами смотрит на Новодарова, кивает в знак согласия и спешит обратно в барак. Там он подходит к одному, потом к другому, к третьему, ко мне…

Вскоре Новодаров возвращается к Генриху. Генрих встречает его сдержанной улыбкой.

- Дверь в мастерскую отперта… Теперь наши люди поднимут их тотчас по сигналу. Свою «игрушку» я успею передать одному парню. Оказывается, он в свое время брал призы по стрельбе.

- Хорошо, хорошо, - нетерпеливо перебивает Генрих Новодарова. - Есть последняя новость: с востока идет артдивизия под командованием Зеппа Дитриха. Штофхен заручился обещанием генерала. Лагерь будет сметен с лица земли артиллерийским огнем. Эта операция по уничтожению заключенных называется «Последний залп».

- Они не останутся с нами в лагере под огнем артиллерийской дивизии.

- Вероятно, - усмехается Генрих.

- Значит, надо смотреть в оба. Когда они начнут тайный отход… Но как же быть с Кленовым? Газовая камера не будет бездействовать в ожидании подхода дивизии. Первый-то список они наверняка пропустят через нее. - Новодаров, поджав губы, вопросительно смотрит на Генриха.

- Вот что, - решает Генрих, - Кленовым я займусь сам. Вы поддерживайте связь с остальными. Главное, вовремя их отправить в каменный сарай и передать эту… как вы сказали… игрушку.

- Есть!

Майор Новодаров поспешно возвращается в свой барак.

Сумерки сгущаются. Уже дан отбой. Узники заняли места на нарах. Генрих ходит взад - вперед, чутко прислушивается. За стеной начинается шумная возня, потом все стихает. Подождав немного, Генрих выходит в уборную, открывает дверь. На веревке, в одном нижнем белье, покачивается труп. Генрих закрывает дверь, возвращается в барак. К нему подходят трое рослых арестантов в нижнем белье.

- Все готово, Генрих, - говорит один из них, - предатель и вор уничтожен.

- Хорошо, Ларго. Сейчас я позову Кленова. Приготовьтесь. Как выйдет - бейте в лицо. Только в лицо!

Ларго и его товарищи прячутся за шкаф.

Генрих тихо .входит в спальный зал. В правой половине, на верхнем ярусе видна голова Кленова. Он лежит лицом вверх, смотрит в потолок. Вокруг него все-спят. А он думает о своем, вспоминает прошлое.

…Вот он получил новое назначение. Простясь с семьей, прямо из Ленинграда прибыл на побережье Рижского залива. «Товарищ политрук, знакомьтесь, вот ваше подразделение, - сказал ему батальонный комиссар. - Конечно, трудно морякам расставаться с подводной лодкой, но ничего не поделаешь. Ремонт механизмов займет не меньше недели, а гитлеровцы уже рядом…»

«Здравствуйте, товарищи!.. Не падайте духом, будем бить врага на суше!» - стараясь придать своему голосу бодрую интонацию, произнес Кленов. Однако моряки лишь мрачно посмотрели на него и снова отвернулись к морю. Возле пирса покачивалась на легкой зыби подводная лодка. На перископе сиротливо торчала командирская фуражка - с белым верхом и черным околышем. Сам командир стоял впереди матросов. На лоб ему свалилась прядка русых волос. На затылке волосы стояли хохолком. Офицер не мигая смотрел и смотрел на лодку, на то, как волны накатывались на ее пологие борта. Но вот он вынул карманные часы, посмотрел и, подняв руку, крикнул: «Ложись!» Матросы повалились на землю. Комиссар толкнул в плечо Кленова: «Ложись, товарищ политрук!» Через несколько минут огромный фонтан воды, перемешанный с огнем и дымом, взлетел высоко над морем. Взвилась в поднебесье офицерская фуражка, покружилась на одном месте и ласточкой понеслась вниз, нырнула в волны. У многих матросов на глаза навернулись слезы…

Не сразу подружился Кленов с моряками. А потом его ранило и матросы, переодев его в форму рядового, несли на руках по топким прибалтийским болотам, выходя из вражеского окружения.

Размышления Кленова прерывает Генрих:

- Не спишь?

- Который час? - тихо спрашивает Кленов.

- Одиннадцать. Пойдем ко мне.

Кленов начинает надевать брюки.

- Не надо, - Генрих вырывает из его рук брюки, швыряет на нары. - Идем.

Кленов выходит в прихожую. Генрих плотно закрывает за ним дверь. Из-за шкафа выскакивают трое. Испанец сильным ударом в лицо сбивает Кленова с ног. Двое других тоже бьют его, стараясь попадать по лицу. Кленову все же удается вскочить.

- Ах вот вы как!.. Боитесь, что перед смертью я стану предателем?.. Как вы смели забыть, что я русский, что я политрук?!. - Сжав кулаки, он бросается на испанца.

Но его вновь сбивают.

Собрав все силы, Кленов выворачивается из-под навалившихся на него тел и завинчивает такой подзатыльник испанцу, что тот кубарем летит к порогу и долго не может прийти в себя. Но в эту же минуту на Кленова наваливается Генрих и еще двое и долго бьют уже лежачего. Кленов больше не сопротивляется. Он лежит на полу окровавленный.

- Ларго, скорей бинты! - распоряжается Генрих.

Испанец подает бинты. Генрих поднимает голову

Кленова. Лицо его неузнаваемо.

- Эк как тебя разукрасили, друг…-вздыхает один из подпольщиков.

- Так надо, друг, так надо… - шепчет, гладя Кленова по плечам, испанец. - Теперь тебя никто не узнает.

На Кленова накидывают пиджачок повешенного испанца.

Скоро избитый приходит в сознание, открывает глаза. Но, увидев Генриха и Ларго, пытается вскочить, однако кулаки его бессильно разжимаются.

- Успокойся, иначе тебя не спасти.

Кленов долго смотрит на подпольщиков, пытаясь осмыслить случившееся.

- Теперь ты испанец, - сурово поясняет Генрих,- известный лагерный вор и предатель. Понял?

Кленов смотрит на свой костюм,

- За меня вы убили другого?..

- Да его давно уже пора было прикончить. Сколько он наших продал, - говорит Ларго.

Утренняя поверка. Среди заключенных - забинтованный Сергей Кленов. Блоковый писарь громко вычитывает по списку номер за номером. Каждый узник четко отвечает за себя из строя: «Здесь!»

Писарь называет номер Кленова.

Над строем тишина.

Писарь громко повторяет номер. Блоковый староста Генрих, чуть наклонившись к писарю, нарочито громко произносит:,

- Этот русский повесился.

- Ах да… - вспомнил писарь. Он делает пометку в журнале и продолжает вызывать другие номера. Среди прочих «испанец» тоже отвечает «Здесь!».

К строю приближается блокфюрер. Звучит команда «Ахтунг», блокэльтестер делает шаг навстречу эсэсовцу и докладывает. В докладе упоминается, что русский номер такой-то ночью повесился в уборной.

Блокфюрер проходит в помещение взглянуть на висельника. Вскоре он возвращается с усмешкой на лице. Взгляд его останавливается на забинтованном Кленове.

- Кто это? - спрашивает эсэсовец.

Все смотрят на забинтованного.

Огромным усилием воли Генрих подавляет в себе волнение, на лице его появляется улыбка.

- Этот испанец ночью пытался украсть хлеб, его крепко измордовали.

Рука эсэсовца ложится на кобуру пистолета,

- А ну, выйди из стоя! - приказывает он.

Кленов выходит из строя.

Рука эсэсовца расстегивает кобуру…

- Сколько тебе лет? - спрашивает эсэсовец.

Кленов молчит.

- Эй, спроси, у него, - кивает эсэсовец испанцу, - сколько ему лет и как долго он еще намерен жить?

Кленов молчит: он не знает испанского языка.

- Господин блокфюрер, - обращается Генрих к эсэсовцу. - Его так отделали, что языком не пошевелить. Мне кажется, - неделю не сможет рта открыть.

Эсэсовец подзывает писаря:

- Запиши в журнал моих приказаний… Этому типу прополоскать солью рот. Сегодня же!..

Генрих натянуто улыбается:

- Мудрейший вы человек, герр блокфюрер!.. Согласно вашего совета, мы его сегодня - «полечим»…

Довольный своей выдумкой, эсэсовец, посмеиваясь, уходит.

Солнечное майское утро. Генрих и Новодаров стоят во дворике перед блоком.

- Я думаю, - говорит Новодаров, - они решили отказаться от услуг газовой камеры. Слишком хлопотное дело.

- Крематорий не успеет сжечь отравленных, - соглашается с ним Генрих.- Огонь артдивизии сотрет лагерь с лица земли. Это, видимо, лучший вариант…

- Н-да… Пожалуй, верно. Пойду прогуляюсь. Скоро вернусь… - С этими словами Новодаров уходит.

Через несколько минут он появляется на площади. Здесь многолюдно. Возле крематория, из труб которого тянется ввысь ровный столб дыма, расположился оркестр из заключенных. Среди музыкантов - скрипач Адам. Поблескивают на солнце медные трубы. По приказанию эсэсовцев музыканты исполняют марши германской армии, вальсы, танго. Пришел послушать музыку безрукий адъютант с Аделью…

Завидев их, узники спешат уйти подальше. Слышны возгласы:

- Осторожно!..

- Форзихт!

- Увага!

- На площади безрукий!..

Новодаров возвращается в барак.

- Ты обратил внимание, - спрашивает он Генриха, - оркестр сегодня играет без перерыва. А гром артиллерии сильней и сильней… Наши подходят.

- А может, артдивизия Зеппа Дитриха дает знак Штофену?

Новодаров отрицательно качает головой:

- Залпы слышны уже давно.

Оба прислушиваются. С площади доносится марш германской армии, Опять слышны далекие взрывы.

- Вот это сила! - шепчет Новодаров, посматривая на лагерные часы. - Третий час гудит земля.

- Мне думается, русские совсем недалеко. Если, конечно, это их залпы, - вслух размышляет Генрих.

- Товарищ лейтенант!-докладывает офицеру солдат с биноклем на груди. - Они подняли белый флаг…

Лейтенант подносит бинокль к глазам:

- Да., над ратушей… Вижу.

Лейтенант бежит на КП. Остановясь перед полковником, радостно прикладывает руку к пилотке. Полковник, словно не замечая его, смотрит в стереотрубу.

- Разрешите доложить, товарищ полковник.

- Да.

- Они сдают город!

- Сдают? Ошибаешься, лейтенант. Вот, посмотри… - Полковник уступает место у стереотрубы растерявшемуся лейтенанту. Тот всматривается, и лицо его мрачнеет. Там, где еще минуту назад мелькал белый флаг капитуляции, снова полощется на ветру черный флаг эсэсовцев.

Полковник берет трубку телефона, стальным голосом приказывает:

- Третьей, четвертой, пятой и восьмой батареям, огонь!

Небо и земля, кажется, смешались над городом, по которому бьют батареи советских орудий.

Полковник смотрит на карту.

- Они не зря сопротивляются. Понятно: позади - большой концлагерь. Там наши люди… - Опять берет трубку телефона: - Усилить наблюдение за шоссе. Кажется, они начинают отходить… Не дать им уйти. Десятой и двенадцатой батареям - оседлать шоссе за городом.

Снова гремят залпы орудий. За небольшим городом на шоссе встают столбы черного дыма.

Полковник смотрит на часы.

- Семнадцать ноль-ноль. В городе что-то происходит. Дважды поднимался белый флаг и дважды его заменял флаг эсэсовцев. Надо доложить командующему…- Внимательно рассматривает карту. - Наши союзники примерно здесь. Как-то там у них сейчас?

Небольшое селение. Стоят танки. На борту каждого- синяя пятиконечная звезда в белом круге. Американские танкисты собрались в доме, окна которого настежь открыты. Из окон несется джазовая музыка.

В просторной комнате десятка полтора американских танкистов и несколько немецких девушек. Танцы. На столе - вино, закуски.

Один солдат разговаривает с девушкой:

- Ваш жених фашист?

Девушка презрительно поджала губы, молчит.

Танкист сердится, повторяет грубо:

- Фашист, да?..

Девушка вдруг откидывает голову, пристально смотрит на солдата, резко отвечает:

- Мой отец коммунист!

Американец несколько ошеломлен ответом.

- О!-только и восклицает он и растерянно смотрит на партнершу. - Где же он сейчас?

- В концентрационном лагере.

- В каком?

- Не знаю.

- Старый?

- Шестьдесят девять лет. Зовут его Лемке… Он радиотехник. Последнее время он был, кажется, в Австрии.

- Завтра мы перейдем границу Австрии. Давайте познакомимся. Меня зовут Фрэнк. Я водитель головного танка… Впрочем, девушек это не может интересовать.

Играет джаз.

Извилистое шоссе поднимается в гору. По шоссе бешено мчится мотоциклист. Останавливается он возле комендантского коттеджа. Запыленный, усталый, небритый, входит мотоциклист без всякого разрешения прямо в кабинет Штофхена. Вяло выбрасывает руку вперед, бормочет «Хайль» и, не ожидая ответного приветствия, сообщает:

- Герр Штурмбанфюрер! Генерал просил передать вам, что не позднее завтрашнего утра русские будут здесь. Наша артдивизия меняет направление отхода. Лагерь остается далеко в стороне.

- А приказ Гиммлера?

Связной пристально смотрит на коменданта красными, воспаленными от бессонницы и дорожной пыли глазами. Потом, медленно выговаривая каждое слово, резко бросает:

- Гиммлера уже нет! Он скрылся! - Помедлив, сухо и устало добавляет: - Помните, русские ждать не будут. Их уже ничто не остановит.

С этими словами, вяло буркнув «Хайль», он выходит, садится на мотоцикл и уезжает.

Штофхен долго стоит в оцепенении. Затем вынимает из шкафа обитый кожей чемодан, берет плащ.

Через несколько минут по той же дороге, по которой умчался мотоциклист, едет уже Штофхен. Он сидит в коляске, держит на коленях чемодан. Перед развилкой дорог дает знак водителю свернуть в сторону.

Комендант бежал.

В лагере оркестр все еще играет марш германской армии.

Неподалеку от комендантского коттеджа, в небольшом домике с надписью «Политишеабтайлюнг» два человека- начальник отдела Шульц и его помощник, долговязый штурмфюрер, жгут документы.

Шульц поторапливает:

- Шевелись, шевелись.

Пока штурмфюрер роется в шкафу, Шульц снимает френч, надевает штатский костюм, потом шляпу и светлый плащ, внимательно смотрится в зеркало.

Неподалеку, в эсэсовском гараже суетятся офицеры, толпятся около мощного грузовика. Кузов быстро наполняется чемоданами, рюкзаками…

Коротконогий толстый медик пытается втащить в кузов большой, как сундук, желтый чемодан. Ему это никак не удается. Он просит помощи. Но никто на него не обращает внимания.

К комендантскому коттеджу бегут Макс и Адель, следом за ними эсэсовец, дежуривший у буфа. Позади еще несколько солдат.

Остановясь перед дверью коменданта, Макс кивает Адели.

Адель осторожно стучится. Из кабинета раздается протяжное кошачье:

- Мя-а-у-у…

Адель нерешительно открывает дверь. Под ноги юркнул ангорский кот»

Макс кидается к столу. На столе записка:

«Я вызван на фронт. Эвакуируйтесь, сегодня. Лучшее место - туннель в районе Каменной Головы».

Макс смотрит на Адель. Она отводит глаза.

- На фронт! - истерично кричит Макс, топая ногами.- На фронт! Я знаю, какой это «фронт»! Подлец!

Адель стоит потупясь.

- Звони скорее Шульцу, - приказывает ей Макс. - Пусть примет командование! Дезертира надо поймать, чего бы это ни стоило!

Адель набирает номер. Но никто не подходит к телефону.

- Беги сейчас же к Штрайтвизеру! - орет в ярости Макс. - Куда они все, сволочи, подевались?

Адель выбегает. Навстречу ей катит грузовик, наполненный до отказа эсэсовцами.

- Стойте, стойте! - кричит она, подняв руки и загораживая дорогу.

- Прочь! Прочь! О, аб! Доннер веттер!- горланят из кузова машины. Однако шофер с офицерскими погонами тормозит и, высунувшись из кабины, зло бросает:

- Скорей садись!

- Скорей же, сука!.. - кричат на замешкавшуюся Адель.

Испуганно оглядываясь на комендантский коттедж, Адель влезает в кузов автомобиля…

Оставшись один, Макс нервно ходит по кабинету коменданта. Услышав шум мотора, подскакивает к окну. Мимо проносится грузовик, переполненный офицерами.

- Свиньи, свиньи! - исступленно кричит Макс.

Ему никак не удается открыть дверь: французский замок защелкнулся. Макс в ярости бьет в дверь ногами. Зубами крепко сжав головку замка, он открывает ее.

Как рушится весной лед, так рушилась и гитлеровская военная машина. Однако обезумевшие сатрапы фашистского строя, надеясь на чудо, продолжали цепляться за жизнь и держать народ под дулом пистолетов, под страхом смерти. Правда, их было уже немного. Единицы. И такой единицей явился безрукий. Ему удалось, хотя и ненадолго, удержать в подчинении сильно поредевший эсэсовский гарнизон концлагеря.

…Вечереет. Притихли на старой березе грачи. Синие волны реки с наступлением сумерек становятся седыми. Возле лагерных ворот, под. гранитной аркой с надписью «Арбайт махт фрей!» ходит перед строем вооруженных эсэсовцев адъютант сбежавшего коменданта оберштурмфюрер Макс. Лицо его совсем посерело и осунулось. Он резко выбрасывает слова, охрипшим голосом отдавая распоряжения о ночном марше в район Каменной Головы, в тридцатиметровый туннель.

- Там мы и кончим этот наш последний поход! Там выполним до конца свой долг перед отечеством, расой и фюрером!

Звучит сигнал. Ворота лагеря открываются. Выбежав вперед, Макс истошно подает команду:

- Хе-эфтлинге-эн, ма-арш!

Шеренги узников качнулись и медленно поплыли.

«Хлык, хлык, хлык!..» - стучат деревянные колодки.

- Линкс, цвай, драй, фир!.. Линкс унд линкс! - рявкает Макс, притопывая ногой.

Все громче и громче ритмичный стук колодок.

Макс взбегает на помост:

- Кто нарушит порядок - будет расстрелян на месте! Линкс, цвай, драй, фир…

Строй заключенных замкнут дулами автоматов. Я помню. Я был среди них… Эсэсовцы шли в голове колонны, на флангах и в хвосте, держа оружие наготове. В конце колонны оркестр.

В такт стучащим о камни колодкам гремит музыка.

Лагерь, над которым на флагштоке чернеет жестяной эсэсовский флаг, остается позади.

В распахнутые ворота видно, как несколько солдат бегают от барака к бараку с зажженными факелами. Смотря на колонну заключенных, обтянутую жидкой цепочкой солдат в тускло-зеленой униформе, Макс, гордо вскинув голову, произносит:

- Вот как надо отступать, герр штурмбанфюрер Штофхен!.. Впрочем, ты свинья! - Он бросает короткий презрительный взгляд на опустевший комендантский домик, у дверей которого одиноко сидит крупный пушистый кот.

- Ты свинья, Штофхен!-продолжает Макс. - Если бы я знал раньше, все было бы иначе… Теперь же ты удираешь, свинья, на юго-запад, в Зальцбург, а мы выполним свой священный долг перед фюрером…

В середине колонны в одном ряду идут Генрих, Новодаров и забинтованный Кленов.

- Их около тысячи… Нас - пять, - вполголоса говорит Новодаров. - Пятеро безоружных - на одного вооруженного.

Все трое меряют взглядом расстояние до эсэсовской цепи.

- Перед туннелем дорога резко сужается - они пойдут с нами почти вплотную. Это то, что нам и нужно; - приглушенно бормочет Генрих.

- Главное, не упустить момент, - шепчет Кленов.- Они пойдут рядом недолго. Потом, наверное, отстанут и откроют огонь в спину.

- А я думаю, они сделают иначе, - вслух размышляет Генрих. - Засада из нескольких пулеметчиков будет ждать нас у выхода из туннеля. Эти же все - отстанут… Все произойдет быстро, никто из каменной дыры не выскользнет… Впрочем, может быть, они готовят что-то иное.

Играет оркестр. Позади, на месте лагеря, бушует багровое море огня. Это горят бараки.

Луна слабо освещает горы. Внизу, под отвесными скалами, вьется лента дороги. Одна из вершин скал похожа на голову гигантского человека. Это и есть Каменная Голова. Внизу, под нею, дороги уже не видно. Она проходит через туннель. Тишину ночи нарушает монотонное журчание горного ручья.

К ручью подходит человек в форме - американский летчик Доул. Уже несколько суток бродит он по горам, в незнакомых местах. Ночью капрал идет, а днем, спрятавшись, отсиживается.

Присев на корточки, Доул черпает горстями холодную воду, жадно пьет. Американец исхудал, оброс бородой. Грязная, мятая одежда висит клочьями.

Напившись, Доул бормочет:

- Да, Джонни… ты, кажется, зашел в край, где никогда не было войны, Тут и людей-то нет… А что если я уже давно в Швейцарии? Тогда какого дьявола я прячусь?

И словно в ответ, доносится вдруг гул приближающегося автомобиля. Американец поспешно прячется в тени каменной глыбы.

Через несколько минут появляется автомобиль. Он останавливается как раз напротив камня, за которым притаился американец. На дорогу выходят четверо эсэсовцев. Один из них сильно хромает.

- Отсюда и будем начинать, - говорит хромой.- Туннель рядом. Отто, отмерь от туннеля четыреста метров!

- Зачем мерить, - возражает один из эсэсовцев, забегая вперед и прикидывая расстояние. - У меня глаз верный. Вот отсюда!

Капрал Доул вынимает из кармана пистолет, ставит на предохранитель.

Из автомобиля эсэсовцы выносят взрывчатку, мотки бикфордова шнура. «По дороге кто-то должен ехать или идти. Но кто? Конечно же, наши или русские», - размышляет Доул.

С двух сторон скалы эсэсовцы закладывают шашки мелинита. Работают трое, а четвертый, стоя возле машины, покрикивает, поторапливает.

Трое солдат с грузом взрывчатки подходят к засаде Доула.

Слышно их частое дыхание. Из-за камня показывается дуло пистолета, а потом и голова капрала.

Доул тщательно прицеливается в переднего фашиста. Гремит выстрел. За ним второй, третий… Голосистое эхо разносится по горам.

Трое в тускло-зеленой форме распластались на камнях. Возле них разбросаны шашки мелинита, мотки бикфордова шнура.

Хромой эсэсовец бежит к дороге. Доул поспешно спускается за ним. Хромой прыгает за камень, выхватывает из кобуры парабеллум. Начинается поединок. Один за другим раскатываются по ущелью сухие пистолетные выстрелы.

Австрийская деревня. Посреди улицы - американские танки. Дремлет на крыльце часовой. Он сидит, на ступеньках, прислонив голову к перилам.., Далеко-далеко в предутренней тишине раздаются выстрелы. Часовой поднимает голову, сонно таращит глаза, напрягает слух. Да, это не приснилось, как вначале подумалось молодому американцу. Он отчетливо слышит стрельбу. Вскочив, бежит в дом, толкает первого попавшегося под руку спящего танкиста.

- Что такое? - не понимает тот. И, услышав взволнованные слова часового, посылает его ко всем чертям:- Молокосос… Все тебе мерещится!..

Часовой, оправдываясь, смущенно возвращается на свое место, прислушивается.

Разбуженный еще долго ругается, потом, повернувшись на другой бок, снова засыпает.

Молодой американец замер на крыльце, испуганно смотрит в редеющие сумерки. И в самом деле, никаких выстрелов больше не слышно. Да, наверное, он трус и ему померещилось, как в прошлый раз.

В ущелье, на дороге, лицом вниз лежит капрал Доул. Хромой эсэсовец, опасливо поглядывая на горы, садится в кабину автомобиля. На лице его вопрос: «Куда ехать? Назад, навстречу колонне, или бежать отсюда, пока не поздно?.. Но где же американцы?..» Он снимает фуражку и, высунувшись из кабины, бросает. Фуражка падает на конусообразный камень, надевается на него, точно на голову.

Машина трогается и исчезает в туннеле.

И снова в ущелье наступает полнейшая тишина. Слышно только, как журчит ручеек. Угрюмо маячит в редеющей мгле Каменная Голова. Лежит на дороге американец. Видна надетая на камень фуражка эсэсовца…

Но тишина в ущелье держится недолго. Доносится слабый звук. Через минуту он повторяется отчетливей, и теперь уже нетрудно догадаться: где-то лает собака, к ней присоединяется лай другой собаки, потом еще и еще.

Далеко растянувшись по дороге, движется колонна узников. (Хочу еще раз напомнить, что среди них был и я.) Конвойные подгоняют отстающих криками, толкают в спины дулами автоматов. Рвутся с поводков крупные овчарки.

Впереди колонны шагает безрукий. Рядом два коренастых эсэсовца со шмайссерами в руках. Скалы становятся теснее. Расщелина, где проходит дорога, заметно сужается, но Каменной Головы пока еще не видно.

Новодаров, Генрих и Кленов зорко всматриваются вперед. По рядам колонны шепотом передается приказ:

- Крик совы - сигнал к нападению.

Напряжение нарастает. Громко и необыкновенно отчетливо стучат колодки.

Эсэсовец, идущий рядом с безруким, достает из планшета карту. Не останавливаясь, он смотрит то на карту, то на горы.

- Кажется, это здесь, - говорит эсэсовец.-Вот начинается большой поворот.

Колонна, круто заворачивая, втягивается в узкую горловину расщелины.

Капрал Доул тяжело приподнимает голову. Слышен лай собак, глухой топот. Музыка! _

- Странно… - шепчет Доул, трогая рукой свои уши, глаза, лицо. Он с усилием поднимается, ищет свой пистолет.

Оркестр уже где-то совсем близко, за поворотом.

Доул сползает с дороги, прячется за гранитной глыбой.

В эту минуту показывается колонна заключенных.

- Вот она…, Каменная Голова, - произносит Генрих.

Безрукий с эсэсовцами сходят на обочину, пропуская вперед ряды колонны. Внезапно обрывается музыка.

- Где же этот хромой-идиот? - злобно ругается Макс.

Эсэсовская цепь замирает на обочине. А колонна все дальше и дальше втягивается в горловину ущелья.

Новодаров и Кленов тревожно переглядываются.

- Это Каменная Голова. И, кажется, я вижу туннель,- шепчет Кленов. Он сбрасывает бинты, подносит ко рту ладони. Рука Новодарова опускается в карман, вынимает парабеллум…

Внезапно над ущельем, над пиками скал проносится зловещий крик совы… Новодаров стреляет в Макса, но падает коренастый эсэсовец.

- Колонна смешивается. Кто-то ошалело кричит:

- Бейте их!.. Бейте эсэсовцев!..

Ущелье оглашается трескотней автоматов, людскими криками, лаем и рычанием собак.

Эсэсовец из ручного пулемета длинными очередями стреляет в густую массу людей…

Изможденный человек, лежа на дороге лицом вниз, тщетно закрывается руками, - громадная овчарка остервенело рвет его. Рядом валяется саксофон.

Высокий парень в арестантской одежде, держа в руках автомат, действует прикладом: размозжил череп одному фашисту, сбивает наземь другого…

Бой в ущелье разбудил австрийскую деревню. Выбегают на крыльцо сонные американские танкисты, смотрят в одну сторону, прислушиваются к глухим выстрелам.

- Я и раньше слышал выстрелы, - оживленно рассказывает .часовой.- Мне не поверили. А потом все почему-то затихло…;И вот - опять!.. Неужели русские?..

- Нич-чего не понимаю!-Американский офицер передергивает плечами. - Вечером они были еще в шестидесяти километрах…

В американской танковой части - сигнал тревоги. С ревом трогаются тяжелые машины.

- Сообщите генералу, - отдает офицер последние указания связным, - русские передовые части в районе ущелья. Отчетливо слышна перестрелка. Идем на помощь союзникам! Прошу поддержки с воздуха…

Танк с командиром американской части трогается последним, но скоро догоняет остальных, уходит вперед.

В эти минуты к туннелю, отбиваясь от наседающих узников, многие из которых теперь уже вооружены, откатывается цепь эсэсовцев во главе с безруким Максом. Фашисты ожесточенно отстреливаются. Поодаль, у отвесной гранитной стены, подняв руки, стоит большая группа обезоруженных гитлеровцев. В то же время несколько десятков их карабкаются на скалистый гребень. Этих никто не преследует. Всюду на дороге - убитые в полосатом или тускло-зеленом. Ползет, волоча задние ноги, раненая собака…

В организованно отступающей группе фашистов - значительные силы. Макс отдает какие-то приказания, но его уже мало кто слушает. Десяток эсэсовцев, отходя к туннелю, ведут непрерывный огонь из автоматов и пулеметов.

Сверху из-за камня тревожно выглядывает Доул. Он понимает: гитлеровцы могут расстрелять сотни повстанцев. Мелькает в его руках бензиновая зажигалка. Доул ползет туда, где еще с полчаса назад трое эсэсовцев закладывали взрывчатку.

Совсем недалеко от Доула - отступающие фашисты. Американец торопится. Но вот и бикфордов шнур. Доул щелкает зажигалкой - вспыхивает крохотный огонек. Капрал подносит огонек к кончику шнура и сам затем стремглав кидается вниз, прячется в выемке под скалой. Здесь надежно.

В последние секунды Доула увидел Макс. Он зовет солдат, но крики его заглушает взрыв. Каменный шквал низвергается на головы эсэсовцев.

Спастись удается немногим. Среди них Макс. Чудом уцелевшие гитлеровцы в панике кидаются к спасительному туннелю. Доул выскакивает из каменной нищи, бежит наперерез безрукому. Вот они уже почти рядом. Напрасно эсэсовский вожак окликает убегающих сослуживцев- никто уже не подчиняется ему. Доул сильно размахивается - Макс быстро нагибается. Американец промахнулся - едва не падает. Этим ловко пользуется Макс. Ударом ноги в живот он сбивает Доула, а сам бежит прочь и скрывается в темноте туннеля.

На помощь Доул у спешат десятка два узников во главе с Сергеем Кленовым. Капрал корчится от боли. Кленов и его товарищи (был с ними и я) переползают через каменные глыбы завала, под которыми погребены многие фашисты…

Выстрелы постепенно смолкают. Все чаще слышны стоны раненых. Подоспевшие узники, а также их пленники фашисты стоят друг против друга. Все смотрят вверх, прислушиваются к нарастающему гулу.

- Самолеты… - говорит Новодарову Генрих - А мне думается, это танки, - возражает Новодаров.

За каменным завалом тоже замерла группа повстанцев во главе с Кленовым. Затаив дыхание люди прислушиваются к тяжелому гулу. Рядом с Кленовым - Доул.

- Слушать мою команду! - подняв руку, кричит Новодаров.

Все оборачиваются к нему.

- Без паники, товарищи! Сосредоточиваться по правому склону. Танкам сюда не пройти!

Вскоре на горе показываются танки. Они останавливаются. И тотчас Доул восторженно, что есть силы, кричит, махая шлемом…

Всем ясно: танки американские.

- Ура-а! - несется по ущелью. Люди радостно машут чепцами, потрясают кулаками.

Танки стоят на горе. Потом открывается крышка люка одного из них, другого, третьего. Удивленные танкисты вылезают из своих бронированных машин.

Доул и Кленов обнимаются.

По шоссе движется колонна людей. Впереди идут руководители повстанцев. В их руках трофейные шмайссеры. Следом, опустив головы, бредут толпой эсэсовцы. За ними, оставляя на асфальте следы гусениц, ползут танки, густо облепленные людьми в полосатом. За танками три грузовых автомобиля везут раненых. И уже за машинами толпами идут освобожденные узники, которым не нашлось места ни на танках, ни на подножках автомобилей.

В арьергарде всей этой движущейся массы танк американского офицера Коллинза. Он сидит на башне рядом с Новодаровым. Новодаров немного знает английский, немного немецкий. Они говорят слово по-английски, слово по-немецки, а чаще просто жестикулируют. Коллинз с приятным удивлением узнает, что Новодаров - майор танковых войск.

- Надо немедленно отправить танки на юго-запад,- поясняет Новодаров. - Там еще два или три лагеря под властью фашистов.

- Я доложу генералу… Может быть, вы примете участие?

- Безусловно. Я был бы очень рад, мистер Коллинз!

- Ол райт! - американец пожимает руку Новодарова.

- Только поскорей!..

Колонна приближается к городу.

На городских улицах шум, суета. На зданиях висят белые флаги. Капитуляция. Конец гитлеровской власти!

Раненых повстанцев подвозят к высокому коричневому дому с острой черепичной крышей. Над этой готической крышей ветер полощет белый с красным крестом флаг.

Медицинские сестры ведут в палату под руки Кленова, Доула и Генриха. Американец что-то говорит медикам, указывая на Кленова и Генриха. Те растерянно переглядываются, не понимают. Тогда на помощь им приходит Генрих.

- Товарищ настаивает, чтобы нас троих - американца, русского и немца - перевязали и немедленно отпустили. Мы ранены легко.

- Хорошо, хорошо,-соглашаются медики.

Провожая взглядом раненых, седой доктор качает головой.

- О, если бы эти три народа были едины, - вздыхая, вслух размышляет он. - Не было бы горя на нашей планете.

Во дворе госпиталя Кленов прощается с Генрихом. Рядом стоит капрал Доул и еще один американский солдат.

- Еще не поздно, Генрих. Подумай хорошенько,- говорит Кленов.

- Нет. Мой долг оставаться на родине, чтобы строить новую Германию, - отвечает Генрих.

Крепко обнимаются. Генрих уходит. Доул весело шлепает по плечу задумавшегося Кленова:

- Я тебя доставлю прямо в штаб ваших войск. Здесь меньше часа езды. А хочешь - можем, ехать до самой Вены…

Двор госпиталя запрудили автомобили разных систем и марок. Здесь стоят крытые французские семитонки, похожие на автобусы без окон, разноцветные легковушки, пожарные машины со складными лестницами, с ярко блестящими на солнце медными брандспойтами.

Взгляд Доула останавливается на одной из легковых машин. Песочного цвета, она вся разрисована сверху донизу зелеными листьями. Два черных креста на ее бортах указывают, что машина служила гитлеровской армии.

- Какая же из них самая исправная? - спрашивает Доул у стоящего рядом солдата.

- Только эта, капрал.

- Ну черт с ней. Идем!

Солдат-шофер садится за руль. Кленов и Доул усаживаются на заднее сиденье.

Машина выкатывается из ворот, осторожно проезжает по переполненным народом весенним улицам и, выйдя наконец из города, набирает скорость. Впереди - широкое придунайское шоссе. Пятнистая машина бешено мчит по ровному шоссе. В кабину врывается ветер, бросая в лица смолистый запах хвои. От быстроты движения чайки над рекой кажутся застывшими.

- Хорошо! - восклицает Кленов.

- Хорошо! - повторяет за ним Доул.

Оба улыбаются.

На шоссе ни пешеходов, ни автомобилей. Слева - горы и цветы. Справа - река и чайки.

- Так бы ехать до самого дома, - мечтательно произносит Кленов. - И вдруг подняться по лестнице, позвонить в свою квартиру… А дверь открывает девчонка. «Вам кого?» - спрашивает она. «Ленка?! Ух, какая ты стала большая!..» - «Папа!» - Глаза Кленова становятся влажными.

Стрелка спидометра на предельной шкале.

- Великолепная скорость!

- Это же наша марка, - поясняет шофер. - Они где-то подхватили ее и перекрасили.

Впереди, километрах в трех над рекой, нависла скала. Дорога проходит под ней в громадном, похожем на арку, вырубе. Только один край этой арки нависает над рекой, словно оборван. И потому кажется, будто скала, раскрыв громадный рот, собирается хлебнуть воды из Дуная. За скалой шоссе резко поворачивает.

- О! - восклицает шофер, как только скала остается позади. - Смотрите!

Навстречу движется колонна грузовиков с прицепленными к ним пушками.

- Что за дьявольщина? - Доул и Кленов всматриваются.

Но вот уже видна форма солдат. Голубые мундиры!

- Эсэсовцы, - тревожно произносит Кленов. - Но у них белые флаги. Значит, едут к вам, сдаваться?

- Раз у них мирные намерения, опасаться нечего, - успокоительно замечает шофер.

- Кто-кто, а мы с ним, - кивает Доул на Кленова, - хорошо их знаем. Сверни-ка лучше, дружище, с шоссе. Поедем стороной. Советские части где-то близко.

- Возможно, идут за ними по пятам. Видите, как они спешат?-говорит Кленов.

Движение на шоссе становится все гуще. То идут толпы пеших, то едут мотоциклисты, то снова - грузовики с пушками. Солдаты запыленные, усталые. Некоторые несут в руках сапоги, потому что стерли ноги. Кое-кто из солдат пытается влезть на обгоняющие их грузовики, но там уже полным-полно. Хватающихся за борт машины бьют по рукам.

Все это видят Кленов и его американские спутники.

Но вот и проселочная дорога, пересекающая шоссе. Этого только и надо. Пятнистая машина сворачивает.

Новая дорога ухабиста и сплошь заросла травой. Очевидно, по ней ездят очень редко.

- Как бы не сбиться, - нервничает Доул.

Шофер напряженно всматривается вперед. Дорога ведет в отроги гор, круто поднимается вверх, делает неожиданные зигзаги. Еще несколько минут езды, и путники оказываются среди крутых гор. Скалы покрыты кустами и мохом. Дороги почти нет - вьется перед машиной убогая тропинка. Ее безжалостно теснят к обрыву каменные громады. Зеленые ветки хилых берез и лапы корявых елей, выросших на худосочной каменистой земле в расщелинах, закрывают тропу от солнца, местами хлещут машину по стеклам, как по глазам.

- Не дорога, медвежья тропа… Поворачивай-ка назад, - приказывает Доул шоферу.

- Пожалуй что так. Но тут очень трудно развернуться. Попробую.

Пятнистая машина начинает маневрировать на узкой тропе, пытаясь развернуться.

Неподалеку от нее, за поворотом, стоит грузовик. Возле него суетятся, часто поглядывая назад, солдаты в голубых мундирах. Сыплется отборнейшая немецкая брань. Наконец безрукий эсэсовец, постучав ногой по пустой канистре, швыряет ее в темный, заросший кустами, обрыв. И вдруг все слышат приближающийся гул, испуганно озираются, хватаются за оружие.

- Гудит там, - показывает безрукий Макс.

Прижимаясь к скале, гитлеровцы гуськом идут вперед. Крутой поворот. Эсэсовцы вытягивают шеи, выглядывая из-под камней. И взглядам их представляется такая картина: маневрирует пятнистая машина.

Того и гляди она упадет в пропасть. Развернуться ей трудно.

- Что же мы стоим? Это наша машина!.. Э-ге-эй! Остановись! Стой! Стой!..

Эсэсовцы размахивают оружием.

- Стой!..

Оставаясь возле грузовика, Макс смотрит на противоположную сторону огромной впадины. И вдруг он видит танки. На их башнях пятиконечные звезды.

- Русские! - в панике кричит Макс.

Над танками вспыхивают белые дымки, и тотчас на тропе начинают с грохотом рваться снаряды.

Макс вытаращил глаза. Горы, лес, австрийская земля под ногами - все это сразу будто вывалилось из памяти, а всплыло другое: бугристое поле под Ленинградом, окопчик, из которого, поднявшись во весь рост, бежали навстречу те самые, которых надо было убивать, короткая схватка, и русский танк, медленно спускавшийся с холма… Макс затрясся, хотел окликнуть убегающих, но только открыл рот и выдавил что-то, похожее на стон человека, проснувшегося от страшного сна… «Боже мой, они пришли сюда от Пулкова». И он лишь теперь понял, что это конец.

Над его головой раздается ужасный грохот. Макса подхватывает взрывная волна и ударяет о ствол деревца. Ноги Макса конвульсивно обхватывают его. Макс вниз головой повисает над обрывом.

Так он висит, наверное потеряв от страха сознание, не замечая, что танки уже перестали стрелять. А совсем неподалеку, возле поворота, стоит пятнистая машина, и трое людей, открыв дверцу кабины, смотрят на него.

Сергей Кленов медленно поднимает пистолет. Пуля щелкает о камень возле самой головы Макса.

- Смотри, у этой сволочи, кажется, свело ноги судорогой, - говорит он Доулу.

Американец держит перед собой пистолет. Затем, усмехнувшись, опускает его в карман, потом берет Кленова за руку:

- Не надо… Он сейчас сам свалится и раскроит себе череп…

…Но Доул ошибся!

Прежде чем успокоиться, Адель долго стояла у окна. Макс, сбросив ногами одеяло, лежал, глядя в потолок. Все так же что-то жуткое было в его фигуре, затянутой в безукоризненно чистое белье: бледное, с холодными глазами лицо; тонкое, как ствол, туловище с обрезанными плечами; длинные жилистые ноги с плоскими ступнями упираются в спинку- кровати.

- Как там на улице? - наконец спросил он. - Ага! Любуются. Пусть! -Макс резко поднялся, стальным голосом приказал: - Подай мой мундир!

А через несколько минут безрукий уже стоял перед зеркалом в новом с иголочки голубом мундире. .

- Адель! Принеси мои ордена.

- Может быть, еще рано, Макс?

Он зло рассмеялся:

- Самое время… Не забывай, моя детка, я член легальной немецкой имперской партии.

Content

Леонид Павлович Семин
Волчий след

ВОЛЧИЙ СЛЕД