ДЖАЛОЛ ИКРАМИ

Двенадцать ворот Бухары

Глава 1

Ранняя осень, день на исходе. Золотой поднос солнца докатился уже до края синей скатерти неба, жара спадала.

Снизу, от реки Зеравшан, прилетал приятный свежий ветер, продувая обширную равнину, поделенную на части рядами деревьев — джиды, урюка, тутовника. Полный труда, забот и беспокойства день подходил к концу. С кетменями и лопатами в руках, гоня перед собой рабочий скот, дехкане возвращались в кишлак. Усталые, голодные, они словно только и ждали этого вечернего часа, чтобы покинуть поле и поскорее уйти домой. Лишь некоторые из них, вроде Сайда Пахлавана с сыном, еще продолжали копаться на своей бахче. Проходя мимо, дехкане приветствовали Сайда:

— Не уставайте, Пахлаван! Пусть ваша бахча принесет добрый урожай!

— Дай бог вам здоровья! — отвечал Пахлаван, переходя от одной грядки к другой.

Когда солнце село и по земле побежали ночные тени, Пахлаван наконец окончил работу и вышел на край участка — к куче сорванных дынь.

— Ладно, Мирак, давай кончать! — сказал он сыну. — Этого достаточно, чтобы завтра отвезти на базар. Хорошо, если тебе удастся все продать.

— Как судьбе будет угодно! — отвечал Мирак. — Завтра, если повезет, базар принесет нам удачу!

Поглаживая окладистую с проседью бороду, отец посмотрел на бедный, украшенный множеством заплат халат сына и покачал головой.

— Кто знает… На все воля божья! — сказал он. — В этом году дыни хорошо уродились везде, и много найдется таких, как ты, сынок, кто надеется на удачу.

— Но таких дынь «калябури» и «амири», как у нас, ни у кого нет! — сказал Мирак уверенно. — Я выеду рано утром, папа, все дыни распродам и вернусь.

Пахлаван снова с сомнением покачал головой. Но Мирак, гордый и довольный поручением, был полон надежд.

— Вы только взгляните — вот дыня так уж дыня! Ей-богу, даже слепой даст теньгу и заберет две таких.

— Времена нынче тяжелые, сынок, — сказал Пахлаван задумчиво. По умному лицу его пробежала печальная улыбка. — Люди Обнищали, обезденежели. Сейчас таких транжир, как ты думаешь, нет. Люди не знают, как свести концы с концами.

— Ну, а если в Бухару отвезти наши дыни?

— Что говорить о Бухаре?! Во-первых, народ в Бухаре живет не лучше, чем в Кагане. Здесь у нас рабочие на заводе и на железной дороге все-таки имеют кое-какой заработок, они обеспечены и без разговоров купят все, что привезешь. Да и неспокойно в окрестностях Бухары с тех пор, как эмир стал врагом России. Говорят, что воины афганского падишаха и эмирские львята засели возле кишлаков Кари и Ширбадан и никого не пропускают. А уж если увидят такого мальчишку, как ты, непременно пристанут, как муха к сладкому. С ними бороться трудно — если и убьют, никто ничего не посмеет сказать. Нет, в Каган вези — в Кагане пока безопасно.

— Хорошо, папа, я поеду в Каган, — сказал Мирак и, помолчав, спросил: — А почему эмир сделался врагом русских? Разве русские плохие?

— Эх, сынок, — сказал Сайд Пахлаван, оглядываясь, — ты еще молод, не знаешь жизни, не знаешь, чего хотят русские, чего хочет эмир. Подрастешь — узнаешь… Нынче такие понятия, как справедливость, забота о благе народа, стали редкостью, как яйца птицы Анко, которой и на свете — нет. Нам, простым людям, нужна справедливая власть, которая прислушивалась бы к голосу народа, откликалась на его нужды. Пусть хоть козлом будет, лишь бы молоко давал, как говорится! А эмир нехорошо сделал, не помогли ему и ученые муллы. Дай бог, чтобы все скорей кончилось. Вот теперь люди в Бухаре остались без ситца, без спичек, без керосина и без сахара. Все это мы получали из России. А теперь ничего этого нет. Хорошо, хоть в лавках Кагана можно иногда найти кое-что, а то и у нас ничего бы не было.

— У нас есть дыни, пшеница, джугара, — возразил, словно утешая отца, Мирак.

— У нас и долги есть! — сказал Пахлаван.

— Ну, если будет война, а потом придет свобода, тот, кому вы должны, сгинет!

— С чего ты это взял?

— Ребята говорят…

Пахлаван в изумлении качал головой.

— Да, папа, — сказал Мирак многозначительно, желая показать отцу, что он что-то знает, — ребята говорят, что будет война. Это правда?

— Бог знает, — сказал Пахлаван и потом добавил: — Если начнется война, польется кровь, за грех одного погибнут сотни…

— А кто сильней — эмир или русские?..

Пахлаван не успел ответить на вопрос сына: поблизости послышался кашель, и из темноты, как призрак, появился человек. Русские сильней, конечно! — сказал пришелец.

Пахлаван, который ничего не боялся, так как, по его словам, «родился на день раньше страха», сейчас, услышав эти слова и увидев вышедшего из тьмы человека, испугался немного. Пришелец не был местным жителем Пахлаван никогда не видел его здесь. Это был человек среднего роста, худощавый, длиннолицый, с большой бородой. На голове чалма, как у муллы, одет в поношенный халат, под которым гимнастерка и галифе, на ногах ичиги с калошами. Плеть, которую он держал в руке, свидетельствовала о том, что он привык ездить верхом, однако по тому, как он устало опустился на землю рядом с Пахлаваном и с наслаждением вытянул ноги, видно было, что он долго шел. Голос его был груб, неприятен, движения быстры и решительны.

— Ассалом алейкум! — сказал он, усевшись и протягивая Пахлавану руку. — Вы не ждали гостя, а бог вам прислал его.

Слава господу, да пошлет он вам добра и успеха!

Пахлаван кончиками пальцев дотронулся до его руки, отвечая, как положено. Мирак сидел удивленный, раскрыв рот.

— Я помешал вашей интересной беседе — вы так оживленно разговаривали…

— О чем говорит крестьянин на бахче? Только о том, как прожить, — сказал Пахлаван. — Парень должен завтра рано утром отвезти на базар дыни и раздумывает, куда ехать. Вот потому-то и задает такие глупые ребячьи вопросы, только голову отцу морочит.

— Не бойтесь меня, — сказал неизвестный. — Яне сыщик, не шпион, мне нет никакого дела до вас и ваших разговоров. Я случайно услышал вопрос вашего сына и вмешался. Извините. — Помолчав, он добавил: — Я нездешний, иду издалека. Нукеры эмира отняли у меня коня, я сам едва спасся и почти весь путь… большую часть пути проделал пешком. Это кишлак Кули Хавок?

— Кули Хавок.

Незнакомец вздохнул с облегчением.

— Живет в этом кишлаке Наим Перец?

Этот вопрос усугубил подозрения Пахлавана: Наим Перец считался в кишлаке скандалистом и хулиганом. За резкость, за то, что говорил людям в лицо дерзкие, обидные слова, его прозвали «Перцем», и порядочные люди старались его обходить. Кроме воров и хулиганов, в доме у него никто не бывал. Сам он воровством и разбоем не занимался, но все знали, что он водится с ворами, прячет награбленное добро и потом сбывает его… Вот почему Пахлаван подумал, что если бы пришелец был порядочным человеком, он не спрашивал бы о Наиме Перце. Бог знает, кто он такой…

— Да, Наимбай живет в нашем кишлаке, — сказал Пахлаван. — Вы к нему в гости?

— Нет, какой я гость? — сказал незнакомец, словно догадавшись, что подумал Сайд. — Я ведь уже сказал, что попал сюда случайно, очень устал… В этом кишлаке у меня, кроме Наима, знакомых нет. Я подумал, что переночую у него, а рано утром пойду в Каган.

— Ну что ж, — сказал Пахлаван. — Наимбай человек щедрый и гостеприимный. Дом его на большой улице, немножко ниже мечети, всякий вам покажет.

— А вы не знаете, — спросил незнакомец, — других гостей у Наима сейчас нет?

— Нет, мне кажется, никого нет, — сказал Пахлаван, желая поскорее отделаться от пришельца, хотя совсем не знал, что творится в доме Наима Перца. — А если и есть кто — одним гостем прибавится!

— Ладно, — сказал незнакомец, не обратив внимания на последние слова Пахлавана.

А эмирских нукеров нет в кишлаке?

— Нет, — сказал Пахлаван, теперь уже окончательно уверенный, что человек этот или вор, или какой-то беглец, который боится эмирских нукеров.

— Ваши подозрения напрасны, — сказал незнакомец, опять догадываясь, о чем подумал Пахлаван. — Я не вор и не разбойник. Но эмирские нукеры отняли у меня лошадь и теперь, боясь расплаты, могут сказать, что я джадид, оклеветать и схватить меня — потому я и спрашиваю. Ну ладно, дай вам бог завтра хорошего базара!

— Аминь! — сказал Пахлаван. — Отдохните у нас, я сейчас дыню разрежу.

— Нет, спасибо! — сказал незнакомец, с трудом подымаясь и подходя к груде дынь. — Не режьте дыню, но, если вы так добры, подарите мне одну из сорта «эмирских», я отнесу Наиму. Он скупец, конечно, скажет, что у него нет дынь.

— Берите, какая понравится, пожалуйста!

Незнакомец выбрал большую дыню и направился в кишлак, даже не попрощавшись.

Когда он ушел, отец и сын посмотрели друг на друга.

— Папа, кто этот человек? У него револьвер.

— С чего ты взял, что у него револьвер? Слишком много ты знаешь…

— Я видел — он у него в кармане галифе.

— Ну и ладно, пусть револьвер, — сказал Пахлаван как будто равнодушно. — В наше время у каждого может быть револьвер. В Бухаре, говорят, есть магазин, где продаются револьверы. Этот бродяга тоже где-нибудь купил. Сейчас без оружия одному в степи ездить опасно.

— А кто он, если один ездит по степи?

— Не знаю, — коротко сказал Пахлаван и встал с места. — Подымайся, сынок, приведи ишака, погрузим дыни и пойдем домой. Поздно, твоя мать, наверное, уже сварила луковую похлебку.

Мирак встал, пошел на скошенное уже клеверное поле и пригнал оттуда осла. Отец с сыном уложили дыни в мешок, взвалили на осла и направились в кишлак.

В голове Сайда Пахлавана все время вертелся вопрос: кто этот человек?..

Чалма как у муллы, а в кармане — револьвер! Речью похож на учащегося медресе, а манеры разбойничьи. Сайд Пахлаван не помнит, чтобы этот человек когда-нибудь появлялся в их округе. Его глаза, когда он уставится на собеседника, так и просверливают насквозь, кажется, что от него ничего не скроешь. Лицо незнакомца, его тонкие губы, прямой и острый нос крепко запомнились Сайду Пахлавану. Он подумал, что узнает этого человека даже через двадцать лет, даже в темноте. Кто же он? Откуда и куда идет? Завтра он увидит Наима и узнает все. Тем более что Наим Перец собирался утром к нему прийти — починить испортившееся охотничье ружье.

Наступил вечер. На чистом небе появились звезды, весело замигали земле. Вдали, в стороне Кагана, горизонт светился, словно там был большой пожар. В степи со всех сторон раздавался треск кузнечиков, лягушки па болотце начали свой концерт. Стадо уже давно пришло, и даже озорных кишлачных мальчишек не было видно на улицах, когда Мирак с отцом добрались до кишлака. Около мечети им встретились имам и служка, которые, прочитав вечерний намаз, заперли двери мечети и направлялись домой.

— Салам алейкум! — сказал им Сайд Пахлаван, почтительно прижав руки к груди.

— Ваалейкум! — ответил имам. — Бог в помощь, Пахлаван!

— Спасибо, господин!

— Что-то вас давно не видно в мечети. Совсем не показываетесь. — Имам посмотрел строго и сказал: — Погнались за мирскими делами и забыли путь к дому бога?

— Не забыл я путь, знаю…

— Почему же пропускаете намазы?

— Виноват, господин.

— Бог разгневается и накажет вас.

Ничего, бог милостив, он меня простит! — сказал в ответ Сайд Пахлаван и пошел дальше.

Имам от возмущения взялся за воротник и покачал головой, но сказать уже ему было нечего. А Мираку отцовский ответ так понравился, что он от восторга захохотал было, но сразу прикрыл рот ладонью, чтобы еще больше не рассердить имама.

В это время Наим Перец, с чайником и дастарханом в руках, с веселым и довольным выражением лица входил со двора в свою мехманхану. Мехманхана, с семибалочным потолком, устланная ковром, с тремя рядами курпачей у передней стены, освещалась висячей десятилинейной лампой. На одеялах в переднем углу, облокотясь на подушку, сидел тот самый незнакомец, о котором шла речь.

— Что ты велел приготовить мне поесть? — спросил гость, увидев вошедшего хозяина.

Только не суп, я не ем супа…

— А чего вы хотите, Махсум-джан? — спросил Наим Перец. — Все, что хотите, жена вам приготовит. Для вас я готов зарезать барана, быка, даже верблюда! Жаль только…

— Не тяни, Наим! — нетерпеливо сказал незнакомец. Если ты еще ничего не заказал, то расстели дастархан и пойди скажи, чтобы поскорее приготовили плов, да пожирнее. Не бойся, за каждую свою рисинку ты десять раз плова поешь.

— Плов? Пожалуйста, со всей душой! Вы ведь знаете, что для вас я жизни не пожалею. Вы сидите, пейте чай, а я сейчас…

— И вот что… если у тебя есть вино-мино, тоже принеси!

— Вино? — изумился Наим, но быстро добавил: — Со всей душой! Но вы… Ладно, пожалуйста, если будете пить вино, я хоть из-под земли достану.

Махсум-джан удивлялся: каким сладким на язык стал Наим Перец! Или он ждал от ночного бродяги хороших вестей? Раньше, если Наим и угощал своих гостей пловом, то сначала высыпал на них целый мешок острот и колкостей. А сейчас без всяких разговоров готов даже вина принести. Что за чудо случилось? Но тут Наим вошел в мехманхану с двумя четырехгранными бутылками домашнего вина, расстелил скатерть, разломил лепешку, разрезал вдоль на три части принесенную Махсумом дыню, налил вина в две пиалы и сказал:

— Ну, слава богу! Выпьем за то, что довелось встретиться живыми и невредимыми!

«Чтоб твоя рожа черту приглянулась!» — сказал про себя Махсум, кивнул и выпил залпом полную пиалу вина. Брови его слегка разгладились, по телу растеклась приятная теплота.

— Ты не спрашиваешь, — сказал Махсум, ставя пиалу на скатерть, — где это я научился вино пить?

— Я удивляюсь, — сказал Наим, — прежде вы вина и в рот не брали. «Спрошу», — сказал себе, но подумал, что неудобно спрашивать…

— Я и сейчас не пью, — сказал твердо Махсум. — Но сегодня не грех выпить… Ты знаешь, я ведь все могу, любое дело, что захочу — выполню, могу и вино пить…

Сегодня пью, завтра — нет!

— Я как будто предчувствовал, — сказал Наим Перец. — Это вино я приготовил, вернувшись домой после того, как мы с вами расстались, тогда в Кагане, в агентстве, и вот только сегодня разлил его по бутылкам, как будто предвидел, что вы придете. Ну, расскажите же, где вы были это время, что делали? Почти два года мы не виделись…

— Лучше бы вместо предчувствий ты что-нибудь дельное сказал! — проворчал Махсум-джан. — Ну, наливай своего вина, несчастный!

Наим понял, что чем-то не угодил гостю, огорчился, попросил прощения и снова налил вина в пиалы.

— Выпьем же за то, чтобы пришла наша пора, — сказал Махсум, немного захмелевший уже от первой пиалы.

— За нашу удачу! — сказал Наим и, выпив вино, добавил: — Когда же она придет наконец?

— Завтра или послезавтра! Так и знай! — сказал Махсум и тоже выпил. — Завтра или послезавтра возьмем власть в свои руки, придет наше время! Ты и Хафиз тогда испугались и сбежали, вас следовало бы расстрелять или повесить, но я простил вам грех. Ладно, живите! Но грех ваш вы должны искупить верной службой и преданностью!

Наим помнил, что было тогда — два года назад.

Два или два с половиной года назад Махсум-джан жил в скромной келье в медресе Хаджи, где он тогда учился. Наим довольно часто ездил в Бухару — перепродавать разные товары, украденные в других местах, и ему приходилось ночевать в городе. Там и познакомился с Махсумом, чтобы пользоваться его гостеприимством и прятать в его келье свои товары.

Махсум был родом из Байсуна. Но приятели в знак уважения называли его Махсум-джан. Наим Перец думал сначала, что, подружившись с простодушным на вид Махсум-джаном, он сможет его эксплуатировать, по, узнав поближе, понял, что Махсум-джан не так прост, наоборот, он скоро подчинил себе Наима.

К Махсуму в келью, кроме Наима, приходили еще другие люди и тоже подчинялись ему во всем. Одним из самых усердных был Хафиз. Этот бедняк ремесленник занимался гончарным делом; приходя к Махсуму, он выполнял работу служки и за это пользовался его милостями. Наим узнал потом, что Хафиз раньше учился в одной школе с Махсумом.

Махсум был щедр, любил повеселиться, но характер у него был резкий, вспыльчивый. Он никого не боялся, никого не стеснялся, был нахален и самоуверен, остер на язык. Он получал от отца не так уж много денег, но каждый вечер у него в келье был плов, всякие угощения, каждый вечер тут пировали приятели. Наим удивлялся, откуда он берет деньги на такие расходы. Хафиз говорил, что Махсум-джан водится с джадидами, вращается в их кругу, и Мирзо Муиддинбай, главарь джадидов, любит Махсума, поддерживает его.

Узнав об этом, Наим Перец немножко испугался, но не очень-то поверил Хафизу.

Махсум, по его мнению, вовсе не похож на джадида. Во-первых, он сын казия, учился в медресе, выполнял все намазы, верил в бога; во-вторых, он не знал русского языка, не читал газет, не пил водки, никогда не произносил таких слов, как «свобода», «равенство», «да здравствует»… Как же он мог быть джадидом? Наим Перец, как и многие жители Бухары, думал, что цель джадидов — отобрать чужое имущество, снять с женщин паранджу, сделать жен общими. А вот Асад Махсум вовсе не был таким, не стремился отбирать имущество у богатых и не собирался делать общими жен. Наоборот, он был на стороне богатых и торговцев, хотя и завидовал им, потому что сам жаждал богатства.

Несколько дней Наим терзался, колеблясь между сомнениями и подозрениями, с одной стороны, и доверием к товарищу — с другой. Он не сочувствовал джадидам, их цели и намерения не привлекали его, но он знал, что джадиды осуждены на смерть, что муллы хватали даже их близких друзей, тащили в Арк и там обезглавливали. А Наиму еще не надоела голова. Поэтому он решил, что нужно все выяснить, поговорив с самим Махсумом.

И вот как-то вечером, после плова, Наим заварил крепкий зеленый чай, и оба они уселись и стали беседовать.

— Как в Кагане? — спросил Махсум. — Спокойно?

— Да, спокойно, — сказал Наим, довольный таким началом беседы. — У нас не так шумно и не такой беспорядок, как в Бухаре.

— Беспорядки в Бухаре тоже недолго будут, — сказал Махсум, с удовольствием прихлебывая чай, — через день-другой все успокоится. Если судьбе будет угодно!

— Это уж будет, наверное, после того, как всех джадидов поубивают?

— Не так-то легко перебить джадидов! — сказал Махсум. — У джадидов корни крепкие! Вот погоди, они покажут твоим муллам!

— А вы откуда знаете?

— А ты что, соглядатай, что выпытываешь у меня?

— Клянусь богом, нет! — сказал Наим, но огненные глаза Махсума, впившиеся, как сверла, в его лицо, заставили его сказать: — Что вы, как я могу шпионить за моим господином? Бог с вами! Я вас хотел спросить только из-за любопытства, — сказал Наим. — Вы, Махсум-джан, не сомневайтесь во мне, я, право, ничего плохого не делаю… Вы лучше о себе подумайте!

— Как так?

— А вот так! Люди говорят, что вы водитесь с джадидами, бываете у Мирзо Муиддина… А я, ваш верный друг, как я могу быть спокоен, когда ходят такие слухи!

— От кого ты это слышал?

— Ваши товарищи говорят, я не могу сказать — кто. Но, клянусь богом, не вру.

Неужто это правда?

— Да, это так! — спокойно сказал Махсум. — Но ты не бойся, тебе ничего не будет. Ты только не болтай, молчи — и все, и мир тебе будет цветником!

— Вы джадид?

— Вроде! А что плохого сделали тебе джадиды, что ты так говоришь?

— Ничего плохого я от них не видел… Но люди говорят, что джадиды…

— А ты не слушай людских разговоров, слушай меня! Вот когда джадиды возьмут власть в руки, тогда наш альчик выиграл.

— Да разве можно отнять власть у эмира? В мире такого не бывало.

— Ну, ладно, тебе не объяснишь! Ты слышал звон, да не знаешь, где он. Ты даже краешком этого не касался, не понимаешь! Завтра вечером пойдем с тобой в одно место — там все сам поймешь.

— Я с вами пойду, куда скажете… Но бог знает…

— Бог знает, и ты узнаешь! — сказал Махсум. — Но смотри, никому ни слова. Понял?

— Понял, — сказал Наим и замолчал.

На этом и кончилась их беседа. А назавтра вечером они втроем — с ними был и Хафиз — пошли на собрание джадидов. Самое слово «собрание» Наим впервые услышал в тот день. Да, они пошли на тайное собрание джадидов. Около ворот Саллох-хона в глухом переулке они постучались в низенькие ворота. Детский голос изнутри спросил:

— Кто тут?

— Знакомый, — сказал Асад Махсум.

— Кто вам нужен?

— Мирзо-ака меня звал, я его ученик.

Ворота открылись. Отворил их не мальчик, а смуглый юноша высокого роста. Увидев Асада Махсума в сопровождении двух чужих, он смутился.

— Здравствуйте, ака Махсум, — быстро сказал он. — Как живы-здоровы? Пожалуйте… Я сейчас… Знаете что… Мирзо-ака нездоров немного… Я пойду узнаю… Табиб приходил… Подрждите, я сейчас…

Но удержать наглого Асада Махсума не удалось. Он насмешливо улыбнулся и вошел в ворота, Наим и Хафиз последовали за ним. Не бойтесь, Хаким-джан, — сказал Махсум. — Это свои. Хаким-джан, увидев, что тут ничего не поделаешь, вопреки хорошему тону пошел впереди и почти бегом направился в мехманхану. Асад Махсум засмеялся, глядя на своих спутников.

Вы здесь незваные гости, потому вас так и встречают. Правда, что собрание тайное, но я поручусь за вас, что вы не выдадите наших секретов.

Головой пожертвую, но тайну сохраню, Махсум-джан, — сказал Хлфи:

— Если нам не доверяют, мы можем и не входить. Разве так обязательно нам тут быть? — тихо проговорил Наим.

— Обязательно! — сказал Махсум. — Особенно тебе, острому перцу, надо побывать на этом собрании. Узнаешь, кто такие джадиды. Но знай, если заикнешься об этом даже своей жене или матери, ты пропал. Ты еще не испытал силу моего удара!

— Хорошо, хорошо! — согласился Наим. — Как будто вы меня не знаете! Идите вперед, мы за вами!

Махсум с довольной улыбкой взглянул на Наима и пошел вперед. Он любил Наима за его острый язык: горечь, говорил он, имеет свой особый привкус, который не всякий способен оценить…

Все трое поднялись на площадку перед домом и без предупреждения вошли в прихожую. Их встретили хозяин дома ака Мирзо и Хаким-джан.

Ака Мирзо был низенький плотный мужчина, круглолицый, с окладистой бородой, с большими ласковыми глазами и улыбчивым ртом, вежливый и любезный. Приход Махсума с незнакомыми спутниками, казалось, обрадовал его, он сказал приветливо:

— Добро пожаловать! Наше жалкое жилище озарилось светом с появлением таких дорогих гостей!

— Спасибо! — сказал Махсум. — Это мои близкие друзья, нужные нам люди. Можете им верить, как мне самому.

— Конечно, конечно! Речи друга, о чем бы он ни говорил, приятны нам, вести, принесенные им, воодушевляют нас, — сказал Мирзо, вспомнив стих Саади (ни Махсум, ни его друзья этого не поняли), и пригласил гостей в комнату. В большой комнате, обставленной небогато, но опрятно и со вкусом, находилось пятеро гостей. Двое из них — один высокий, худощавый, с козлиной бородкой и другой, низенький, полный, рыжеватый, в очках, — сидели друг против друга и играли в шахматы. Трое остальных расположились вокруг, следили за игрой, давали советы. Казалось, они так были заняты, что даже не заметили, как в комнату вошли Махсум и его спутники. Асад Махсум вспыхнул, как бумага от огня, но сдержался и ничего не сказал. Вошедший за ним следом ака Мирзо объявил:

— Дорогие друзья! Наш друг Махсум-джан пожаловал к нам со своими товарищами!

Двое из тех, кто следил за игрой, подняли головы, посмотрели на пришедших и встали. Худощавый шахматист, не подымая глаз от шахматной доски, кивнул головой.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — сказал он и передвинул пешку.

А рыжий взглянул поверх очков и сказал почему-то:

— Да!

Третий, следивший за игрой, даже головы не поднял.

Терпению Махсума пришел конец, он не стал больше сдерживаться; не говоря ни слова, пошел прямо к игравшим и, не обращая внимания на присутствовавших, смел рукой с доски шахматные фигуры.

— Так люди не поступают!

— Да, да! — сказал насмешливо рыжий человек в очках. — Люди именно так поступают, как Махсум-джан!

— Конечно, — сказал Махсум, — я правильно действую! Раз причина вашего невнимания — шахматы, значит, долой их — и все в порядке! Всегда надо найти причину болезни, тогда найдется и способ лечения, это доказано на практике!

Все засмеялись, встали и поздоровались с пришедшими. Махсум представил своих спутников:

— Это люди полезные… сочувствующие…

— Не рано ли называть яйца цыплятами? — сказал толстяк шахматист.

— Нет, эфенди, они у меня уже петухи! — сказал твердо Махсум. — Вот это Хафиз, мой задушевный друг. Если скажу: умри — умрет за меня; скажу: живи — будет жить. А это — Наим Перец, горький… немножко злой на язык… иногда сквернословит, но зато сам не замечает этого…

— Будь невеждой — и тебе дадут место на пиру жизни. А если будешь много знать, тебя выгонят из рая! — сказал с улыбкой ака Мирзо.

— Он знает то, что надо знать, — сказал Махсум. — Он человек верный и нужный… из кишлака Кули Хавок, около Кагана… Можно не остерегаться его.

— Хорошо, хорошо! — сказал худощавый. — Вы правильно сделали, что привели его. Чем больше нас будет, тем лучше. Ну, пожалуйте!

Все сели. Хаким-джан принес два чайника. За чаепитием сначала разговор шел обычный. Хозяин дома Мирзо шутил и смешил гостей.

— Беда не в том, что человек ошибается, — говорил он, — плохо, когда человек не догадывается о своей ошибке. Вот домулло у нас в школе ошибался и не догадывался даже об этом. Как-то раз он пришел в школу, взяв вместо четок связку нанизанных фисташек. Один озорник, увидев это, вытащил из кармана нитку своих фисташек, сел напротив учителя и давай ими играть. Домулло удивился и сказал: «Твои четки похожи на мои». Ребята засмеялись, а он: «Почему смеетесь?..»

Вот какие у нас домулло в школах…

— Верно, — сказал Асад, — наши домулло часто бывают глуповаты.

— Дорогие друзья! — провозгласил человек с козлиной бородкой, желая перейти к делу. — Мы собрались сегодня здесь, чтобы посоветоваться по одному важному делу. Вы уже знаете, что тираническая политика кушбеги и казикалона сделала свое дело: те несколько ново-методных школ, которые мы организовали, закрыты; ученики и учителя разогнаны. Но нельзя дальше оставлять народ без школ, без просвещения, без прогресса. Ни один мало-мальски честный человек не может смириться с тем, что наши будущие поколения останутся неграмотными, лишенными всех достижений современной науки…

Но ведь школы не только в городе, и в кишлаках многие дети учатся! — прервал говорившего Асад Махсум. Джадиды удивленно переглянулись.

Не надо удивляться словам Махсум-джана, — поспешил заметить ака Мирзо. — Махсум-джан сравнительно недавно здесь, новый человек среди нас и пока еще не в курсе наших дел, он не был на собраниях, где шла речь о просвещении.

Пусть так, но все-таки… — пробормотал кто-то.

— Основная цель передовой молодежи Бухары, — сказал рыжий, глядя поверх очков на Махсума и его друзей, — это просвещение, школы! Те школы, о которых вы говорите, не могут нас удовлетворить. Наше время — время прогресса, движения вперед, время развития торговых сношений, расширения связей с народами мира. Без обширных и всесторонних знаний невозможно поддерживать отношения с передовыми народами мира. Наши старометодные школы не могут дать людям те знания, о которых мы говорим. Например, учащиеся в них не получают необходимых знаний по арифметике, географии, геометрии, алгебре и другим современным наукам. И сам метод преподавания устарел. Ведь требуется десять — двенадцать лет, чтобы даже способный ученик научился читать и писать и стал более или менее сведущим в шариате. А в новой школе, в школе новометодной, все это изучают за шесть месяцев или за год. Видите, какая разница!

Все присутствующие закивали, подтверждая слова рыжего.

Но Асад Махсум зло усмехнулся.

— Очень признателен, благодарю, что разъяснили! — сказал он с еле скрытой насмешкой. — Однако возражение мое было вызвано тем, что господин Мунши, — он указал на худощавого с козлиной бородкой, — сказал, что наше молодое поколение будет неграмотным… Это, конечно, неверно. Слава богу, наука из Бухары распространяется по всему свету. Бухара дает знания и тюркам и таджикам… Вы сами, здесь сидящие, и я также учились и стали образованными в Бухаре. И таких, как мы, слава богу, немало… Почему же теперь нам впадать в уныние и страх и к чему из-за такого малозначительного вопроса вызывать гнев двора и мулл? Не лучше ли нам оставить эти распри по поводу школ и стараться расширить наши ряды, чтобы организация младобухарцев стала сильной, сплоченной, отважной и могучей… Чтобы она могла взять в свои руки государство! Вот тогда…

— Нам не нужна государственная власть, — сказал Мунши. — Существующая власть — его высочества эмира — вполне приемлема для Бухарского эмирата, пусть только он немного уступит, даст дорогу нашей партии, предоставит возможности для развития нации, обуздает своих невежественных мулл — и этого будет достаточно. Мы выучим, сделаем грамотным и просвещенным наш народ, наше молодое поколение, и тогда оно само подумает о себе. Вот такова наша задача! По-моему, Махсум-джан, не надо сворачивать разговор в другую сторону, давайте нынче говорить только о школе, тем более что не все наши руководители смогли прийти.

— Хорошо, хорошо! — сказал Махсум. — Я ведь только сказал, что мы должны быть осторожнее и не драться попусту со сторонниками эмира… А впрочем, вы сами это знаете…

— Осторожность, конечно, необходима, — сказал ака Мирзо. — Надо найти такой путь, чтобы и овцы были целы, и волки сыты и чтобы наш друг Махсум не сердился.

— Да, да! — сказал Мунши. — Ведь мы для этого и беседуем! Мы хотим посоветоваться, как быть. Открывать ли новометодные школы тайком и дальше? Если открывать, то кто покроет расходы? И как содержать их в тайне?

Наиму надоело слушать эти разговоры; под предлогом покурить чилим он вышел в прихожую и сидел там, болтая с Хаким-джаном. Когда собрание кончилось и из комнаты выходили Асад Махсум с Хафизом и хозяин дома, Наим дремал.

— Вставай, пошли! — сказал ему Асад. — Здесь не место спать.

— Если не спать, то что же тут еще делать? — проворчал Наим. Асад, закусив губу, быстро вышел из крутого прохода к воротам.

На улице он обругал Наима.

— Хозяин дома ничего не слышал, — вступился Хафиз, чтобы предотвратить ссору.

В медресе, у себя в келье, Асад за чаем спросил Наима:

— Ну, видел джадидов? Что они — с рогами?

— Рогов у них нет, — сказал многозначительно Наим, — но я удивляюсь…

— Чему ты удивляешься?

— Удивляюсь, — сказал Наим, — что вы хотите с этими господами весь свет перевернуть, кричать с ними «да здравствует!». Моему маленькому умишку сдается, право, что они своего собственного осла не смогут вытащить из грязи, а не то что бороться с эмиром!

— Твои слова в известной мере справедливы, — сказал Махсум. — В самом деле, с теми людьми, которых ты видел, киселя не сваришь — куда уж тут затеять что-то большее! Но есть и настоящие джадиды, которые, стоя во главе дела, вытащат из грязи и своего осла и нашего с тобой!

— Мой ишак вышел из грязи! — сказал Наим. — Я с джадидами не желаю иметь никакого дела.

— Глупости! Хочешь ты или нет, а пойдешь со мной, куда я пойду!

— Во всяком случае, будьте осторожны, Махсум-джан! — сказал Хафиз.

Махсум понял намек и улыбнулся.

— Учиться в школе, сделаться грамотным — разве в этом все дело? И ты, Хафиз, и ты, Перец, говорите так о джадидах потому, что не понимаете политики. Вам достаточно, чтобы сегодняшний день был для вас хорош! И таких, как вы, много, а мы, играя в политику, сядем на вашу шею и будем ездить на вас.

— Скажите уж — сделаете нас ишаками… — сказал со смехом Наим.

— Да, сделаем вас ишаками, — повторил Махсум.

— Что ж, хорошо!

— Что хорошо?

— Ишак — животное вьючное, — сказал Наим, — его погоняют, покалывая палкой… Но если вы его уколете больно, он вас сбросит со своей шеи так, что от вас мокрое место останется. Поэтому слова Хафиза имеют смысл: будьте осторожны. Будете играть в политику, доведете народ до беды, тогда, боюсь, как бы он не сбросил вас самих в пропасть!

Улыбка исчезла с лица Махсума.

Ах ты, Перец! — сказал он серьезно. — В твоих словах есть доля правды! Эк нужно учесть да! — сказал Наим. Прошел почти год. И вот однажды Асад Махсум, довольный и веселый, вошел в келью, где Хафиз и Наим Перец были заняты приготовлением плова, и, обратясь к ним, сказал:

— Бросьте все, сейчас плов-млов не нужен! Пошли!

— Куда еще? Что за спешка? — спросил Наим.

— Сейчас едем в Каган… Ну-ка, подымайтесь!

— Все твои несчастья на мою голову, Махсум-джан! — пошутил Наим. — Если мы собираемся ехать ко мне в Кули Хавок, то давайте возьмем с собой все для плова, потому что мои домашние, наверное, сварили похлебку с машем.

Пусть твой дом обрушится тебе на голову! — сказал Махсум полушутя-полусерьезно. — В Кагане будет большой той, мы поедем на той.

— Значит, будет угощенье?

— Такое будет угощенье, какого ты в жизни своей не видал! Может быть, тебе даже самому придется играть на бубне!

— Ну, коли так, дайте только знак — и мы бегом побежим.

Все трое вышли из кельи и, как велел Махсум, незаметно выбрались на улицу. Около медресе Говкушон они повернули к хаузу Девонбеги и пустились в путь.

Было начало весны — первые веселые дни Ноуруза. На чистом лазурном небе — ни облачка. Воздух был свеж и приятен, улицы полны людей. Особенно людно на площади Сесу — у трех углов и под куполом Саррофон, где сидели менялы; жизнь тут кипела, торговля в полном разгаре. Саррофон и примыкающие к нему торговые ряды считались центром бухарской торговли. Все новые магазины, все самые большие караван-сараи, все банки и другие финансовые учреждения были расположены неподалеку, вокруг этого центра. Поэтому в полдень на этих улицах толпился народ. Много фаэтонов и всадников. Сквозь эту шумную кипучую толпу можно было пройти незаметно.

Три наших друга пробрались через толпу незамеченными, дошли до Сенного базара, где торговали люцерной и где была биржа извозчиков, наняли парадный фаэтон, уселись и поехали на вокзал. Тогда между Бухарой и Каганом три раза в день — рано утром, в полдень и вечером — ходили поезда. Когда три приятеля приехали на вокзал, дневной поезд готовился к отправлению. Асад Махсум велел Хафизу купить билеты, и они сели в поезд.

Народу было немного. Они вошли в вагон. Поезд тронулся.

— Слава богу! — сказал Асад Махсум, вздохнув облегченно. — Я боялся, что не успеем. Теперь мы в безопасности.

Наим Перец побледнел.

— Разве нам что-то угрожает? — спросил он.

— Да нет… Не бойся, тебя никто не тронет! — успокоил его Махсум. — Но, возможно, нас не пустили бы на этот праздник и, может быть, даже отвели бы во двор Арка, где казнят джадидов.

— Как же так? За что? — удивился на этот раз и беззаботный Хафиз…

— Мне передали, чтобы я был осторожен… Но теперь все хорошо, сошло благополучно…

— Как сошло? Но ведь вы же потом опять вернетесь в Бухару, — сказал Наим, — а ведь там и Арк стоит на месте, и дворик в нем…

— Кто знает, — весело сказал Махсум, — может быть, к нашему возвращению и Арк сдвинется со своего места, и дворик исчезнет.

— Вы бредите! — с досадой сказал Наим.

— Ладно, не верь. Вот увидишь!

— Постойте, куда ж мы едем — на праздник или на похороны?

— Верно сказал — и на праздник, и на похороны! — засмеялся Махсум, умолк и до самого Кагана не отвечал на расспросы Наима.

Наим каждый раз, когда приходилось ему ездить в поезде, садился у окна и смотрел с любопытством на все, мимо чего проезжал. Но теперь он не обращал внимания на весенние пейзажи за окном и даже не заметил, как подъехали к Кагану.

В Кагане они увидели на путях красные вагоны, в одном из них военные смазывали и налаживали винтовки. Наим удивился, но ничего не сказал. Вслед за Махсумом они вышли на большую улицу Кагана и направились к Российскому представительству.

— Видели войска? Это вам не шутка! — сказал Асад Махсум. — Я знал, что они тут, потому и позвал вас на той.

— Махсум-джан, дорогой господин! — сказал умоляюще Наим. — У меня больная мать и дети, за которыми некому присмотреть… Не лучше ли, я издалека послушаю звуки бубна на этом празднике?

— Замолчи, трус! — сказал твердо Махсум. — Еще ничего не известно. Зайдем в представительство — узнаем!

Они дошли до представительства и вошли во двор. Там собралось много народу, в больших котлах и в самом деле, как на тое, жарили мясо, варили плов, шли большие приготовления. Войдя в ворота, Махсум сказал товарищам, чтобы они подождали его на дворе, а сам вошел в здание представительства. Наим и Хафиз сели на деревянный помост у ворот и стали разглядывать собравшихся. Тут были и русские, и татары, и узбеки, и туркмены. Все они были вооружены револьверами, саблями, винтовками. Они громко смеялись и болтали беззаботно, словно и впрямь пришли на той.

Среди тех, кто входил в здание представительства, Наим увидел ака Мирзо и Мунши, подбежал к ним:

— Здравствуйте, ака Мирзо! Это правда, что тут болтают, будто мы теперь будем драться с эмиром? И скоро наступит этот час?

— Скоро, если богу будет угодно! — сказал ака Мирзо и вошел в дом.

— Сам Колесов приехал, — сказал Мунши. — Дай бог, чтобы все хорошо кончилось.

— А Колесов — это кто? — спросил Наим.

— Самый главный в Туркестане, глава всех революционеров, — сказал Мунши. — Хорошо, что он здесь, хорошо, если дело хорошо кончится!

— Да, — сказал Наим, — дай бог, чтобы все хорошо кончилось.

— Воевать с эмиром — нешуточное дело! — многозначительно сказал Мунши и прошел в здание посольства.

Наим вернулся к Хафизу.

— Дорогой друг! — сказал он. — Ты как хочешь — твоя воля, но я не собираюсь воевать. Я еще хочу пожить на этом свете!

— А я приехал сюда, даже не предупредив никого дома, нехорошо получается… — сказал Хафиз, как будто воевать он мог только с разрешения своих домашних.

— Знаешь что, — тихо сказал Наим, — давай, друг, потихоньку выберемся отсюда и подумаем о себе и своих делах. Что ты скажешь?

— Давай!

Они незаметно вышли из ворот представительства и пошли назад, к вокзалу. Там они расстались — Хафиз отправился пешком в Бухару, а Наим зашагал по дороге в свой кишлак Кули Хавок.

А на другой день произошли так называемые «колесовские события». До кишлака дошло известие, что между Бухарой и Каганом идет война, слышна была стрельба, артиллерийская канонада. Потом стало известно, — что джадиды потерпели поражение, войска эмира захватили Каган, убивают кого попало, рекою льется кровь… Несколько дней во всей округе люди боялись выходить на улицу. Наим Перец тоже отсиживался дома, только через неделю, когда стало спокойнее, он на лошади окольными путями отправился в Бухару.

Поезда не ходили. Вокзал был разгромлен, пути повреждены, много русских убито.

В Бухаре Наим направился в дом своего приятеля, старого галантерейщика. Оставив у него лошадь, пошел к Хафизу. Хафиз встретил его испуганно, со множеством предосторожностей, сказал, что Наим напрасно приехал в Бухару. Всем известно, что Асад Махсум был заодно с джадидами, из Кагана он не вернулся. Муллы разграбили его келью, растащили все его вещи. Что с Асадом Махсумом, никто не знает. Убит ли он или взят в плен и сидит в тюрьме? Во всяком случае, пусть Наим больше не приходит в дом Хафиза.

В тот же день Наим вернулся к себе в кишлак и старался даже не вспоминать Бухару. Он занялся хозяйством, стал настоящим кишлачным жителем.

Прошло более двух лет, и Наим Перец почти позабыл даже имя Асада Махсума…

И вот теперь Махсум сидел против него, живой и здоровый. Он только похудел немного, лицо потемнело, стал походить на степняка. Черная густая борода стала длинней, но глаза сверкали по-прежнему и смотрели зорко, поведение и характер, видно, тоже не изменились, а бахвальства даже прибавилось. Новым было только, что он стал пить вино, которым угощал Наим.

— Вы ведь знаете мою преданность вам, — сказал Наим подобострастно, — никогда я не поступал наперекор вашему приказу, ни на волос не сворачивал с намеченного вами пути. Но в тот день покойный Хафиз сбил меня с толку, вывел из представительства и увел с собой. А что мне было делать? Ведь этот взрослый здоровенный человек чуть не плакал тогда, да освятит господь его могилу!

— Что? Разве Хафиз умер? — огорчился Асад. — Когда же?

— Вот уже месяц… совсем неожиданно… здоровый был, лег в постель, уснул и не проснулся. Я узнал об этом спустя неделю после его смерти, ходил поминать его.

— Да будет милостив к нему господь! — сказал Асад, подняв руки для молитвы. — Хороший был человек, добрый! Правильно говорят, что смерть выбирает лучших. Вот мы с тобой, хитрые и злые, живы…

— Кому жизнь, кому смерть… — сказал Наим и, помолчав, спросил: — Ну ладно, расскажите же мне теперь, где вы были все это время, что делали?

— Больше года я вина в рот не брал… — сказал Махсум. — Но сегодня вечером грех не выпить! Ты, проклятый, мастер вино делать.

Меня уже разобрало…

— Я рад, Махсум-джан, — сказал Наим.

— Да, слава богу, дожили до этого дня! Ну ладно, где же плов?

— Сейчас, сейчас, — сказал Наим и хотел встать, но Асад сделал ему знак, чтоб сидел.

— Уже больше года я никому не говорил, что у меня на сердце… Но мне нужно высказаться… Нужно кому-то рассказать о полных опасности приключениях…

— Оставьте, не рассказывайте, — сказал Наим, который хорошо знал характер Махсума. — Что себя зря расстраивать? И меня не печальте.

— Нет, расскажу, — упрямо повторил Махсум. — А не то мое сердце лопнет, так я мучаюсь, понимаешь, мучаюсь! Ну-ка, налей еще пиалу!

Ты и Хафиз тогда убежали, но мы… я, Колесов, Файзулла, Мирзо Муиддин, Абдухамид, Муинджан, Ходжигадой и еще другие, — Махсум из гордости всегда ставил себя впереди всех, — все бывшие там младо-бухарцы решили, что будем воевать с эмиром. Ты знаешь, какой я смелый и как метко стреляю! Я просил бога, чтобы началась настоящая война, чтобы я мог показать свое военное искусство. Но другие думали, что надо действовать скрытно, напасть неожиданно, и надеялись, что мы, не проливая крови, захватим город. Все были согласны с таким решением. Один я был уверен, что бой будет ожесточенный… Потому что я знал — войска эмира знают о нашем решении выступить и хорошо подготовились к отпору.

Что? Откуда я это знал?.. Потому что нет ничего, чего бы я не знал.

Ты помнишь, когда мы вышли из Бухары, сели в поезд и он тронулся, я возблагодарил бога и сказал, что мы избавились от опасности. Мои слова имели тогда серьезное основание, чего вы не поняли и не могли понять! Да, в тот момент я, может быть, спасся от топора палача! Дело в том, что за два дня перед тем я приехал в Каган и узнал, что джадиды с помощью Колесова, который приехал из Ташкента с войском и оружием, хотят шшасть на Бухару. Мне было приказано, чтобы я быстро вернулся в Бухару и сообщил об этом всем известным мне джадидам, чтобы они по возможности покинули Бухару, укрылись в Кагане и побеспокоились о своих женах и детях… С этим поручением я вернулся в Бухару, но был неосторожен… Судьбы не избежишь, как говорится! Люди кушбеги сторожили у ворот Кавола и, как только я вошел в них, схватили меня и отвели прямо в Арк к самому кушбеги. Кушбеги хорошо знает моего отца и меня. Он стал бранить меня и сказал, что я должен быть благодарен отцу, что только ради его имени… Одним словом, сам не знаю для чего, я стал каяться перед ним.

Но он не принял во внимание мое раскаяние. «Тебя спросят, что ты сам делаешь, и не будут спрашивать, кто твой отец», — сказал он словами поэта. — Все твои дела нам известны, известно твое неблаговидное поведение. Зачем ты ездил в Каган? Если ты скажешь мне правду, я спасу тебе жизнь, а не то прикажу отвести на дворик!»

Я не хотел ничего говорить, думал все отрицать. Но другого способа спастись у меня не было. Тогда я подумал и сказал, что ездил в Каган купить пива. Я ведь и в самом деле привозил оттуда пиво. Люди кушбеги подтвердили это. Потом я сказал, что видел в Кагане русские войска и слышал, что приехал Колесов, а ничего больше не знаю… Я утешал себя тем, что все равно они это знают и узнали бы и без меня. У них ведь глаза есть, а что в Каган прибыли войска, это все видели: Каган недалеко, и шпионов там много.

Кушбеги приказал меня освободить, но сказал, что проверит мои слова, и если я солгал, то он меня повесит. По-моему, кушбеги, освободив меня, надеялся получить бесплатного шпиона, вызывать меня, когда понадобится, и, грозя казнью или палками, добывать от меня сведения… Но я был еще хитрее, чем он. Впоследствии все эти разговоры перепутались в моей голове, стали казаться сном, а стыд, который я испытал в плену у кушбеги, постепенно выветрился и позабылся…

Мы начали восстание… Мои предположения оправдались, мы не сумели захватить войска эмира врасплох, началось настоящее сражение… Я просил начальников, чтобы мне дали отряд, уверял, что могу пойти в обход и нанести удар там, где не ждут. Они не согласились, не дали мне отряда, не поверили мне! Но спорить было не время. В гневе я схватил винтовку и патронташ и стал сражаться наравне с солдатами. Из Бухары на нас двинулись пехота, артиллерия и целое ополчение из учащихся медресе и ремесленников, которые шли с криками «Аллах!». Их было гораздо больше, чем нас. Но русская артиллерия хорошо поработала, бухарские войска повернули назад. Русские солдаты с криками «ура!» преследовали их. Они мчались как тайфун, и я подумал, что так они могут пройти весь свет. Под их напором войско эмира обратилось в бегство, пошло в город. Ворота заперли и приготовились к осаде. Мы шли впереди и уже почти ворвались в город… Но тут сам кушбеги вышел с белым флагом. Ни его, ни его людей не тронули. В специальном фаэтоне их повезли в Каган. Что там случилось, я не знаю, но наступление наше было остановлено, и пришел приказ всем нам возвращаться в Каган. Я пошел к Мирзо Муиддину и спросил: «В чем дело?» Он ответил, что эмир сдался.

Я засмеялся. Он спросил: «Чему ты смеешься?» Я сказал: «Вы простаки, вас обманул кушбеги!» — «Нет, — сказал он мне, — эмир подписал и поставил свою печать на договоре, который прислал нам». Другие подтвердили его слова, но я все не верил и говорил, что кушбеги провел их. И что же, вышло все по-моему. Наших людей, которых мы послали в город для переговоров, схватили. Пришлось опять сражаться. И опять мы почти разбили эмирских сарбазов, но, на беду, у нас кончились патроны Я думаю, что враг знал об этом и на это надеялся. Все равно мы готовы были драться дальше. Но командующий русскими войсками дал приказ отступать. Солдаты отступили. А я один на вершине холма стрелял, и враги падали, как ягоды с тутовника. Если бы командир насильно не увел меня, я бы, кажется, продолжал сражаться в одиночку. Солдаты окопались вокруг Кагана. Рабочие с заводов и железнодорожники вооружились и готовы были сражаться. Но мы все, вместе с Колесовым, сели в поезд…

В вагоне начальники стали совещаться.

«Если мы заберем войска и уйдем, — говорил один из них, — что будет с населением Кагана? Эмирские войска придут и всех перережут».

Другой сказал:

«По-моему, нужно эвэкуировать рабочих депо, специалистов, работников вокзала и их семьи. Всех вывезти невозможно, да и какое дело эмиру до гражданского населения?»

«Да, да, — сказал Колесов, — надо вывезти тех, кого оставлять опасно. С нами должен выехать также Государственный банк с деньгами и золотом».

В результате этих переговоров, взяв людей, имущество, деньги и золото из казны, книги и документы, продукты, а также несколько цистерн с водой, поезда вышли один за другим. Но, отъехав немного от Кагана, остановились: оказалось, что люди эмира разрушили железнодорожный путь. Хорошо, что русские это предвидели и взяли с собой мастеров, рабочих и целый вагон инструментов… Ей-богу, эти русские молодцы! Если бы не они, наши кости достались бы степным волкам! Солдаты высыпали из вагонов, вышли в степь, готовые отразить нападение врага. Командир и нас заставил работать вместе с другими. В двух верстах от нас шел бой, гремели выстрелы, стучал пулемет, а мы таскали рельсы, шпалы, песок.

Рабочие восстанавливали путь.

Так, исправляя путь версту за верстой, сражаясь с воинами эмира, юлодные, без воды, мы понемножку продвигались вперед. Степь у Момо-джурготи и Куюкмазара голая, каменистая, воды не осталось, жара была страшная. Вот-вот войско эмира настигнет нас, сомнет и всех уничтожит… Но, к счастью, подоспела помощь из Ташкента, и мы были спасены…

Между Каганом и Зирабулаком, где проходит граница Бухарского чанства с Туркестаном, расстояние такое, что в мирное время поезд проходит его за четыре часа, а мы прошли его за двенадцать дней, понемногу восстанавливая железнодорожный путь. Каким мучительным, кипим тяжелым и полным лишений было это путешествие! Я был так и шуром, так измучен, что со всеми ссорился, все мне были противны. Сто раз я проклинал себя за то, что сделался джадидом, но лучше от этого мне но было Хорошо, что у меня тогда отобрали винтовку и револьвер, я в припадке гнева мог бы перестрелять их всех…

Пошто я восхищался русскими. Вот у кого нужно было учиться выносливости, трудолюбию, способности не падать духом при неудачах. Русский человек работает днем и ночью, даже если плохо с едой и совсем мало воды, он не унывает… Когда у него выпадает свободная минутка отдыха, он закуривает махорку и начинает петь песни. Он спит, положив голову на камень или прямо на горячий песок; он пробуждается с улыбкой, потягивается и, выкурив самокрутку, приступает к работе… А мы работаем кое-как, отговариваемся, спорим, ссоримся, завидуем, подсиживаем друг друга — потому нам и нет удачи в нашем деле. Мы даже спать не можем, когда устанем и измучаемся; нам и свет не мил…

«Давай думать, решать что-нибудь, — сказал я себе. — Что мне делать с такими товарищами в Самарканде или в Ташкенте? А в Катта-Кургане у меня есть один верный человек, Тухтабай; он когда-то служил у моего отца, а потом отпросился к себе в Катта-Курган и занялся там садоводством и торговлей изюмом. У него был сын Халим, который некоторое время прислуживал мне в медресе, а потом вернулся к отцу. Вот я и пойду к ним, погощу какое-то время у них, а там что бог даст».

Придя к такому решению, я вошел к начальникам в вагон — к Мирзо Муиддину и Файзулле. Поздоровался и попросил, чтобы они разрешили мне сойти в Катта-Кургане.

«Почему? — спросил Мирзо. — Мы тебе так надоели?»

«Не надоели, — сказал я, — но я до смерти устал, хочу немножко отдохнуть… вы ведь тоже где-нибудь остановитесь, еще увидимся…»

«Ваша энергия и отвага поразили нас всех, — сказал Абдухамид. — Мы на вас надеемся. Бухарской революции нужны такие самоотверженные люди».

«Благодарю, — сказал я, — в любой момент, когда понадоблюсь, позовите, я явлюсь… Но сейчас хочу уйти».

Начальники посовещались и дали согласие. Им ничего другого и не оставалось, как в пословице: «Я сам бродяга бездомный, куда же поведу тебя?» Они, правда, просили сообщить им в Ташкент, где я буду, чтобы могли вызвать меня, когда понадоблюсь.

«Хорошо», — сказал я, но про себя подумал: «Да пропади вы пропадом, проживу как-нибудь и без вас!»

Когда поезд пришел в Катта-Курган, я распрощался со всеми, сошел и пешком отправился в город. Я раздумывал, как мне найти дом Тухтабая, как вдруг увидел лавку торговца изюмом. «Ну, — сказал я себе, — торговец изюмом, конечно, знает другого торговца изюмом». И не ошибся. Торговец поздоровался со мной, стал расспрашивать меня, догадался, что я нездешний, и сообщил мне, что Тухтабай уже год назад покинул этот мир, а в доме его живет теперь сын его, Халим-джан. Разыскав дом Тухтабая, постучался в ворота. С горечью говорил я себе: «Вот оно — колесо изменчивой судьбы! Сын знатного человека, известный в Бухаре Махсум-джан, бродит бесприютный по свету, стучится в ворота своего собственного слуги!»

Я постучался второй раз, и тогда, не спрашивая «Кто там?», ворота открыли, и передо мной лицом к лицу оказалась молодая женщина, луноликая, стройная, с тоненькой талией, нежная, — словом, утеха сердцу. Признаться, хоть я был усталым, измученным дорогой, эта женщина поразила и смутила меня, лишила разума. Я не мог вымолвить ни слова, стоял и смотрел на ее красивое лицо. Она сначала тоже смутилась, увидев меня, растерялась, но потом опомнилась, закрыла лицо рукавом и отступила назад, и я услышал ее голос.

«Кого вам нужно?»

«Это дом Тухтабая?»

«Да. Кого вам?»

«Сын его Халим-джан дома?»

«Дома. Заходите!» — сказала женщина и вошла в дом.

Я еще немного постоял и со словами «Господи, благослови!» вошел во двор. Тут из мехманханы вышел Халим-джан и, увидев меня, по-братски обнял, потащил в комнату.

«Жена очень испугалась, — сказал он. — Я был нездоров, несколько дней пролежал; слава богу, поправился, сегодня уже ходил на работу, вот только недавно вернулся. Мы прибирали в мехманхане, когда вы постучали в ворота. Я ей говорю: «Сиди, я сам пойду отворю», а она говорит: «Вы нездоровы и так устали». И пошла к воротам. Мы подумали, что пришел Мулладуст — есть у нас такой приятель-пьяница. Жена его не любит. «Если это Мулладуст, я скажу, что вас нет», — сказала она. А вот, оказывается, бог послал вас. Добро пожаловать! Ваше появление — радость для нас. Откуда нам солнце засияло? Какой ветер вас принес?»

«Ветер революции!» — сказал я и коротко поведал свои приключения.

Я узнал, что Халим-джан — учитель, преподает в школе. Что он человек одаренный, я понял еще в Бухаре, когда он был моим служкой в медресе.

Отец его умер, но умный сын и без отца не пропадет. Теперь, при Советской власти, каждый может заработать кусок хлеба… Халим-джан радостно смотрел на меня своими умными глазами, а услышав, что меня принес к нему в дом ветер революции, совсем разволновался. Да, да! Ведь я представился ему революционером, бойцом, борцом за свободу! Молодому человеку, живущему при Советской власти, эти качества дороже и выше всякой святости! Ты, Наим, не можешь этого понять, ты ведь не знаешь еще, что такое Советская власть!

Так вот, Халим-джан не знал, что и сказать, как меня уважить.

«Этот дом — ваш дом, я — ваш раб, а жена моя — ваша служанка, — сказал он горячо. — Все, что вашей душе угодно, сделаем, только прикажите. Слава богу, у нас ни в чем недостатка нет, живем хорошо. Покойный отец, приехав из Бухары, купил этот дом, развел сад, усердно трудился и имел хороший доход, семья наша процветала. Потом он меня женил, устроил той, словом, выполнил заветное желание. Но жизнь его была недолгой. В прошлом году он внезапно скончался. Конечно, я почувствовал себя одиноким, но Халимахон из всех сил старалась смягчить горе. Моя жена в самом деле выше всяких похвал. Мы с ней живем не как муж и жена, а как двое влюбленных. Халимахон учится в вечерней школе, стала грамотной, хочет сбросить паранджу, стать свободной. Но только в нашем городе еще трудно это. Столько еще у нас сторонников старого, столько предрассудков, и много еще всякой контры, которая мешает нам… Ну, да это недолго уже будет, революция выкорчует гнилые корни предрассудков пока моя жена дома уже не закрывается от моих друзей.

Мы сторонники свободы», — говорит она…»

«Очень хорошо! — сказал я. — Мы — революционеры — тоже к этому стремимся! Надо, чтобы наши женщины стали свободными, работали наравне с мужчинами, получали образование, были счастливы… Это очень хорошо, и я обоих вас приветствую!» А про себя сказал, что душу отдам за революцию, которая заставляет красавиц снимать паранджу, так что мы, люди с горячим сердцем, можем свободно ими любоваться…

Халим вышел из мехманханы, долго был где-то, потом вернулся с узлом в руках и сказал:

«Сейчас мы закусим немного, потом пойдем в баню. Вот это для вас одежда. Не обессудьте, я собрал все, что у меня было ненадеванного… Временно сойдет… А там купим новую…»

Мне стало стыдно.

«Дорогой брат мой, — сказал я со слезами на глазах — так я растрогался. — Спасибо тебе, спасибо! Я не забуду твоей доброты Если будет суждено и я вернусь на родину, я возмещу тебе вдесятеро».

«Пустяки!» — сказал Халим.

Я просто не знал, что говорить. Перед таким гостеприимством я сразу позабыл все мои огорчения и дорожные лишения. Хорошие слова даже змею из норы вызывают! Не давай мне плова, не давай вина, успокой мое сердце хорошими словами — это дороже тысячи золотых! Но Халим-джан и хорошие слова говорил, и уважение мне выказывал, и дела делал. Мы очень хорошо с ним позавтракали и пошли в баню. Там долго парились, и я рассказал моему другу все, что со мной было. Он только качал головой в изумлении и говорил:

«Ну, теперь деспоту недолго осталось жить! Если богу угодно, революция победит и народ Бухары освободится от оков рабства, дождется лучших дней».

После бани я надел новую одежду и вернулся в дом, где уже был готов плов. Ночью я прекрасно выспался. За два-три дня отдохнул, совершенно пришел в себя, даже присоединился к Мулладусту-пьянице, выпил с ним вина.

Хорошее вино, оказывается, лечит душу изгнанника… Я там привык к выпивке. Ты знаешь, ведь раньше я не пил вина, и даю тебе слово мужчины, что вот эта пиала будет последней — наливай!

Прошло дней десять. Я спокойно жил в мехманхане Халима, а из Бухары доходили ужасные вести. Мы узнали, что эмир и муллы пришли в ярость, начались казни джадидов, страшная резня. Связь между Бухарой и Туркестаном была прервана, всякие сношения с Россией прекратились. «Как хорошо, — говорил я себе, — что я покинул Бухару, а то меня уже, наверное, сейчас свезли бы мертвого из Арка».

Халим-джан каждый день уходил на два или три часа — учить ребят в школе, а вернувшись, был со мной. Каждый день мы с ним ходили в гости, угощались, беседовали, — видно, он старался развлечь меня, чтобы я не скучал. Однажды я сказал ему: «Не надо, не делай этого. Хватит и того, что я у тебя в гостях. Занимайся своим делом, я не буду скучать, найду себе занятие».

Я купил на базаре книги, стал понемножку читать, надеялся подыскать себе какую-нибудь работу, — так я говорил другу.

Но Халим-джан продолжал заботиться обо мне. Как-то вечером он все же ушел на собрание. У меня болела голова, я не выходил на улицу, лежал в мехманхане. Вдруг со двора вошла Халимахон. На ней было красное атласное платье — темная комната словно осветилась при ее появлении. Жилетка из красного бархата облегала ее грудь. Лицо ее, белое, как катта-курганская булочка, пылало румянцем, глаза под длинными черными бровями казались темными и манящими, на нежных губах играла ласковая улыбка… Словом, это была не земная женщина, а ангел небесный, в ее красоте была какая-то сверхъестественная влекущая сила…

«Вам нездоровится, у вас голова болит, — сказала она заботливо. — Я пришла постелить вам постель… Хотите, я заварю чаю?»

Ты знаешь, я никого на свете не боюсь, но в этот миг руки и ноги у меня похолодели, сердце сильно забилось, и я так смутился, что не мог выговорить ни слова.

«Напрасно, — сказал я, — вы напрасно побеспокоились… я сам все сделаю».

«Вы — наш дорогой гость, — сказала она ласково, — вы — названый брат Халим-джана, как же мне не беспокоиться?»

Эти ласковые слова окрылили меня.

«Да, — сказал я, осмелев, — я названый брат Халим-джана, и потому я и счастлив и несчастлив».

«Избави вас бог от всякого несчастья! — сказала она. — Почему это вы считаете себя несчастным?»

«Потому что я лишен возможности любить вас, дорогая».

«Что? Что? — сказала она, не сразу поняв мои слова. — Любить меня? О чем вы говорите?»

«Признаюсь вам, моя дорогая, что едва я взглянул на ваше лицо в первый раз, как тотчас потерял свое сердце. На этом свете лишь вы одна…»

«Перестаньте, бесстыдник! — прервала она меня строго и быстро пошла к двери. — Я думала — вы человек, а вы, оказывается, просто грубое животное. Хоть бы, по крайней мере, уважали нашу хлеб-соль! Мой муж работает, ему в горло кусок не пойдет без вас, а вы так себя ведете! Стыдно, стыдно, стыдно! Это не по-человечески!»

Она хотела уйти, но я подбежал к двери и загородил ей путь.

«Простите, простите меня, извините, ради бога! — сказал я, засмеявшись. — Это был вам экзамен, испытание. Да, теперь я знаю, что вы верная жена и честная женщина. Халим-джан так вас хвалил мне, говорил, что вы стремитесь к свободе, хотите снять паранджу, и у меня явилось подозрение, я решил вас проверить. Слава богу, вы хорошая жена и действительно выше всех похвал!»

«Разве можно так испытывать? — сказала она, не переставая сердиться. — Я с первого же дня почувствовала, что вы не тот человек, с каким можно обращаться по-родственному… Вы смотрели на меня нечистыми глазами…

Но я молчала из уважения к мужу… А вот теперь мне все ясно!»

«Что ясно? — сказал я серьезно. — Да неужели я на свою сестру, на жену Халим-джана, могу смотреть дурными глазами? Стыдно, Халимахон, стыдно! Вы простите меня, забудьте мою шутку и не говорите ничего Чилим-джину, а то вы и меня унизите, и себе жизнь испортите».

«Почему это испорчу жизнь?»

«Потому что, как бы там ни было, Халим-джан начнет в вас сомневаться, скажет, что вы дали мне повод говорить вам любезности. Поэтому, моя дорогая сестра, пусть этот разговор останется между нами. Через несколько дней я уеду отсюда, будьте покойны!»

«Ну хорошо, я ничего не скажу Халим-джану, но вы знайте, я не из таких женщин, как вы думали!» — сказала она и ушла.

Я услышал, как она накинула цепочку на калитку, ведущую на женскую половину.

Я вернулся в мехманхану и сам удивился своему поступку. Как нехорошо получилось! Проклятая Халимахон не попалась на удочку… Дай бог, чтоб она не рассказала Халиму!.. Но что же делать? Шайтан говорил мне: «Перепрыгни через дувал, войди к ней и покажи этой «честной женщине», что ты умеешь добиваться своего, удовлетвори свое желание и тогда посмотришь, кому она будет жаловаться». Но голос бога говорил мне, что это нехорошо, что я жил в этом доме как родной, что нужно сдержаться, нужно смирить свое сердце, глаза и руки. «Ты пришел сюда как странник, тебе некуда было идти, у тебя нет ни пристанища, ни защитника, зачем же ты хочешь быть таким коварным со своими благодетелями? Лучше найди себе работу и уйди отсюда, уйди от греха!» И я послушался голоса бога, прогнал шайтана и сказал себе, что уйду отсюда. Что? Жаль, что не всегда человек, послушав бога, прогоняет шайтана? Не знаю. То ли бог дремлет иногда, а шайтан делает свое злое дело, потом наступает раскаяние, да уж поздно…

Через день я уехал — по совету Халима отправился в отдаленный кишлак, аксакал которого был ему знаком. Халим-джан поехал вместе со мной, и мы провели ночь в доме аксакала. На мое счастье, имам того кишлака заболел и уехал в город, его заменял суфи. Аксакал повел меня в мечеть и познакомил с прихожанами, сказав, что я сын известного бухарского муллы. Прихожане согласились, чтобы я стал у них имамом. Ты знаешь, не по мне это занятие, но другого выхода не было.

Я стал имамом кишлачной мечети, жил одиноко в полусырой келье. Я хорошо читал Коран, усердно выполнял все намазы и, кроме того, каждый вечер давал наставления своей пастве, рассказывая о загробной жизни.

Я понравился им, они — мне. Через некоторое время приехал Халим-джан и привез известие, что между эмиром и туркестанскими властями заключен мир и что проезд в Бухару открыт. Я очень обрадовался этой вести и попросил, если кто поедет в Бухару, зайти к Хафизу и привезти его сюда ко мне. Халим-джан пообещал и уехал.

А я стал ждать.

Ты не знаешь, что значит ждать, — на чужбине, одинокому бездомному скитальцу. День ли приходит, ночь ли наступает — мои глаза смотрят на дорогу… Прочитал утренний намаз и думаю, что весточка придет позже. Но ее нет! И тогда я мечтаю: может быть, она придет после полуденного намаза? Опять нет! Ну ладно, говорю себе, значит, она, наверное, придет после ужина… И все напрасно. Пятый, последний намаз перед отходом ко сну я тоже читаю с надеждой. И долго потом стою у мечети и жду… И наконец иду в свою печальную келью и, вконец измученный, кладу голову на подушку…

Наконец приехал из Бухары Хафиз. Его приезд осветил мою жизнь, душа моя успокоилась.

Оказывается, только на чужой земле понимаешь, что такое родина. Пока живешь у себя на родине, пользуешься всеми ее дарами, не понимаешь, не чувствуешь, какой ты счастливец! Почувствуешь это только на чужбине. Ну, кто мне Хафиз? Кем он мне доводится? Но, увидев его, я обрадовался, как отцу родному, как брату; расспрашивал его о Бухаре, и мне казалось, что я слышу запах Бухары от его одежды, в его лице я увидел лик родного города, своих родных и друзей.

Усадив его на почетном месте, я расстелил перед ним дастархан с угощением и сказал: «Говори все, расскажи, что происходит, прямо, без утайки и недомолвок!»

Хафиз рассказал: отец мой умер, мать из Байсуна переехала в Бухару; одиночество, нужда и лишения уложили ее в постель… Эмир и муллы свирепствуют, аресты и казни джадидов продолжаются…

От таких вестей сердце мое облилось кровью, я пришел в ярость. «Клянусь, — сказал я, — если только бог даст мне силы, я так отомщу, что весь мир изумится. Я еще не показал людям свою силу, народ еще не знает, на что я способен. Но погодите!..»

Так я поклялся тогда, а сегодня я счастлив и благодарен богу, потому что пришел канун моей мести. Если богу будет угодно, то завтра подымется моя могучая рука и будет так, как я захочу, и я встану, как солнце среди сверкающих звезд.

Никто больше не сможет преградить мне путь. Я буду мстить, отнимать жизнь у врагов!

Не бойся, ты и тебе подобные, собирая крошки с моего дастархана, тоже достигнете вершины своих желаний. Ведь и сорняки на рисовом поле пьют воду, которой заливают рис! Если я буду разить мечом, ты будешь есть объедки. Так-то, Перец! Придет пора, наступит наше время! Наступит!

Хорошо, так о чем шла речь?.. Ах, да, Хафиз…

Хафиз переночевал у меня две ночи и уехал — бог с ним! От него я узнал, что джадиды опять действуют в Ташкенте, Самарканде, в Керках и Чарджуе. А эмир получил из Афганистана боевых слонов, оружие и войско. Эти известия снова воспламенили мне душу, и снова потянуло в гущу битвы…

Вскоре аксакал нашего кишлака собрался ехать в Ташкент. Я послал с ним письмо Мирзо Муиддину и Абдухамиду, сообщая, где я нахожусь. Очень быстро я получил ответ: «Наше движение разрастается. Русское правительство нам помогает. Ленин послал в Туркестан своих учеников». Ты спрашиваешь: кто такой Ленин? Ленин — большой человек, он свергнул с трона белого царя и Керенского; сейчас он главный правитель в Москве! Его ученики — искусные мастера революции. Двое из них сейчас находятся в Ташкенте… Мирзо Муиддин писал мне: «Скоро мы ударим по Бухаре. Будь бдителен, готовься; когда придет время, мы тебя вызовем».

Я был бдителен, я готовился, я был готов каждую минуту — днем и ночью пуститься в путь, туда, где бой. Но никаких известий я больше получал. Опять ожидание, опять надежды и разочарования… Это меня я стал совсем как безумный. Видя такое мое состояние, аксакал посоветовался с почтенными жителями кишлака, и меня, несмотря на мое сопротивление, решили женить на одной молодой вдове. Я стал женихом! Пропали надежды моих родителей на пышную свадьбу… впрочем, и самих родителей уже не было в живых… Да, так вот, в далеком катта-курганском кишлаке я нашел себе жену. В доме невесты устроили небольшой той, отвели меня туда.

Когда я зашел за чимилек, то увидел, что женщина совсем не так дурна, сойдет для изгнанника. Я женился. Настроение мое несколько улучшилось, возбуждение мое улеглось. Выяснилось, что первый муж моей жены был нукером, а после революции служил милиционером, но, не прослужив и трех-четырех месяцев, внезапно заболел и умер, оставив бездетную вдову и дом без хозяина. Я вошел в дом. Женщина эта искренне меня полюбила и была во всем мне покорна: что ни скажу — выполняла, что ни попрошу — давала мне. Она отдала мне все вещи своего первого мужа: вот эта куртка, и галифе, и револьвер — все это от того милиционера. Револьвер он получил еще от прежней власти и спрятал его. В кишлаке мне он был не нужен, в кишлаке меня ублажала эта женщина. Но потом вдруг пришло письмо, что в августе, в конце месяца, начнется восстание и что я должен ехать в Каган.

Я воспрянул духом и решил ехать как можно скорее. Пошел к аксакалу, сказал, что моя мать в Бухаре при смерти и мне нельзя не навестить ее. Пусть до моего возвращения суфи снова будет имамом в мечети. Аксакал согласился, даже собрал мне немного денег на дорогу.

Жена приготовила мне еды, сварила двух кур, мяса, дала хлеба, сахару и в придачу — сладкие поцелуи и обильные слезы. Я сказал ей: «Не огорчайся, я не задержусь дольше двадцати дней».

Потом я облачился в куртку и галифе милиционера, сверху надел халат, подпоясался, поверх всего накинул легкий халат без подкладки. Револьвер я положил в карман галифе и вышел из дома. Прихожане посадили меня на арбу и отвезли в город Катта-Курган. Там я, не задерживаясь, пошел прямо на вокзал. Я хотел поездом добраться до Кагана. Но, на мою беду, поезд только что отошел, а следующий отправлялся лишь утром. Ничего не поделаешь, я пошел к Халим-джану. Уже стемнело, на улицах было мало прохожих… Раздумывая о своей неудаче, я и не заметил, как очутился около знакомого дома. Ворота были заперты, я постучал. Долго никто не отзывался, потом кто-то подошел к воротам, и незнакомый женский голос спросил:

«Кто там?»

«Это я, друг Халим-джана. Откройте мне!»

«Халим-джана нету», — сказала женщина.

«А Халимахон?»

«Она болеет».

«Жаль, — сказал я, — ну все равно откройте, я имам, друг этой семьи, хотел попрощаться, еду в Бухару…»

Женщина замолчала и ушла, потом вернулась и сняла цепочку на воротах. Я подождал, пока она уйдет, открыл ворота, вошел и, подойдя к калитке на женскую половину, спросил:

«Халимахон, сестра, что с вами?»

Послышался слабый голос Халимы:

«Вот уже два дня, как у меня лихорадка, мне очень плохо… Халим-джан уехал в кишлак по делам школы… У меня нет сил подняться… Эта женщина — моя соседка… ухаживает за мной…»

«Да пошлет вам бог исцеление! — сказал я. — Я еду в Бухару, но опоздал на поезд, следующий будет завтра в полдень. Я и решил, что зайду к вам, переночую, а завтра отправлюсь дальше… Но мне не повезло, я не застал Халим-джана… Ну ничего, я пройду в мехманхану и переночую там».

«Хорошо… устраивайтесь в мехманхане… там все есть… а меня извините… Если завтра мне будет легче, я приготовлю вам завтрак. Спите спокойно…»

«О, не беспокойтесь обо мне, я приехал из кишлака, у меня есть с собой еда. Но, сестра моя, нужно бы над вами прочитать молитву.

В кишлаке говорят, что у меня есть сила внушения… Я облегчал боль многим… Конечно, прежде всего воля божья, но и сила внушения тоже, оказывается, действует на больных…»

«Не беспокойтесь, мулла, — сказала Халимахон. — Мне, наверное, к утру полегчает…»

«Какое же беспокойство! — сказал я. — Сейчас совершу омовение, прочитаю вечерний намаз и приду полечить вас, если богу будет угодно!»

Халима ничего не ответила. Я решил, что молчание — знак согласия. Взял кувшин с водой, совершил омовение, прочитал вечерний намаз. Пока я читал намаз, пришел сын соседки и увел мать. Это было мне на руку. Быстро закончив молитву, я со словами «во имя господа!» вошел в калитку. Халима лежала на суфе. Приблизившись тихонько, я сел возле ее постели. Ночь была не очень темная. Между тополями, окружавшими дом, видна была всходившая луна на ущербе. Хотя было еще тепло, Халима спала, укрывшись одеялом. Ее длинные черные волосы беспорядочно раскинулись на подушке. Глаза ее были закрыты, лицо горело, но и больная она была прекрасна, как ангел. «Во имя господа», — сказал я и взял ее за руку, бессильно лежавшую поверх одеяла. Она сразу очнулась, спросила: «Кто тут?» — и со стоном выдернула руку. Чтобы успокоить ее, я стал читать молитву, но она с громкими стонами все повторяла:

«Уходите, уходите! Не нужно! Уходите, оставьте!»

Я принял это за женское кокетство, стал более настойчивым, взял ее руку, нагнулся и хотел поцеловать ее румяную щеку. Но она вскочила, шкричала. Я хотел поцелуем закрыть ей рот, но в этот миг сильная рука схватила меня за плечи и отбросила от нее. Я упал на землю, но не ушибся. Вскочил в страхе и вижу, что это Халим-джан тяжело дышит, сейчас бросится на меня… И не знаю, что было бы со мной, если бы я не схватил попавшийся под руку камень и не швырнул в него. Он вскрикнул и упал, Халима застонала… Я выбежал на передний двор; лошадь Халим-джана нерасседланная стояла у ворот… Я возблагодарил господа, вывел лошадь на улицу, вскочил в седло и погнал ее на большую дорогу. Целый час и шал ее, не останавливаясь, наконец добрался до какой-то рощицы, дал лошади передохнуть и сам отдышался. Потом я опять сел на лошадь и ныохал на дорогу — и подумай, какое счастье, это оказалась дорога и» Капа Кургана в Кермине. Уже рассветало, когда я очутился на родной бухарской земле. Счастливый, я привязал лошадь к кусту и в степи, на песке, стал читать намаз. В эту минуту появились два эмирских сарбаза-пограничника. Я сделал вид, что не заметил их, и продолжал молиться.

Я притворялся, что молюсь, а сам думал: что же мне теперь делать? Потихоньку вытащить револьвер и застрелить обоих? Или быстро вскочить на лошадь и умчаться?.. Нет…

Это не годится. На выстрел прибегут еще сарбазы и убьют меня. И убежать нельзя, потому что они все равно догонят меня и схватят — конь у меня заморенный. Я не знал, на что решиться, когда один из сарбазов, которому надоело ждать, сказал:

«Пошли! Пусть читает свой намаз!»

«Давай возьмем его лошадь и уведем. Если она ему нужна, он придет за ней на караульный пост и что-нибудь нам даст за нее».

«Совет хорош!»

Они отвязали и увели с собой мою лошадь. А я еще помолился, — в благодарность, что все так удачно кончилось. Пусть пропадает лошадь, зато сам я остался на свободе. Ведь, увидев мою милицейскую куртку, галифе и револьвер, они непременно арестовали бы меня и отвезли в тюрьму в Бухару. А в Бухаре кушбеги, конечно, сдержал бы свое обещание, и я оказался бы на виселице. Помолившись, я пошел пешком, прячась в кустах и, не заходя в Кермине, повернул сюда. Три дня и три ночи я шел без отдыха. Хорошо, что у меня в кармане сохранились деньги, собранные аксакалом, — я покупал в кишлаках лепешки и фрукты, молоко и простоквашу и кое-как питался. Слава богу, больше я не встретил эмирских солдат и вот пришел в Кули Хавок. И хорошо, что мы снова увиделись, что мы живы и здоровы. А теперь вставай и тащи плов, он уже, наверное, давно переварился.

— О, я в восхищении! — сказал Наим Перец, выслушав эту повесть Асада Махсума. — Вам всегда везло, вот и теперь все сложилось удачно!

— Если богу будет угодно, теперь наступает наша пора, — сказал Асад Махсум и рассмеялся, довольный.

Глава 2

Кишлак Кули Хавок находился в восьми верстах к северо-западу от Кагана, в степи. Жители этого кишлака были большею частью земледельцы, добывали себе пропитание в поте лица, работая на земле. Хотя земли вокруг были пропитаны солью и в степи не было воды, дехкане умудрялись и на солончаковой почве выращивать сладкий урожай. Особенно искусным и опытным дехканином считался Сайд Пахлаван.

В юности, в те дни, когда еще жив был его отец, Сайд занимался борьбой и был известен как сильный борец. Всюду в окрестностях Кагана, где только устраивались состязания, прежде всего приглашали Сайда Пахла-вана. Он не был ни высоким, ни широкоплечим, но зато был мускулист, подвижен и очень силен. Силачей, которые были крупнее его, подымал и бросал на землю; с каждым днем он становился все более известным.

Однажды в Бухаре Каракулибай устроил большой той, объявил скачки с козлодраньем и состязание борцов. На этот той из кишлака Кули Хавок был приглашен молодой Сайд Пахлаван.

За Каракульскими воротами, на широкой площади, собралось множество народа. В центре под навесом сидел сам Каракулибай, угощая своих знатных гостей: казикалона, раиса и миршаба Бухары. Здесь собрались знаменитые силачи из дальних мест, зрители бились об заклад за того или другого. Сайд Пахлаван вышел победителем из этого состязания — поборол четырех силачей, получил в награду халат, головку сахара и деньги.

Его даже пригласили под навес к именитым людям. Каракулибай спросил у него: «Откуда ты, чем занимаешься и как тебя зовут?» Получив ответ, Каракулибай сказал, что у него есть повар Хайдаркул, который не только хорошо жарит рыбу, но еще и силач. Если Сайд победит этого повара, то получит в награду коня.

Сайду Пахлавану очень нужна была лошадь, поэтому он тотчас согласился, даже сказал, что, будь тут хоть не один рыбный повар, а два, все равно их переборет. Еще больше возросла в нем уверенность в себе, когда он увидел Хайдаркула, который, несмотря на высокий рост и худощавость, совсем не походил на силача. Когда Сайд Пахлаван, раскинув руки, как птица крылья, приблизился к повару, он уже видел себя верхом на обещанной лошади. Но первая же схватка двух борцов показала, что конь еще далеко и взобраться на него нелегко… Сайд Пахлаван попытался схватить Хайдаркула и перебросить через голову, но у него не хватило силы, и он едва не свалился сам от толчка противника. Однако он все же удержался на ногах и вновь стал нападать, хотел показать свою силу и искусство, но на Хайдаркула и это не подействовало. Видно было, что Хайдаркул только защищается, а сам еще не сделал ни одной настоящей попытки свалить Сайда. Догадываясь об этом, Сайд вновь попытался схватить его, зрители опять зашумели, но Хайдаркул словно прирос к земле и не хотел падать. Скоро Сайд Пахлаван не только потерял уверенность в себе, но и дошел до отчаяния. Схватившись с противником плечом к плечу, он шепнул ему покаянным тоном:

— Я восхищаюсь вами, я сдаюсь вам, ака! Делать нечего, свалите меня, покажите ваше искусство!

— Ты сильный борец, браток, — отвечал ему Хайдаркул. — Тебя побороть нелегко.

— Не смейтесь надо мной, ака! Я ведь только из-за лошади… бай обещал мне лошадь…

— А тебе нужна лошадь?

Мало сказать: нужна! Пропадает хозяйство без лошади! Ну, раз так, постарайся, и ты получишь лошадь! Нет, я не могу вас свалить! Можешь! Зрители в нетерпении кричали:

Сайд Пахлаван, не сдавайся! Вали его! Схвати его — и через голову! Ну-ка!

И послышался голос бая, который крикнул:

Хайдаркул, не тяни! Вали его! Хайдаркул сделал вид, что силится поднять Сайда, но «не смог.

— Ну, попробуй еще раз на счастье!

Сайд Пахлаван, собрав все свои силы, напрягся, поднял Хайдаркула и бросил его на землю. Толпа заревела. Бай, который знал силу Хайдаркула и только что расхваливал его гостям, теперь смутился и, чтобы скрыть смущение, громко стал хвалить Сайда и приказал привести коня, который был уже оседлан и стоял наготове. Но Сайд Пахлаван не радовался своей победе. Ни на кого не глядя, он убежал с поля и исчез, даже не взглянув на выигранного коня.

После этого он долго не участвовал в состязаниях, отказывался от всех приглашений на той и никуда не ходил. Друзья укоряли его за это, но он никого не слушал. Только когда отец спросил его, почему же он не взял полученную в награду лошадь, он ответил:

— Я отказался от лошади, зато нашел друга.

— Это хорошо, — сказал отец. — Даже сто лошадей не стоят одного друга. Но если только это настоящий друг…

— Мой друг настоящий, — сказал Сайд.

И действительно, с тех пор Хайдаркул стал его другом. Он многому научил Сайда. До самого ареста и ссылки Хайдаркула они встречались и все знали друг о друге.

После смерти отца на плечи Сайда Пахлавана легли все заботы по хозяйству; он вынужден был забыть про всякие развлечения и увеселения и крепко привязать себя к тому клочку земли, который достался ему в наследство. Семья его разрослась: две дочери, три сына, младшие сестры и братья — все они зависели от него, всех надо было накормить и одеть, нужно было поддерживать дом и двор. А так как он был хороший семьянин, к тому же гордый и самолюбивый человек, то он не хотел, чтобы его семья испытывала нужду, чтобы его дети и близкие смотрели в руки людям. Он не делал разницы между днем и ночью, работал с огромной энергией и добивался большого урожая. Но жизнь не щадила его: он женил старшего сына и для устройства тоя вошел в долги, и теперь большая часть урожая шла на погашение долга.

В тот осенний вечер, когда Сайд Пахлаван со своим сыном Мираком собирали дыни на бахче и встретились с прибывшим в кишлак Асадом Махсумом, было еще совсем тепло. Когда они пришли домой, мать Мирака на дворе у очага готовила похлебку.

— Что так долго задержались? — спросила она.

— Такой уж неповоротливый твой сын! — сказал, улыбаясь, Пахлаван. — Пока он лазил от грядки к грядке, уж и ночь наступила.

— И что вы только говорите! — сказала мать, гладя сына по голове.

Это вы сами стали неповоротливы. А сыночек мой совсем запарился, иди умойся! Я сварила такой вкусный суп, кто его поест — сразу оживет, усталость как рукой снимет.

Отец и сын умылись холодной водой и уселись на суфе вокруг дастархана. После целого дня работы на свежем воздухе аппетит у них разыгрался, они съели по большой миске супа с накрошенным в него хлебом, потом, отдохнув в вечерней прохладе, стали пить чай. За чаем потекла приятная семейная беседа.

— Завтра твой сын отвезет на базар мешок дынь и привезет мешок денег, — сказал шутливо Пахлаван, — но с условием, что за это ты приготовишь вкусный плов с курицей.

— Бог даст! — сказала женщина и опять погладила сына по голове. — Мой сын привезет мне мешок денег, а я чтоб не сварила плов? Для такого добытчика я из себя дров наломаю, в лепешку расшибусь.

— Если брат привезет мешок денег, купите мне серебряные серьги, папочка, — сказала младшая сестренка Мирака. — А то у меня уж и дырочки в ушах заросли.

— Конечно, непременно! — сказал с улыбкой отец. — Тебе не серебряные, а золотые серьги, матери шелковое платье, Мираку коня, а себе я табакерку куплю.

— Что ж так мало — табакерку? — сказал Мирак, тоже улыбаясь. — Себе вы купите хорошие сапоги, мотыгу и новый серп… Потом еще для всех нас купите корову, которая будет давать пятнадцать мисок молока…

— Да, в молодости не грех и помечтать, говорят, — сказал отец и, помолчав, добавил: — А теперь, мать, стели нам постели, пусть твой сын пораньше ляжет спать, ведь ему ехать на рассвете.

В ту ночь все они заснули с одной надеждой на завтрашний день. Мираку снилось, что его дыни нарасхват берут люди на базаре и в раскрытый им мешок дождем сыплются деньги. Мать и в самом деле мечтала о корове. «Вот хорошо, — думала она, — если мы купим корову, которая дает много молока! Утренний удой тратили бы на семью, а вечерний продавали бы и на эти деньги поправили свои дела…» Что касается сестренки Мирака, то она спала и видела у себя в ушах золотые серьги.

А отец — Сайд Пахлаван — думал совсем о другом… Зима подходит, ребятам нужна теплая одежда, нужно сделать запасы… Отдать ли все, что заработал, в погашение долга или тратить на жизнь? Жить становится все труднее, на базаре дорожает то, что хочешь купить, и дешевеет то, что продаешь… Плоды твоего труда идут почти задаром… А народ говорит, что будет война, что джадиды опять подняли голову и эмир собирает войско…

Вокруг бродят какие-то темные люди, шпионят… Им ничего не стоит оклеветать человека, ввергнуть его в беду… Вот тот человек, которого они встретили вечером в поле, кто он? Как он подкрался к ним? По виду словно учащийся медресе, а под халатом — военная форма. Мирак даже увидел у него револьвер. Не зря он спросил про Наима. Этот Наим Перец на все способен. Ладно, завтра — если суждено, чтобы наступил завтрашний день, — он спросит Наима, кто этот ночной бродяга, его гость…

Сайд Пахлаван уснул позже, а проснулся раньше всех. Он умывался у арыка, когда услышал вдалеке пушечный выстрел. По субботам обычно войска эмира упражнялись в стрельбе за городом, в открытой степи за Самаркандскими воротами. Но та стрельба не была слышна в Кули Хавоке. Сайд Пахлаван подумал, что, видно, нынче стреляют из больших пушок, и не придал этому значения. Он взял дыню, разрезал ее и разбудил Мирака:

Вставай, сынок, пора, эмирские сарбазы уже стреляют, слышишь?

Мирак открыл глаза, прислушался: действительно, издалека слышалась пушечная стрельба.

— Разве стрельба начинается, когда еще не рассвело? — спросил он сонным голосом.

— Кто знает, — сказал Пахлаван, — каждый день новая песня! Вставай, завтракай, и надо ехать!

Мирак умылся, они поели хлеба с дыней, потом положили на осла вьючное седло и погрузили мешок с дынями.

— Ну ладно, сынок, поезжай и возвращайся с удачей, — сказал Пахлаван. — Будь осторожен, смотри, чтобы деньги не украли.

— Будьте спокойны! — сказал Мирак и погнал осла.

Уже рассвело, но солнце еще не всходило. На востоке разгоралась заря.

— Вот хорошо! — сказал себе Мирак. — Раньше всех приеду на базар…

Осел Мирака, отдохнувший за ночь, бежал бодро, а Мирак быстро шагал за ним и весело пел:

Я бежал, бежал, бежал,

До Чорсу добежал,

Там осла увидал,

Деньги вынул и отдал… И-их!

В воздухе скользили ласточки, лучи восходящего солнца золотили их крылья. Над широкой равниной степи веял приятный ветерок, шелестел ветвями урючин, росших вдоль пашни, на траву пала роса. Степь просыпалась, дышала свежестью. И на земле и на небе было чисто, светло, радостно, как будто за ночь — к встрече с утренним солнцем — все было вымыто, вычищено, доведено до блеска… В кишлаке слышалось блеяние коз и баранов, мычанье коров, ржанье лошадей. Пастухи сгоняли стадо. А в полях звенели птичьи трели. Начинался обыкновенный день, день ранней осени под Бухарой.

Но это был совсем необычный день!

А Мирак не знал, что день этот станет необыкновенным, он быстро шагал за своим ослом по безлюдной и тихой дороге к Кагану, заботясь поскорее довезти и продать свои дыни. Этот четырнадцатилетний мальчик, которому впору было беспечно предаваться играм, рано повзрослел, превратился в юношу с самостоятельными суждениями, серьезного и вдумчивого. Он был не так уж высок, но руки его окрепли в труде, были мускулисты и сильны. Ноги его были обуты в рваные сапоги с узкими носами и без каблуков, поверх голенищ свешивались неопределенного цвета карбосовые штаны. На нем была карбосовая же рубашка с широким воротом, легкий, без подкладки полосатый халат и выцветшая тюбетейка из черного бархата… В такой невзрачной одежде, но зато с улыбкой на лице, с озорным огоньком в черных глазах, полный веселых надежд, шагал он вслед за своим ослом.

За мостом через речку Курак дорога поворачивает на восток и подходит близко к линии железной дороги Каган — Самарканд.

В лицо Мираку брызнули первые лучи восходящего солнца. Словно нарочно для этого дня надев свой сверкающий золотой наряд, солнце открыло лицо миру, и вся окрестность вмиг засветилась и засияла.

Тень осла и длинная тень Мирака то бежали по краю дороги, то попадали в заросший травою арычок, но все двигались и двигались вперед. На дороге появились и другие путники. Дехканин вез на трех ослах солому, другой на двух ослах свежий клевер, третий тащил на спине корзину с инжиром. Скоро со стороны Кагана показался арбакеш с нагруженной чем-то арбой. Дехканин с соломой, поздоровавшись с арбакешем, спросил:

— Что, проезд в город открыт?

— Только один проезд и остался, — ответил арбакеш.

Мирак не обратил внимания ни на вопрос, ни на ответ. Он радовался, что никто, кроме него, не везет на базар дыни. Только он, Мирак, везет целый мешок дынь и первым приедет на базар.

— И-их ты, живая тварь! — подгонял он осла и шагал еще быстрее.

Проехав кишлак Гачкаш, он ясно увидел станции Каган и Амирабад. Длинный ряд красных вагонов протянулся от станции Амирабад до самой станции Каган. Паровоз дал свисток, выпустил в небо клубы белого дыма и тронулся.

Как их много выстроилось в ряд, этих вагонов! Он в жизни своей не видал столько красных вагонов! Как будто они сошлись здесь со всех железнодорожных линий. Мирак так удивился, что даже остановился на минуту.

— Как много вагонов собралось, — сказал он дехканину, везшему солому. — Разве из Кагана поезд не пойдет?

— Войска приехали, говорят, — сказал дехканин. — Все эти красные вагоны полны солдат. Хорошо, хоть наш переезд не закрыли, арба только что проехала.

— А, правда, — сказал Мирак, — вон, посмотрите, солдаты строятся. Ух, как их много!

В самом деле, из красных вагонов, которые заняли все пути, выходили солдаты с пулеметами и ружьями и шли к станции Каган и к кишлаку Убачули, который находился у дороги в Бухару. Дехканин, везший солому, немного постоял, поглядел, потом пошел своей дорогой. Мирак тоже хотел продолжать свой путь, но, увидев, что позади, от кишлака, кто-то скачет на лошади, остановился. Всадник был еще далеко, а Мирак уже узнал его: это был тот самый незнакомец, который вчера вечером приходил к ним на бахчу. Он не обратил внимания на Мирака, проскакал мимо, направляясь в сторону Кагана. Когда улеглась пыль, поднятая копытами скачущей лошади, Мирак снова пустился в путь. Пройдя на переезде между рядами вагонов и железнодорожных путей, он погнал своего осла мимо хлопкового завода и караван-сарая, где торговали чаем, к каганскому базару. В вагонах, мимо которых он проходил, были все военные, слышалась разноязычная речь — говорили по-русски, по-таджикски, по-иоркски. Мирак вспомнил, что ребята в кишлаке болтали про войну… Можот быть, эти солдаты приехали воевать?.. Война!.. Сарбазы эмира упражняются в стрельбе, афганские войска прибыли на боевых слонах… Минерное, будет большая война… Если бы можно было посмотреть, как шиоюг, Мирак, конечно, пошел бы… Но где будет война? Должно быть, на площади у Кули Шаголон или в степи за Самаркандскими воротами… Ч, лн иойпы, конечно, нужен простор…

Мирак шел позади своего осла, как вдруг резкий треск, раздавшийся над головой, заставил его вздрогнуть; даже равнодушный ко всему осел навострил уши. Взглянув вверх, в небо, Мирак увидел самолет с двойными крыльями, летевший в сторону их кишлака. У самолета на крыле была красная звезда, он летел, треща и качаясь, как от ветра. Мирак и раньше несколько раз уже видел самолет и знал, что он пролетит высоко над их кишлаком, сделает круг и повернет назад — в Бухару; он знал также, что эту механическую птицу зовут «айаплан»; всякий раз, когда она появлялась над кишлаком, мальчишки громко выкрикивали такие стихи:

Айаплан — большая птица.

Почему не пьешь водицы?

Ты не тронул ни зерна,

Звезды все склевал сполна

Сейчас аэроплан летел так низко, что можно было рассмотреть пилота в больших очках; шум был оглушительный, и Мираку стало страшно.

Аэроплан пролетел. Мирак добрался до площади около караван-сарая, где всегда толпился народ и был небольшой базарчик. Мирак обычно не ездил на большой базар и продавал свои овощи и дыни здесь. Сегодня площадь была забита людьми, большей частью солдатами. Когда Мирак, привязав осла к ближайшему дереву, свалил свой мешок на землю и выложил дыни, около него тотчас столпились покупатели.

— Почем дыни? — спросил один солдат по-тюркски.

— Сколько дадите, — отвечал Мирак. Молодые солдаты переглянулись и засмеялись.

— Какой же ты продавец, если не знаешь цену своему товару? — сказал другой солдат по-таджикски.

— Это дыни со своей бахчи, — сказал Мирак, вспомнив слова, когда-то сказанные отцом. — Им цены нет, их цена — земля и вода, данные богом, и пот дехканина!

— Ишь шайтан! — сказал удивленно солдат. — Ты, оказывается, остер на язык!

— Если его дыни так же хороши, как слова…

— Раз дехканин не знает цены своему товару, бери по дешевке…

— Как же можно не знать?!

В разговор молодых солдат вмешался мужчина средних лет, тоже военный.

— Не удивительно, что парень не знает базарной цены, — сказал он по-таджикски, но видно было, что он русский и на таджикском говорит с трудом. — Мальчик приехал из кишлака, базара не знает, а вы набросились на него, вот он и положился на вашу добрую волю. Вот за эти три дыни — рубль. Идет?

— Рубль? — удивился Мирак.

— Ну да, рубль — мало, что ли?

— Нет, нет, — возразил живо Мирак. — На рубль возьмите хоть десяток!

— Э! — сказал покупатель. — Да ты настоящий дехканин. Нет, мне десять дынь не нужно, беру эти три.

Он выбрал три хороших больших дыни, бросил Мираку рубль и ушел.

Другие тоже не отстали от него. Кто-то дал рубль за пять дынь, другой за две дыни бросил две больших теньги — таким образом за несколько минут было продано больше половины мешка. Мирак глазам своим не верил и все смотрел на вырученные деньги. Ведь самая большая дыня стоила пятачок, ни один торговец даже в Бухаре не продавал дыни по десять копеек… Все это, верно, был сон!

Один перс-торговец, увидев, как Мирак торгует дынями, был ошеломлен. Протянув руки, он пытался остановить покупателей.

— Эй, люди! Что же вы делаете? — кричал он. — Самой большой его дыне цена — пятачок, а вы что делаете?

— А мы хозяева своим деньгам, — сказал один солдат. — Мы не из твоего кармана деньги взяли, чего ж ты кричишь?

— Ему жаль, что мальчик расторговался.

— Завидует!

— Если б это его дыни были, он бы звука не подал.

— Жадюга и завистник — вот кто он!

Раздался общий хохот, и торговец мгновенно скрылся.

— Он пошел за своими дынями, — сказал солдат, отрезая большие куски и с удовольствием поедая. — Но его дыни не будут такими сладкими, как у этого паренька.

— Пусть несет, будет торговать их по копейке за штуку! — сказал другой, и все опять засмеялись.

В это время запела труба посреди площади, и солдаты бегом побежали на свои места. Из ворот хлопкового завода и из караван-сарая вышли рабочие, грузчики, конторские служащие и заполнили всю площадь.

Мирак, который уже распродал все свои дыни, свернул мешок, засунул поглубже во внутренний карман, который мать специально пришила ему на рубахе, кошелек, набитый деньгами, запахнул халат и подпоясался. Успокоившись, Мирак стал смотреть, что делается на площади. Он увидел, как на высокий помост взошли несколько человек, будто собираясь что-то сказать солдатам, выстроившимся рядами перед ними.

Один из этих людей был высокого роста, крупный, широколицый, с кудрявыми черными волосами, которые выбивались из-под фуражки красной звездой. Одет он был по-военному — в гимнастерку и галифе, но оружия при нем не было. Рядом с ним стоял человек пониже его, сильный и суровый на вид, тоже в фуражке со звездой, с рыжей бородой и усами; через плечо у него на ремне висела сабля, у пояса был револьвер людей окружали еще другие, но Мирак заинтересовался только ими.

Мирак, как жизнь? — раздался возле него чей-то голос.

Мирак обернулся и узнал одного из близких отца, дядю Хайдар-кули, который не раз бывал у них в доме.

Но сегодня вид Хайдаркула портил мальчика. Вместо обычного дешевого халата на нем были куртка и брюки, подпоясанные ремнем, на котором висела кобура с револьвером. Только шапка, персидская шапка, была все та же.

— Это вы, дядя Хайдаркул? — спросил Мирак, не веря глазам своим.

— Да, я! — отвечал Хайдаркул, поглаживая свои длинные с проседью усы. — А ты что делаешь тут в такое время? Где отец? Неужели ты один приехал?

— Да, я утром рано привез дыни, — сказал Мирак, и уже все продал.

— Ты один здесь? — переспросил Хайдаркул. — А отец знает, что ты здесь?

— Ну конечно, — сказал Мирак, удивляясь таким вопросам. — Отец сам меня сюда отправил. А что случилось? Дыни я так хорошо продал… Может, еще привезти?

— Нет, теперь отец тебя больше сюда не пустит, — сказал Хайдаркул и хотел еще что-то добавить, но Мирак, указывая на солдат и на тех людей, что стояли на возвышении, спросил:

— Дядя-джан, а что здесь такое? Кто вон те?

— Это большие начальники, командиры Красной Армии, — сказал Хайдаркул. — Сейчас они будут говорить речи, будут говорить о революции в Бухаре.

— Я понимаю… — сказал с достоинством Мирак, как будто и впрямь понял, о чем говорил Хайдаркул. — Но все-таки удивительно… что здесь делается? У солдат тут будет учение?

Хайдаркул улыбнулся, взял Мирака за руку и подвел его поближе к трибуне.

— Не учение будет, а сражение. Вот сейчас скажут речь, прочтут солдатам «фатиху», чтоб хорошо сражались.

— С кем сражались?

— С эмиром! Идет война с эмиром… революция… Неужели вы в кишлаке ничего не знаете?

— Нет, — сказал Мирак и добавил быстро: — Правда, ребята говорили, что война будет, но я не знал, что война такая… Значит, они будут сражаться с войсками эмира?

— Да, с войсками эмира, под стенами Бухары уже идет бой. Разве ты не слышал утром голос пушки?

— Слышал, слышал. Но я подумал, что эмирские войска проводят учение. Так, значит, началась война, вы говорите?

А эти что тут делают?

— Да, началась! — сказал с улыбкой Хайдаркул, которому понравилось, что Мирак так жадно расспрашивает обо всем. — И эти солдаты тоже пойдут в бой. А перед боем командиры красных войск дают им советы, разъясняют, что такое революция. Вон того, кудрявого, зовут Куйбышев, умный, энергичный человек. А тот, с саблей, — Фрунзе, главный командир всех туркестанских войск. Сейчас будет говорить Куйбышев — вон, видишь, вышел вперед, снял шапку. Сейчас такое скажет, что все люди изумятся.

— О чем?

— О революции, о войне, о революции в Бухаре… Да ты все равно не поймешь, сынок, ты лучше возвращайся в свой кишлак, пока цел. Если твой отец узнал, что началась война, он теперь здорово за тебя тревожится.

— А солдаты сейчас не будут маршировать? — опять спросил Мирак.

— Нет, — сказал Хайдаркул, — сейчас не до того. Вот кончится война, тогда будет парад — насмотришься. А теперь давай я выведу тебя на дорогу и отправлю домой.

Хайдаркул посадил Мирака на осла, вывел с площади и сказал:

— Передай отцу, что началась революция, не сегодня завтра трон эмира разрушится… Пусть отец не беспокоится. Еще скажи, пусть приготовит для солдат, если может, фруктов, дынь…

— Я привезу, — перебил его Мирак.

— Нет, не нужно, — сказал Хайдаркул. — Пусть твой отец поговорит с аксакалом, пусть приготовит фруктов, дынь, а также сена и ячменя для коней; мы пришлем людей, они купят все и заплатят деньги. Они привезут вам сахару, ситцу, мануфактуры.

— Это хорошо.

— Скажи, чтобы не трусили, не верили дурным слухам. Революция победит, мы сильны, наступит освобождение, все пойдет хорошо.

— Ладно, скажу!

Хайдаркул вернулся на площадь. А Мирак поехал по улице между кирпичными зданиями, и его внимание привлек рисунок, который был изображен на большом листе бумаги и прилеплен к стене.

Мирак толкнул своего осла поближе к стене и стал внимательно разглядывать картинку. На ней были нарисованы дехканин, кузнец и солдат. Взявшись за руки, они поднимали красное знамя, под которым лежали, скорчившись, пузатые люди в чалмах со страшными лицами.

На знамени и внизу под рисунком было что-то написано. Мирак был погружен в созерцание рисунка, когда сзади вдруг послышался резкий голос:

— Эй ты, деревня! Что стал? Гони своего ишака! Что за безобразие — на ишаке приближаться к революционному лозунгу!

Мирак обернулся и увидел вчерашнего незнакомца, который шел с другим человеком в кожаном камзоле и злобно глядел на мальчика. Мирак ничего не сказал, быстро погнал осла прочь, а ночной бродяга с товарищем повернули к дому торговца-перса. Увидев это, Мирак сказал себе:

Ишь, слепой слепого и в темноте найдет! — и, понукая осла палкой, поехал в сторону кишлака.

Сайд Пахлаван, проводив Мирака, взвалил кетмень на плечо и отправился на поле, совсем позабыв, что должен прийти Наим Перец, которого он собирался расспросить о незнакомце. Все мысли Пахлавана сейчас были как полить тот кусок земли, где посеян лук. Но не успел еще он выйти из кишлака, как услышал голос Наима, который звал его. Спид Пахлаван поставил кетмень на землю и остановился.

Солнце уже поднялось высоко, заливая кишлак теплом и светом. В прозрачной воде арыка, который тек по улице, будто алмазы вспыхивали. Чистый воздух был полон запаха скошенного сена и пыли, прибитой утренней росой.

— Не уставайте, Пахлаван! — сказал, подойдя, Наим. — Куда вы?

— Ловить очередь на воду, — сказал Пахлаван. — Ах, я и забыл, что обещал вам починить ружье.

А, охотничье ружье? — сказал небрежно Наим. — Не беда, почините в другое время. Сейчас нужно другое ружье — боевое! Зачем? — удивился Пахлаван.

— Началась война. Вы что, пушек не слышите?

Слова Наима словно открыли глаза Сайду Пахлавану, он сразу все понял. В самом деле, пушечные выстрелы продолжались, гул не затихал. Казалось, что на горизонте вспыхивают молнии и гремит гром.

— Война началась? Где? Не в Кагане ведь?

— Нет, в Бухаре. Вы что, стоите за эмира? С эмиром идет война сейчас, а в Кагане большевики собрали войска. Как говорит Асад Махсум, на этот раз, кажется, его высочество свалится с трона.

— А кто этот Асад Махсум? Не вчерашний ли ваш гость?

— Вот-вот, — сказал Наим, а потом удивился и спросил: — А вы откуда знаете?

— Я видел его на бахче, дыню дал ему.

— А, так вы его видели? Очень хорошо! Вот этот человек и зовется Асадом Махсумом. Он главный из бухарских джадидов, очень энергичный человек!

— Да, — сказал Сайд Пахлаван рассеянно, потому что в это время он думал о Мираке.

— Асад Махсум, уезжая, приказал мне, чтобы я собрал группу людей, которым можно доверять. Как только Бухару возьмут и война кончится, он нас позовет и каждому даст должность… Я здесь никому, кроме вас, не доверяю. Потому что вы были борцом и многое испытали в жизни, бедняга!

— Спасибо, брат! — сказал Сайд Пахлаван, а про себя усмехнулся. — Посмотрим, вот кончится война, что-нибудь да будет…

— Конечно, конечно! — самодовольно сказал Наим. — Будьте спокойны, придет наша пора! Дойдет черед и до нас с вами, бедняков!

— Дай бог, чтоб так было, но… — задумчиво сказал Сайд Пахлаван, — сейчас надо думать о работе. И вот что, дорогой брат, прошу вас, не говорите больше ни с кем об этом, а если и будете говорить, не поминайте моего имени.

— Не бойтесь, Пахлаван! — сказал Наим Перец — Я ведь тоже джигит. Я вам сказал это, чтобы вы знали. А пока до свидания! Иду в кишлак Убачули, у меня там дело есть.

Наим Перец больше ничего не сказал и ушел. А Сайд постоял немного и вернулся в кишлак. Слова Наима расстроили его, посеяли в душе страх.

Когда он дошел до мечети — центра кишлака, там уже собрался народ, говорили о войне, о священной войне за веру, рассказывали всякие ужасы. Хотя бой шел в десяти — двенадцати верстах от кишлака и пули не долетали до него, люди уже впадали в панику, им мерещилось: горы трупов выше минарета… кишлаки вокруг Бухары все разрушены… солдаты ворвались в город… Но ведь известно, Бухара будет стоять, пока от мазара ходжи Бахауддина останется хотя бы один кирпич…

Эти россказни в одних вселяли ужас, других радовали, иные не верили и удивлялись, и каждый по-своему раздумывал, что ему делать. Некоторые баи спешили припрятать, что подороже, и подумывали о том, как бы убежать подальше.

Имам и суфи призывали людей к священной войне против неверных.

А бедняки с нетерпением ожидали победы революции.

Сайда Пахлава на мучила прежде всего мысль о младшем сыне. Ведь Мирак уехал в Каган, где война, где, может быть, идет бой. Может быть, его схватили, арестовали, погнали на поле битвы? Дыни растащили, наверное? Но пусть уж пропадут эти дыни, дай бог, чтобы сам остался цел. Бедный парень, с такими надеждами собирался на базар, сказал, что привезет мешок денег… Ничего не вышло, война началась…

Все утро Сайд разговаривал то с тем, то с другим, пытаясь отвлечь себя чем-нибудь, но потом не выдержал, вышел из кишлака, сел на берегу арыка и стал смотреть на дорогу в Каган. Дорога была пуста. Не видно было ни прохожих, ни проезжих, словно все люди сговорились и засели по домам.

Солнце почти достигло зенита, но жары не было, дул ветерок. В арыке журчала вода. Птицы распелись вовсю. Одна сизоворонка сидела на плетне и все время подавала голос. Лесная горлинка на дереве, словно в ответ, ворковала беззаботно. Ласточки, со свистом рассекая воздух, носились над кишлаком. Стая домашних голубей кувыркалась в небе, показывая свое искусство. Египетские горлицы возбужденно переговаривались друг с другом… Вдалеке послышалось жалобное мычание теленка, на что корова неподалеку отозвалась, как бы говоря: «Не бойся, я тут». Потом в кишлаке закричал осел. А время от времени издалека, будто из-за горизонта, доносился гул сражения.

«Люди давно говорили, что будет война, вот она и началась. Кто знает, чья сторона одержит верх в этой войне? Если, как и в прошлый раз, эмир окажется сильнее, что будет с людьми? Опять кровопролитие, опять убийства, казни джадидов? Дай бог, чтобы этого не было, да сжалится господь над людьми, да пошлет бедному народу мирную жизнь, чтобы и мы вздохнули спокойно!.. Неужели господь не услышит нашу мольбу?

Но что же могло случиться с Мираком? Почему он так запаздывает? Разве долго продать мешок дынь? А вдруг его забрали? Нет, надо идти в Каган, узнать, искать его!»

Сайд Пахлаван раздумывал, как быть, и вдруг услышал топот. Он вскочил и стал жадно смотреть в сторону Кагана, но дорога была по-прежнему пуста, это из кишлака выехал дехканин верхом на осле.

— А, Сайд Пахлаван! — сказал он. — Что вы здесь сидите?

Ждете кого-нибудь?

— Да, — сказал Пахлаван, — сын мой, Мирак, поехал в Каган, что-то задержался, я беспокоюсь…

— Э, полно, — сказал беззаботно дехканин, — не беспокойтесь, еще рано. Приедет… — Он хотел проехать, но Сайд Пахлаван остановил его:

— Нас есть, брат?

— Есть. Хотите? Давайте!

Сайд взял тыквочку-табакерку, положил под язык щепотку табака, потом отсыпал себе на листочек с дерева еще две-три щепотки и вернул табакерку хозяину.

— Четыре года воздерживался, — сказал он. — А сейчас вот захотелось. Ну, спасибо, будьте здоровы!

— И вы тоже! — сказал дехканин и добавил: — Да не беспокойтесь, никуда не денется ваш сын, вернется!

Дехканин уехал. Сайд опять остался один. Крепкий нас жег ему язык, это было приятно и немного успокоило его. Через несколько минут, выплюнув нас и прополоскав рот свежей водой, он лег на траву и опять стал смотреть на дорогу в Каган. На дороге никого не было видно. Но зато в траве шла своя жизнь, множество живых существ копошилось тут, занимаясь своими делами. Длинноногие муравьи, быстрые и подвижные, ухватив челюстями по зерну, спешили к дому и, сталкиваясь с другими, касались их усами, словно расспрашивали о чем-то… Кузнечики, стрекоча, гонялись друг за другом. Как беззаботны эти кузнечики. Есть ли у них дом и семья, жена и дети? Без детей жить трудно, но тревожиться о детях еще тяжелее!

«Но что же все-таки с Мираком? — спрашивал себя Сайд Пахлаван и невольно вновь положил под язык нас. — Солнце уже высоко, за это время можно было три мешка дынь продать. Или глупый мальчишка решил продать подороже, получить побольше денег? Не знает, что война в Бухаре началась. И никто ему не сказал…»

Он выплюнул табак, опять прополоскал рот водой из арыка. И, вновь посмотрев на дорогу, увидел какое-то пятнышко, двигавшееся к кишлаку. Он вскочил и стал вглядываться. «Да, конечно, кто-то едет на осле… Как будто Мирак… Да, конечно, это он, это Мирак. Слава, слава богу!»

От волнения Сайд Пахлаван хотел опять заложить нас под язык, но удержался, выбросил нас подальше и даже руки вымыл. А Мирак, увидев отца издалека, радостно закричал:

— Отец, отец! Все хорошо!

Дела наши прекрасны!

Сайд Пахлаван, не слушая радостных и несвязных слов сына, снял его с осла, поцеловал, прижал к груди, и слезы полились из его глаз.

Мирак никогда еще не видел своего отца таким взволнованным и спросил удивленно:

— Что с вами, отец?

— Хорошо, что ты приехал, сынок, а то я уж собирался идти в Каган тебя разыскивать.

— Почему?

— Разве ты ничего не слышал? В Кагане газават. Война идет.

— В Кагане все хорошо! — сказал Мирак и, погоняя осла впереди себя, пошел с отцом, на ходу рассказывая, что он видел и слышал. — В Кагане нет войны, — говорил он, — война идет в Бухаре… Жаль, что нельзя посмотреть! В Кагане солдаты, военные… Говорят: «Привези еще дынь».

— А ты что? — спросил Сайд Пахлаван, гордясь своим смельчаком сыном.

— Я сказал: «Хорошо. Непременно привезу». Солдаты все свои — мусульмане. Один из них назвал меня братишкой, другой — сынком, третий — племянником… Ей-богу, я правду говорю. Целый мешок денег я набрал… Это все солдатские деньги. Там и урусы есть, и ногаи, но все говорят по-нашему… Они все были за меня, даже поругались из-за меня с персом-перекупщиком…

— С каким персом?

— Ну, такой есть перс-перекупщик, лавочник, такой бородатый… ну, который вам деньги в долг дал… Так вот, солдаты над ним насмехались… Да! Еще там был тот человек, который вчера пришел вечером на бахчу… Ну, тот, с револьвером, который ушел к Наиму в дом. Он и еще один, в кожаной куртке, пошли в дом к персу-перекупщику… Человек с револьвером на меня накричал.

— За что?

— Я просто остановился и рассматривал картинку, а он сказал: «Погоняй своего осла, деревенщина!»

— Какую картинку?

— На большой бумаге нарисовали и к стене прилепили на улице. Ну, я посмотрел.

— Раз она на улице, значит, ее для того и повесили, чтобы все смотрели… Да! А тому человеку жалко стало, накричал на тебя.

Ну, пусть, бог с ним! Спасибо, что ты целым вернулся. Нет, он мне сразу показался дурным человеком… А другой в кожаной куртке, говоришь? Господи, помилуй нас! Хорошо, что не тронули тебя… Ну, а кого еще ты там видел?

— Дядю Хайдаркула видел… Одет по-военному… он с солдатами там. Он сказал, чтобы вы приготовили для солдат фруктов, дынь, сена и ячменя для коней, а они приедут и увезут все, деньги заплатят и мануфактуры дадут.

— Ну что ж, — сказал, задумавшись, отец. — Надо сказать аксакалу, м думаю, он не откажет.

— Войдя в кишлак, Сайд направился прямо к дому. А как же дыни?

— Какие дыни?

— Давайте пойдем на бахчу, еще дынь наберем… дынь отвезу — опять мешок денег привезу!

Оставь что, сынок, — решительно сказал отец. — Недаром говорит! «Пусть половина лепешки, да зато душа спокойна». Хватит на сегодня! Слава богу, что тебе никакого вреда не причинили, — война не шутка, сынок!

Мирак удивился, но не мог ничего возразить, только пробормотал:

— Я бы отвез… и все было бы хорошо…

— Скажи и за то спасибо!

Глава 3

…Прошло пять дней. Пять дней, полных беспокойства, пять дней страха и надежд. Что-то будет? Неужели и эмир бухарский, со всем его великолепием, будет свергнут? Неужели революционеры Бухары победят, свяжут эмира, вздернут его на виселицу? Тогда что же будут делать муллы? А приближенные эмира, те, что носят золотые пояса, куда пойдут?

Сайд Пахлаван, покопавшись в домашнем хламе, отыскал свою табакерку, заброшенную им четыре года назад, и опять стал закладывать под язык нас. Он плохо спал по ночам. Даже к работе как будто остыл, ходил часа на два в поле, задавал работу Мираку и возвращался в кишлак, садился у входа в мечеть и ждал вестей из Бухары. Вечером, придя домой, ел что-нибудь и снова брался за табак.

— Да что вы так сокрушаетесь, отец? — говорила ему жена. — От судьбы не уйдешь! Что со всеми будет, то и с нами! У нас ни особенного имущества, ни богатства нет, чтобы так беспокоиться!

— Э, что богатство? — сказал, махнув рукой, Сайд Пахлаван. — Я о дочери тревожусь… Бухара горит… по ночам с холма зарево видно… Там пожары… Что с нашей дочерью?

— Бог их сохранит!

— Бог-то бог…

— Дом нашей дочери у Лесного базара, там площадь широкая, открытая, — сказала женщина. — И от Арка далеко, и от хауза Девон-беги — от всех главных мест далеко.

А большевики, говорят, не трогают бедняков. Если и спалили они, так, верно, Арк… Место высокое — вот зарево и видно… Бог даст, наши дети живы и здоровы будут.

— Однако, — сказал Сайд Пахлаван, продолжая свою мысль, — на бога надейся, а за куст держись, говорят. Будь что будет, а я завтра отправлюсь в Бухару, повидаю их и вернусь.

— Но ведь вы же говорите — война, — сказала озабоченно женщина. — Бухара горит, говорите, как же вы туда пойдете?

— Не ездите в Бухару, отец! — вмешался в разговор Мирак. — Позвольте мне поехать в Каган, я еще мешок дынь отвезу. Если увижу дядю Хайдаркула, узнаю, что в Бухаре. Он все знает и расскажет мне.

Сайд Пахлаван с радостью и гордостью смотрел на сына, который уже мог давать советы отцу, но сказал совсем другое:

— Мать, у нас хороший сьш. Если мне суждено теперь умереть, я покину мир без сожаления.

Мирак смутился, опустил голову.

— Сын правильно предлагает, — сказала мать. — Пусть поедет. Каган близко, паренек никому в глаза не бросится, никто его не тронет… Ему лучше съездить и привезти известия… — Нет, мать, нельзя! — сказал Пахлаван решительно. — Никуда Мирак не поедет!

На этом разговор и кончился. Но Пахлаван долго не спал в эту ночь, все раздумывал.

Наутро в кишлак приехали несколько красноармейцев с командиром. Им нужны были фрукты, дыни и сено для лошадей. Командир, бородатый и в очках, узнал Мирака и поздоровался с ним дружески.

— Паренек у вас хороший, — сказал он отцу. — Почему тогда еще дыни не привез? Ребята в тот день ждали тебя, а ты не привез дынь, так они с сухими губами и в бой пошли. Хорошо, что победили, а то на твоей душе был бы грех!

— Солдаты взяли Бухару?

— Да, в Бухаре теперь Советская власть, эмир сбежал.

— О-о-о! Вот здорово! — сказал радостно Мирак и обратился к отцу: — Вот видите, эмир убежал, красные солдаты сильнее его оказались!

— Понял, сын, все понял, — сказал Пахлаван и обратился к командиру: — Поздравляю с победой!

— Спасибо!

— Это друг дяди Хайдаркула! — представил командира Мирак. — Он у меня дыню купил…

— Очень хорошо! — сказал Пахлаван. — Ну, тогда приглашай гостей на бахчу, угощай дынями!

— Пожалуйте! — сказал Мирак. — Наша бахча недалеко, пойдемте. Но гости отказались.

Аксакал кишлака не мог не выполнить просьбу солдат. С помощью Сайда Пахлавана и других дехкан он собрал несколько мешков дынь, две арбы люцерны, несколько мешков соломы. Командир заплатил за все дороже, чем следовало, дал чаю и сахару, и солдаты, распрощавшись, уехали. Провожая их, Мирак спросил, можно ли ему завтра поехать в Бухару? Командир ответил, что ехать можно, но лучше все же повременить дней пять-шесть, тогда станет спокойнее. Потом он написал что-то на бумажке и дал Мираку, сказав, что, если в Бухаре его кто-нибудь задержит, пусть он покажет эту бумагу.

Мирак довольный пришел домой, показал отцу и матери бумагу. Они решили, что через неделю отец и сын поедут в Бухару.

В назначенный день Сайд Пахлаван проснулся рано, еле добудился Мирака, и, легко позавтракав, они отправились на бахчу. Сорвав несколько спелых больших дынь, уложили их в хурджин и, гоня осла перед собой, поехали в Бухару.

Мы не пойдем по большой дороге, — сказал Сайд Пахлаван. — пойдем мимо кишлака Кари и через Джугихону к воротам Мазара ворота Кавола разрушены.

Хорошо, папа, — сказал Мирак, а пройдя немного, задумчиво спросил Сколько же теперь ворот в Бухаре?

— Ворот в Бухаре много, сынок! — сказал Сайд Пахлаван. — Ворота Мазара, Самаркандские ворота, ворота Намазгох, ворота Углон, Каракульские ворота, ворота Шейха Джалола и еще другие… Всего одиннадцать ворот! Говорят, что есть еще двенадцатые ворота, которые уже много лет заперты.

— Почему же они заперты? Или их тоже сломали, как ворота Ка-вола?

Не знаю, — сказал Пахлаван. Но путь был дальний, времени свободного много, и, чтобы скоротать дорогу, он стал рассказывать о бухарских воротах.

Ворота в городской стене обычно делаются там, где есть дорога. Вот, например, дорога на Каракуль начинается от Каракульских ворот, дорога на Карши идет от Каршинских ворот, путь в Самарканд — от Самаркандских ворот. Если нет дороги, то и ворота не нужны. Возможно, когда-то была такая дорога, которая шла через двенадцатые ворота, а потом почему-то была закрыта, вот и ворота стали не нужны, были заперты и пропали.

— Значит, в Бухаре столько ворот, сколько дорог, а? — удивлялся Мирак.

— Да, — сказал отец. — В Бухару ведет много дорог.

На этих дорогах постоянное движение. Приезжают и торговцы, и скупщики зерна, и ученые, и воры… Каждый своей дорогой, каждый по своему делу, со своими целями и намерениями… Кто везет в Бухару науку, просвещение, добро, кто увозит из Бухары товары, деньги, богатства; иные приезжают для того, чтобы украсить город, другие — чтобы его разрушить… Одни привозят, другие увозят… Такова жизнь этого города, сын! Двенадцать ворот Бухары подобны двенадцати месяцам года. В каждом месяце и хорошее есть и плохое! Пятнадцать ночей месяца светлые, а другие пятнадцать ночей — темные. Вот теперь революция, и как знать, кто теперь будет ходить в Бухару через эти двенадцать ворот, что привезут нам и что увезут?

— Теперь через эти ворота свобода придет! — сказал Мирак.

— Откуда ты знаешь? — удивился отец. — Свобода?

— Ребята говорят… и я в Кагане слышал, — сказал Мирак. — Как только эмир уйдет, так наступит Хурриат. А что такое Хурриат?

Сайд Пахлаван хорошо не знал, что значит это слово.

— Может быть, это и значит свобода? — сказал он.

— Если свобода — это хорошо! — весело сказал Мирак. — Каждый будет свободно ходить куда хочет, все видеть…

Мирак любил бывать в Бухаре. Большой старинный город с его торговыми рядами, базарами, с Арком, дворцами, мечетями и минаретами нравился ему. Улицы, мощенные булыжником, прохладные крытые пассажи, хауз Девонбеги, самый большой в Бухаре, пароконные фаэтоны, сарбазы, их парады и многое другое запомнилось ему навсегда. А что там сейчас, когда в Бухаре революция? Куда бежал эмир? Он жаждал ответа на эти и другие вопросы. Шагая вслед за ослом с палочкой-погонялочкой в руках, он погрузился в свои размышления.

А мысли Сайда Пахлавана были полны забот и печали: ну вот, произошла революция, эмир бежал, пришла новая власть, говорят… Очень хорошо! Но что нового она принесет в его жизнь? Кто поддержит его в нужде? Кто поможет вырваться из цепких лап ростовщика? Кто даст пару волов? Кто даст возможность хоть одну ночь поспать спокойно, без забот и печали, проснуться утром с улыбкой?

Миновав кишлак Кари, они вышли на большую дорогу. Дорога была пустынна. До поворота встретили только двух всадников — русских солдат, которые проехали быстро, даже не взглянули на них. Проехали Джугихону, потом по Файзабадской дороге между холмами выехали к воротам Мазара. Крепостная стена была та же, и ворота и крытый въезд стояли на своем месте, как раньше. Только на стене были видны следы снарядов и пуль да у ее подножья лежали пустые патроны, сломанные ружья, разбитые колеса, покореженное железо, кучи тряпья.

У ворот стояла стража, проверяли входивших и выходивших. Особенно проверяли тех, кто покидал город. Мужчина ли, женщина ли — все подвергались тщательному осмотру, строгой проверке.

Когда Сайд Пахлаван с сыном вошли в ворота, кто-то поздоровался с ними:

— Здравствуйте, дядя Сайд, входите, добро пожаловать!

Только посмотрев внимательно, Сайд узнал говорившего: это был Асо. Он был одет в военную форму, на голове барашковая шапка, у пояса револьвер; он стоял посреди дороги и помогал солдатам проверять путников.

Сайд Пахлаван обрадовался ему: Асо был близок с Хайдаркулом, а Хайдаркул был сейчас нужен Сайду как вода, как воздух. Он хотел увидеть Хайдаркула, чтобы узнать от него обо всем, что пережила Бухара, понять, что такое революция.

— Здравствуй, Асоджан! — сказал Пахлаван. — Ну, как жив, здоров? Я тебя даже не узнал сразу в этой одеже. А Фируза-джан здорова ли?

— Спасибо, вон она сама здоровается с вами. Под навесом караульного помещения около ворот стояла женщин, в парандже, она поклонилась им, когда Сайд взглянул в ее сторону.

Здравствуйте, дорогой дядя! Идите сюда, отдохните немножко! — сказала Фируза.

Да, пожалуйте в нашу караулку! — сказал Асо. Отдохнете немножко. Сейчас и дядя Хайдаркул должен прийти.

Правда? — обрадовался Сайд Пахлаван. — А я как раз хотел спросить у тебя, где он. Хорошо. Тогда, Мирак, привяжи осла, отдохнем, потом пойдем дальше.

Мирак привязал осла за воротами, около стражников, отец и сын в караульное помещение. Это была небольшая комнатка в крепостной имевшая только входную дверь, свет проходил через решетчатое. В комнатке было чисто подметено, на полу разостлан ковер, в углу сложены одеяла и курпачи. У двери стояли табуретка и два стула.

Фируза, без паранджи, покрывшись большим шелковым платком, в цветастом сатиновом платье, встретила гостей, прижав руки к груди.

— Во имя бога! — промолвил Сайд Пахлаван и сел на курпачи.

— Добро пожаловать! — сказала Фируза. — Тетушка моя здорова?

— Спасибо, спасибо! — отвечал Пахлаван. — Как вы тут? Целы и невредимы вышли из войны, из такой беды?

— Да, слава богу, победили, свобода пришла.

— А почему вы здесь?

— Нас с Асо назначили сюда в караулку — для проверки и пропуска людей.

— Да, но если бы в углу не было ружей, можно было бы подумать, что здесь жилое помещение. Так, значит, вы здесь по делу?

Очень хорошо! Мужчин Асо обыскивает, а ты женщин? Что же вы ищете?

— Смотрим, нет ли оружия, дорогих вещей…

— Война кончилась, зачем же людям оружие? Неужели не опротивело воевать? Мало, что ли, кровопролития было?

— Наоборот, война, оказывается, пробудила у людей интерес к оружию, — смеясь, сказала Фируза. — Каждый день двух-трех задерживаем…

— С оружием?

— С оружием, с револьверами, патронами, пулями… и с краденым товаром…

— С каким краденым товаром?

— С золотом, драгоценностями — из казны…

— Люди заботятся о том, как бы прожить, а воры делают свое дело, прости меня, господи!

— Сегодня меня чуть не ударили ножом…

— За что?

— Один эмирский начальник нарядился женщиной, набросил паранджу и хотел выйти из города, а я его задержала. Он вынул нож, хотел ударить меня. Хорошо, что Асо был рядом и прикладом ружья сбил его с ног.

— Ух, проклятый! — рассердился Пахлаван.

Тут и Асо, кончив свои дела, вошел в комнату и вмешался в разговор:

— Если мы не будем начеку, ничего не выйдет, дядя. Контрреволюционеры опять подымают голову.

— Эти, как ты говоришь, контры, кто они? Асо и Фируза переглянулись с улыбкой.

— Это сторонники эмира, — объяснил Асо.

— И те, кто против революции, — добавила Фируза.

— Понял, — сказал Пахлаван. — Значит, война и падение эмирского трона не послужили им уроком?

— Наоборот, они хотят опять вернуть своего эмира.

— Чтоб они сна не знали! — сказала Фируза и встала. — Мой самовар уже закипел, наверное.

— Давно кипит, — сказал Асо и обратился к Мираку: — Ну, а как ты, братец? Приехал город посмотреть?

— Вы тоже революционер? — осмелев, спросил Мирак у Асо. Тот улыбнулся:

— Стараюсь быть нужным революции, но не знаю, похож ли…

— Похожи, — уверенно сказал Мирак, как будто хорошо знал это. — Военная форма вам идет… Совсем солдат… А револьвер ваш заряжен?

— Ну, попался Асо! — улыбнулся Пахлаван. — Ответишь ему на все вопросы, так он у тебя и револьвер попросит.

— Время такое, революция, — сказал Асо. — Ребята тоже все хотят знать.

Ну, а что у вас в кишлаке? Спокойно ли?

— Спокойно! — сказал Пахлаван.

— Солдаты приезжали, мы дали им дынь, люцерны, — сказал Мирак.

— Ну вот, — воскликнул довольный Асо, — раз вы солдатам помогли, значит, вы тоже революционеры.

— Дашь дынь и люцерны — и станешь революционером, вот, значит, как это легко и просто. Что ж ты раньше не сказал? — засмеялся Пахлаван.

В эту минуту вошла Фируза с чайником и пиалами.

— Почему смеетесь, что случилось?

— Ничего, — сказал Асо. — Дядя Сайд выиграл пять очков — моими же словами меня побил. Потому и смеемся. А что там у ворот?

— Все в порядке. — Фируза расстелила дастархан, поставила чайник и пиалы. — Не обессудьте, у нас пекарни несколько дней не работали, сама напекла лепешек…

За чаем Сайд Пахлаван рассказывал про кишлачные дела.

— В Бухаре все налаживается, — сказал Асо, — люди понемногу возвращаются в свои дома, лавки открывают, продукты тоже можно купить. Спасибо дехканам — привозят в город фрукты, молоко.

— А что стало с приближенными эмира? Где все эти казии, муфтии, (млякдары? — спросил Сайд Пахлаван.

— Кое-кого из крупных чиновников схватили, а большинство уехало.

— А эмира, значит, не могли схватить?

Перехитрил всех и ушел в сторону Байсуна. За ним послан отряд в погоню, не сегодня-завтра попадется в наши руки. А казикалон, кушбеги, райе, миршаб и другие притеснители наши попались. Хотите на них посмотреть? Их можно увидеть на Регистане, или возле минарета, или на пло-ш иди Осу.

Как же так? Они на свободе ходят?

Нот, Советская власть дала им в руки лопаты и веники и приказала пирпгь улицы, сор подметать, собирать в кучи… Потом будет суд.

— Ну, как раньше разбор дела у казия. Теперь, конечно, не будет казия и его канцелярии, вместо этого будет трибунал, три человека будут судить: все расследуют, допросят, докажут вину и приговорят по закону…

— Да…

Сайду Пахлавану все это казалось невероятным. Он еще не мог себе представить, чтобы тысячелетний строй эмирата, власть богатых могли быть свергнуты, рассыпаться в прах, а вместо них появиться новая власть, новые порядки, новые законы и новые отношения… Асо и Фируза казались ему теми же бедняками, беззащитными тружениками, какими он знал их раньше. Он познакомился с ними через Хайдаркула, чаем о приходил в их бедный дом. А теперь вот они — революционеры, новые люди… Но на взгляд Сайда, который еще даже не побывал в революционной Бухаре, они ничуть не изменились. Кто такая Фируза? Бедная женщина, у которой ничего нет, работница, служанка! У нее и родни-то никакой нет, да и что пользы от родных слабой женщине! Если бы хоть муж у нее был большим человеком! А то ведь простой водонос, и больше ничего. Надел военную форму и, верно, через Хайдаркула назначен сюда проверять людей, входящих и выходящих из города…

Нет, Сайд Пахлаван не мог понять, что Асо и Фируза уже не те бедняки, работавшие по найму. Они стали свободными, революция дала им права, сделала их независимыми. Они служили новому государству, своему революционному правительству — это была их священная обязанность, главная и необходимая. Они знали, что само существование новой власти, победа или поражение революции в какой-то мере связаны с ними. Они — стража у ворот, вроде как хозяева города. Они не могли допустить, чтобы враги, замышлявшие зло против революционного города, вносили в него оружие или выносили из него золото. Они не могли позволить врагу уйти тайком и избегнуть наказания. Они не знают покоя и отдыха, с утра до самого вечера, когда запираются ворота и вход и выход из города прекращается… Они, если требуется, берут в руки оружие, охраняют и какое-нибудь другое опасное место в городе…

Всего этого Сайд Пахлаван не знал. Но он смотрел на молодых с любовью и нежностью, радовался, что они веселы и гордятся своей работой, новым своим положением.

Чай был уже выпит, когда пришел Хайдаркул. Он тоже был в военной форме, на голове кожаная фуражка, на ногах солдатские сапоги. За эти бурные дни он еще более исхудал, глаза ввалились, борода торчала клочьями, но и он был весел, улыбался. Радостно поздоровался с приезжими, спросил о здоровье, сказал:

— Как хорошо, что ты приехал, Пахлаван! Ты мне очень нужен. Я хотел посылать за тобой в кишлак.

Сайд Пахлаван удивился:

— Неужели и деревенщина вам теперь понадобилась?

— Очень! — сказал серьезно Хайдаркул. — Нам теперь и деревенские и городские — все нужны! Наша новая, Советская власть — власть рабочих и крестьян. Прежде всего союз рабочих и крестьян. Поэтому не говори «я деревенский», не пяться назад! Сколько предстоит работы, и без твоей помощи ее не выполнить!

— Ну, если так, я готов служить! — тоже серьезно отвечал Сайд Пахлаван. — Но справлюсь ли я?

— Справишься, конечно, справишься! Ты же видишь, у нас и женщины работают… а ты ведь известный силач!

— Теперь я уже не тот, — сказал Сайд. — Одна слава осталась…

— Не говори так, брат! — возразил Хайдаркул. — Сейчас мы с тобой тем более силачи, знаменитые борцы!..

Какие новости, Асо?

— Все в порядке, — сказал Асо. — Сегодня задержали одного из военачальников эмира. Надел паранджу, чашмбанд, нарядился женщиной, но Фируза узнала его. Обыскали, нашли под халатом револьвер, а в хурджине, в коробке с леденцами, вот это письмо.

Асо вынул из кармана своей гимнастерки бумагу и подал ее Хайдарку-лу. Хайдаркул прочел: «Махсум-джан, податель этой записки наш человек, надежный. Прошу, примите его на службу — пусть обучает львят. Молящийся за вас друг ваш…»

— Удивительно! Чего же он, надев паранджу, хотел бежать из города — ведь здесь столько «махсум-джанов»! «Пусть обучает львят»! Конечно, они не успокоились… Я думаю, люди эмира хотят и вокруг Бухары поднять басмачей, как в Фергане, Ташкенте, Самарканде… Ну что ж, посмотрим… Что вы сделали с военачальником?

— Отослали в ЧК, — сказал Асо.

— Правильно сделали! — одобрил Хайдаркул и обратился к Фирузе: — Нам с тобой, дочка, важное дело поручили. Я пришел тебе сказать. Гарем эмира привезли и поместили пока в квартале Коплон, в эмирском доме. Мы с тобой в течение недели должны составить списки и всех их устроить.

— Их опять куда-то повезут? — не поняв Хайдаркула, спросила Фируза.

— Нет, — сказал Хайдаркул, — ты ведь знаешь, что в гареме, кроме матери эмира и его жен, было много служанок, рабынь, наложниц. Мы составим список, узнаем, кто откуда, и потом отправим их по домам.

— Там, наверно, есть такие, кому и ехать некуда, — сказал Пахлаван.

— Конечно, — сказала Фируза.

— Мы вообще открываем для женщин клуб, женский клуб, — пояснил Хайдаркул. — При клубе будет школа, женщин будут учить грамоте, обучать какому-нибудь ремеслу, будут воспитывать. Это товарищ Куйбышев посоветовал…

— Это ваш главный? — спросил Сайд Пахлаван.

Представитель России, — сказал Хайдаркул, — член Военного совета Туркестана, большой человек, очень умный и знающий… Он много сделал для освобождения Бухары и сейчас о нас заботится…

— Я видел Куйбышева в Кагане, он речь говорил, — вмешался Мирак.

— А, ведь правда, — вспомнил Хайдаркул. — Мирак его видел. Мирак был очень доволен, и отец его тоже улыбнулся.

Что ж, хорошо, коли так! — сказала Фируза, продолжая разговор Мели откроют клуб, то с женщинами дело наладится. — Да, конечно, — сказал Хайдаркул. — В клубе будут собрания женщин, беседы… Клуб должен большую службу сослужить освобождению женщин. А тебе, видно, придется быть первой заведующей женским клубом!

— Ого! — воскликнул Асо. — Ну, уж если госпожа Фируза будет заведующей клубом, она потребует немедленного и полного освобождения женщин! Во всей Бухаре нет более ярой сторонницы женского равноправия!

— Уж вы скажете, право, — отмахнулась от него Фируза.

— Советская власть ценит заслуги Фирузы… — серьезно сказал Хайдаркул. — Да, знаешь, кого я там встретил? Оймулло Танбур… Вернее, она меня узнала и справилась о тебе, привет тебе передала, очень хочет повидаться.

— Правда? — обрадовалась Фируза. — Где вы ее видели? Неужели она с гаремом?

— Да, там, — сказал Хайдаркул. — Мне некогда было с ней поговорить, и я не знал, что надо сделать. Мы, конечно, ее отпустим. Наверное, она захочет вернуться к себе домой.

— Ну конечно, — подтвердила Фируза. — Ее муж — Тахир-ювелир, — с горя ночей не спит, работать не может… все спрашивает у меня, у Асо, куда делся гарем эмира, что сделали с гаремом эмира… Хорошо, что Оймулло нашлась. Ее нужно поскорее отослать домой.

— А еще лучше, — добавил Хайдаркул, — если ты пригласишь ее учительницей в клуб…

— Верно, верно, — сказал и Асо, — это будет хорошо, она тогда будет уже не Оймулло Танбур, а Оймулло Клубная.

— Не смейтесь, — сказала мужу Фируза, — хоть она и Оймулло Танбур, а ее заслуги в просвещении женщин больше моих и ваших!

— Я ничуть не смеялся!

Просто к слову сказал. Конечно, таких образованных женщин, как Оймулло, в Бухаре не найдешь.

— Верно, — сказал Хайдаркул. — Надо привлечь Оймулло, она женщина умная и сознательная. И еще есть к тебе разговор: ты знаешь Оим Шо?

— А то как же! Разведенная жена эмира!

— Да! Ее дом был в квартале Арабон, ты, наверное, знаешь?

— Нет, не знаю, — сказала Фируза. — Я у нее в доме не бывала.

Сайд Пахлаван вмешался в разговор:

— Эта Оим Шо, о которой вы говорите, дочь Шомурадбека? Если так, то Мирак знает, где ее дом.

— Какой дом? — спросил Мирак, которому уже наскучил разговор взрослых.

— Дом додхо! В квартале Арабон, рядом с твоим другом Каххором!

— А, знаю! Так это дом тети Хамрохон, да?

— Да, да, ты угадал. — Хайдаркул погладил Мирака по голове. — Настоящее имя Оим Шо — Хамрохон. Ты, Фируза, сходи к ней, познакомься, расспроси ее.

— Да я знакома с ней, — сказала Фируза. — Когда она была женой эмира, она там, в Арке, очень дружила с моей Оймулло. Давала мне деньги, чтобы я ей из города приносила газету «Бухараи шариф». Я несколько раз покупала ей газету и видела ее. Она ко мне хорошо относилась.

Вот и отлично! Пойди к ней, поговори и узнай, где ее последний муж Саидбек.

— Убежал, конечно, с эмиром убежал! — сказал Пахлаван. — Он ведь был близок ко двору…

— Нам неизвестно, уехал он с эмиром или нет, — сказал Хайдаркул, — а Оим Шо должна знать… Может быть, она даст тебе какие-нибудь сведения о нем…

— Не знаю, — сказала Фируза, — я спрошу, конечно… А когда мне идти?

— Сегодня же! Кончай тут свои дела и иди с Мираком. А у меня еще есть дело к Сайду Пахлавану. Если успеем, потом пойдем в Коплон и займемся списком женщин.

Хайдаркул встал, остальные тоже. Фируза проводила их до двери и спросила:

— Мирак, а ты что — останешься или уходишь?

Мирак в недоумении посмотрел на отца. Сайд Пахлаван спросил у Фирузы:

— Ты ведь не сейчас пойдешь?

— Нет, попозже.

— Тогда Мираку нечего тут сидеть и скучать… пусть он ненадолго сходит к сестре, хорошо?

— Хорошо, хорошо! — ответил за Фирузу Хайдаркул и, обратясь к Мираку, сказал: — Садись на своего осла и поезжай. Передай поклон от меня сестре и мужу ее. Отец подойдет часа через два.

Они вышли на улицу — Хайдаркул впереди, за ним Сайд Пахлаван, Мирак и Асо. Помощники Асо — солдаты и водонос, тоже одетый в военную форму с красной повязкой на рукаве, — стояли на посту у ворот. На вопрос Асо солдат ответил, что все в порядке, никаких происшествий не было.

В это время послышался стук копыт, в воротах показались три всадника. Солдаты вышли вперед и загородили дорогу. Но всадники, не обращая на них внимания, хотели проехать в город.

— Стой! — закричали солдаты, подняв ружья.

— В чем дело? Почему задерживаете нас? — с важностью спросил м «лдник, ехавший впереди.

Мирак узнал его и тихо сказал отцу:

— Это тот человек с револьвером… что приходил к нам на бахчу… Я узнал его, сынок, — отвечал Пахлаван. — А вон, видишь, и Наим тоже стал революционером!

Лео, выступив вперед, сказал всаднику:

— Если у вас есть разрешение, проезжайте, а если нет, придется спеши Таков приказ! Да я сам могу тебе приказать! — гордо сказал он.

— Это ведь Асад Махсум! — сказал Наим Перец.

— Пропусти! Пусть проезжают! — сказал Хайдаркул.

Асо отступил, всадники ударили плетьми коней и гордо проскакали мимо. Асо вопросительно посмотрел на Хайдаркула. Тот кивнул:

— Этот человек — большая персона. Запомни его! И ты, Пахлаван, запомни! Я сейчас тебе кое-что расскажу… Пошли!

Хайдаркул и Сайд Пахлаван направились в сторону хауза Девонбеги. Мира к привел своего осла, уложил на него хурджин, вскарабкался и попрощался с Асо.

Тихонько понукая осла, Мирак поехал по улице Калобод к центру города. В его представлении Бухара была самым большим, самым красивым и самым удивительным городом. Эти улицы, эти дома, эти ворота с широким крытым проездом, высокая древняя крепость, мощенная камнем мостовая даже снились ему по ночам Но раньше, начиная от самых городских ворот, на улицах было немало народу. Ехало столько арб, столько фаэтонов, что порой пешеходам трудно было пройти; много было мулл, людей в больших чалмах, сарбазов, нарядных байских сынков… Сейчас улицы как будто те же, вот та самая улица Калобод и дома те же, только кое-где стены поцарапаны пулями, продырявлены снарядами да дувалы повалены, а других следов войны нет. Идут люди, но они не похожи на прежних прохожих… Не видно мулл, больших тюрбанов, зато много одетых в военную форму, с красными повязками на рукавах, людей в сапогах и фуражках.

И дети есть на улицах, вон играют… Но учащихся не видно. Раньше они сновали тут с сумками на шее. Раньше около мечетей и медресе было много учеников; они тут сидели и разговаривали; столько шума было, а теперь их не видно. Вот и медресе Калобод, по его просторному двору ходили три-четыре человека, похожие на учащихся, и они совсем не шумели. Справа от медресе был хауз Калобод, вода в котором стояла очень низко, так что бедные водоносы словно из-под земли доставали ее и, обхватив полные бурдюки, с трудом вытаскивали их на ступеньки. Вокруг хауза на суфах под тутовыми деревьями сидели люди, молча глядя в воду.

Мирак миновал медресе, поехал дальше, и вдруг то, что он увидел, заставило его остановиться. Два здания были разрушены, дома сгорели, остались только остовы почерневших стен. Несколько человек с лопатами, носилками и кетменями расчищали улицу от камней, обгорелых балок и жердей. Разрушенные дома, видно, принадлежали богачу — кое-где еще сохранились покрытые резьбой куски стен. Среди камней, обломков кирпича и комков глины были видны осколки фарфоровой посуды, пестрые тряпки и разбитые стекла.

Вид этого пожарища изменил настроение Мирака, ему стало грустно и жаль чего-то. До сих пор война представлялась ему как игра, как какое-то состязание; хоть он и слышал пушечные выстрелы, но не знал, какие разрушения они производят. После боя прошло уже десять дней, никто больше не стрелял из пушек и ружей, а вот следы еще есть… Что случилось с теми, кто жил в этих домах? Неужели они все остались под развалинами?

Мирак кольнул палкой своего осла, быстро проехал мимо развалин и продолжал путь уже по неповрежденным улицам. На перекрестке около Кала-Фархада он остановил осла. Дом его сестры находился на Лесном базаре, и надо было бы свернуть направо, в сторону Самаркандских ворот. Но любопытство и желание увидеть Арк пересилили, он направил осла туда, где были лавки золотых дел мастеров.

Два медресе, стоявшие друг против друга недалеко от ювелирных рядов, — Улугбека и Азизхана, — были на месте. На площадке перед входом дехкане продавали дыни. Ряды ювелиров были пусты, лавки стояли открытые, без деревянных щитов-дверей. Видно, золотых дел мастера от страха не вышли на базар. И под куполом Заргарон открыли торговлю бакалейщики, тут сновало много народу.

Раньше тут тоже всегда была толчея. Но, проехав немного вперед, Мирак изумился.

Большая мечеть, минарет и медресе Мири Араб были целы, и лишь верхушка минарета была повреждена. Но зато дома против мечети, со всеми надворными постройками, большая часть квартала Миракон сгорели, превратились в золу. Здесь не было даже дороги. Люди протоптали между камнями, комками глины и мусором тропку и шли по ней. Мирак, хотевший хоть издали взглянуть на Арк, стал погонять по тропке осла, но далеко не уехал.

Торговые ряды, где продавали халаты, сласти, и ряды медников, которые шли от большой мечети к куполу Мисгарон, неподалеку от Регистана, все сгорели, и кругом были развалины. Тут работали солдаты, было много людей. В иных местах еще клубами вырывался дым. И над всем этим Арк, с разрушенными зубцами стен, как старик с щербатыми зубами, глядел на картину бедствия, и из его «головы» тоже шел дым.

Расстроенный, Мирак повернул осла в квартал Тубхана, чтобы мимо тюрьмы выехать к Лесному базару. По безлюдной пустынной улице он едва проехал сотню шагов, как навстречу ему вышел человек, одетый по-военному, в новых сапогах и в кожанке поверх гимнастерки. Подняв полу своей кожанки, человек придерживал ее рукой, словно груз, который он нес, был очень тяжел, и шел устало, тихо-тихо. Он прошел мимо Мирака, даже не взглянув на него.

«Этого человека я видел, — сказал себе Мирак. — Где же я его видел? — И вдруг вспомнил: — Этот человек тогда в Кагане шел вместе с Асадом Махсумом в дом к ростовщику».

Мирак обернулся и посмотрел ему вслед. Вдруг он увидел, что у человека что-то выскользнуло из кожанки и упало на землю, но человек не заметил и пошел дальше. Мираку показалось, что это был кошелек… Да, большой кожаный кошель… Мирак остановился, а человек, ничего не заметив, удалился. Мирак быстро слез с осла, подбежал и поднял кошелек очень тяжелый… Открыв его, Мирак увидел, что он наполнен зонными, слепящими глаза монетами бухарского чекана.

Мирак закричал. Эй, эй, дядя!

Но дядя не слышал, продолжая идти.

Мирак удивился, потом пустился за ним со всех ног, крича: Стойте! Дядя. Вы уронили кошелек… Кошелек!

Человек наконец услышал, остановился, повернул голову к Мираку, злой взгляд и сказал: Что ты орешь, глупая деревенщина?

— Вот ваш кошелек… — Кошелек… — теперь уже тихо сказал Мирак, как будто был виноват перед этим человеком.

Человек взял у него кошелек, положил в карман и пошел дальше. Даже не сказал ничего. Как будто Мирак, отдав ему кошелек, только сделал еще тяжелей его ношу.

«Странный человек! — сказал сам себе Мирак. Я нашел и вернул ему кошелек с золотом, а он даже спасибо не сказал. Вот и будь после этого честным!»

Он постоял, посмотрел вслед удалявшемуся человеку, потом махнул рукой, сел на своего осла и поехал к сестре.

Лесной базар находился недалеко от Самаркандских ворот на северо-западе Бухары и считался кварталом бедноты. Дом, где жила сестра Мирака с семьей, стоял в конце квартала. Мирак нашел сестру и ее детей здоровыми и невредимыми. С ними ничего не случилось. Они все были дома. Появление Мирака и особенно привезенные им дыни и фрукты очень обрадовали ребят.

— Такая была война, что и не расскажешь! — отвечал на расспросы Мирака его зять. — Четыре дня и четыре ночи из дома нельзя было выйти. И дома сидеть опасно. У кого были подвалы, попрятались туда, а у нас подвала нет, мы решили — будь что будет, останемся дома. Баи и чиновники эмира на третий день войны закопали в землю свое золото, часть взяли с собой, убежали из города в свои загородные дома. А нам куда поехать? К вам в кишлак нельзя было пробраться — бои шли в той стороне. Поэтому, сказав: будь что будет, мы и сидели дома. Пули падали дождем. Арк горел, торговые ряды горели… Хорошо, хоть пушки в нашу сторону не стреляли… не попал ни один снаряд…

— Он, верно, догадался, что вы люди бедные! — сказал Мирак полушутя-полусерьезно.

— Уж не знаю, — сказал его зять. — Видно, наша сторона никого не интересовала… В четверг эмир убежал, а в субботу в город вошли красные войска. С приходом Красной Армии город немного успокоился. Люди стали выходить на улицы; те, что уехали, стали возвращаться, лавки открылись. Но и сейчас то и дело вспыхивают пожары…

— Да, я сам видел, — сказал Мирак, — и сейчас еще горит…

— Это уж не от пушек и не от бомб, — сказал зять Мирака, — это поджигают сами бухарцы, люди эмира, будь они прокляты!

— Нарочно, назло поджигают, — сказала сестра Мирака.

— Всех водоносов, все население города призвали тушить пожары. Мы тоже носим воду из хауза. Будь прокляты отцы Этих воров!

Грабят лавки, дома, а потом поджигают. Но если красноармейцы застанут их, расстреливают на месте…

— Новая власть дала нам хлеба, мяса, сахару, — сказала сестра Мирака. — Бесплатно…

— А другим?

— И другим тоже. По кварталам идут и раздают. Если кто нуждается в одежде, в одеялах, надо подать заявление, и быстро получишь все что нужно.

— Вот хорошо-то! — сказал Мирак. — Если бы мы жили в городе, я бы попросил себе пару сапог.

— Если тебе нужны сапоги, — сказала сестра, — мы подадим заявление, и к следующему твоему приезду получим.

— Ой! — вдруг вспомнил Мирак. — Я и позабыл, ведь меня ждет Фируза. Досвиданья, я ухожу. Покончу с делами — приду.

— Постой, постой, я уже стелю дастархан!

Сестра не отпустила Мирака, пока не накормила выданным ей мясом и хлебом.

— Приходи поскорее, а то у меня сердце за тебя будет болеть! — сказала она, провожая Мирака на улицу.

— Отец придет, скажи ему, что я пошел к Фирузе, и пусть твое сердце не болит… — сказал Мирак и вышел из ворот.

На улицах было малолюдно, день клонился к вечеру, жара спала, улицы лежали в тени. Мирак хотел пройти через квартал Сарой Сабзи, где торговали морковью, прямо к рядам золотых дел мастеров и к пассажу Тельпак, где продавали головные уборы. Но возле купола Тельпак, в том месте, где начиналась дорога к Чайному караван-сараю, около канцелярии казикалона он увидел пожар Красноармейцы с помощью жителей старались потушить огонь. Мирак побежал, стал в ряд людей, передававших из рук в руки ведра. Воду таскали из колодца ближней бани. Ведра, медные кувшины, бурдюки — все, что только нашлось под рукой, наполняли водой и передавали из рук в руки. Мирак передал уже десять или пятнадцать ведер и кувшинов, когда пожар начал затухать. В это время подъехал открытый автомобиль, из него вышли два красных командира. Они посмотрели, как люди тушили пожар, посоветовались между собой, потом что-то приказали солдатам. Один из командиров, который показался Мираку очень симпатичным и даже знакомым — он его где-то видел, — взглянул на него и улыбнулся.

— Поди-ка сюда! — сказал он по-русски и тут же повторил по-таджикски: — Ин дже бие!

Это было сказано так, что Мирак без раздумья и без всякого стеснения подошел к нему и поклонился, прижав руки к груди. Командир был высокого роста, широколобый, с ясными голубыми глазами. Он протянул Мираку руку, Мирак тоже подал свою.

— Как тебя зовут?

— А вас как?

— Я — Куйбышев.

— А я — Мирак.

— Вот и познакомились!

Скажи, Мирак, кто тебя заставил тушить пожар?

Я сам… Разве нельзя? Все пусть сгори г, так, что ли?

Ног, конечно, огонь нужно тушить… Мирак сказал горячо:

Надо тушить! А то лавки сгорят, город сгорит…

Ты любишь свой город?

Люблю! Кто не любит свой город? Кунбьмиои посмотрел на своего товарища, как будто хотел спросить сказал серьезно:

— Есть такие негодяи, которые не любят ни свой город, ни свою родину, ни свою мать, ни своего ребенка. Вот они и поджигают, грабят дома, убивают женщин и детей. Но мы им не дадим, поймаем и уничтожим.

— Вы поскорее их хватайте, — сказал Мирак, любивший давать советы. — А то они весь город разрушат.

— Молодец парень! — сказал Куйбышев и потрепал Мирака по плечу. — Очень хорошо, правильно ты сказал. Нужно поскорей их схватить, чтобы не жгли дома. Огонь — не игрушка! От лавки к лавке, от дома к дому — так легко и город уничтожить. Здесь нет арыков, мало воды, и пожар — большая опасность.

В эту минуту два солдата привели человека в кожанке и доложили:

— Этого человека мы поймали с краденым. Он награбил драгоценностей в Арке.

— Он, конечно, назвался революционером и сказал, что взял золото для революции?

— Да, точно так!

— Отведите его в ЧК, пусть расследуют. И всякого — своего или чужого, кто будет грабить людей или государственное имущество, — задерживайте и отсылайте в ЧК, в трибунал. Они достойны самого сурового наказания. Награбленное у него отобрали?

— Все взяли и сдали в казну.

— А кошелек? — спросил вдруг Мирак.

— И кошелек сдали! — ответил один из солдат.

— А ты откуда знаешь? — с удивлением спросил командир.

— Я его видел — сказал Мирак. — Он нес узел, и вдруг кошелек выпал. Я поднял, отдал ему, а он даже спасибо не сказал, еще назвал деревенщиной…

— Кошелек-то был ворованный, вот вор и испугался, — сказал Куйбышев и обратился к солдатам: — Молодцы, товарищи Уведите его!

Солдаты увели грабителя.

— Ты, Мирак, хороший парень, — сказал Куйбышев, — и ты счастливый: тебе и таким, как ты, революция и Советская власть дадут все, чтобы вы могли расти и развиваться и стали бы хозяевами своей страны. До свиданья, товарищи, спасибо вам! — Попрощавшись со всеми, Куйбышев сел в машину и уехал в сторону Регистана.

А Мирак пришел к Мазарским воротам уже в сумерки. Фируза ждала его и тревожилась, не могла усидеть на месте. Мирака увидел издали Асо, и Фируза побежала ему навстречу.

— Пришел наконец!

Почему так задержался?

— Помогал пожар тушить… Видел самого главного командира — Куйбышева!

— Неужели? Где?

Мирак хотел рассказать свои приключения, но Асо прервал его узбекской пословицей:

— «Заставь дитя что-то сделать, сам пойдешь вместо него». Не следовало доверять пареньку важное дело!

— Я не об этом, я о нем самом беспокоилась, — сказала Фируза, — мало ли что могло с ним случиться… А дело успеется…

— Ну ладно, не беда, пусть отдохнет, потом пойдете.

Мирак обиделся. Он так радовался и гордился, что встретил самого Куйбышева, главного командира, беседовал с ним, был на седьмом небе от его похвал. Это не шутка! Сам Куйбышев поздоровался с ним, разговаривал! Асо, наверное, не видел Куйбышева, даже не слышал его голоса, а говорит о Мираке так презрительно, ребенком называет… Вот Фиру-за, та все понимает, она хорошая…

Фируза увидела, что Мирак расстроен, подошла к нему и сказала:

— Ты огорчен, братик? Или устал, помогая тушить пожар? Пойди выпей чаю, отдохни!

— Ничего, — сказал Мирак, — давайте лучше пойдем, а то поздно… Отец будет ругаться.

— Ну и хорошо, пойдем, я только зайду в караулку, возьму паранджу. Фируза вошла в комнату, а Мирак сел на суфу под навесом и стал смотреть на проходивших в ворота. Входило в город немного людей, больше уходило. То были дехкане, распродавшие свой товар и купившие, что им нужно было. Погрузив покупки на ослов, лошадей или арбы, они возвращались домой. Асо и его солдаты их почти не проверяли, только взглянут — и пропускают. А когда в пароконном фаэтоне проехал надменного вида человек в серой куртке и галифе, а поверх них в нарядном халате из алачи на шелковой подкладке, в лакированных сапогах и в белой чалме на голове, то Асо и солдаты, подняв руки к виску, отдали честь. Мирак удивился и спросил у Фирузы, которая вышла в это время:

— Кто это?

— Это председатель ЧК, Ходжа Хасанбек, — сказала Фируза. — Большой человек, у него в руках жизнь и смерть Он может к смерти приговорить.

— К смерти? — удивился Мирак. — Но ведь революция же! Почему же опять убивать?

— Если в руки ЧК попадутся сторонники эмира, контрреволюционеры, басмачи, трибунал может их приговорить к смертной казни.

Удовлетворился или нет Мирак этим ответом — неизвестно, но он ничего больше не сказал и зашагал рядом с Фирузой.

Только после долгого молчания проговорил:

— Ходжа Хасанбек — злой старик, плохой человек!

Фируза под чашмбандом от души расхохоталась и даже оглянулась по сторонам — не слышит ли кто ее смеха. Но улица была безлюдна.

В квартале Арабон Мирак показал Фирузе дом Шомурадбека-додхо и отравился назад, на Лесной базар.

Фируза вошла в просторный, высокий крытый проход за воротами и поняла, что додхо оставил своим наследникам немалое богатство и что принадлежит людям, которым не приходится думать о завтрашнем.

Глава 4

И правление эмира Музаффара, в 1285 году хиджры, что соответствует 1868 году нашего летосчисления, хан Коканда Худояр был вынужден, восстания в крае, бежать и искать убежища у бухарского. В то время при дворе Худояра служил молодой военный, по имени Шомурадбек, который за храбрость и военные заслуги получил высокий чин и стал одним из приближенных хана.

Несмотря на свою молодость (в то время ему было 25 лет), Шомурадбек был дальновидным политиком, тактичным и благоразумным человеком. Он не одобрял разгула и праздной жизни Худояра и своими советами старался увести правителя с дурного пути. Но его советы и наставления могли бы скорее воздействовать на гранитную скалу, чем на хана.

В унынии, потеряв всякую надежду, возвращался однажды Шомурадбек домой.

— Нехорошо мы поступаем, женщина! — с грустью говорил он жене. — Есть хлеб во дворце хана все равно что отравой питаться; быть приближенным хана — значит играть со смертью… Как жаль, что я так поздно понял это! Тщеславие молодости, честолюбие сгубили меня!

Жена Шомурадбека, дочь одного из его родственников, была женщиной умной, образованной, поэтессой; она читала сочинения Саади, «Пятерицы» Низами и Навои всегда были у нее под рукой. Она была заботливым другом мужа, его постоянной советчицей.

— Что еще случилось? Отчего вы так сокрушаетесь? — спросила она, видя, что муж взволнован. — Вы стали говорить какими аллегориями. Разве что-нибудь особенное случилось?

— Да, — сказал Шомурадбек, ласково глядя на свою жену. — Да, моя дорогая! В последнее время, не знаю уж отчего — может быть, от неумеренного употребления вина или под чьим-то вредным влиянием, наш хан стал просто негодной тряпкой… Ни той отваги и энергии, которыми он когда-то приворожил меня, ни ума, ни рассудительности, приличествующих правителю… Просто тряпка… Этим его состоянием хорошо пользуются враги, и я боюсь, что не нынче так завтра случится несчастье.

Вспомнив стихи Саади, она сказала:

Умолкни, Саади

Зачем кричать напрасно?!

В стенаниях твоих по вижу прока, друг,

Узнав, что у тебя неважные доснечи,

Не огорчится тот,  кто натянул свой лук.

А вам-то что? Зачем вам-то печалиться? Да пусть на его голову посыплются беды! Что вам, дорогой мой?

— Ах, мой знаток Саади, как вы беспечны! — сказал Шомурадбек, лаская жену. — Ведь если на голову хана посыплются беды, так и" нам несдобровать.

— Бог выше хана! — сказала жена. — Если богу будет угодно, ничего с нами не случится. Но, конечно, нужна осторожность. Осторожность и ум спасают человека от беды. Как говорит Низами:

Смирись и развяжи на лбу свой узелок:

Ни мне и ни тебе свободы не дал бог

— Да, — сказал Шомурадбек. — Нужно быть осторожным, особенно в наше время.

— Лучше вам сейчас отдалиться о г хана!

Приняв этот совет жены, Шомурадбек постарался не показываться на глаза придворным и ходил во дворец, только когда его вызывали. Он старался показать, что не сочувствует политике хана… Но было поздно.

Когда началось восстание, Шомурадбек вынужден был тоже бежать в Бухару с женой, детьми и всеми пожитками.

Сначала Бухара, несмотря на все ее мечети и медресе, базары и торговые ряды, которые, конечно, по богатству и блеску во много раз превосходили Коканд, не понравились Шомурадбеку и его жене. Но два сына их, учившиеся в школе, сразу оказались в восторге и от путешествия и от Бухары.

Эмир Музаффар хотел привлечь Шомурадбека к своему двору, использовать его храбрость и знания, но тот отговаривался, извинялся и отказывался от участия в делах. Худояр помог ему, сказав эмиру, чтобы тот из уважения к нему, хану, оставил Шомурадбека в покое. Как бы там ни было, но эмир дал Шомурадбеку какую-то должность и назначил содержание, пригласил его бывать во дворце хоть каждый день. Шомурадбек поселился в одном из эмирских домов, в квартале Арабон. В первые же дни он приказал вырыть там колодец и вывел из него воду на двор, разбил цветники, посадил виноградные лозы, постарался сделать жилище хоть немного похожим на свой кокандский дом. По целым неделям он никуда не выходил, с кетменем в руках работал в цветнике, таскал воду, обрезал лозы, разводил цветы. Когда жена спешила ему на помощь, он говорил, глядя на нее с благодарностью: Только в доме своем — и покой, и отрада. Здесь не учат тебя, что — не надо, что — надо. Для мудрейших свой угол — прекрасней стократ, Чем дворец Кей-Хосрова, чертог Кей-Кубада.

— Так не браните же Бухару, — говорила ему жена. — Если вернетесь в Коканд, опять вам придется сидеть с ханом в Урде, опять начнется «царство Кей-Кубада и Кей-Хосрова».

— Ты права, — говорил Шомурадбек, — поэтому Бухара мне теперь нравится. Тем более что тут много умных и ученых людей и мы свободно объясняемся с ними.

Вот так и вышло, что Шомурадбек остался жить в Бухаре и совсем избавился от кокандского хана. При эмире Абдулахаде его сыновья получили чин мирахура и стали амлякдарами, уехали в Пирмаст, и Шомурадбек с женой остались одни в своем красивом доме, утопавшем в зелени, и квартале Арабон. Жена Шомурадбека, которая не любила сидеть без дола, собрала соседских девочек и стала обучать их, читала с ними книги, а вечерами при свете лампы с круглым фитилем вышивала, рассказывая мужу любовные истории. Шомурадбек сто раз благодарил бога, что у него гпкая разумная жена.

С такой женой, — говорил он, — мне нечего больше желать. Хлеб н. — ип насущный дает нам господь, дети выросли и нашли свою дорогу, а для мгня только ты и твои беседы — вот и все!

Это так, — отвечала жена, — но и совсем избегать людей, отка-илиатьси от общества нехорошо. Говорят, что эмир Абдулахад любитпоэзию и сам пишет стихи… Надо, чтобы вы хоть изредка наведывались но дворец: покажетесь и уйдете — это будет неплохо.

Плохо будет! — решительно отвечал муж, и наступало молчание. Жени продолжала вышивать, потом говорила:

— Был такой поэт — Хиджлат, как-то прочитала в одной антологии такие его стихи:

Полезным быть, Хиджлат, — вот жизни смысл и суть.

Коль ты — не царский зонт, так просто тенью будь!

— Не хочу быть ни царским зонтом, ни тенью от стены. Я люблю тебя, очарован тобой и никого знать не хочу!

Весной 1896 года в семье Шомурадбека появилось еще дитя — дочка, которую назвали Хамрохон.

— У тебя до сих пор не было дочерей, — говорил довольный Шомурад-бек, — ты была одна у нас женщина, а теперь у тебя подруга, красивая, как ты.

— Какой араб хулит свое кислое молоко? — смеялась жена. — Вы хвалите, потому что это ваша дочь!

— Нет, ты только посмотри на нее!

Это будет пери, а не девушка! И в самом деле, Хамрохон стала пери-девушкой. Всякий, кто видел ее еще в десятилетнем возрасте, изумлялся ее красоте. Черные манящие глаза, черные брови, сросшиеся и изогнутые, как тетива лука, — так уже сотни лет рисуют поэты брови своих возлюбленных, — рот, подобный бутону розы, маленькая родинка в уголке губ… Как будто про нее сказал Саади:

Что лица всех других — с твоим лицом в сравненье?..

Нет у других того и вида, и значенья!

Жена Шомурадбека рано начала учить дочь грамоте. Подражая матери, Хамрохон увлекалась стихами и пением, ее приятный голос выделялся среди голосов подруг. Ее начитанность и остроумие порой ставили в тупик даже взрослых. Самым любимым ее занятием была игра «байта-барак»: играющие состязались в знании стихов. Она была любимицей в семье, никто ни в чем не мог ей отказать, никто не говорил ей грубого слова. Отец и мать ласкали, говорили с ней всегда нежно, дрожали над ней.

Когда Хамрохон исполнилось двенадцать лет, Шомурадбек, войдя в комнату дочери, увидел, что она лежит и плачет. Он растерялся, не знал что делать.

— Что с тобой, Хамрохон? Отчего ты плачешь? — заговорил он. Хамрохон заплакала еще сильнее.

— Ну, говори же, не мучь меня! Что случилось? Где твоя мать?

— В баню ушла, — с плачем ответила Хамрохон.

— Так ты поэтому плачешь?

— Нет! — Хамрохон повернулась к отцу спиной.

Хамрохон еще несколько раз всхлипнула, потом встала, вытерла слезы и сказала:

— Лейли умерла!

— Кто умер? Какая Лейли? — удивился Шомурадбек.

— Лейли, да! — подтвердила Хамрохон. — Возлюбленная Меджну-на! — Нагнулась и взяла с подушки книгу.

Шомурадбек наконец понял, о чем говорит дочь, и громко расхохотался.

— О, дай бог тебе долгой жизни! — проговорил он отсмеявшись. — Ну разве из-за этого плачут? Это же выдумка, сказка! Кто такие Лейли и Меджнун? Это что за книга? Навои, что ли? А, Низами! Низами хорошо пишет; когда-то и мать твоя плакала над ним. Особенно над стихами:

Низал Меджнун слезинок жемчуга,

Чесала Лейли косы гребешком.

— Ну, — сказала с упреком Хамрохон, — это вы не то читаете…

Вы вот это прочтите, сами заплачете!

И она показала страницу. Шомурадбек прочел то место, где Лейли говорит матери, умирая: Что делать, мать?! Ведь молодая лань Всосала яд с твоим же молоком?!

— Хватит, хватит! — закричала Хамрохон, вырывая книгу из рук отца. — Хотите, чтобы я опять заплакала!

На этот раз и у отца навернулись слезы на глаза. Не от чтения стихов Низами, нет, это были слезы радости. Да, Хамрохон становится похожей на мать. Любовь к поэзии, впечатлительность, тонкость чувств, изящество — все, все, как у матери!

«Сто раз благодарю тебя, боже!» — сказал про себя Шомурадбек, обнял дочь и расцеловал ее в пылающие, залитые слезами щеки.

— Да, — сказал он, вспомнив. — Оставим стихи, поговорим о тое.

— О каком тое?

— О тое по случаю рождения твоего племянника! — сказал весело Шомурадбек. — О тое твоего пирмастского племянника.

— В самом деле будет той? — обрадовалась Хамрохон. — Там певицы, наверное, будут. Они хорошо поют… Я люблю пение.

— Да, если богу будет угодно! Твоя мать сказала, что на будут и танцовщицы Тилле и Каркичи, и даже, кажется, сама Анбари Лшк.

— Анбари Ашк? А кто это?

Анбари Ашк, или просто тетушка Анбар, была певицей и танцовщицей и Арке, одной из самых приближенных к матери эмира и его женам. Это была высокая женщина, стройная, смуглая, с миндалевидными глазами, длиннолицая, худощавая. Ее нельзя было назвать красавицей, но она была привлекательна. Ее лица не портил один из передних зубов, выдававшийся вперед. С первого взгляда вам начинало казаться, что вы ее давно «маете; стоило ей улыбнуться, сказать несколько слов, и вы уже были очарованы ею. У нее был сильный бархатный голос, она хорошо пела, играла на бубне и танцевала и в этом искусстве не имела себе равных.

Прочтя или услышав понравившиеся ей стихи, она быстро заучивала их наизусть и, положив на музыку, пела под аккомпанемент. Была очень, умела поговорить, знала множество пословиц и поговорок.

Всюду, появлялась, вносила оживление. Это была женщина бескорыстная, старавшаяся всем помочь. Но ее взяли в Арк, ко двору, и с ее чистым именем стали связывать много темного и грязнит Анбари Ашк была женой бедняка и жила очень скромно. Но однажды на какой-то той почему-то не явились приглашенные музыканты, гости собрались, но без музыки свадьба была не в свадьбу. Тогда Анбар, которая прислуживала на этом, решила помочь, быстро позвала подруг, дала им в руки бубен, а сама у одной взяла шелковую шаль, у другой красивую повязку на голову и начала петь и танцевать. Она так пела и так танцевала, что все удивлялись и любовались ею, а многие даже были довольны, что музыканты не пришли и Анбар показала свое искусство.

После этого квартальная распорядительница праздников и всяких приемов в семейных домах стала приглашать ее на другие той, и вот распространился по городу слух о новой музыкантше — певице и танцовщице — Анбархон. Богатые женщины из именитых семей стали звать ее на вечера, и она все больше всем нравилась. Профессия музыкантши была по душе и самой Анбархон.

Вскоре пригласили Анбари Ашк в эмирский гарем, и с самой первой вечеринки она понравилась женщинам эмирского двора. А там постепенно Анбари Ашк сделалась одной из приближенных матери эмира, ее наперсницей, стала реже появляться на обычных городских тоях. Люди стали бояться ее. Говорили, что Анбари Ашк подыскивает девушек для гарема эмира. На самом деле это было не так. Только раз случилось, что она назвала имя дочери одного военачальника, и только.

Когда ее приблизили к гарему эмира (это было в конце правления Аб-дулахада), в доме одного из военачальников эмира устраивался той по поводу совершеннолетия его единственной дочери. А так как имя Анбари Ащк уже стало известно, девушке захотелось, чтобы она обязательно была на празднике. Анбар отказывалась, но девушка упрямо твердила: «Только Анбари Ашк! Пусть будет Анбари Ашк!» Военачальнику пришлось самому съездить к матери эмира. Та приказала Анбари Ашк идти на той к военачальнику.

Когда Анбари Ашк с двумя подругами, игравшими на бубне, собиралась на той, одна из них спросила:

— А почему вы сначала так не хотели пойти на этот той?

— Дай бог, чтобы он обернулся бедой! — сказала Анбар. — Я бы этого военачальника повесила!

— За что? — спросили сразу обе музыкантши.

— Сына моей соседки он насильно в сарбазы взял, оставил мать в горе и в нужде, у нее никого больше не было, она так и умерла в нищете и одиночестве… а дом их перешел в казну… Дай бог, чтобы насильнику самому довелось испытать такое горе! Я не хотела идти на этот той, но что же мне делать, я женщина подневольная!

— Не горюйте, бог его накажет!

— Не огорчайтесь, подружка! Раз уж мы музыкантши, приходится всюду ходить, будь это той правителя или его слуги.

— Ну конечно, — сказала Анбари Ашк, надевая паранджу.

В доме, где устраивался той, их встретили радостно и приветливо. В большой комнате было полно гостей — все жены знатных людей, военных и баев. Анбари Ашк села с домбристками у входа, поздравила хозяев и, отдохнув и поев сладостей, начала петь. Все пришли в восторг от ее пения и танцев. Но когда она, стоя посреди комнаты, читала акростих, а одна из женщин разгадывала его, дочь хозяина, та, для которой устраивался этот праздник, вошла в комнату и, увидев Анбари Ашк, расхохоталась и громко спросила:

— Это и есть та самая Анбари Ашк? А где же ее клык?

Дочь хозяина имела в виду сильно торчавший передний зуб Анбар, соответственно толкуя ее прозвище.

В Бухаре певцам и музыкантам часто давали разные прозвания, и Анбар, узнав о данном ей прозвище, нисколько не обиделась. Но тут дочь хозяина повела себя столь вызывающе, что Анбар перестала читать, прервав на полуслове стих, и гневно посмотрела на дерзкую девушку. Мать хотела увести ее, но она не далась.

— Чем же ты так хвалишься, чем гордишься? Уж не своим ли длинным лицом или клыком своим? Бедный мой отец должен был так тебя упрашивать!..

— Ай, ай, нехорошо, девушка! — говорили женщины — распорядительницы тоя.

— Замолчи, бесстыдница! — сказала ей мать.

— Ой, стыд какой! — ужасалась ее тетка. Но многие смеялись, одобряли дерзкую.

Анбари Ашк взяла себя в руки, подавила гнев, сказав с насмешкой:

— Я со своим длинным лицом и клыком стала музыкантшей и благодарю за эго бога. Но вы, госпожа, с такой красотой и смелостью, с такими манерами, с таким умением говорить, вы достойны самого эмира, достойны его высочества!

— Ой, чтобы мне умереть, не говорите так! — произнесла мать девушки.

Все присутствующие сразу замолчали и перестали смеяться. В полной тишине Анбари Ашк с гордо поднятой головой прошла к двери, взяла свой платок и паранджу и ушла вместе со своими подругами.

Идя домой по шумным улицам Бухары, она словно ничего не видела и не слышала. Всадники останавливали своих лошадей, чтобы не задавить ее, кричали ей вслед: «Глухая!», «Слепая!» — бранили ее. Никогда за всю свою жизнь не чувствовала она себя такой униженной, оскорбленной, несчастной.

Что с ней случилось? Почему при всем своем остроумии и находчивости она растерялась перед этой нахальной и дерзкой девчонкой? Почему не нашлось у нее слов уничтожить ее, разнести злой насмешкой? Почему; потому что гнев и обида достигли предела. И вот теперь она думала, как отомстить. Отомстить и этой бесстыдной девчонке, и ее отцу, и леем, кто смеялся над ней. Да, она сделает так, что всю жизнь и девушка и ее семья не забудут ее жала, сами испытают и горечь и боль — всем сердцем!

Она не спала всю ночь.

Через месяц дерзкую девушку взяли в гарем эмира, и в городе, особенно среди байских жен, прошел слух, что Анбари Ашк — сводница, что она подыскивает девушек для гарема эмира. Этот слух, это пятно на своем имени Анбар переносила тяжело, совесть мучила ее, она стала стыдиться людей. Но, с другой стороны, она была даже рада, что ее теперь боялись, что жены чиновников и богачей заискивали перед ней, готовы были выполнить любые ее желания.

С матерью Хамрохон Анбари Ашк познакомилась где-то на тое. Они подружились. Мать Хамрохон давала Анбар стихи классических поэтов, беседовала о науке и литературе, объясняла ей тонкости языка, аллегории и шутки, и это было для Анбар и полезно и приятно. Но ни разу она не была приглашена на семейный праздник и не видела Хамрохон. Когда мать девушки позвала Анбар к себе, соседи и друзья предостерегли ее.

— Напрасно вы это делаете. У вас в доме дочь-подросток, а вы приглашаете Анбари Ашк. Не дай бог, она укажет на нее — и вы лишитесь своей дочери.

— Ничего не будет, — уверенно отвечала мать Хамрохон. — Анбар не такая, а если и такая, то со мной она не поступит так коварно. Она уже давно мечтает выступить у нас на тое.

Шомурадбек тоже был спокоен, думал, что эмир примет во внимание уважение и авторитет, которым он пользовался в Бухаре. Поэтому он не противился приглашению Анбари Ашк на той, наоборот, сам сказал дочери о ней, расхвалил ее.

Старший сын Шомурадбека был амлякдаром в Пирмасте. У него было хорошее положение, всем он был доволен, но только не было у него детей. Жена его ездила по святым местам, вносила большие пожертвования, денно и нощно просила бога даровать ей ребенка. Она знала, что если не родит, то муж возьмет вторую жену и ей будет плохо. Наконец судьба сжалилась над ней, она родила мальчика, которого назвали Умед-джан, что значит «надежда». Отец и мать, дед и бабушка дрожали над ним и решили устроить большой той по случаю «положения его в колыбель». Большой той должен был состояться в Бухаре, в доме Шомурадбека. Об этом родители мальчика просили его, и он дал свое согласие, был очень доволен и начал готовиться к пиру.

Обычно праздник «положения в колыбель» считается женским праздником и не бывает очень пышным. Но тот праздник, о котором мы расскажем, был многолюдным и торжественным.

На мужской половине собрались мужчины, пели певцы.

На дворе кипели огромные котлы, в которых помещалось десять ман риса.

На женской половине разместились в нескольких комнатах женщины из разных слоев общества, везде играли музыкантши и слышалось пение. В самой большой комнате показала свое искусство танцовщица Тилле, потом спела Каркичи, наконец на середину комнаты вышла Анбари Ашк и спела газели.

На этом пиру она старалась показать все свое искусство, исполняла свои песни горячо, от всей души, без всякого напряжения и притворства. Давно уже не видели ее в таком ударе. Все восхищались ею.

Как всегда бывает на больших праздниках, и здесь обносили гостей шашлыком, пловом, стопками сдобных лепешек, по девять штук в каждой, с леденцами и сахаром, подносами со всякими сластями, с вареньем, ни-шалло с розовой водой, засахаренными фисташками, каршинской халвой, халвой разноцветной… После еды, чаепития и танцев в большой комнате на суфе, где сидела мать новорожденного, начался обряд укладывания в колыбель младенца.

Посреди комнаты поставили новую расписную колыбель с серебряными ручками. Колыбель была покрыта бархатными и шелковыми накидками, одеяльцами. С одной стороны колыбели села магь, с другой распорядительница пира. Роженице принесли сдобную лепешку. Она откусила кусочек, провела рукой над колыбелью и отдала лепешку повитухе. У повитухи ее вырвала распорядительница пира, а у нее девочка, стоявшая там наготове; она побежала во двор, за ней погнались ребятишки. Наконец соседский мальчик, оказавшийся победителем — он сумел донести лепешку до ворот, — прибежал, запыхавшись, обратно; ему на голову сыпали конфеты, куски сахара, в руки совали серебряные монеты. Потом в колыбель — в изголовье и в ноги — положили по клочку ваты, подожгли их, и повитуха, прочитав молитву, «удалила злых духов и нечистую силу». К перекладине колыбели подвесили всяческие амулеты, бусинки — «от сглазу», дольки чеснока и семена нигеллы, раскололи на перекладине грецкий орех, принесли голову барана, сваренного к празднику, и разрезали ее… После всего этого ребенка взяла на руки одна из старух и, укладывая его в колыбель нарочно неправильно, — ногами к изголовью, спросила:

— Так положим?

— Нет! — дружно сказали все.

Наконец, положив ребенка как следует, она спросила:

— Ну, а вот так положим.

— Да, да, да! — сказали все и стали поздравлять мать.

Но старуха и тут снова вынула ребенка, прочла молитву, «изгнала злых духов», торжественно известила о том, что владелец колыбели вступает в нее; наконец уложила ребенка, укрыла его одеяльцем и накинула покрывало на колыбель. Тут на голову роженице и на колыбель посыпались конфеты, фисташки, изюм, орехи, много серебряных монет, и присутствующие, загадывая желания, хватали сласти и монеты.

Потом мать усадили в угол, поставили рядом с ней колыбель, и снова началось пение. Только на этот раз песни были посвящены ребенку и его матери.

Анбари Ашк в первый раз была в доме Шомурадбека. Увидев Хамро-хон, она поразилась ее красоте.

Кто это? — спросила она у жены Шомурадбека. — Где вы нашли угу пери из райского сада? Ведь людей таких не бывает!

Тьфу, тьфу! Плюньте через левое плечо! — отвечала мать девочки. Не сглазьте мою единственную дочь!

У меня нет такой силы, чтобы ее сглазить, — сказала Анбар. — Вот она может кого угодно сглазить, эта пери! Дай бог ей счастливой доли!

Хамрохон, слышавшая эти похвалы, смутилась, закрыла лицо платком и хотела убежать.

По смущайся, — сказала ей мать. — Тетушка Анбар шутит. Ты ведь ммела учиться танцам, так вот эта тетушка может тебя обучить всему.

От всего сердца, с удовольствием! — сказала Анбар. — Хоть завтра начнем Я так тебя обучу, что весь мир падет перед тобой — лишь поднимешь ручку!

Хорошо, приходите завтра, — сказала Хамрохон и ушла к своим подружкам.

— Да сохранит ее бог от дурного глаза! — сказала, глядя ей вслед, Анбар.

— Дай бог! — проговорила мать. — Никого я не боюсь, а Гульшан опасаюсь.

— Почему? Разве она видела Хамрохон?

Видела, — печально подтвердила мать. — Враш ее подослали. Она однажды зашла под каким-то предлогом, я ее приняла, спросила, хоть не прямо, а обиняком, что ей нужно, она не ответила. Но теперь, когда встречает меня в Арке, так низко кланяется.

— Не обращайте внимания, — сказала Анбар, я увижу ее и поговорю с ней.

Но было поздно.

Гульшан-сводница уже беседовала с наследником эмира Алимханом.

— Глаза всех девушек обращены к вам, все ждут, когда вы придете, — говорила Гульшан. — Днем и ночью они просят у бога здоровья вам, мечтают взглянуть на красоту вашу, стать вашей жертвой.

Алимхан лежал на диване, перелистывая русскую книжку с картинками.

— Ты мастерица говорить, — сказал он, не отрывая глаз от книги. — А зачем мне столько здоровья?

— Душа моя…

— Твоя душа мне не нужна! — прервал Алимхан Гульшан, привстав с дивана. — Мне другая душа нужна, такая душа, какую хотелось бы назвать душенькой, чьей жертвой стило бы стать! Мне надоела эта игра в куклы!

Ой, умереть мне за вас! — сказала Гульшан — Не одна, а несколько девушек юных у вас есть, каждая из них жемчужина, драгоценность! Да и любая из служанок вашей матушки-государыни готова к услугам… Какая же это игра в куклы?

— Да, игра в куклы! — решительно повторил Алимхан. — Сердцу моему нужна пери, я хочу увлечься, полюбить, понимаешь? Нет, куда тебе, ты не поймешь!

Если мне самой и не суждена была любовь, сказала лукавая Гульшан, — я все же знаю, что это такое Но разве найдется такая пери, которая могла бы пленить ваше сердце, была бы единственной на свете по красоте и уму и уцелела от взгляда его высочества, вашего отца? Конечно, есть такие, но…

— Неужели его высочество так осведомлен о всех? Он сейчас в Кермине, разве он знает, кто у тебя на примете?

— Конечно, он все знает! — сказала Гульшан. Во дворце так много глаз и ушей, которые зорко за всем следят…

— А мы эти глаза и уши засыплем пылью! Не бойся ничего, говори!

— Мне страшно! — нарочно упрямилась Гульшан У меня ведь одна голова…

— Ты получишь в десять раз больше, чем весит твоя голова! Это говорит тебе Мир Сайд Алимхан!

Так он заговорил с ней теперь как властитель, как будущий эмир, Гульшан вскочила и низко поклонилась ему.

— Дочь Шомурадбека, ферганского туксабы! — сказала торжественно Гульшан. — Во всей стране нет ей подобной. Ей всего тринадцать или четырнадцать лет, стан ее как кипарис, талия тоненькая, бедра круглые, глаза как у испуганной газели, одним взглядом сердце разорвет на куски, волосы у нее каштановые — и это очень красиво при белой коже. По-моему, даже пери не может быть так очаровательна, а об ее уме, образованности и талантах и говорить нечего! Если не верите, спросите тетушку Анбар, она вам не солжет.

— Тетушка Анбар — свой человек, — сказал наследник. — А больше ты никому не говорила об этой красавице?

— Нет еще!

Только вам сообщила… Только вы и тетушка Анбар знаете…

Алимхан встал с дивана, открыл стоявший в нише красивый серебряный сундучок, вынул перстень с алмазом и протянул Гульшан.

— Вот — за хорошую весть! — сказал он. — А если она окажется такой, как ты говоришь, получишь еще больше.

Гульшан подбежала, взяла перстень и приложила к своим глазам.

— Да буду я жертвой за вас, мой господин!

— Иди и позови ко мне тетушку Анбар!

Тетушка Анбар была удивлена этим неожиданным приглашением. Хотя и Алимхан и мать его относились к ней благожелательно и она часто ублажала их своими беседами, однако наследника опасалась. Она знала, что он не очень умен, неосторожен и характер у него телячий. «Уж не наболтала ли ему чего-нибудь Гульшан?» — подумала она и с такими мыслями вошла в личные покои наследника.

— Да пошлет бог удачу моему принцу! — поклонилась она. — В какой счастливый час ваше высочество вспомнили обо мне?

Алимхан, слушая Анбар, усмехнулся.

— Ты святая, тетя Анбар! — ответил он, оторвавшись от книги. — И тебя помню всегда — ив хороший час и в плохой. Иди-ка, посмотри на красавицу!

Анбар, почтительно приложив руки к груди, подошла и увидела изображение обнаженной женщины, которая своими густыми и длинными волосами пыталась закрыть тело.

Видишь? У кого такое лицо, такие губы и глаза? А про тело что ты скажешь?

Не верится даже! — сказала Анбар полушутя-полусерьезно. — Тикую увидишь — от веры отречешься! Да защитит нас бог от этого. Но она действительно красавица!

Говорят, ты знаешь еще лучше этой! И по красоте и по уму ей, нитрит, подобных нет!

О, я многих красавиц знаю. В моих сказках и преданиях есть такие три, что эта ваша голышка недостойна им подать воды умыться… к сказке, а в жизни у нас! — сказал Алимхан, бросив книгу, а дочь Шомурадбека?

Почему ты о ней не говоришь?

Во первых, потому, что дочь Шомурадбека еще мала — ей только двенадцать лет… Во-вторых, сам Шомурадбек — почетный гость вашего отца эмира… Как же можно?

— Эти разговоры мне неинтересны! — сказал Алимхан, махнув рукой. — Ты мне скажи, эта девочка действительно хороша или нет? Я хочу влюбиться в такую красавицу, которая была бы достойна поклонения!

— И в гареме и в подвластной вам стране можно найти все, — что вы пожелаете…

— Ты, тетушка Анбар, знаешь, что мы к тебе благоволим… — сказал Алимхан, рассердившись. — Но всему есть предел! Я тебя спрашиваю о дочери Шомурадбека, а ты мне говоришь невесть что!

Анбар поняла, что выхода нет: Гульшан открыла тайну… Если сейчас и отвести этого теленка, большой бык все равно забодает семью Шомурадбека. Лучше уж из двух зол выбрать меньшее.

— Прости меня, мой господин! Каюсь, я не хотела вам говорить раньше времени, — сказала Анбар. — Дочь Шомурадбека в самом деле выше всяких похвал. Я сама ее высмотрела, но ждала, чтобы она подросла немного, тогда бы и доложила моему принцу; она стоит того, чтобы взять ее в жены и провести с ней всю жизнь!

— Ты высмотрела?! Ха-ха-ха! — засмеялся Алимхан. — Если бы я сам не узнал, если бы сам не спросил, что тогда?..

— Так бы и было! — решительно сказала Анбар, хорошо зная характер наследника. — Если вы мне хоть немного доверяете, то клянусь богом, все, что я сказала, истинная правда!

— Ну ладно, не сердись, — сказал Алимхан. — Мы сделаем так, что и шашлык не сгорит, и вертел будет цел! Понимаешь? Но если ты или Гульшан проговоритесь, то уж не жалуйтесь — я вас уничтожу со всем вашим домом!

— Клянусь! — сказала, низко поклонившись, Анбар. — Но если вы хоть немного верите вашей недостойной служанке, то знайте, что эта семья заслуживает всяческого уважения и почета и роза из их цветника будет настоящим украшением царского тюрбана…

— Ладно, ладно! — сказал Алимхан, встал и вышел из комнаты. Вскоре после этого разговора в Бухаре произошли такие события, что трон эмирский зашатался и не только наследник, но и сам эмир.

Абдулахад был вынужден на время отложить некоторые свои намерения.

В Бухаре было спровоцировано столкновение шиитов с суннитами. Нити от этого события тянулись далеко и привели к вызову в Бухару царских войск из Самарканда и к назначению нового кушбеги. А через год эмир Абдулахад умер, вместо него на трон взошел Алимхан; это было одобрено и утверждено императором России. И новый эмир, успокоившись, приступил к осуществлению «правосудия и справедливости». Российские правители хорошо знали характер «Алима-теленка» и были уверены, что он будет исполнять то, что ему скажут, никакая другая мысль даже не придет ему в голову.

Первое, что выполнил Алимхан, взойдя на трон, — послал сватов к Шомурадбеку, отцу Хамрохон, и, получив согласие родителя, официально сочетался с ней браком, устроив пышную свадьбу с множеством всяких развлечений. Эмиру не понравилось имя Хамрохон, и ей дали прозвище Оим Шо — «сударыня-царица», отвели для нее отдельное помещение во дворце, дали целый штат слуг, окружили царским великолепием. Алим в самом деле страстно влюбился в прелестную Хамрохон. Он совсем позабыл дорогу в свой гарем и даже к матери не заходил; шел прямо к Оим Шо и только с ней чувствовал себя счастливым.

Но Оим Шо вовсе не была счастлива: ни почет, ни богатство эмира не радовали ее.

Сначала она целые дни плакала и сокрушалась. Ее поэтическая натура не мирилась с жизнью, которая ее теперь окружала. С малых лет она привыкла к нежности родителей, воспитывалась на тонких стихах Низами, Саади, Хафиза, и весь быт гарема, все порядки и правила дворцовой жизни казались ей грубыми. Ее сердце жаждало нежной любви, красивых слов, она постоянно мечтала и ждала чего-то. Она считала себя Ширин и искала Фархада, воображала себя Лейли и ждала Меджнуна. С детства строила воздушные замки, а теперь все они были разрушены, все было сметено, ей приходилось покоряться воле эмира.

Часто, проливая слезы, она бранила тетушку Анбар, но и это не приносило ей утешения, только бередило рану. Анбар понимала горе этой красивой и умной женщины и, плача с ней вместе, говорила:

— Видит бог, я этого не хотела, дитя мое! Я желала для тебя другой судьбы, но что поделаешь? Судьба не во власти человека. Радуйся хоть тому, что эмир женился на тебе по закону, сделав тебя законной женой. А если бы он силой взял тебя в гарем, сделал своей наложницей, как сорок других девушек, что бы мы тогда делали?

— Я убила бы себя!

— Ах, — сказала Анбар, глубоко вздыхая, — ты еще ребенок, не знаешь жизни. Если бы судьба отвернулась от тебя и ты искала бы смерти, кто знает, нашла бы ты ее?

Будь благодарна за то, что есть.

Оим Шо, хоть и не была благодарна судьбе, все же постепенно смирилась с ней. Эмир был молод и привлекателен. Оим Шо была его любимая жена. Но тут в гареме, как и следовало ожидать, начались скандалы. Сначала другие жены эмира, а потом и мать его стали ревновать его к ней, возненавидели ее. Страстная влюбленность и привязанность эмира, который предпочитал Оим Шо всем другим, объединила против нее трех старших жен и его мать. Разгорелись интриги, козни, и это отравило ей и без того невеселую жизнь. С ней не здоровались, не оказывали принятых знаков уважения и почтения, не приглашали на вечерние сборища и развлечения, если и приглашали, то с такими усмешками и ядовитыми словами, что пропадало всякое удовольствие. Мать эмира, встречаясь с ней, говорила колкости, смотрела так неприветливо, что Оим Шо совсем извелась. А ведь она не могла не ходить каждое утро здороваться с матерью эмира: хотела не хотела, а должна была идти, а возвратясь, плакала у себя…

Один раз, когда она сидела и плакала, вошел эмир.

Ну-ну, — сказал он улыбаясь, — что еще случилось? Почему столько воды в этих прелестных черных глазках? Нехорошо!

Оим Шо встала, поклонилась и молча села в стороне. Эмир, сидя на кушетке, снова спросил: Что с тобой? Кто тебя обидел, скажи!

Мне вспомнились стихи Бедиля, — сказала Оим Шо.

— Я читал Бедиля, — сказал эмир шутливо, — что-то я не встречал у него плаксивых стихов.

— Есть такие стихи, — сказала Оим Шо твердо.

— Какие же? Ну-ка прочти! Может быть, и я заплачу!

— Вы не будете плакать, это не имеет к вам отношения, вы же…

— Что я?

— Вы — падишах, вы выше всех.

Эмир был доволен и попросил, чтобы она все же прочла ему стихи Бедиля. И Оим Шо прочла без всякого страха:

Не любит прямодушных век жестокий.

Кто честен, тот — сучок в глазу у рока.

Эмир засмеялся:

— Это же не касается ни меня, ни тебя!

— Вас не касается, — сказала Оим Шо, — а меня касается. Если бы я, как другие ваши жены, кривила душой, я была бы всем мила — и вам и вашей матушке-государыне.

Эмир опять засмеялся.

— Мне ты и так мила! — сказал он, взяв Оим Шо за руку и притянув к себе. — И эти твои капризы, избалованность мне тоже милы!

Оим Шо вырвала у него руку и сказала:

— Пусть я избалована, но ведь ваша мать не хочет со мной здороваться, не отвечает на мои приветствия, каждое утро у меня испорчено!

— Я знаю, — сказал эмир, отпуская Оим Шо, — я знаю, что их высочество — матушка моя — и другие во дворце восстали против тебя. Но что поделаешь, ты сама виновата!

— Чем я провинилась?

— Тем, что ты такая красавица! Все тебе завидуют, все ревнуют меня к тебе… потому что я влюблен в тебя…

Когда Оим Шо рассказала это Анбари Ашк, та изумилась.

— Господи боже! Эмир Бухары влюбился в женщину — да ведь это все равно что вода в арыке вспять потекла. Удивительно!

— Не удивляйтесь, — сказала со смехом Оим Шо, — в Бухаре есть арык, который течет вспять!

— Верно, верно! Есть такой арык, — сказала Анбар, подумав, — дай бог, чтобы этого не увидел глаз Алимхана!

Анбар знала непостоянство Алимхана и предостерегала Оим Шо.

— Надо думать и о других женах, и о матери эмира! — сказала она.

— Думая о них, я совсем перестала думать о себе, — сказала Оим Шо. — Эмиру говорила, а он только смеется. Что мне еще сделать? Сегодня я гадала по книге Хафиза, и он мне вот что ответил:

Лапой ударив, любовь порвала целомудрия ткани,

Сжег твой единственный взгляд вековое мое воздержанье!

— О-о-о! Душу мою отдам в жертву за Хафиза! — сказала тетушка Анбар. — Все, что он говорит, так мудро и верно. Не беспокойся, если суждено, все твои враги потерпят поражение. Но только будь смелой, не бойся никого! Если же обнаружишь свою слабость, сама будешь побеждена.

И вот Оим Шо начала действовать против своих врагов — против других жен эмира, против его матери, — как бы объявила им войну. Мало-помалу вражда их достигла такой степени, что Оим Шо перестала встречаться с ними. Что-то неслыханное происходило в Арке. Конечно, все, кто имел что-либо против эмира, его матери и жен, стали сторонниками Оим Шо, а так как их было большинство, Оим Шо побеждала.

Война началась сперва между слугами, потом в ней приняли участие поварихи, экономки, приближенные и наперсницы эмирских жен наконец, и сами жены. В последнее время и Оймулло Танбур ходила к тем и другим, стараясь примирить обе стороны, а потом, без ведома матери эмира, тайком встречалась с Оим Шо, наслаждалась беседами с ней. Фируза сторожила их во время этих тайных встреч, старалась, чтобы им не помешали.

Однажды мать эмира поехала в загородный сад повидать сына и вернулась поздно ночью, веселая и довольная.

— Позовите ко мне Оймулло Танбур! — приказала она и села к сандали, так как было холодно.

Хотя шел уже февраль, но выпал снег, и окна покрылись морозными узорами. Старая эмирша сидела у сандали на постеленных в семь рядов шелковых одеялах, грея руки и ноги, и все-таки жаловалась на холод. Когда пришла Оймулло Танбур, служанки внесли и поставили в комнате две жаровни с пылающими углями.

— С вашим приходом и тепло в дом вошло, вот вы какая милая, любовно сказала мать эмира.

— Да будет благословенна моя государыня! — ответила, кланяясь, Оймулло. И она прочла по этому случаю собственное четверостишие.

— Всегда у тебя найдутся к случаю стихи, на то ты и поэтесса, — сказала мать эмира. — Но почему ты не заденешь в своих стихах ту «приблудную»?

— Я сочиняю стихи только для вас, до других мне дела нет.

— Ничего, сам бог ее опозорит! — сказала довольная старуха. — Его высочество, когда я ему все рассказала, разгневался и, если бы не уважение к ее отцу, сегодня же выгнал бы ее из дворца. Знаешь, что она говорила своим людям? «Эмир за одну мою косичку пожертвует сотней матерей». Я не могла вынести этих слов, я спросила: неужели это так? Он сказал, что она глупая, поцеловал мне руку и попросил дать ему срок подумать, как ее наказать.

— Ай-ай-ай! — сказала Оймулло.

Все ваши слуги только на это и надеются.

Потом его высочество сказал, что в стране урусов произошел бунт, белого царя свергли с трона и, воспользовавшись этим, он отнимет у урусов все свои наследственные земли — и Ташкент и Самарканд опять нашими будут… И еще что-то он сказал, я не поняла, но взяла у эмира тайком, в ней про все это написано, я подумала, что ты прочтешь и объяснишь мне получше… А потом еще одно дельце обделаем…

Всей душой готова вам служить, — сказала Оймулло и, взяв из рук эмира газету «Ачыг сёз», стала ее читать. Это была тюркская, которая выходила в Баку и через торговцев и некоторых других людей распространялась в Бухаре. Оймулло не вполне было понятно написанное там, но она, с ее умом и догадливостью, быстро соображала, в чем дело.

— Ну, рассказывай, что там? — нетерпеливо спросила мать эмира.

— Все, что вы сказали, правда! — сказала Оймулло. — Здесь сообщается, что в Петербурге рабочие, дехкане и солдаты во главе с большевиками взяли в свои руки поводья государства. Власть перешла в руки Советов.

— А кто это — Советы? — спросила мать эмира.

— Это, говорят, большевики.

— А большевой — это не один человек? Я думала — новый царь?

— Нет, — сказала Оймулло, — тут написано, что большевики взяли власть, — значит, это не один человек.

— Ну, пусть их! Несчастье на их головы! Пусть друг другу головы отъедают, а власть его высочества эмира пусть крепнет!

— Аминь! — сказала Оймулло. — Если суждено, их высочество завоюет весь мир!

— Дай бог! — сказала старуха, зевнув. — Ну ладно, бери газету и под каким-нибудь предлогом подбрось той «приблудной». Потом вернись. Но пусть наш разговор останется тайной! Мы знаем, что она читает газеты, но это надо доказать… Поняла?

— Поняла, — сказала Оймулло. — Читать газеты нехорошо… я поняла…

— Иди и сделай, что я приказала! Я хочу спать…

Оймулло поклонилась и пятясь вышла, сказав служанкам, что государыня уснула.

Ночь была темной, шел снег. Дворец и все его помещения, казалось, притихли, точно спрятались под белым покрывалом. Оймулло нечего было ждать еще каких-либо распоряжений, но она не пошла спать. В коридоре ее поджидала Фируза.

— Оим Шо ждет вас, — сказала она.

Она хочет спросить вас о революции в России.

— Откуда она знает? — удивилась Оймулло.

— В газете, наверное, вычитала, — улыбнулась Фируза.

— А где она берет газеты?

— Кто ищет, тот находит!

— Ты и Оим Шо не оставила в покое? Хочешь, чтобы и она стала джадидом? — сказала Оймулло.

— Не обязательно стать джадидом, — возразила Фируза, — а газеты читать надо.

— Ей следует быть осторожней, — сказала Оймулло.

— Почему?

— А потому, что старуха узнала, что она читает газеты. Вот эту газету она стащила у эмира и велела мне подбросить Оим Шо.

Тут послышались чьи-то шаги, Оймулло умолкла, и обе они вошли в комнаты Оим Шо.

Поняв «хитрость» матери эмира, Оим Шо долго смеялась.

— Что она этим хочет доказать? — спрашивала она.

— Доказать, что ты читаешь газеты…

— Но ведь это не я ездила в загородный сад к эмиру и не я утащила у него эту газету… Ну, да пусть все беды посыплются на ее голову! Новости слышали?

— Слышала. Бунт в России. Но какое это имеет отношение к вам и ко мне?

Фируза, молчавшая до сих пор, вмешалась:

— Огонь, спаливший большой трон, может коснуться и нашего стульчика. Наш эмир силен, пока у него есть защита. Белый царь был его защитником и прибежищем, а когда этого не будет…

— Неизвестно, что будет… — сказала Оймулло.

— Будет такой день, когда я выйду из этой тесной золотой клетки, — сказала Оим Шо.

— Бог — наш владыка! — сказала Оймулло. — Будьте осторожны! Фируза, ты особенно. Если эмир начнет то, что задумал, нрав его переменится, и он не простит нам, маленьким людям…

— Знаю, раненая змея еще страшнее.

— Я не боюсь! — сказала Оим Шо. — Чем жить как в могиле, лучше уж умереть. Но я легко не дамся. Вот если бы джадиды приняли меня к себе, я бы в одну ночь подожгла Арк и загородный дворец.

— Вот оттого джадиды и не принимают вас к себе! Вы как нетерпеливый влюбленный:

Соловей, тоской исходим вместе — ты и я.

Стонем, если нет от розы вести, — ты и я.

— Ну, уж вы и скажете! — пришла в восторг Оим Шо. — Я читала Возеха, он хорошо сказал про нас с вами:

Что ж опять коришь меня любовью ты, аскет?!

Оба мы не знаем благочестья — ты и я.

— Терпение и выдержка! — сказала Оймулло. — Придет время, все успокоится, и вы еще увидите расцвет своего счастья. А теперь я уйду. Газету, как мне поручено, оставляю у вас. Хотите — уничтожьте, хотите — сохраните.

— Не уничтожу, пусть придут, пусть найдут! Я всю вину на них свалю! Но Оим Шо ошибалась. Узнав, что она читает газеты, что будто бы она «заодно с джадидами», эмир рассердился. Он строго обошелся с ней, спрашивая, откуда у нее газета. Оим Шо попыталась свалить все на мать, доказывала, что это клевета, что все подстроено его матерью. Но не стал слушать, не поверил ей, сказал угрожающе, что, если опять в комнатах найдут газету, ей плохо будет. Оим Шо пыталась вернуть эмира, но ничего не вышло. Эмир, разгневавшись, ушел.

Оим Шо не испугалась, гнев охватил все ее существо. Служанки ей, что, прежде чем прийти к ней, эмир побывал у матери… Значит, пируха повинна в том, что он был груб с ней. Если так пойдет дальше, может наделать много бед. Эмир не очень умен, слушается мать как теленок… Нет, она, Оим Шо, так просто не сдастся! Пусть сначала мыть мира сгорит, превратится в пепел позвала свою самую любимую служанку, которой доверили ночью мы сделаем то, что задумали.

— Подожжем?

— Да, сожжем все, превратим в пепел! — сказала Оим Шо. — Слушай! В полночь, когда все уснут и все успокоится, встань потихоньку и иди в комнату с двумя дверями, выходящими в разные стороны. Из этой комнаты пройдешь через чуланчик в высокое помещение, обращенное на север. В эгом помещении много всякого добра, одеял, курпачи, помни это и не наткнись на что нибудь, не упади! Дальше будет чуланчик при покоях государыни, конечно, он заперт изнутри на цепочку. Ты принесешь с собой масляную тряпку, зажги ее и подсунь под дверь — внутрь. И все! Когда вернешься, получишь два золотых!

— Хорошо! — сказала девушка.

В эту ночь у дастарханщицы при покоях матери эмира, одной из самых приближенных и доверенных лиц государыни, были свои планы. После ужина матушка-государыня быстро прочитала последний намаз и велела готовить ей постель.

— Не знаю, почему я стала такой соней, — сказала она, почесывая свое жирное тело. — Или это весна так размаривает человека?

— Это весна, — поддакивала дастарханщица, — весной здоровый человек делается сонливым, говорят. А государыня-матушка, слава богу, здорова, вот ее и клонит в сон.

Это очень хорошо. Не позвать ли Оймулло Танбур, чтобы убаюкала вас музыкой?

— Не надо, — сказала мать эмира, с помощью служанки стащила с себя платье, в одной рубашке легла в постель, и ее полное тело утонуло в пуховых одеялах.

Дастарханщица сказала служанкам, чтобы шли спать, оставила только самую надежную женщину и просидела с ней, болтая, почти до полуночи. Потом она встала, вошла в спальню, на цыпочках подошла к постели старухи и увидела, что та спит, мирно похрапывая. Тогда женщина подошла к двери чулана и осторожно открыла ее. Сердце ее сильно билось, руки дрожали, ведь без разрешения государыни никто не имел права войти в кладовую. Правда, она иногда заходила туда, но только по приказу старухи: брала, что велено, и выходила, провожаемая ее подозрительным взглядом. И теперь, прежде чем войти, она обернулась и посмотрела на постель. Старуха спала. Решив, будь что будет, дастарханщица вошла в кладовую. В этой большой просторной комнате хранились богатства старой государыни — многочисленные сундуки, шкатулки с драгоценными камнями и золотыми вещами. Женщина хорошо знала расположение вещей в кладовой, поэтому из осторожности притворила дверь в спальню. Но то ли второпях, то ли с испуга, она нечаянно хлопнула дверью. От стука мать эмира проснулась и спросила: «Кто там?» Женщина застыла на месте, не зная, что делать. Она проклинала себя за то, что, не довольствуясь тем, что удавалось стащить днем, захотела теперь, ради свадьбы дочери, ночью взять какую-нибудь золотую вещь подороже, — и вот попала в беду. Если старуха позовет ее, сбегутся служанки, найдут ее в кладовой — тогда она всего лишится и угодит в тюрьму.

Минуты казались ей годами. Но старуха государыня, почесавшись, повернулась на другой бок, и опять послышалось ее мирное посапывание. «Слава богу», — вздохнула дастарханщица. Но и теперь еще она не осмеливалась пошевельнуться, даже дышать. Вдруг, в эту самую минуту, с другой стороны, за дверью, которая вела из кладовой в помещение, где хранились одеяла и разные другие вещи, послышался шорох, чьи-то шаги, кто-то попробовал дверь, словно хотел убедиться, заперта ли она. Дверь была закрыта на цепочку и не поддалась. Потом послышалось чирканье спичек, и темная кладовая вдруг озарилась пламенем.

Женщина сначала ничего не поняла и словно окаменела. Потом ум ее сработал, она поняла злое намерение, громко закричала, ногами затоптала горящую тряпку и, открыв цепочку, вбежала в соседнее помещение. Там было полутемно, но свет, проникавший через окна, помог ее глазам, привыкшим к темноте, разглядеть убегающую.

— Стой! Стой! — кричала она.

Убегавшая споткнулась у двери в коридор и упала. Дастарханщица бесстрашно бросилась на нее.

Тут, услышав крик, проснулась мать эмира, и на ее зов прибежала служанка, сидевшая в передней. Вдвоем с дастарханщицей они схватили поджигательницу, притащили ее в комнату государыни и бросили возле постели. При свете лампы, которую зажгли, увидели, что это была личная служанка Оим Шо.

— В чем дело? Что случилось? — спросила, дрожа от страха, старуха.

— Да стану я жертвой за вас, матушка-государыня! — сказала ободренная неожиданным оборотом дела дастарханщица. — Оказывается, в книге судьбы моей было записано доброе дело! Если бы я чуть опоздала, то и вы и дворец сгорели бы…

— Почему сгорели бы? Объясни толком. Кто это? — нетерпеливо допрашивала старуха.

— Это личная служанка Оим Шо, — объяснила женщина. — Она пришла поджечь вас, ваше высочество.

Услышав это, ошеломленная старуха в испуге села на постели.

— Господи помилуй, господи помилуй! — повторяла она. — Да объясните же мне все по порядку. Говори ты одна. Что тут было?

— Пожалуйста, — сказала дастарханщица и рассказала, что будто бы она вошла в спальню проведать государыню, встала около постели, чтобы посмотреть, почему государыня беспокоится во сне, и вдруг услышала, что кто-то тянет дверь кладовой, запертую на цепочку. Тогда она решила пойти в кладовую — и хорошо, что вошла, потому что горящая тряпка, подброшенная этой девчонкой, уже начала пылать. Ну конечно, она, рискуя жизнью, самоотверженно потушила пламя и с большим трудом задержала и привела сюда преступницу…

— Говори же, кто ты такая и почему сделала это? — сказала старуха. Служанке Оим Шо, хоть она и была ей предана, теперь не оставалось ничего, как сознаться простите меня, матушка! — сказала она. — Простите мне, глупой и несчастной, этот грех, я всю жизнь буду рабой вашей!

— Попалась и теперь раскаиваешься? — возмущалась дастарханщица Да если бы я не потушила огонь, который ты принесла, знаешь, было бы?

— Линю, знаю… Я виновата… — Говорила служанка и плакала.

Старухи заставила испуганную девушку все рассказать подробно, а узнав, страшно разгневалась. Она не могла усидеть на постели, вскочила, сама надела на себя платье, била кулаками по голове и по шее несчастную служанку, приказала сразу отвести ее в тюрьму. Девушка кричала и билась, молила о прощении, но что толку? Старуха велела тотчас же разбудить Оймулло Танбур. Сонная, прямо с постели, Оймулло Танбур вошла, ничего не понимая.

— Пишите! — сказала ей старуха. — Его высочеству эмиру Алимхану. Пишите…

Оймулло поклонилась, взяла перо и бумагу и вопросительно взглянула на старуху. От странного гнева глаза старухи налились кровью, побелевшие губы дергались. Она диктовала жалобу своему сыну: подлая Оим Шо совершила покушение на ее жизнь, на ее дом и имущество… Если, получив это полное ужаса известие, эмир не расстанется с несчастной злодейкой, то мать его умрет от горя и кровь ее падет на голову непослушного сына… В конце письма старуха приложила свою печать и приказала тотчас отправить его в загородный дворец.

На другой день эмир послал Оим Шо бумагу о разводе, а через неделю подарил ее в жены своему военачальнику Саидбеку, человеку уродливому, грязному, грубому и развратному.

Самыми мрачными днями в жизни Оим Шо были те пять месяцев, какие она провела в доме Саидбека Отец ее умер, не в силах перенести то, что с ней произошло. Саидбек сам возил ее на траурные обряды, а к вечеру привозил обратно; таким образом, проплакав в течение трех дней в отцовском доме, она была заперта в доме своего нового мужа. У Саидбека было три жены, и каждая имела свое отдельное помещение. С появлением в доме Оим Шо Саидбек перестал посещать своих старших жен. Они сгорали от ревности и днем, когда Саидбек уходил во дворец к эмиру, всячески старались отравить ей жизнь. Оим Шо пыталась образумить их.

— Дорогие женщины! — говорила она. — Вы же сами видели, что меня сюда привезли насильно и этот брак — мое горькое несчастье. Чем дальше супруг будет от меня, тем легче мне будет. Я сделаю все, что могу, чтобы пореже видеть его лицо.

К ее радости, эмир послал Саидбека по какому-то делу в Гиссар, и он пропадал там два месяца.

Затем приехал, и опять начались мученья Оим Шо. Но терпела она его на этот раз недолго — только месяц. А потом произошла революция.

— Милая моя Фируза, — говорила Оим Шо, рассказывая ей о всех своих злоключениях. — Еще до переворота, еще до начала войны я решила избавиться от Саидбека. В его доме, как в могиле, я не только не знала ничего, что делается на свете, не знала, что совершается революция, но я даже о себе думать не могла. И сам Саидбек, и все вокруг так были противны, что сама жизнь мне опостылела. Как-то ночью его не было. В доме все спали. Только я не спала и плакала. И вдруг мне пришло в голову: разве не лучше умереть, чем так жить? Я стала искать полотенце, чтобы сделать петлю и повеситься где-нибудь. Вышла в переднюю и тут увидела забытые кем-то паранджу и чашмбанд. Мою паранджу Саидбек спрятал и держал в сундуке под замком… И что ты скажешь? Увидев эту паранджу и чашмбанд, я подумала: зачем же мне умирать? Нет, я буду жить, я еще увижу гибель моих врагов! Я взяла паранджу и чашмбанд, тихонько прокралась к воротам. Меня никто не видел, все спали как мертвые. Но ворота на улицу были заперты, и привратник спал на суфе рядом. Услышав мои шаги, он поднял голову и спросил: «Кто тут?» Я, волнуясь, пробормотала: «Я — Гульмах, у младшей жены господина схватки, я иду позвать повитуху». Привратник, ворча, встал, открыл ворота и выпустил меня. Я вздохнула с облегчением и побежала по улице.

Но, увы! Я тут же попалась. Проклятый Саидбек как раз возвращался домой, увидел, что из его ворот вышла женщина, заподозрил что-то неладное и остановил меня: «Эй, кто тут? Куда идешь?»

Я и ему хотела сказать то же, что сторожу, но он насильно открыл мое лицо, узнал, ударил, втащил во двор и, подняв всех на ноги и обругав, сказал, что сейчас ему некогда, а когда вернется, то меня накажет. Меня отвели и заперли в маленькой комнате, где он жил зимой.

Я удивилась: что за спешное дело, куда ушел этот пес, даже не отдохнув? Лишь после его ухода я услышала, как женщины говорили «газават, газават». Я сказала себе: неужели джадиды наконец объявили войну эмиру? Или опять, как когда-то пошумят и разойдутся? Я не спала всю ночь, плакала и еле дождалась дня. Утром я услышала пушечные выстрелы. Сначала подумала, что стреляют сарбазы эмира, но потом догадалась, что идет сражение. Пушечная канонада постепенно приближалась.

Наверное, никому в то утро пушечные выстрелы не были так приятны, как мне. Каждый выстрел, каждый удар был мне радостной вестью, возвращал меня к жизни. Наконец дверь открылась, вошла стряпуха с дастарханом и чайником.

От нее я узнала, что началась война, Саидбек ушел воевать. «Дай бог, чтобы не вернулся!» — сказала я. Стряпуха ничего не ответила, вышла и заперла дверь на цепочку.

На третий день войны в кладовую при мехманхане попал снаряд и разрушил ее. Весь двор и все наши комнаты наполнились удушливым дымом. От взрыва я потеряла сознание. А когда открыла глаза, увидела, что кусок стены в комнате; где я была заперта, отвалился и образовалось отверстие. Со страха я невольно кинулась к этому отверстию и вылезла во двор, наполненный дымом. Перепуганные женщины попрятались в подвал, никого не было видно. Оглядываясь по сторонам, я опять увидела чью-то паранджу, висевшую на столбе под навесом, схватила ее, набросила на голову и побежала к воротам. Вижу, ворота открыты, никого нет. Я выбежала на улицу и, слава богу, живая и невредимая добралась до отцовского дома.

Удивительно! — сказала Фируза, с интересом выслушав рассказ Шо. И вы ничего не знаете, что сталось с Саидбеком?

Ничего не знаю! — сказала Оим Шо. — Если бы знала, сама бы властям. Вчера я слышала, что Саидбек убежал с эмиром. Не им, правда ли.

Ну ладно, как бы там ни было, вы теперь избавились от всех своих, опить вы в своем доме, у родной матушки… сто тысяч раз благодарю бога! — сказала мать Оим Шо.— Бог услышал мои мольбы! Хамрохон избавилась от своего злодея и вернулась домой. Больше мне ничего не надо… Хлеб у нас есть, нуждаться не будем…

Оим Шо пояснила:

— Все наше имущество конфисковано. И то, что было у меня в доме Саидбека, и то, что матушка сохранила, — все взяли. Только старая утварь домашняя да вот эта одежда и остались. Но хорошо, что не тронули закрома, а то пришлось бы с голоду помереть…

— И при эмире испытали мучения, и при свободе не сладко. Такова уж, видно, наша судьба, — сказала старуха. — Оимхон, встань, завари чаю.

— Не нужно, — отказалась Фируза, — не беспокойтесь. Уже поздно, мне пора.

— Какое же тут беспокойство? — сказала Оим Шо, вставая. — Хоть у нас все отобрали, мы можем дорогой гостье дать чаю.

— Спасибо! — сказала Фируза и смущенно подумала: неужели надо было все отбирать у этих женщин?

Когда Оим Шо вышла заваривать чай, мать сказала:

— Она не говорит, а сердце у нее болит, я знаю… Вы сама женщина семейная и знаете, как трудно женщинам без мужчины в доме, без денег и без имущества…

Что будет с нами?

— А братья ее где?

— Не знаю, — сказала старуха, — никаких вестей нет. Оба были в Гиссаре, да сохранит их бог от бед и несчастий! А пока их нет, что мы будем делать?.. Если бы бог не дал ей красоты! От ее красоты и при эмире нам не было покоя, и теперь…

— А теперь почему? Теперь никто не может на нее посягать!

— Эх, не знаете вы! — сказала старуха тихим голосом. — Два дня, как новая власть пришла, а уже, прослышав про Оим Шо, стали присылать людей.

— Неужели? — удивилась Фируза. — Кто же? Откуда присылали?

— Вы — свой человек, и я вам скажу, может быть, вы что посоветуете. Есть, говорят, большой начальник, джадид, зовут его Ходжа Хасанбек, под его началом целая большая контора, говорят. Так он вчера присылал человека, сватает Оим Шо, обещает вернуть имущество и денег дать — на свадьбу. Что вы скажете? Соглашаться нам? Все-таки лучше, чем одной жить, а? Будет какая-то защита и опора?

Фируза и удивилась и рассердилась. Удивилась потому, что в такое трудное время, когда еще не утвердилась Советская власть, когда кругом враги новой жизни и люди эмира точат ножи, — в такое-то время председатель ЧК, вместо того чтобы днем и ночью быть начеку, не пить, не есть, защищать революцию, хочет под шумок взять себе молодую красивую жену… А рассердилась потому, что такое поведение унижает Советскую власть, люди будут думать: какая же разница между старой и новой властью? Ясно, что и имущество женщины конфисковано для этой грязной цели.

— Нет, я не советую! — резко сказала Фируза без всяких объяснений. — Получится так, что, спасаясь от дождя, вы хотите встать под водосточной трубой! Бедная Оим Шо только что освободилась от одного многоженца, только свет увидела, а вы хотите, чтобы она опять пошла за старика, за нелюбимого, стала второй женой? Еще найдутся для нее мужья, лишь бы была здорова.

— Боюсь, если мы откажем, беда будет!

— Ничего не будет! Будьте спокойны! По советскому закону никто не может вас притеснять.

Мужчина и женщина равноправны.

В комнату вошла Оим Шо, расстелила перед Фарузой дастархан, поставила поднос со сластями, налила пиалу и подала ей.

— У нас еще виноград есть, — сказала мать.

— Ах да, в самом деле. — Оим Шо встала, пошла в переднюю и принесла поднос с виноградом. — Это свой виноград, покойный отец сам сажал.

Фируза взяла небольшую гроздь.

— Сладкий, — сказала она. — Спасибо! Мой совет вам: не делайте снова горькой вашу жизнь. Ходжа Хасанбек — человек старый, у него жена и дети… Ваши дни опять станут черными.

— Мне противно замужество! — сказала Оим Шо. — Два раза я была замужем и никакой радости не видела. Но говорят, что укушенный змеей и веревки боится… Испытав столько мучений и лишений, мы теперь всего боимся. Пусть бы он пропал совсем! Как-то я пошла купить чая и сахару и видела, как он проехал в фаэтоне; люди сказали, что это и есть Ходжа Хасанбек, председатель ЧК… Облезлый коршун! Неужели уж никого не нашли другого, что его сделали главным?

— Ходжа Хасанбек — революционер, власти его ценят, — сказала Фируза. — Но то, что он присылал к вам сватов, мне не нравится… Так не поступает хороший человек. Я скажу дяде Хайдаркулу…

— Нет, нет, дорогая! — испугалась мать Оим Шо. — Никому не говорите, это секрет. Если вы не советуете, мы сами вернем ему подарки и откажемся, найдем какой-нибудь предлог.

— А кто это Хайдаркул? — спросила Оим Шо.

— Дядя Хайдаркул работает в Центральном Комитете партии и к ЧК имеет отношение. Ну ладно, раз вы не хотите, я не скажу ему. Но знайте, времена насилия прошли и никто не смеет вас притеснять.

— А вещи-то ведь отобрали, — сказала старуха.

Фируза опять смутилась, молча взяла пиалу и принялась за чай.

Ваши вещи отобрали, наверное, по недоразумению, — сказала она наконец. — Когда начинается пожар — горит все подряд, и сухое и сырое, говорят. Я скажу дяде Хайдаркулу, он проверит и, может быть, что-то сделает.

Поговорив еще минуту, Фируза попросила разрешения уйти.

Старуха прочитала молитву. Оим Шо проводила Фирузу до ворот и накинула на нее паранджу.

Было уже темно, на улицах почти не было прохожих. Возле медресе Мири Араб стояли караульные с фонарями в руках. Фируза узнала среди них Лео. Он поджидал ее, разговаривая с солдатами.

Здравствуйте! — сказала она, подняв чашмбанд — она не закрывала лицо перед русскими солдатами.

Жду тебя, сказал Асо. — Дядя Хайдаркул отпустил нас.

— В Коплон через два-три дня, — сказал Асо. — А сегодня шулон!

— Что такое шулон? — засмеялась Фируза

— Шулон значит отдых, покой, нет работы!

— Боевая твоя жинка, — сказал один из солдат Асо. — Молодчина!

— Что он говорит? — спросила Фируза.

— «Твоя жена — байская дочь, — говорит, — отвечал со смехом Асо.

— Сам ты байский сынок! Пошли!

— Идите, товарищи! — сказал Асо солдатам, и они ушли.

Оим Шо и ее мать зажгли маленькую семилинейную лампу и продолжали беседу за чаем. У них не было секретов друг от друга, они все говорили друг другу и находили в этом утешение. Мать, хоть была стара, сердцем оставалась молодой: она была деловая и находчивая женщина. Если бы она знала, какой ураган бушевал в Бухаре, то, вероятно, сумела бы разобраться во всем и дать дочери хороший совет. Но она была так отгорожена от всех событий, жизнь ее так ограничена стенами дома, что ее опыт не мог сейчас пригодиться.

А ее дочь Оим Шо, пройдя через душевные испытания, перенеся невзгоды и унижения, как будто совсем сникла. Теперь где-то в глубине сердца еще бунтовала молодая кровь, и это усиливало тоску и боль.

Она ждала революции, потому что понимала: революция разрушит трон эмира, уничтожит гнет и насилие. Поэтому она с радостью встретила революцию, и первое, что получила от нее, было освобождение от Саидбека и свидание с матерью. Но теперь к этой радости примешивались новые печали… Она не знала, что делать, куда пойти.

— По-моему, Фируза права, — сказала она матери Действительно: убегая от дождя, попадем под желоб.

— Говорит-то она верно, — сказала старуха задумчиво, — но бог ее знает…

— Как, вы не верите Фирузе?

— Нынче такое время, что никому не надо верить! Кто знает, может быть, Фируза сама из тех людей… ведь она говорила, что у нее дядя Хай-даркул работает не то в ЧК, не то еще где-то…

А вдруг ее послали выведать у нас что-то?

— Выведать? — удивилась Оим Шо. — А ведь в самом деле она расспрашивала про Саидбека… Неужели она подослана… О боже!

— Что ни говори, а ведь ты была женой эмира, как же им не сомневаться в тебе?

Оим Шо вздохнула и замолчала. Ведь Фируза сама была невольницей при дворе эмира, свидетельницей самых черных дней Оим Шо и по мере сил старалась ей помочь… Так что же теперь она хочет выведать у нее? Как может входить в дом с тайными черными намерениями? Что за люди на свете! Не понимают, что женщина всего несколько дней как освободилась и дышит свободно! Ведь она никому не причинила зла, никого ничем не потревожила… Почему же ее беспокоят?!

— Если он исполнит то, что обещает, если станет нам защитой и опорой, почему тебе не согласиться? — сказала мать и, помолчав, прибавила — Ведь он главный у джадидов, начальник ЧК, он имеет право распоряжаться как хочет… Лучше уж быть в беде, чем ждать беды, говорят…

— А если я не соглашусь? Если мы откажем и отошлем назад его подарки, что он сделает?

— Он может оклеветать нас. Он, наверное, знает, где Саидбек, куда он спрятал золото, накопленное при эмире…

— Пусть клевещет! Он сам станет жертвой клеветы! Он не может отобрать небо у меня над головой и землю у меня из-под ног!

— Может, — сказала мать, и слезы потекли из ее глаз. — Он может сделать все что угодно… Да не допустит этого бог, но вероломный враг может так сделать, что человек света божьего невзвидит. Ты уже не молоденькая девушка, в твоем возрасте нехорошо без мужа. А может быть, с этим человеком ты найдешь счастье и успокоишься…

Оим Шо задумалась, потом встала.

— Ладно, давайте спать, утро вечера мудренее! Говорят ведь, что ночная забота днем покажется смешной. Может, солнышко рассеет наши печали.

— Хорошо, — сказала старуха, тоже вставая. — Я прочитаю намаз, а ты постели нам постель и ложись, дочка.

Старуха вышла во двор. Ночь была темная, но все небо в звездах. Огонек коптилки мерцал в проходе.

Оим Шо прибрала в комнате, постелила две постели, легла на свою и задумалась, стала сама себя разжалобливать. В мире-де не было никого несчастнее нее! У Лейли был Меджнун, они любили друг друга чистой любовью. Какое это было счастье! Ширин любили двое, оба герои, они отдали ей свои сердца. Ширин с Хосровом была счастлива, а Фархад умер о г любви — как это прекрасно! Каждая девушка в Бухаре, каждая нищенка может иметь друга и быть счастливой по ночам… А она… ни зерно, им солома! Сердце ее кровью обливается, ждет друга и не находит. Ей бы юношу под стать, любимого, верного… Она пела бы ему газели, песни слагала бы, расцвела бы от любви к нему… Но где он? Где этот желанный возлюбленный? Она мечтала о розе, а наткнулась на шипы, жаждала мода, а получила яд. Она ждала стихов и ласковых слов, а услышала только оскорбления; сердце готово было раскрыться для любви, а на долю ему достались тоска и горечь… Она ждала революцию, надеялась, что жизнь переменится, но о переменах ничего не слышно. Неужели правду поэт:

Когда ковер судьбы сплетен из черных нитей,

И в Мекке вы его не   отбелите!

В чту минуту вошла старуха и, услышав эти слова, произнесенные Оим Шо, сказала в ответ:

Достиг я милости Иосифа под старость,—

Так за долготерпенье мне воздалось.

Глава 5

Хайдаркул и Сайд Пахлаван от Мазарских ворот прошли на Ячменный базар и, миновав медресе Кукельташ, достигли входа в мечеть Магок Сайд Паклаван не увидел по пути никаких следов войны: улицы, базары, медресе и караван-сараи, хаузы и сама мечеть Девонбеги — все было внешне таким, как и до революции. Но лавки почти все были закрыты, да на улицах меньше народу.

Куда же подевались ваши лавочники? — спросил Сайд Пахлаван Все лавки закрыты щитами, а?

Если бы они были моими, все лавки были бы базар кипел бы Увы Это лавочники благородной Бухары. Они испугались революции, сбежались и попрятались в мышиные норы.

Разве новая власть запрещает торговать? А где же люди будут покупать то, что им нужно?

— правительство еще не запретило частной торговли. Объявлено, чтобы владельцы лавок занялись своим обычным делом. Но торговля с иностранцами будет в руках правительства. Лавочники могут закупать товары у государства, а потом продавать народу.

А само правительство разве не может открыть лавки?

— Откроет постепенно будет много государственных лавок… Потом кооперативные.

А это что такое?

— Люди сложатся деньгами, создадут общества — кооперативы И для своих членов будут привозить и продавать дешевый товар.

— А прибыль, что же, будут делить?

— На прибыль откроют еще лавки, снизят цены на товары.

— Это хорошо!

— Да, в будущем намечено много хороших дел. А пока надо с врагами покончить.

— Да ведь враги уже все уничтожены? Эмир убежал, другие попались в руки новой власти… Кто смеет поднять голову против нее?

— Есть еще всякие люди, есть друг! Ну, зайдем ко мне и побеседуем!

Они прошли под куполом Саррофон и направились к хаузу Рашид, к караван сараю, где торговали кожами Хотя на улицах и в торговых рядах не произошло заметных перемен, все же Сайд Пахлаван сразу почувствовал, что здесь все стало другим, словно сам воздух переменился. Повсюду развевались красные знамена, расклеенные везде лозунги звали людей к новой, свободной жизни. И на лицах у людей — особенно у молодых — победное и радостное выражение. Многие и одеты по-новому в куртки и шаровары, на рукавах у них красные повязки. Красный цвет так и горел вокруг Сайд Пахлаван почувствовал, что он сам словно начинает дышать воздухом революции, напоенным свежестью, чистотой и радостью. Этот воздух делал стариков молодыми, а молодым прибавлял силу.

Хайдаркул повернул к широкому подъезду, над воротами которого на цветном щите арабскими и русскими буквами было написано, по-видимому, название учреждения, а по обеим сторонам прибиты два красных флага. Сайд Пахлаван постеснялся спросить у Хайдаркула, что это за учреждение. Они вошли в комнату с деревянным полом; в глубине ее стоял большой стол, напротив него у окна стол поменьше и несколько стульев. Роспись стен и лепные украшения комнаты, большие и малые ниши были как при прежнем хозяине.

Хайдаркул прошел к большому столу, сел в кресло с подлокотниками, просмотрел бумаги, лежавшие на столе, прочел некоторые из них, потом обратился к Сайду Пахлавану, который все еще стоял, рассматривая комнату:

— Садись же, что ты стоишь?

— Это дом какого-нибудь бая, наверное? — спросил Сайд Пахлаван.

— Да, это был дом крупного скупщика каракуля. Ну, рассказывай, как твои дела, как здоровье?

— Здоровье, слава богу, неплохое… А дела…

— Кошелек пустой?

Трудно жить?

— Лучше и не спрашивай, друг. Думал, в этом году освобожусь от долгов, да, кажется, не выйдет это.

— Не ты один, брат. Тысячам бедняков в деревне есть нечего. А у кучки толстопузых в городе и у кишлачных баев пороги из золота… Революция должна все это изменить, разрушить до основания. Теперь пришло время беднякам порадоваться, трудящиеся должны вздохнуть легко.

— Да с чего же? Вот я, например, малоземельный дехканин…

— Получишь земли вдоволь! — перебил Хайдаркул Сайда Пахлавана. — Правительство землю тебе даст, семян для посева, ссуду без процентов…

— Быков даст?

— Если найдет нужным, и быков даст…

— Всем, всем?

— Тем, кто нуждается, тем, кто работает…

— Коли так, революция для бедняка радость! Постой-ка, а что будет с водой? Опять будем драться за воду? Революция ведь не может заставить дождь пролиться, наполнить арыки?

— Может! — решительно сказал Хайдаркул.

Сайд посмотрел на него, — шутит, что ли? Но Хайдаркул казался очень серьезным. Сайд Пахлаван удивился и больше ничего не стал спрашивать. Хайдаркул подумал минуту и сказал:

Можно реки перекрыть, и наполнить арыки, и покончить с раздорами из-за воды… все можно. Только сначала надо нам укрепиться. — Он встал и говорил, расхаживая по комнате.

Но ведь революция уже совершилась, — сказал Сайд Пахлаван, — мир вы прогнали, сами стали хозяевами; и казна, и Арк, и канцелярии ксиикалона, и управление миршаба — все теперь ваше, чего же много чего! — улыбнулся Хайдаркул, обернувшись к Сайду. — эмира это начало дела. Корешки-то эмирата, хоть и подгнили, глубоко сидят. Мешают работать, сеют разруху и беспокойство…

Еще трудно их отыскать и вытащить…

— Если власть сильна, ее глаза должны все видеть!

— Наша власть сильна! — сказал Хайдаркул. — Но кто знает, может, и среди нас есть эти корешки… Я слышал, ревком назначил Асада Мах-сума председателем комиссии по борьбе с басмачеством. Без проверки, без совещания назначил…

— Я не знаю, что такое ревком, объясни-ка мне, друг, — сказал Сайд Пахлаван.

Хайдаркул вдруг расхохотался.

— Вот так молодец! — сказал он, хлопнув Сайда по плечу. — Я-то думал, что ты большой революционер, а ты, оказывается, не знаешь даже, что такое ревком!

— Что же делать — деревенщина…

Хайдаркул по возможности просто объяснил, как строится новая власть — правительство и партия. Потом добавил:

— Сейчас в рядах правительства и даже среди членов партии есть разные люди. Я лично некоторым из них не верю. Вот газета «Бухоро ахбори»— в ней как в зеркале это отражается. — Хайдаркул взял со стола газету и пробежал глазами. — Жаль, что ты неграмотный! Вот смотри — это номер от пятнадцатого сентября 1920 года. Тут есть приказ на узбекском языке, понимаешь? Вот он:

«Совет назиров Бухарской Советской Республики на основании того, что некоторые административные работники эмирской власти не выступали против советского правительства, а, наоборот, помогали ему и выразили желание для укрепления новой народной власти войти в ряды советского правительства, постановил:

1. Те, кто были административными работниками при эмире, но признали теперешнее советское правительство и хотят войти в ряды народного правления, считаются помилованными, т. е невиновными. 2 Бывшие административные работники, которые в настоящее время обязались проводить в жизнь мероприятия и законы революционного правительства, могут оставаться на своих местах.

3. Если же кто-нибудь из этих лиц не выполнит своих обязанностей и изменит новой власти, он будет предан суду революционного трибунала

За председателя Центрального революционного комитета

Орипов

Председатель Совета назиров Файзулла Ходжаев».

Понял, что это значит?

Сайд Пахлаван покачал головой.

— Это значит, — сказал Хайдаркул, — что теперешнее правительство идет на уступки и частично принимает на работу тех, кто работал и при эмире. Другого выхода нет. Своих людей не хватает или же они еще не могут работать. Например, возьмем тебя: ты неграмотный, не умеешь ни читать, ни писать, а другой еще хуже тебя. А дело-то выполнять надо!

— Ну ладно! — сказал Сайд Пахлаван. — Но ведь эти старые правители и управлять будут по-старому, как раньше делали. Значит, и новое управление не будет отличаться от старого.

— Нет, не так! Они должны идти по нашему пути, делать то, что мы им покажем. Но поскольку они «бывшие», то, конечно, доверять им вполне нельзя… Могут и какой-нибудь фокус выкинуть… За ними надо следить…

— Разве за всеми уследишь?

— В том-то и дело! Трудно, очень трудно! Но нет таких трудностей, какие мы не одолеем. «Мужчина тот, кто никогда не теряется», — говорим мы…

— Если бы эмир не перебил столько джадидов, вам было бы легче.

— Возможно… — сказал Хайдаркул, помолчал, прошел к столу и сел на свое место. — Вчера младобухарцы пошли вместе с нами — большевиками. Не з-наю, что из этого получится… Наверное, сейчас это нужно.

— А что ты начал говорить про Асада Махсума?

— Асад Махсум — отчаянный головорез, вспыльчивый, резкий, легкомысленный… Такому человеку, хоть и говорят, что он энергичный, боевой, поручать председательство в военной комиссии опасно. Ему прикажешь принести чалму, а он принесет с ней вместе голову.

— Да, по виду он таким и кажется, — сказал Сайд Пахлаван.

— А говорю я это потому, что хочу сделать тебе одно предложение.

— Ну-ка, — сказал, усмехнувшись, Сайд Пахлаван, — ты, верно, хочешь мне предложить тоже стать членом правительства?

— Да, — серьезно сказал Хайдаркул. — Я хочу тебе предложить, чтобы ты бросил все свои дела и шел нам помогать!

— Чем я могу тебе помочь, я — неграмотный человек? — Сайд тоже стал серьезным. — Если бы я смог это сделать, я бы жизни не пожалел.

— Грамотность тут не обязательна, — сказал Хайдаркул. — Я хочу тебя послать к Асаду Махсуму. Да, да, не удивляйся! Асад Махсум сейчас в загородном саду эмира, в Дилькушо, собрал отряд, вооружил и как будто собирается воевать с нашими врагами.

Я не доверяю этому человеку. Боюсь, что он от имени Советского правительства будет творить безобразия. Ты будешь при нем моим глазом. Если мы не будем следить за ним, он может бог знает что натворить.

— Так, — сказал Пахлаван, — но ведь для этого надо быть свободным человеком, а я человек семейный, ты сам знаешь, у меня жена, дети… Если я пойду служить к Асаду Махсуму, что станет с моей семьей, с хозяйством?

Переезжай в город! За семьей, за домом мы присмотрим. Твой Мирик уже большой, не беспокойся.

Мне однажды Наим Перец из нашего кишлака, — сказал задумчиво Спид Пахлаван, — говорил, что Асад Махсум велел ему подобрать людей, кому можно доверять, и привести их к нему на службу… Наим мне доверил, вот и предложил…

Так еще лучше! — обрадовался Хайдаркул. — Я знаю Наима, он сейчас ходит в приближенных у Асада. И тебя Асад приблизит к себе. Ты должен хорошо служить ему. А когда ты станешь близок к нему, Будешь ему советовать, остерегать его от дурных поступков. Ну, а если что-нибудь плохое, будешь мне сообщать, в ЧК, и мы примем меры Во всяком случае, если ты будешь около него, я буду спокойнее. Что? Ну что ж… некоторое время Сайд Пахлаван распрощался с Хайдаркулом и ушел. День уже клонился к вечеру, на улицах становилось тише. Сайд Пахлаван направился к галантерейным рядам, чтобы пройти к Лесному базару, в дом своего зятя.

В квартале Коплон было несколько казенных домов, в которых раньше жили сановники и родственники эмира. Теперь в этих домах разместили гарем эмира, бежавший было в Вабкентский район, но схваченный там и привезенный в Бухару… Мужчин, сопровождавших гарем, поместили в одном доме, женщин, во главе с матерью эмира, — в другом. Вокруг дома и в воротах стояли милиционеры с винтовками, никто не мог выйти и войти без особого разрешения. Через месяц после того, как был привезен гарем эмира, Фируза, по поручению Хайдаркула, пришла в квартал Коплон, в один из этих домов.

Но караульные не пропустили ее.

— Я из ревкома, вот мое удостоверение, — говорила она начальнику караула, показывая бумагу. — Товарищ Хайдаркул прислал меня сюда на работу.

— Возможно, что это и так, — отвечал начальник караула, высокий мужчина с длинными усами. — Но для входа в этот дом надо специальное разрешение. Таков приказ.

— Я — жена Асо, вы же его знаете. Мне нужно срочно начинать тут работу. Пропустите меня!

— Нельзя, сестра, не пререкайся!

— Мне можно! Я должна войти в этот дом и приняться за работу.

— Этого я не знаю.

— Так узнайте! Для того вас и назначили командиром.

— Эти разговоры ни к чему не приведут.

Пока они спорили, подошел Хайдаркул и сказал:

— Пропустите ее, пусть войдет! Я ее послал, но забыл дать разрешение!

Начальник караула поздоровался с Хайдаркулом и разрешил Фирузе войти в дом. Фируза в гневе быстро направилась к проходу, но потом остановилась и вернулась к Хайдаркулу, который разговаривал с начальником.

— А что мне делать? — спросила она. — Как их делить? — служанок в одну сторону, жен и знатных женщин — в другую?

— Ты войди, познакомься, скажи госпожам, чтобы собрались в комнатах, а служанок собери на дворе. Те, что захотят уйги, пусть пройдут на террасу, я приду и составлю список.

Фируза вошла. В большом дворе было несколько помещений с подвалами и мансардами, образующими второй этаж Как только Фируза появилась, к ней бросились служанки, невольницы, окружили ее, обнимали, целовали и засыпали вопросами:

— Фируза, как хорошо, что ты здесь! Здорова ли?

— Ты, говорят, у джадидов работаешь? Ты на свободе?

— До каких пор нас тут будут держать? Не знаешь?

— Неужели эмир убежал! А его поймают?

— Это правда, что с женщин будут снимать паранджи? Ты ведь в парандже!

Фируза отвечала, как умела:

— Эмир убежал, наши войска его преследуют, не сегодня завтра поймают. Советская власть всем подарит свободу. Теперь уже не будет ни господ, ни служанок. Если госпожи захотят пить, сами пойдут к хуму, а если в хуме воды нет, то хоть бы у них горло пересохло от жажды, никто им не будет прислуживать. Коли проголодаются, пусть засучат рукава и замесят тесто, испекут хлеб и едят. Никто не станет для них печь хлеб… Теперь говорят не «джадиды», а младобухарцы… А всех людей эмира, чиновников, «казиев, миршабов, всех прежних наших угнетателей теперь называют контрреволюционерами. Правительство всех контрреволюционеров арестовало — кушбеги, казикалона, раиса, миршаба, всех их на днях будут судить, присудят к наказанию… А теперь вот какое дело: я пришла вам сказать, что сейчас сюда придет дядя Хайдаркул, он большой начальник и всех вас запишет в список…

Последние слова Фирузы вызвали всеобщее волнение.

— Почему, почему сюда придет посторонний мужчина?

— Зачем будет записывать в список?

— Кто такой Хайдаркул?

— Почему он придет на женскую половину?

— Ты, видно, не только сама стала джадидом, но хочешь и нас всех сделать джадидами?

— Мы — мусульманки и не отречемся от нашей веры! И так далее и тому подобное…

Фируза тотчас раскаялась в своих словах, растерялась и онемела. «Господи, — думала она, — как я нелепо поступила, как глупо, зачем сказала о списке? Как теперь добиться, чтобы они выслушали меня?..»

— Это что за крик? — сказала вышедшая из кухни высокая женщина, главная дастарханщица гарема.

Тяжелая, безобразная, нескладная, она только за свое умение распоряжаться и угодничать перед госпожами получила должность от матери эмира. В гареме ее боялись и сторонились. Даже теперь, когда эмир сбежал, а мать эмира стала бездомной, эта женщина не утратила своего высокомерия.

Услышав ее голос, женщины, что собрались вокруг Фирузы, замолчали и отошли в сторону.

— А это кто такая? Э, да ведь это наша девушка-водонос! — сказала она, сделав несколько шагов к Фирузе. — Зачем ты пришла? Мало тебе, что навлекла на головы мусульман такую беду, так еще пришла сеять смуту среди служанок ее высочества?

— Ваши высочества кончились вместе с Арком, с дворцом, со всем вашим гаремом! — сказала с презрительной усмешкой Фируза. — И все ваши интриги кончились, и все ваши интриганы пропали, а тех немногих, что еще остались, подобно вам, мы тоже уничтожим, госпожа дастарханщица! Да-да, собирайте ваш дастархан да читайте отходную молитву!

— Ой, я умру! — воскликнула одна из служанок. Дастарханщица от гнева и злобы то краснела, то зеленела; по привычке она хотела наброситься на Фирузу с кулаками, но вдруг кто-то потянул ее сзади за край платка. Дастарханщица обернулась и увидела, что старшая жена эмира, закусив губу, знаком приказывает ей замолчать. Она молча отступила назад, а жена эмира, выйдя вперед, учтиво поздоровалась с Фирузой.

— А, дочь моя, как поживаешь, здорова ли? Господин Хайдаркул тебе дядей приходится? Очень хорошо… Передай ему от нас поклон. Если он захочет составить списки, пожалуйста. Мы войдем в комнаты, там, из-за дверей, будет удобнее…

Фируза хотела что-то ответить, но снаружи ее позвали, и она сказала только:

— Хорошо сейчас я вернусь и все объясню.

После ее ухода жена эмира стала бранить дастарханщицу:

— Ты совсем рехнулась! Ты что, хочешь навлечь на нас еще большие несчастья?

— Я не знала, государыня…

— Так знай! — сказала строго жена эмира и ушла в комнаты.

А госпожа дастарханщица, как змея с разбитой головой, не знала, на ком сорвать свою злость. Вдруг ее взгляд упал на Ойшу.

Это была девушка лет шестнадцати, высокая, с изящной фигуркой, белокожая, красивая, свежая лицом. Всего за каких-то месяца три до начала войны гиждуванский амлякдар подарил ее эмиру. Оценив ее красоту и изящество, мать эмира приказала поскорее отослать ее в загородный дворец и подготовить для эмира. Но сделать это не успели. Ойша от горя, тоски и слез заболела, слегла в постель, стала бредить. Ее несчастная мать, приехавшая вслед за ней, проводила бессонные ночи у ее изголовья. Наконец Ойша поправилась, подняла голову с подушки, но была еще очень худа и бледна. Поэтому ее оставили в покое, чтобы она немного пришла в себя. К счастью, она не увидела лица эмира. Произошла революция, и девушка избавилась от горького положения. Дастарханщица, которой мать эмира поручила «подготовить» Ойшу, уже с тех пор затаила злобу к ней. Теперь, увидев ее, она обрушила на нее весь свой гнев.

— Ойша! — закричала она. — Почему ты не пришла массировать ноги матушке-государыне? Тебе сказано было прийти?

— Не буду я массировать, сама массируй! — сказала вдруг Ойша и отвернулась.

— Что, что ты сказала, проклятая?

— Сама проклятая! — сказала Ойша, глядя на нее с ненавистью. — Ишь какая! Нашла себе служанку!

Для госпожи дастарханщицы, от которой и так уже шел чад, как от горящего масла, слова Ойши были что нож в сердце.

— Ну конечно, теперь ты так говоришь, — сказала она, стиснув зубы. — Как в поговорке: и Плешивый ударил, и Слепой ударил, и даже Муравей — и тот укусил! Теперь, когда его высочество эмир занят газаватом, всякий босяк, нищий хочет нам сесть на голову. Так, что ли?

— Не горячитесь, госпожа! — сказала мать Ойши, выступая вперед и загораживая дочь. — Нехорошо так. Хоть мы и нищие, мы такие же рабы божьи и правоверные, как и вы; и мы знаем себе цену и бережем свое достоинство.

Наплевать мне на ваше достоинство! — сказала дастарханщица и уже подняла кулак над головой Ойши, но кто-то задержал ее руку. Обернувшись, она увидела Оймулло Танбур, которая укоризненно качала головой.

— Нехорошо, госпожа! — сказала Оймулло. — Успокойтесь! Мы ведь уже не во дворце, а в чужом доме, вокруг нас красные войска…

Дастарханщица вырвала руку и напала на Оймулло:

— Вы теперь заодно с джадидами?

Убирайтесь!

Она хотела ударить Оймулло, но Ойша оттолкнула ее. Какая-то стряпуха набросилась на Ойшу, мать Ойши схватилась со стряпухой. Дастарханщица, оправившись от толчка, тоже напала на Ойшу и ее мать. Некоторые служанки приняли сторону Ойши, и началась потасовка, поднялся крик и шум.

— Эй, эй, что за шум?! — раздался голос Фирузы. — Эй, госпожа дастарханщица, придержите свои руки! Довольно, Ойша, хватит!

Этот повелительный голос заставил служанок прекратить драку.

— Что случилось? Почему ты плачешь? — спросила у Ойши Фируза.

— Она дерется, — сказала Ойша, показывая на дастарханщицу. Холуйка бессовестная!

— Надо им дать по рукам! — сказала мать Ойши. — Они хоть и сброшены с лошади, а из стремян ногу не вынимают!

— Кичатся своим «высочеством», которого нет!

— Правду говорят, что бык умрет, а свирепость остается!

Узнав, что дастарханщица по старой привычке подняла руку на служанок, Фируза сурово посмотрела на нее:

— Не стыдно? Волосы седые, а вы, как ребенок, ничего не понимаете? Ведь вас за это могут вывести на Регистан, судить перед всем народом и расстрелять!

— Дурные привычки — беда наша! — сказала, выступая вперёд, Оймулло Танбур. — Здравствуй, Фируза, здравствуй, дочка!

— Здравствуйте, дорогая моя учительница! — обрадовалась Фируза. — Вы живы-здоровы? Как хорошо, что мы опять увиделись! Тахир-джан так вас ждет!

— Об этом потом поговорим, — сказала Оймулло. — Сейчас надо этот скандал прекратить. Они тут подрались, и мне пришлось вмешаться. Лучше было бы устроить так, чтобы госпожи разместились в одном доме, а служанки — в другом.

— Я для этого и пришла, — сказала Фируза. — Войдите в комнаты, сейчас придет дядюшка Хайдаркул, составит списки.

— Что за списки, дочка?

Тот, кто захочет уйти, может идти куда угодно. Для этого и надо составить список, чтобы понять, кто уйдет, кто останется.

Дай бог тебе жить тысячу лет, Фируза-джан! — сказала мать Ойши. Позволь нам с Ойшой поскорее уйти отсюда! Сил больше нет!

Ладно, — сказала Фируза, гладя Ойшу по голове. — Идите на террасу, сейчас придет дядя Хайдаркул, запишут вас, и можете ехать куда хотите.

— Хайдаркул, говоришь? А кто он такой? Откуда?

— Он работает в Центральном Комитете партии, родом он из Каракуля, кажется. А что, вы его знаете разве?

— Нет, — сказала старуха задумчиво. — У меня был когда-то младший брат, Хайдаркулом звали, нас с детства разлучили…

— Да вот сейчас вы его увидите! — сказала Фируза.

По ее просьбе все служанки, стряпухи, девушки с «банного двора» собрались на террасе. Оймулло Танбур вошла в маленькую комнатку привратника, в которой жила. Двор опустел; тогда Фируза подошла к воротам и крикнула:

— Пожалуйста, войдите!

Вошел Хайдаркул, с ним начальник караула. Два милиционера внесли и поставили возле террасы небольшой столик и табуретку. Хайдаркул положил на стол папку, которую нес в руках, вынул из нее бумагу, карандаш и обратился к женщинам, столпившимся на террасе.

Простыми, понятными словами он рассказал про революцию, про свержение эмира, объяснил, что рука эмира больше не держит их за воротник и они вольны отправляться, кто куда пожелает.

— А чтобы вы могли вернуться домой, в свой кишлак, в свой край к родным и друзьям, мы вам поможем добраться до места. Поэтому мы и хотим составить список, узнать, кто куда хочет отправиться, чтобы получить разрешение правительства.

Я назначен заняться этим делом. Ну-ка, Фируза, спрашивай по очереди у каждой женщины и говори мне, а я буду записывать.

— Раньше всех запишите Оймулло! Если я нынче же не отведу ее домой, дядюшка-ювелир с ума сойдет!

— Хорошо, я запишу! — сказал Хайдаркул, но ничего не мог записать, потому что имени Оймулло не знал. — Постой, дядюшку-ювелира зовут Тахир-джан?

— Да, Тахир-джан!

Пока Хайдаркул записывал, мать Ойши, прикрыв лицо платком, подошла поближе.

— Хайдаркул! — окликнула она его.

— Что? Разве вы знаете меня?

— Как же сестре не знать своего родного брата? Я…

— Раджаб-биби?!

Он произнес это имя, и перо выпало из его рук. Он был ошеломлен, сбит с толку… В один миг он вспомнил свой кишлак, родной дом, отца, мать и сестренку. Голос Раджаб-биби словно сдернул покров забвения, которым давно были покрыты воспоминания детства. Из мира суровой действительности этот голос перенес Хайдаркула в далекий мир воспоминаний…

…Сорок лет назад он не знал никаких забот, и весь мир для него был ограничен двором, где он играл с Раджаб-биби, и родным кишлаком. Иногда, бегая за овцами и козами, он помогал пастуху, иногда собирал для своей матери хворост или в кругу мальчишек устраивал борьбу… И везде его сестренка Раджаб-биби была с ним рядом. Если он, забравшись на тутовник, тряс, она внизу подбирала ягоды. Если он на берегу реки ловил рыбу, Раджаб-биби искала для него червей и приносила ему. Если он, пытаясь прокатиться на осле, падал, Раджаб-биби вытирала ему пыль с лица, перевязывала своим платком ушибленные руки. Если же он в борьбе с ребятами рвал одежду, Раджаб-биби быстро зашивала ее, чтобы не узнала мать и не бранила его. Удивительно хороша была для них жизнь! Никакие печали и горести не омрачали их детства. Кусок сухой просяной лепешки, урюк или яблоко — и они были сыты; козье молоко придавало им силы. Летом в жару босоногие, в одной рубахе и штанах бегали по песчаному берегу реки. Только зимой, в сильный мороз, какой бывает в Каракуле, нельзя было играть на воздухе.

И вот однажды какие-то люди увезли двенадцатилетнюю Раджаб-биби. Хайдаркул не хотел расставаться с сестрой, но отец обругал его, побил и выгнал со двора.

Тогда впервые Хайдаркул заплакал. Не от побоев отца, а от разлуки с сестрой. Он залез на высокий тутовник, росший у дороги, и спрятался, притаился среди ветвей. Когда всадники увозили Раджаб-биби, Хайдаркул из рогатки сбил шапку с одного из них, а у другого лошадь встала на дыбы и чуть не сбросила его на землю. Всадники не видели, кто стрелял, громко бранились и уехали, увозя с собой Раджаб-биби. Только потом уже Хайдаркул узнал, что Раджаб-биби увезли в погашение долга, который отец не мог уплатить вовремя. После смерти отца и матери, вступив на самостоятельную дорогу, Хайдаркул услышал как-то, что сестра его вышла замуж в Гиждуване. Он узнал даже, что муж у нее хороший, есть дочка. А тут сам Хайдаркул попал в такой водоворот, что не только не мог повидаться с сестрой, но потерял и всю свою семью — жену и любимую дочь…

И вот теперь, после стольких лет, Хайдаркул снова услышал голос Раджаб-биби, снова увидел свою сестру… Увы, теперь Раджаб-биби была не та, какой он помнил ее… Она уже старая, стан ее сгорбился, голос стал хриплым, в нем звучала печаль.

— Не во сне ли я? — воскликнул Хайдаркул и протянул руки. Раджаб-биби по-молодому соскочила с террасы и обняла брата. Фируза, увидев это, даже прослезилась, и все присутствующие были тронуты встречей брата с сестрой и на время позабыли о себе. Особенно радовалась Ойша; если бы не стеснялась, то сбежала бы к ним и тоже обняла своего дядю.

— Что же ты тут делаешь? — спросил наконец Хайдаркул. — Я слышал, что ты в Гиждуване, что у тебя дочь, но не пришлось мне тебя навестить…

— Да, я попала в Гиждуван, — сказала Раджаб-биби, вытирая слезы. — Мне жилось неплохо, муж мой был хороший человек, он делал сошники. Но когда Ойше исполнилось десять лет, он заболел и умер. Мы с дочкой остались одни. Кое-как, прялкой и веретеном да прислуживая гому и другому, мы и жили… Но бог и этого лишил нас. Дочь моя была уже помолвлена, как вдруг приехали люди амлякдара и обманом отвезли нас в его канцелярию. Амлякдар — да сгорит его могила! — сказал: «Не дочь мы подарим эмиру». Я стала кричать, подняла шум, но толку было мало. В конце концов он согласился послать и меня вместе с дочерью в гарем, я ведь с ней никогда не разлучалась. И вот, покорившись судьбе, мы поехали в гарем эмира. На счастье Ойши, нам не пришлось увидеть лица эмира, революция настала…

— Вот хорошо, вот хорошо! — сказал Хайдаркул. — А где же Ойша-джан?

— Вот она, здесь!

Подойди же, поцелуй руку дяде!

Ойша сбежала с террасы и прильнула к Хайдаркулу. Он обнял ее, поцеловал в лоб, потом сказал:

— Ай-ай, какая красивая девушка! И какая она большая, моя Ойша-джан! Ну хорошо, что же теперь вы собираетесь делать? Останетесь у меня в городе или поедете в Гиждуван?

— Нужно съездить в Гиждуван, — сказала Ойша.

— Съездим, проведаем дом, — сказала Раджаб-биби. — Мы еще не знаем, что с нашим Карим-джаном… Он был помолвлен с Ойшой… Осенью я думала справить свадьбу…

— Может быть, это наш Карим-джан? — сказала Фируза Хайдаркулу.

— Все может быть, — сказал Хайдаркул. — Здесь, на службе у товарища Куйбышева, есть один юноша, в начале войны он пришел добровольцем из Гиждувана… Зовут его Карим-джан…

— Если он пришел добровольцем, значит, это наш Карим-джан! — обрадовалась Ойша, но, застыдившись своих слов, спряталась за Раджаб-биби.

— Не смущайся, племянница, — сказал Хайдаркул. — Если наш Карим-джан — твой нареченный, то я от всего сердца тебя поздравляю, это стоящий парень… Будет суждено, так и той устроим, и исполнятся все ваши желания, и вы забудете все ваши печали… Хорошо, так я запишу вас, Ойша-джан. Вы поедете в Гиждуван. Ну, кого мне дальше писать, Фируза?

Фируза обратилась к одной из женщин и спросила:

— Ваше имя Махбуба?

Женщина утвердительно кивнула головой.

— Откуда вы?

— Из Зандани.

— Кто-нибудь у вас там есть?

— Не знаю, — сказала Махбуба. — Не знаю, остался ли кто из родных в Зандани, пока я была живой в могиле… Десять лет уже прошло, десять долгих лет, как я, несчастная, была разлучена с родными, с моим краем, попала в гарем эмира, где, кроме кухни и тяжелой работы, ничего не видела, не слышала… Ругань слышала, всякие унижения терпела…

Хайдаркул молчал, не зная, что сказать.

— Много вы терпели! — произнес он наконец. — При эмире участь всех бедняков была такой, сестра! Но теперь пришло время свободно вздохнуть. Куда вы хотите поехать?

— Не знаю, — сказала несчастная женщина.

Снова воцарилось молчание. Хайдаркул был озадачен. Возможно, что таких женщин найдется немало среди собравшихся здесь. Что же тогда делать? Пойдут ли они в женский клуб? И неужели первый женский клуб будет заполнен невольницами из гарема? Ну что же, если так будет… Разве не заслужили эти женщины спокойную жизнь годами своих мучений?..

— Может быть, вы запишете ее в клуб? — спросила нерешительно Фируза.

— Хорошо, — сказал Хайдаркул, придя теперь уже к твердому решению. — Пойдете в женский клуб?

Женщина не знала, что сказать. Она не понимала, что такое «клуб» и зачем ей туда идти.

— Я не знаю, — сказала Махбуба. — Если бы в Зандани живы были мои родичи, они бы меня искали, спрашивали…

А к кому мне теперь идти?

— В женский клуб! — сказала Фируза. — Пока не найдется кто-нибудь, кто вас знает, вы поживете в женском клубе.

— Я не знаю, что это такое…

— Женский клуб, — сказал Хайдаркул, — это большой дом. Там живут и работают женщины, туда приходят и женщины из города. Там есть все, что им нужно, там их обучают грамоте и ремеслу.

— А, — сказала Махбуба, как будто поняв что-то, — это, значит, богадельня?

Женщины заволновались, зашушукались:

— Из гарема да в богадельню!

— Убежав от дождя, под желоб попали!

— Богадельня или приют для странников — это еще ничего, лишь бы не какой другой «дом»!

Фируза, стоявшая близко к женщинам, услышала эти разговоры и посмотрела на Хайдаркула. Сжав губы, он немного подумал, потом сказал:

— Нет, это не богадельня! Женский клуб — это дом счастья, дом спасения и надежды, дом чистоты и честности. Такого дома до сих пор не было, этот клуб устраивает и будет заботиться о нем Советская власть. Она хочет дать женщинам равноправие, она считает женщин равными мужчинам.

— Я вот тоже работаю в женском клубе! — сказала Фируза. — Слава богу, я ведь не бесприютная.

— Хорошо, коли так, пишите меня, — сказала Махбуба. Хайдаркул записал.

— Кого еще? — спросил он у Фирузы.

— Вас зовут Саломат? — спросила Фируза у другой женщины. Вместо ответа Саломат вдруг расплакалась.

— Что такое, почему вы плачете? — опешила Фируза. — Что с вами?

— Ничего… — отвечала, всхлипывая, Саломат.

— Ой, у нее такое горе! — сказала Раджаб-биби. — Она из Ундари, была помолвлена с одним парнем, но казий забрал ее и подарил эмиру. В гарем привезли ее недавно, эмиру еще не показали. Но когда весь гарем увезли в Шофиркам, в сад Алимбая, в Ундари, ее нареченный даже не пришел ее проведать. Мы узнали потом, что он женился. И, кроме старика дяди, у этой девушки никого нет.

Не плачь, Саломат, дочка, — сказал Хайдаркул, — твой парень не пот слез. Если хочешь, мы тебя отвезем в Ундари к твоему дяде, ты еще свое счастье сказала Саломат. — Я теперь в Ундари ни за что не поеду. Пишию меня тоже туда… ну вот в то место, куда тетю Махбубу…

В женский клуб? — сказала Фируза.

— Да, в женский клуб!

— Хорошо, — сказал Хайдаркул, — запишу тебя в клуб.

В это время во двор смело вошел молодой парень. Ему было лет двадцать, смуглый, кудрявый. В военной форме, на голове военная барашковая шапка, на рукаве красная лента, у пояса револьвер, вся грудь в патронах. Он подошел к столу, за которым сидел Хайдаркул, отдал честь по-военному и сказал:

— Разрешите, товарищ комиссар, доложить вам поручение товарища Куйбышева!

— Карим! Карим-джан! — Это был голос Ойши, прозвеневший на весь двор.

Карим, который, по обычаю, не смотрел в сторону женщин и стоял, глядя только на Хайдаркул а, услышав вдруг знакомый милый голос, страшно растерялся. Неужели это тот самый голос, юл ос Ойши-джан, которая для него дороже всего на свете, дороже даже собственной жизни?! Он был готов голову сложить за нее, но его схватили, связали по рукам и по ногам, бросили в тюрьму… Потом друзья помокли ему бежать из Гиждувана, и тайком, ночью, он пришел в Самарканд и вступил добровольцем в революционную армию. Некоторое время его проверяли, обучали и, убедившись в его искренности и самоотверженности, стали доверять и даже назначили служить при товарище Куйбышеве… Как-то в Кагане, накануне революции, Валериан Владимирович, увидев его возбужденным и радостным, спросил:

— У тебя сегодня хорошее настроение, ты, кажется, очень доволен?

— Да, — сказал Карим, — я так доволен, что меня распирает от радости.

— Чему же ты так радуешься, скажи, я порадуюсь вместе с тобой!

— Я радуюсь, потому что завтра или послезавтра мы нападем на Старую Бухару, разорвем паутину эмира… А я разобью в пух и прах гарем эмира, найду свою Ойшу… А если не найду… — Карим помолчал. — Тогда не знаю что… — сказал он, задумавшись. — Конечно, возможно, и не найду… Кто знает…

Куйбышев улыбнулся, встал, подошел к Кариму, положил ему руку на плечо.

— Не грусти, найдешь, непременно найдешь! Если твоя Ойша тебя любит, она тоже будет искать тебя. Вы найдете друг друга. Но только не думай, что этим все кончится. После того как мы разорвем паутину эмирата, как ты говоришь, нужно будет строить жизнь заново. А это нелегко, не обойдется опять без борьбы. Поэтому, друг, подпоясывайся потуже и готовься к большим делам!

— Я готов! — сказал Карим, опять воодушевившись. — Мой покойный отец говорил мне когда-то: «Никогда в жизни не успокаивайся, не будь беспечным. Одно дело окончишь, другое уже на очереди».

— Правильно говорил твой отец. А кто он был?

— Он был рабочим на заводе… Помню, как он привел меня на хлопковый завод, там работали наши земляки; они таскали кипы хлопка и грузили их в вагоны. Мой отец два года работал с ними, потом однажды поскользнулся на доске и упал с грузом вниз, повредил позвоночник. Долго болел, когда стал понемногу вставать, взял меня и ушел в Гиждуван. Там немного поработал и умер. Я остался в доме родных Ойши, и мы выросли с ней вместе…

— Да, — сказал Куйбышев наконец, глядя не на Карима, а куда-то вдаль. — Да. Это жизнь тысяч бедняков и трудящихся, которая привела их к революции, к великой революции. Ты непременно добьешься своего счастья, Карим, ты найдешь свою Ойшу.

И вот слова Куйбышева сбылись. Карим нашел свою Ойшу. Это ее голос…

— Что? Это Ойша? Ойша-джан! — сказал он, шагнув к ней.

Она тоже, забыв все, поспешила к нему. Но, оказавшись лицом к лицу, они вдруг смутились и стояли, держа друг друга за руки.

— Пусть падут твои беды на меня, Карим! — сказала Раджаб-биби. — Как хорошо, что мы видим тебя здоровым и невредимым!

— Здравствуйте, дорогая матушка! — сказал Карим. — А вы как, здоровы?

— Ничего! Спасибо революции, которая опять нас свела друг с другом! Все-таки вот дожили мы до светлого дня!.. Сто тысяч благодарностей богу, что мы нашли нашего брата Хайдаркула, а Карим нас нашел!

Услышав это, Карим удивился.

— Это правда? — спросил он.

— Да, Хайдаркул мой дядя! — радостно говорила Ойша.

— Ну, ладно, — сказал наконец Хайдаркул, обращаясь к Кариму. — Так что ты мне собирался сказать, Карим-джан?

— Простите, товарищ комиссар. Я увидел Ойшу и так растерялся… Товарищ Куйбышев хочет вас видеть. Сегодня в пять часов будет ждать вас.

— Хорошо, я приду непременно, — сказал Хайдаркул. — А у меня тоже к тебе просьба, Карим-джан. Что, если ты попросишь разрешения у товарища Куйбышева и отвезешь Ойшу с матерью в Гиждуван, оставишь их там и вернешься?

— Это мое самое горячее желание, — сказал Карим.

— Сегодня же и поедем! — воскликнула Ойша.

— Коли так, пойдем собирать свои пожитки, — сказала Раджаб-биби.

Обе они хотели через проход войти со двора, но в эту минуту с улицы вошел Асад Махсум с двумя своими людьми и краешком глаза увидел Ойшу, которая на радостях не успела накинуть паранджу. Асаду Махсуму показалось, что за всю свою жизнь он не видел девушки такой совершенной красоты. Эти глаза и брови, этот нежный рот, эта прелестная фигурка поразили его; он забыл, зачем пришел, и кто тут есть, и что здесь делают… Он обернулся к Хайдаркулу и не здороваясь спросил:

— Кто эта пери? Неужели из гарема эмира?

Здравствуйте, Махсум! — резко сказал Хайдаркул. — В чем дело? Чем могу вам служить?

Серьезный тон и слова Хайдаркула заставили Асада опомниться.

Здравствуйте, здравствуйте! — сказал он торопливо. — Извините, комиссар, красивые девушки вынуждают меня все забывать… Горячее сердце несчастье, говорят. Это верно. Я увидел эту девушку и забыл поздороваться…

— У этой девушки есть хозяин, Махсум…

— Девушки теперь свободные стали, «бесхозные», — засмеялся Махсум.

— Это моя племянница, — строго сказал Хайдаркул. — А Карим-джан — ее жених.

— О, поздравляю, поздравляю! — Махсум повернулся к Кариму — Я не знал, прошу прощения! Когда свадьба?

— Как удастся, — сказал Карим.

— Смогри, без меня не устраивай той, я обижусь, Карим-джан! Так и знай!

— Мы заняты… Некогда… Женщины нас давно ожидают… — сказал Хайдаркул. — Если у вас ко мне дело, пожалуйста!

Асад Махсум подошел к нему совсем близко и тихо сказал: Позвольте мне поговорить с матерью эмира.

— О чем?

Мы придумали военную хитрость: для того чтобы заставить врагов Советской власти сдаться без переговоров, без войны и кровопролития, мы написали от имени матери эмира обращение, и нужно получить ее печать.

— Не лучше ли нам работать без таких хитростей? — сказал Хайдаркул.

— Можно, конечно, — сказал задумчиво Асад. — Но тогда много крови прольется. Сейчас вокруг Бухары появилось множество шаек басмачей. Каждую ночь нападают на кишлаки и грабят. Убивают солдат, забирают их оружие, винтовки… Я ни днем ни ночью не имею от них покоя, не ем, не сплю… С какой из этих маленьких шаек сражаться? Если бы они еще не убегали! Вот потому я и говорю, что это обращение во всяком случае нам не повредит… Может быть, они и сдадутся…

Хайдаркул подумал и дал разрешение.

Асад Махсум вошел в дверь большого дома. Хайдаркул и Фируза продолжали записывать женщин. Карим постоял немного, потом, простившись с Хайдаркулом, ушел, чтобы испросить разрешение отвезти в Гиж-дуван Ойшу и ее мать. Надо было еще найти какую-нибудь арбу для этого.

А Асад Махсум, войдя в переднюю перед большой мехманханой, остановился у двери и попросил, чтобы мать эмира подошла поближе, потом сказал:

— Здравствуйте, ваше высочество, государыня-матушка! Я Асад Махсум, сын байсунского казия… Вам кланяется господин Мирзо Муиддин Маннуров.

— Пусть не кланяется, а подохнет, неблагодарный! — отвечала мать эмира. — Пусть вспомнит, кто сделал его баем и богачом! Благодаря чьему могуществу он стал Мирзо Муиддином? Не Алимхан ли помогал ему и покровительствовал? Как же может человек изменить своему покровителю и государю?!

Асад немного смешался и не знал что сказать. Если эта оставленная всеми старуха, не понимая ничего в революции, приписывает все эти события, сражения, разгром Мирзо Муиддину, о чем тогда с ней говорить?! Мирзо Муиддин тоже странный человек… Зачем было передавать старухе поклоны и приветствия? Он, Асад, взялся за это, чтобы сказать об обращении и получить печать. А что болтает эта старуха?

— Господин Мирзо Муиддин сказал, — перебил он старуху, не обращая внимания на ее слова, — чтобы вы не беспокоились, спокойно жили в этом доме со своими близкими. Если в чем-то у вас будет недостаток, тотчас напишите ему письмецо, и все уладится.

— Хорошо, — сказала из-за двери мать эмира. — А какие известия о его высочестве? Где он?

— Его высочество, говорят, находится в Душанбе, а может быть, в Гиссаре… Кончится война, и его высочество где-нибудь остановится… и потом вас отправят к нему… Но сейчас прежде всего нужны мир и спокойствие. В окрестностях Бухары множество сарбазов, львят его высочества, понапрасну проливают кровь, беспокоят людей. Мирзо Муиддин говорит, что от этого нет ничего, кроме вреда и убытков. Мы хорошо знаем, что ее высочество, государыня-матушка, женщина мудрая. Поэтому мы написали от вашего имени обращение, чтобы все эти маленькие группы сдавались мне, и мы создадим сильную и могучую армию и сможем делать что захотим. А если мы будем вот так поодиночке проливать братскую кровь, то придут русские и уничтожат всех. Если такое обращение вы одобряете, то было бы хорошо, чтоб вы поставили под ним вашу благословенную печать.

— А собрав армию, что ты хочешь делать? — спросила мать эмира.

Асад Махсум опять удивился. Он-сказал себе: «Те, кто считает эту старуху наивной и глупой, такие же дураки, как и я… Вот полюбуйтесь, чего хочет строптивая старуха! Открой ей все свои цели и намерения! Нет, мамаша, эту тайну еще никто не знает и не может знать!»

— Стране нельзя быть без войска, — сказал Асад неопределенно. — Если мы будем сильнее, на нас не нападут.

— Ты посадишь опять эмира Алимхана на его трон?

Асад все больше изумлялся. Если он скажет: «Ты говоришь ерунду, эмир больше не увидит Бухару и во сне», — то старуха не поставит печать под обращением, а если он скажет: «Да, я посажу эмира на его трон», — то это будет ложь; это может дойти до ушей больших людей, и получится нехорошо. Поэтому он сказал:

— Там видно будет, как пойдут дела. Но вы подпишите наше воззвание. Ваш авторитет в народе поднимется, народ, которому надоело кровопролитие, услышав ваше имя, будет молиться за вас. Очень хорошо будет.

— Ладно, где твоя бумага?

Асад протянул за дверь воззвание. Мать эмира позвала Оймулло:

— Прочитайте вот это. Ну-ка, что он тут написал!

Оймулло развернула бумагу и прочла воззвание. В нем от имени государыни-матери говорилось, что мятежные, с оружием в руках сражающиеся против Советской власти подданные эмира должны быстро сдаться бухарскому правительству, что бухарское правительство — справедливое и пекущееся о подданных и сама государыня-мать спокойно живет под покровительством этой власти. Бухарское правительство является правоверным.

А еще там что? — спросила недовольно мать эмира. — Что еще написано

Вот только это… потом место для вашей подписи и печати, госпожа! — оказала Оймулло и протянула воззвание матери эмира.

Старуха взяла его дрожащими руками, с минуту смотрела на него и сказала:

— Ты, потерявший дорогу сын байсунского казия, ты ведь ел хлеб-соль в нашем доме! Не стыдно ли тебе и не грех ли просить, чтобы я поставила свою печать под этой лживой бумагой?

Сын байсунского казия увидел, что хитростью и обманом не подойдешь к этой старухе; он никак не предполагал в ней такого ума и проницательности.

Поэтому он сказал серьезно:

— Это не лживая бумага.

Справедливость твоей власти и заботу о подданных еще надо проверить. Оттого, что ты говоришь «халва», во рту сладко не будет.

— В воззвании надо это сказать

— А раз надо, значит, и можно! — пренебрежительно засмеялась мать эмира.

Асад уже готов был признать себя побежденным и уйти ни с чем. Но мать эмира заговорила по-другому и сама вывела его из затруднения.

— Ты мне сказал — и это правда, — что воины газавата разошлись по всему Бухарскому эмирату, каждый со своим маленьким отрядом воюет отдельно и их легко победить. Это нехорошо. Если ты хочешь их соединить, если ты не пожалеешь жизни для восстановления власти эмира, я могу дать тебе в руки такую грамоту, которая имеет силу перстня Сулеймана! Хочешь?

Это смелое и неожиданное предложение озадачило Асада — он не ждал его от невежественной старухи, доживающей свой век. Он подумал минуту и сказал:

— Под нашим воззванием нужно поставить вашу печать… ведь мне для этого и разрешили войти к вам и говорить с вами, иначе не позволили бы. А вот перстень Сулеймана, конечно, другое дело. Скажу вам, государыня-матушка, что вы с вашей проницательностью угадали сокровенную тайну моего сердца, но я верю, что она останется между нами. Сейчас моя единственная цель — собрать борцов за веру, объединить их. Если бог даст мне силы и вы, госпожа, благословите меня, я возьмусь за это дело.

— Ну ладно, я поставлю печать под твоим воззванием, — сказала мать эмира. — Но не показывай его курбаши Джаббару или кому-нибудь из крупных военачальников — они не поверят. Приходи завтра в это же время, я дам тебе совсем другую грамоту, ты будешь доволен. Но ты должен быть верен тому, что обещал, а то бог тебя накажет — погибнешь!

— Очень хорошо! — сказал Асад, думая про себя: «Ты только приложи печать и дай мне обещанную грамоту, остальное я уж сам знаю». Вслух он сказал — Конечно, я буду верен обещанию Но завтра прийти я не смогу, не пустят… ведь меня могут заподозрить.

— Я напишу письмо Мирзо Муиддину, а завтра ты принесешь ответ от него.

— Хорошо, — сказал Асад и стал ждать письма. Мать эмира обратилась к Оймулло Танбур:

— Пиши! «Мирзо Муиддинбай! Мы довольны вашим гостеприимством, под сенью вашего покровительства мы живы и здоровы. Частокол ружей, поставленный вокруг Коплона, укрепляйте, а то как бы мы не убежали… Ну ладно, ваша воля! Если хотите быть милостивым, пришлите мне с подателем сего письма весточку о здоровье эмира Алимхана. Будет неплохо, если добавишь к этому корзинку гранатов.

Завтра буду ждать ответа. Государыня-мать».

Оймулло написала письмо и отдала его матери эмира. Та поставила печать и передала Асаду.

— А воззвание? — спросил Асад.

— Ах да, воззвание… — насмешливо сказала старуха и тоже поставила под ним печать.

Асад взял воззвание, поблагодарил и удалился. Тогда Оймулло Танбур обратилась к старухе.

— Государыня, — сказала она, — разрешите теперь и мне пойти домой. Мой муж, Тахир-ювелир, совсем истомился от тревоги за меня.

— И ты убегаешь?

— Я буду приходить навещать вас.

— Если не придешь, я напишу Мирзо Муиддину, он пошлет солдат, приведут под конвоем.

— Бог даст, в этом не будет нужды.

— Ладно, иди, разрешаю! Но сначала напишем нашу грамоту, приготовь перо и бумагу.

Оймулло поклонилась, вышла и вздохнула с облегчением.

Осенние ночи в окрестностях Бухары бывают иногда холодными. Особенно холодно на открытой равнине у моста Мехтар Косыма. От реки Зеравшан дул резкий ветер, заставляя дрожать легко одетых людей. На четыре-пять верст кругом не было ни деревца, ни кишлака, ни какого-нибудь жилья. Лишь около моста стояло несколько караван-сараев, лавки и два или три глинобитных двора, в которых тоже не было деревьев.

За мостом, слева у дороги, ведущей в Гиждуван, в низине у берега лежали люди, вооруженные винтовками и револьверами, все они дрожали от холода.

— Наим, а Наим! — сказал один из них. — Эта стужа от реки или воздух холодный?

Наим ничего не ответил и взглянул на дорогу. По ту сторону моста едва можно было различить темные тени домов и лавок, но ни на мосту, ни в степи не видно было никого. Ни звука не было слышно, только плеск воды внизу, в реке.

— Наим, а Наим Перец! — опять сказал тот же человек. — Что ты ничем о не говоришь?

— А что говорить?

— Ты тоже дрожишь, как я?

— Нет!

— Почему же я дрожу страха! Другие захихикали.

— Что вы смеетесь? — сказал первый. — А разве вам не страшно? Слил Акрам, заткнись! — сказал угрожающе Наим. — А не то… что сделаешь?

— Пойду к Махсуму, он тебя накажет.

— Твой Махсум лежит себе и нежится в теплом караван-сарае, а мы вот должны караулить дорогу! И меня же хотят наказать!

Даже нельзя между собой поговорить!

— Если хочешь болтать, так давай потише, проклятый, — сказал Наим. — Какой же ты разбойник, если не боишься, что добыча ускользнет?

— Я не разбойник, я охочусь за разбойником!

— Да неужели? — сказал кто-то насмешливо, и все засмеялись.

— Чего смеетесь? Разве не так? Говори, Наим Кого мы караулим на дороге? Разве Махсум не сказал, что какой-то басмач увез девушку с матерью и должен здесь проехать, а мы должны выручить пленниц?

— Правильно, — сказал Наим и улыбнулся, но в темноте никто не увидел этой улыбки.

— Постой, но ведь басмач, конечно, не один же будет? Если их будет много и начнут стрелять, что нам делать?

— Не мужчина тот, кто не сумеет убежать, — сказал кто-то.

— Мы тоже начнем палить? — спросил другой.

— Не беспокойся, — сказал Наим. — Едут только трое.

Долго сидели они и ждали, но никто не появлялся на дороге. Наконец на востоке уже посветлело. Тогда Наим встал, потянулся, расправляя затекшие руки и ноги, и сказал:

— Сидите и разговаривайте, чтоб не заснуть. Я схожу узнаю у Мах-сума.

Наим внимательно осмотрелся, вышел на дорогу и пошел через мост. Стало еще холоднее, ветер свистел на мосту. На темном фоне неба низенькие строения за рекой казались Наиму обломками горы; черные, как сурьма, они преграждали путь.

За мостом, по обе его стороны, были две чайханы с навесами, с суфой и деревянными кроватями, за чайханами слева и справа — лавки галантерейщиков и бакалейщиков, а за ними — крытые въезды и караван-сарай. Посредине, таким образом, получалась широкая улица, по которой должен был проехать всякий, кто направлялся из Бухары в Гиждуван. Наим Перец дошел до конца моста, когда во дворе чайханы закричал петух, и сейчас же чей-то грубый голос спросил:

— Кто там! Ака Наим, это вы?

— Да, Шербай. Не спишь? — сказал, немного пройдя вперед, Наим. Из-за стены показался мужчина с винтовкой в руке.

— Не сплю… В такой холод не уснешь!

Это был плечистый, длинный, нескладный человек в барашковой бухарской шапке, в черной куртке и шароварах, в сапогах. Большая черная борода закрывала все лицо, и оно казалось тоже черным. Из этой черноты сверкали кошачьи глаза.

— Хозяева спят? — спросил Наим.

— Не знаю, час назад приехали из Бухары.

Наим удивился, но не спросил больше ничего, направился к воротам караван-сарая, сказав на ходу:

— Ладно, стой карауль. Если со стороны Бухары покажется арба, дай знак моим людям и скажи мне!

— Хорошо, — сказал Шербай.

Наим отворил незапертые ворота караван-сарая и вошел. Караульщик сидел на мешках, сложенных у стены, обняв ружье, и спал.

Наим тихонько вытащил у него ружье. Караульщик как будто только этого и ждал, свернулся клубком и уснул мертвым сном. Наим с ружьем в руках, не заворачивая за угол дома, тихонько покашлял. Он знал, что под навесом у входа в дом дремлет плешивый Окилов и может со сна выстрелить, не спрашивая, кто идет. Но на кашель Наима никто не отозвался, и, приблизившись с опаской к айвану, Наим никого не увидел: видно, Окилов спал у себя в постели.

— Ака Окил, а ака Окил! — вполголоса позвал Наим.

— Я хотел получше выспаться. А в чем дело? — отозвался Окилов.

— Ни в чем… Я хотел у вас узнать… А кто же спит на вашем месте?

— Подушка! — сказал Окилов. — Если хочешь узнать, в чем дело, то слушай. Те, кого мы ждем, ночью не выехали. Должны утром выехать. Мы ходили звонить по телефону и узнали. Сейчас пойди возьми у бакалейщика хлеба и винограда, отнеси ребятам, пусть поедят. Пока можно не беспокоиться. Теперь они только после восхода солнца появятся. Не беда. План остается тот же, как было сказано.

— Но день наступит, откроются караван-сараи, люди придут.

— Не откроются ни караван-сараи, ни чайханы, — сказал решительно Окилов. — Махсум всех чайханщиков и сарайбонов заставил поклясться. Никто не появится, будь спокоен…

— Ну, если так, то ладно, — сказал Наим. — Тогда я возьму хлеба и винограда и пойду. Хозяин спит?

— Спит. Очень устал. Я тоже лягу, отдохну часок. А ты караульных подбодри!

— Подбодришь их, — сказал Наим насмешливо. — Один сладко спит на мешках с ячменем, я у него винтовку взял.

— Да что ты? Это тот караульный в воротах, да? Вот тебе и на! — Плешивый рассвирепел. — Ну-ка, пойдем проверим.

Они направились к воротам, но за домом на мешках уже никого не было. Наим заметил что-то на земле, поднял и увидел, что это был патронташ с патронами.

— Сбежал! — сказал Наим. — Проснулся, увидел, что ружья нет, испугался, бросил патроны и ушел.

— Это твой человек, тобой найденный и приведенный к нам! — сказал с упреком Окилов. Оба они вышли из ворот караван-сарая. По улице ходил Шербай. Он сказал, что караульный несколько минут назад спустился к реке напиться и совершить утреннее омовение.

— Не будем сейчас подымать шума, — сказал плешивый Окилов, — не надо мешать отдыху Махсума. Потом найдем, далеко он не уйдет, попадется нам в руки. Хорошо, что хоть патроны оставил. Ну ладно, пошли сюда Хамдамчу из этого караван-сарая, хватит ему спать, пусть придет караулим…

Хороню, — сказал Наим. По, идя в лавку за хлебом, он подумал, что многие люди из отряда Махсума только и ждут, чтобы сбежать. Не дай бог, если будет сражение с басмачами или еще с кем, — сам Наим первый сбежит, а за ним другие… Нехорошо, конечно, но что поделаешь, человек вскормлен сырым молоком: он слаб и смертен.

Рано утром, еще до восхода солнца арба отправилась в путь. На передке правил лошадью арбакеш, высокий, худощавый мужчина с большой бородой. Рядом с ним сидел Карим в поношенной ковровой тюбетейке, одетый поверх военной формы в стеганый полосатый хала. В таком костюме Карим казался Ойше еще красивее, и она упивалась своим счастьем. Она сидела позади Карима, накинув паранджу, а лицо закрыв белым кисейным покрывалом. Напротив нее устроилась Раджаб-биби в старенькой парандже с опущенным чашмбандом. В задней части арбы сложены были узлы, мешки и хурджины.

— Если бы мы выехали ночью, — сказала Ойша, — мы теперь были бы уже дома.

— Хорошо, что твой дядя нас не пустил. В такое время ехать ночью по степи — безумие!

— Нет, на дорогах спокойно, — сказал Карим. — Особенно на дороге в Гиждуван, туда постоянно ездят солдаты Асада Махсума. Но днем, конечно, ехать лучше… Как хорошо за городом! Воздух так чист и прохладен… пыли нет. От арыков свежесть… Каков-то сейчас наш канал Пирмаст? Давно уже я его не видел… Доедем, сейчас же искупаюсь!

— Если богу будет угодно, — промолвила Раджаб-биби.

Глава 6

Кариму вчера не удалось освободиться пораньше. А потом он искал арбу. Когда же нашел и хотел увезти Ойшу с матерью в Гиждуван, то Хайдаркул их не пустил, пришлось ему с арбакешем заночевать на маленьком дворике и отправиться в путь лишь рано утром. Хайдаркула еще раньше, в четыре часа, разбудили, он попрощался с сестрой, племянницей, Каримом и ушел.

Глядя по сторонам дороги, обсаженной деревьями, Карим наслаждался утренней свежестью садов. Крепкая, сильная лошадь с грохотом тащила новую скрипучую арбу. Карим с его огненным темпераментом, энергичный и деятельный, был в то же время немного поэтом. Иногда в воображении он рисовал себе чудесное будущее: уничтожив на земле всех угнетателей и кровопийц, он строил цветущие города, насаждал плодовые сады, чтобы влюбленные могли наслаждаться жизнью, чтобы базары были полны, чтобы каждый мог без усилий найти и получить все, что ему нужно, чтобы путь на Гиссар был открыт, чтобы он со своей дорогой Ойшой мог сесть в фаэтон и отправиться на родину отца и деда, путешествовать по горам… чтобы везде он был с Ойшой, только с ней.

Он был влюблен, страстно влюблен в Ойшу. Весь пыл своего молодого сердца он отдал ей. Он был уверен, что на свете нет девушки красивее, обаятельнее ее. Раджаб-биби давно уже стала ему второй матерью: когда после смерти отца он остался сиротой, эта добрая женщина смотрела за ним, выхаживала его с любовью и лаской. В ее семье, которая была для него приютом любви и доброты, нравственной чистоты и человечности, он был одновременно и сыном, и зятем, и единственным мужчиной — их защитой. Теперь, после отчаяния и безнадежности, после всех пережитых ужасов, он вновь нашел свою возлюбленную, и сердце его переполнилось счастьем. Все казалось ему прекрасным: сады и виноградники вдоль дороги, чистое ясное небо, чириканье птиц, скрип арбы, сам арба-кеш, его привычная посадка, его чалма пепельного цвета с выпущенным кончиком, похожим на мышиный хвост, длинный кнут, спокойные движения… и лошадь, ее золотистая масть, и широкая дорога, арыки, каменные мосты, кишлаки… Всем своим существом он чувствовал, что позади него, совсем близко сидела его возлюбленная, ощущал тепло ее тела, тонкий аромат ее… Он наслаждался и невольно вполголоса начал петь песню на слова Хафиза:

Чашу дай, о виночерпий! Отопью один глоток,

Чтобы прах моей печали хоть на миг стряхнуть я мог.

Дымом вздоха, что прорвался из пылающей груди,

Всех презренных нечестивцев я дотла сегодня сжег!

Ойша тоже была увлечена не меньше Карима. Сердце ее билось сильно, глаза сияли, мысли были заняты будущим… Вот они приедут в Гиж-дуван, приведут в порядок двор и дом, начнут готовиться к свадьбе… Их той будет красный той, все будет по-новому… Первая свадьба нового времени! Ойша позовет всех своих подруг, Карим пригласит своих товарищей. Посредине двора протянут веревку — по одну сторону сядут девушки, по другую юноши… Будут танцевать, петь, веселиться… На айване повесят свадебный занавес, и она будет там с Каримом. После свадьбы Ойша распрощается с матерью и уедет в Бухару. Никогда больше она не расстанется с Каримом… Оба они пойдут учиться, станут грамотными… Потом поедут в Самарканд, в Ташкент, повидают свет…

Что касается Раджаб-биби, то она сейчас думала, сколько потребуется на свадьбу пудов риса, баранов, лепешек. Если продать золотые серьги и браслет, подаренные ей когда-то мужем, хватит ли? Карим говорит, что он возьмет все расходы на себя. Кариму его начальник дал денег на свадьбу. Но если Карим истратит все деньги на той, что он будет делать после свадьбы? Пусть уж лучше оставит их на устройство будущей жизни. Так каждый из них, занятый своими мыслями, не замечал ни времени, ни расстояния, которое они проехали. Солнце уже взошло и заливало все вокруг горячими лучами, когда их арба подъехала к мосту Мехтар Косы-ма. Дорога была пустынна, и в небольшом поселке возле моста не было никаких признаков жизни. «Удивительно, что могло случиться? Здесь всегда бывало людно», — говорил сам себе арбакеш. Арба въехала на улицу поселка. Караван-сараи были заперты, лавки наглухо закрыты деревянными щитами. Арбакеш, остановив арбу около знакомой чайханы, позвал:

Кузибай, эй, Кузибай! Где вы? Кузибай высунул голову из-за двери, сказал:

— Проезжай, Самандар! Гони лошадь дальше… вам лучше отдохнуть

— Почему? Что случилось?

— Всю ночь красные бились с басмачами… Я только под утро уснул.

— Нет ни чаю, ни кипятка… Дай немного успокоиться, друг! Когда будешь возвращаться, я открою чайхану.

Карим, которому не терпелось поскорее добраться до Гиждувана, сказал арбакешу:

— Хорошо, едем дальше! Лошадь еще не устала, мы тоже не голодны. Отдохнем в Вабкенте!

Арбакеш погнал лошадь. Слова чайханщика и вид его почему-то вызвали у него неясные подозрения, но он не сказал ничего.

Арба миновала безлюдный поселок, запертые лавки, пустые чайханы, въехала на мост. Колеса ее, скрипя по песку и камням, уже съезжали с моста, как вдруг снизу, от реки, выбежал на середину дороги человек в маске, с ружьем в руках и закричал грозно:

— Стой! Останови лошадь!

Карим сунул руку за пазуху, вытащил револьвер, но не успел выстрелить — смелый арбакеш, не испугавшись разбойника, стегнул лошадь. Она поскакала вперед — прямо на человека с ружьем. Он отскочил в сторону и выстрелил. Женщины закричали. Карим, обернувшись назад, выстрелил два раза и успел увидеть, что разбойник упал. Испуганная лошадь, заржав, помчалась вскачь. Еще несколько человек, тоже в масках, выбежали из низины на дорогу и, стреляя, бежали за арбой. Арбакеш, натянув поводья, изо всей мочи стегал лошадь. Карим приказал женщинам нагнуться и стрелял из револьвера по разбойникам. Они почти уже ускользнули от преследователей, как вдруг лошадь резко свернула с дороги и бросилась в сторону реки. От этого рывка арбакеш и Карим, сидевшие на передке арбы, свалились на землю. Ойша с матерью, хватаясь за арбу, закричали. Лошадь бешено неслась вниз к реке, и, если бы подскочившие всадники не остановили ее, арба, наверное, опрокинулась бы…

Когда Ойша и ее мать опомнились и пришли в себя, они увидели, что их арба переезжает речку, поводья лошади держит вооруженный всадник, а за арбой едут еще трое верховых. Ойша подумала, что она где-то видела одного из всадников — с черной густой бородой и пронзительными глазами. Но сейчас же все ее мысли обратились к Кариму. Что с ним? Где он? Что с ним сделали? Едва придя в себя, она воскликнула:

— Карим! Карим-джан!

— Не бойся, дочка, не бойся! — сказала Раджаб-биби. — Мне кажется, что этот мужчина — тот самый Асад Махсум, про которого Карим говорил…

Услыхав голоса женщин, Асад Махсум выехал вперед и, приблизившись к арбе, сказал:

— Не бойтесь, здесь свои. Басмачи бежали, вы спасены. — Карим, где мой Карим-джан? — вырвалось у Ойши.

— Я послал за Каримом людей, они найдут его и привезут.

Арба поднялась по откосу на берег, выехала на дорогу и, не останавливаясь у поселка возле моста, направилась вдоль реки…

А Карим, весь в крови и в пыли, лежал в стороне от дороги в какой-то яме. Арбакеш ползком добрался до него и, внимательно осмотрев, понял, что он жив.

— Слава богу! — сказал арбакеш и зорко посмотрел по сторонам.

Дорога была пуста. Басмачи скрылись, всадники, которые так внезапно появились и обратили в бегство басмачей, тоже исчезли. Казалось, что вокруг все спокойно. Арбакеш поднял Карима и увидел, что пуля пробила ему левую руку у плеча, — видно, целили в сердце, но, к счастью, промахнулись… Но крови вытекло много. Арбакеш расстегнул куртку Карима, туго перевязал рану платком, чтобы унять кровь, потом потащил его к стоявшей неподалеку хижине. Не успел он дойти до нее, как со стороны Вабкента прискакал отряд красноармейцев. Командир, увидев арбакеша и раненого Карима, остановил коня.

— В чем дело? Кто это? — спросил он по-тюркски.

Арбакеш не успел ответить — один из армейцев спрыгнул с коня.

— Это Карим! — Вместе с арбакешем он положил раненого на край дороги. — Карим-джан! Карим-джан! Что с тобой?

Это был Асо. Он хорошо знал Карима и, поднявшись, объяснил командиру:

— Товарищ командир, это Карим, он у Куйбышева служит.

— Что тут произошло? — спросил командир у арбакеша. — Услышав выстрелы, мы поскакали сюда, но на дороге никого не встретили.

Арбакеш рассказал обо всем и добавил:

— Когда басмачи свалили Карима, с той стороны моста прискакали верховые. Басмачи побежали, верховые поскакали за ними вниз к реке. Я сильно ушибся, свалившись с арбы, не сразу пришел в себя. А когда поднял голову — ни лошади, ни арбы не видно было. Тогда я пополз к нему, поднял его и вот…

Тут Карим зашевелился и застонал. Командир сказал что-то одному из красноармейцев. Тот сошел с лошади, с помощью Асо осторожно снял халат и куртку с Карима, достал из походного мешка медикаменты, промыл раненому плечо, наложил пластырь, туго перевязал и поднес к носу Карима что-то, от чего тот чихнул, открыл глаза. Первое слово, которое он произнес, было имя Ойши.

Асо по приказу командира поднял Карима, посадил в седло своего коня, а сам сел позади, крепко держа раненого. Арбакеша тоже посадили на лошадь позади другого красноармейца, и отряд поехал к мосту Мехтар Косыма.

Теперь на базарчике возле моста лавки и чайханы были открыты, ворота караван-сарая распахнуты. Армейцы сошли с коней и уселись на кровати под навесом чайханы. Карима осторожно внесли внутрь и дали ему выпить воды.

Сколько ни расспрашивал командир, как ни старался Асо что-то узнать, они ничего не поняли из слов чайханщика и лавочника. Говорили, что басмачи еще с ночи засели за мостом, а утром началась стрельба: потом прискакали люди Асада Махсума и прогнали басмачей, а больше ничего никто не знал.

— Куда же делась арба с двумя женщинами?

— Мы никакой арбы не видели…

Командир понял, что от этих людей толку не добьешься. Он записал имена тех, с кем говорил, и приказал, чтобы они не отлучались никуда, пока не приедет специальная комиссия и не расследует дело.

В городе Карима отвезли в больницу. Асо, отпросившись у командира, пошел к Хайдаркулу и рассказал ему все, что знал о случившемся.

— А куда же делась арба с Ойшой и ее матерью? — спросил обеспокоенный Хайдаркул.

— Не знаем, — сказал Асо. — Я думаю, что сведения об этом вам может сообщить Асад Махсум.

Сперва надо навестить Карима, — сказал Хайдаркул.

Ласковое солнце, которое освещало своими лучами в то утро путь Карима, а потом стало свидетелем непонятного происшествия, к вечеру закрылось облаками и печально возвращалось в свою ночную келью. Резкий ветер бросал в лицо людям пыль с неметеных улиц. Какая-то тяжелая темная пелена обволокла Хайдаркула. Больница у ворот Шейха Джалола, превращенная теперь в военный госпиталь, тоже наводила печаль.

Они вошли к начальнику госпиталя и попросили разрешения навестить Карима. Начальник сказал, что после тяжелой операции раненого тревожить нельзя. Но Хайдаркул объяснил, кто он такой, и его вынуждены были пропустить.

Карим не спал. Лицо его порозовело, и глаза смотрели живо.

— Лежи спокойно, — сказал Хайдаркул, увидев, что тот шевельнулся. — Не двигайся! Доктор разрешил нам войти с условием, что мы не станем тебя беспокоить. Ты поправишься… Рана оказалась неопасной. Ты просто ослабел от потери крови. Доктор говорит, что за десять — пятнадцать дней ты встанешь. Не волнуйся. По словам Асо, басмачей разогнали люди Асада Махсума.

— Ойша? — спросил слабым голосом Карим.

— Ойша жива и здорова, — сказал Хайдаркул, хотя и не знал ничего Ойша в Гиждуване ждет тебя…

Карим взглянул недоверчиво и покачал головой.

— Я сейчас пойду к Асаду Махсуму, — сказал, вставая, Хайдаркул, — узнаю все подробно и потом навещу тебя… Пока не волнуйся! Я…

— Нет, сказал Карим, беспокойно оглядываясь. Нет, не ходите к нему… Асад Махсум сам… стрелял… в меня… Сам! Все это его работа… Асада!

Карим умолк, закрыл глаза.

Хайдаркул вновь опустился на стул и смотрел на Карима.

— Что говоришь, Карим? — сказал Асо Неужели сам Асад? Карим кивнул.

«Арбакеш подозревал не зря!» — подумал Хайдаркул и спросил Карима:

— А басмачи? Ты видел их?

— Басмачей не было — сказал Карим и, передохнув, добавил — Все люди Асада!

В это время к больному вошел врач и попросил гостей покинуть больного.

Хайдаркул, позабыв про усталость и голод, направился прямо в ЧК. Асо распрощался с ним на углу и пошел домой, после трехдневной разлуки он соскучился уже по своей Фирузе.

— Кланяйся от меня Фирузе! — сказал Хайдаркул. — Если понадобишься, я пошлю за тобой.

— Хорошо. Будьте здоровы!

По дороге в ЧК Хайдаркул никак не мог собраться с мыслями. То, что произошло, касалось не только его самого, его сестры и племянницы, — это имело отношение к новой власти, к Советскому государству. Неужели Асад Махсум вместо того, чтобы заботиться о безопасности граждан, сам начал разбойничать и употреблять для своих грязных целей оружие Советской власти и свое положение советского руководителя? Если вовремя не удержать его, потом будет поздно.

«То, чего я боялся, свалилось мне на голову!»— сказал про себя Хайдаркул и вошел в ЧК.

Председателем ЧК в то время был Ходжа Хасанбек Ибрагимов; он и раньше был знаком с Хайдаркулом. Хайдаркул прошел прямо в кабинет председателя. Кабинет Ходжи Хасанбека был невелик, но очень внушителен. Войти в него можно было только через две смежные комнаты, где люди из ЧК внимательно оглядывали входившего, даже если он был известным человеком; если же это был неизвестный, то его обязательно опрашивали и обыскивали. Оба окна кабинета выходили во двор, были закрыты толстыми занавесями и забраны железными решетками. В глубине кабинета была еще дверь — второй выход в коридор. Кабинет был убран коврами, знаменами, уставлен книжными шкафами, посредине стоял стол и много стульев. На стене над головой председателя висел портрет Ленина. Когда Хайдаркул вошел в кабинет, Ходжа Хасанбек разговаривал по телефону. Он кивнул Хайдаркулу, протянул руку и поздоровался, не прерывая разговора. Хасанбек был высокого роста, сухощавый. Давно не бритая голова его покрылась щетиной седых волос, борода тоже была с проседью. Ему очень шла гимнастерка голубого сукна. Усталый и взволнованный, Хайдаркул сел в кресло около стола председателя и слушал его разговор.

— Нет, нет! — говорил в трубку председатель ЧК — Я не могу освободить этого бекского сынка, нет! Не могу, даже если бы он был своим… Нет, не сейчас. Мы расследуем все, разберемся, потом посмотрим… Да, через месяц или через два… Нет, революционный закон не позволяет. Никак нельзя. Ваш старший брат сам убьет меня… Нет, нельзя… Вот так! Что? Сегодня вечером? Не могу, дело есть. Найдите кого-нибудь другого… При чем тут зазнайство? Мы прах под ногами народа! Да! Вот ко мне пришел Хайдаркул, видимо, с каким-то важным делом… Да, конечно! Руководство партии!.. Без сомнения. Мы подчинимся… Ну пока!

— Кто это? — спросил Хайдаркул, указывая на телефон.

— Ибодхан! — сказал Хасанбек. — Его дружок, сын каршинского бека, напился и пытался обесчестить сына одного водоноса. Ты сам знаешь, сейчас профсоюз водоносов — самая сильная организация в городе. Они говорят: «Мы пролетарии Бухары», — и колют орехи у нас на голове. Если я сейчас начну по-приятельски освобождать бекских сыновей, может получиться скандал… Не так ли? Пусть Ибодхан обидится, ничего, а его приятель пусть немного отдохнет в подвале…

— Неужели Файзулла Ходжаев не может заставить своего брата вести себя достойно? — сказал Хайдаркул. — Ведь это ложится пятном на имя большого человека.

— Ишан-джан, — так почтительно называл Хасанбек Файзуллу Ходжаева, — очень занят; возможно, он и не знает, что делает Ибодхан… Ладно! Ибодхан молод, избалован, он еще наберется ума-разума и остепенится… Я сам с ним поговорю.

— Пес с ним, — сказал, вздохнув, Хайдаркул. Вы слышали о происшествии около моста Мехтар Косыма?

— Слышал. Басмачи напали на арбу вашего родственника…

— К сожалению, не басмачи! — прервал его Хайдаркул. — Я это подозревал, а теперь мои подозрения подтвердил Карим, жених моей племянницы… Он был на той арбе. Это Асад Махсум подстроил все, сам подстрелил Карима, а девушку с матерью увез неизвестно куда…

— В самом деле, Махсума нет на месте — в загородном саду Диль-кушо, — сказал удивленно Ходжа Хасанбек. — Неужели это проделка самого Асада? Что, ему не хватает жен в Бухаре?

— Увидел девушку и сразу распустил слюни, назвал ее пери… Такой уж человек — не умеет сдерживать свои поганые страсти, хочет любыми средствами достичь цели.

— Но почему бы ему не обделать это дело в открытую, мирным путем, без кровопролития? Я думаю, что вы не отказались бы от такого зятя?

— Я ведь вам сказал, что Ойша помолвлена с Каримом, и они ехали в Гиждуван справить свадьбу.

— Да, да, верно, верно… — сказал Хасанбек. — А как сейчас состояние Карима?

— Карим в больнице… в плохом состоянии. Врачи обещают вылечить, но бог знает что будет. Ойша с матерью исчезли, никто не знает, где они. Нужно их найти. Вот за этим я и пришел к вам.

Ходжа Хасанбек протянул руку к звонку на столе и дважды позвонил.

Вошел его секретарь.

— Что прикажете? — сказал он.

— Быстро по телефону разыщите Асада Махсума, у меня к нему дело.

— Слушаюсь!

Человек вышел из кабинета. Хасанбек закурил папиросу и задумался.

— Асада Махсума не следовало назначать на эту должность! — сказал Хайдаркул, как бы продолжая свою мысль.

— Ишан-джан тоже так думает, — сказал председатель ЧК. — Это ошибка. Ничего хорошего нельзя ждать от этого человека. Но у него много сторонников в ревкоме. Даже в Центральном Комитсме партии и у вас в аппарате есть люди, которые поддерживают его… Идет разговор о том, чтобы ввести его в руководящий состав…

— За какие заслуги?

— Не знаю. Оказывается, он храбр, бесстрашен, огонь-революционер. А этот революционер такое сейчас вытворяет! Его должность — комиссар округа, а он вмешивается и в дела города, арестовывает людей, кое-кому неугодных… Как-то в Гала Ошё разграбили кооперативный магазин… Свидетели говорят, что там были люди Асада. К нему на службу идут воры, разбойники, всякая нечисть…

— А вы что ж смотрите? На основании всех этих сведений вы можете его обезоружить и арестовать.

Ходжа Хасанбек улыбнулся и сказал:

— Мне это не под силу. Да, да, я правду говорю, мне это не по силам! С какими людьми я сделаю это? Сколько у ЧК людей? И четверти того, что есть у Асада Махсума, не наберется. А если мы бросим на него наши войска, красноармейцев, у нас не будет сил на все другое. Где у меня войска, где оружие? Нет их у меня! А с другой стороны — он ведь лицо официальное, можно сказать, государственное лицо, глава организации… Его без разрешения ревкома и ЦК я не имею права взять. Вошел секретарь.

— Я не нашел Асада Махсума, на месте его нет. Его заместитель Исмат-джан говорит, что он с Окиловым уехал в Шофиркамский тумен — в погоню за басмачами.

— Значит, басмачи поехали в Шофиркам?

— Не знаю.

— Из Шофиркама есть какие-нибудь известия?

— Нет, ничего не поступало.

— Хорошо. Скажите, как только Махсум приедет, пусть немедленно мне позвонит. Урунбаю скажите, чтобы взял трех-четырех людей и под каким-нибудь предлогом, будто мимо ехал, пусть заедет в загородный сад Дилькушо и проверит, там Махсум или нет. Пусть разузнает, не привозили ли туда двух женщин.

— Слушаюсь. — Секретарь вышел.

— А что, если я сам поеду и узнаю все? — спросил Хайдаркул.

— Ни под каким видом! — решительно сказал председатель ЧК. — У этого подлеца плохой характер, он не рассуждает… Лучше нам поступить обдуманно.

— Как же?

— Этой ночью я хорошенько все выясню, а завтра вместе пойдем в ревком и в Совет назиров, поставим вопрос и будем действовать по их решению.

— Хорошо, — сказал Хайдаркул и, распрощавшись, вышел.

Совсем стемнело. Холодный ветер, как плетью, сгонял над землей дождевые облака. На улицах зажгли фонари. Хайдаркул решил идти домой. На улицах было мало прохожих. Ничто вокруг не привлекло его внимания, да он так погрузился в размышления, что и не заметил бы ничего.

В лице Асада Махсума он видел большую опасность для революции. «Победа досталась нелегко, и нельзя допустить, чтобы ею воспользовался какой-то своевольный разбойник! Ходжа Хасанбек в известной мере прав — у нас нет военной силы. Революцию нужно защищать от врагов оружием. Надо мобилизовать местное население, члены партии должны показать пример. Советская Россия, конечно, поможет нам — даст оружие. Враги революции многочисленны. Подобно Асаду, они думают, что революция совершилась для них, для того, чтобы они пришли к власти и смогли жить в свое удовольствие. Они не думают ни о народе, ни о стране, ни о том, как улучшить жизнь для людей. Свобода женщин им нужна лишь для того, чтобы они сбросили паранджу и можно было бы их выбирать по сердцу для своего гарема. Судьи должны выносить приговоры их личным врагам и противникам, милиция, и ЧК, и Окружная комиссия должны охранять их интересы, их самих и их семьи… Тьфу!»

…Прошли уже недели и месяцы после победы революции в Бухаре, а у него до сих пор нет приличного жилья, нет дома. Хорошо, что сохранилась каморка старухи Дилором — туда он перенес свои пожитки и припасы. Он один, ему и этой каморки достаточно… А если бы живы были жена и дочь, что бы они сказали?! Разве не сказали бы они, что, вынеся столько лишений, испытав такие муки, дожив наконец до победы, он мог бы добиться хоть какого-нибудь улучшения своей жизни? Но для этого ему пришлось бы обратиться к большим людям, говорить о себе, просить для себя… Нет, пока ему хватит и того, что есть. Правда, когда Ойша с матерью только один день погостили у него, трудновато было всем устроиться… А где они сейчас?

Что могло с ними случиться?..

Подумав о них, Хайдаркул остановился и огляделся. Он еще не дошел до квартала Гозиен, через который обычно ходил к себе домой. Он быстро направился к месту своей работы.

Сторож удивился, увидев его в столь поздний час; открыл дверь кабинета, спросил, не заварить ли чаю. Хайдаркул поблагодарил, отказался от чая и сел за свой стол. Он был рассеян, не знал что делать. Протянув руку, хотел взять телефонную трубку, но не взял — задумался.

Кому позвонить? В Секретариат ЦК? Кому? Что они могут сделать? Асад Махсум — отъявленный негодяй, головорез, вооружен с ног до головы, у него в подчинении полтысячи войска. Против этой черной силы нужно двинуть могучее оружие… или же… умным тонким приемом вырвать у него из рук обманутый им отряд и направить против него самого… Но как это сделать?!

Так он сидел, раздумывая, когда дверь открылась и вошел Сайд Пах-лаван. Он очень изменился с виду: теперь вместо халата на нем была военная форма, на голове барашковая шапка, на ногах сапоги. Он подстриг свою густую бороду и выглядел помолодевшим.

— Салом! — сказал он. — Ты сказал, чтобы я приходил без разрешения, вот я и пришел.

Сайд Пахлаван уже почти неделю жил в лагере Асада Махсума, служил помощником Наима Перца. Сам Асад вспомнил встречу с ним, а Наим поручился за него; Асад Махсум оказал ему доверие — поручил хозяйственные дела отряда. Сайд Пахлаван энергично приступил к работе; с разрешения Махсума съездил в кишлак, перевез жену и ребят в Бухару и засел в Дилькушо, налаживая хозяйство отряда. Одновременно он следил за тем, куда ездил и что делал Асад Махсум.

— Входи, входи, Сайд Пахлаван! — сказал, увидев его, Хайдаркул. — Ты пришел вовремя! В самый нужный момент!

— Я давно уже пришел, не застал тебя и пошел навестить семью. Ну как ты жив-здоров?

— Спасибо, здоров. А как ты?

— Хорошо, — сказал Сайд и немного помолчал. — Жаль только, что не могу тебя порадовать хорошими вестями…

— Знаю, — сказал Хайдаркул. — Говори же, не раздумывай!

Сайд Пахлаван тихонько поднялся и на цыпочках подошел к двери, быстро распахнул ее, выглянул в коридор, потом, успокоенный, вернулся, сел и сказал:

— Сегодня Асад Махсум привез Ойшу с матерью… Оказывается, Ойша тебе племянница… я раньше не знал…

— Говори же, что с ними.

Что он сделал?

— Ничего… все хорошо… — сказал Сайд и, помолчав, добавил: — Сегодня после полуденного намаза домуллоимам оформил их брак. Кажется, он взял ее законной женой…

Услышав это, Хайдаркул стукнул кулаком по столу и встал.

— Изменник, подлец, негодяй! — вскричал он и зашагал по комнате. — При эмире Гани-джан-бай погубил мою жену и мою дочь. Печаль об этих мученицах еще не оставила моего сердца… А вот теперь опять беда с племянницей! При Советской власти, после победы революции — второй Гани-джан-бай! О, господи! Нет, я это так не оставлю! Я сейчас пойду с тобой и вырву страдалицу из рук мучителя!

— Бесполезно, — сказал Сайд Пахлаван, — можешь сам попасть в беду. С Асадом надо быть осторожным.

— Что же мне, прижав руки к сердцу, умолять его: дорогой Махсум…

— Не горячись! Ты сам ведь учил меня не горячиться! Хайдаркул, взглянув в лицо Сайда, остановился. Сайд продолжал

мягко:

— В последние дни он по всяким наветам и ложным доносам арестовывает многих в городе и в кишлаках, а приведя их в лагерь, мучит, даже расстреливает… Сам себе падишах, что хочет, то и делает… Эту язву надо вырезать острым ножом!

Хайдаркул подумал немного, сел и покрутил ручку телефона.

— Мне нужен Файзулла Ходжаев! — сказал он в трубку. — Да, это я, Хайдаркул, из Центрального Комитета… Здравствуйте. Извините, что так поздно беспокою вас. Я хотел поговорить с вами об Асаде Махсуме… Он переходит всякие границы… Да, да, правда! Я знаю, что и вы такого же мнения… Правильно говорите! Если его не остановить, завтра-послезавтра может открыто выступить против Советской власти. Вчера, знаете… Да, да. Вы уже знаете! Сейчас он насильно взял в жены Ойшу… Не знаю, что мне делать? Я хотел сам к нему поехать, да, верно, толку не будет… Хорошо, обсудим этот вопрос на заседании Совета назиров. Я подам заявление… Хорошо! Будьте здоровы!

Сайд Пахлаван, слушая этот разговор, только качал головой:

— Какой толк от заседания, обсуждения, беседы?

— Совет назиров может вынести решение — и его снимут с работы.

— У него среди своих, среди этих младобухарцев, много сторонников. Сомнительно, чтобы его сняли с работы. А если вдруг и вынесут такое решение, он не выпустит из рук оружия… Нет, он не из таких, будьте спокойны…

Хайдаркул не знал, что и думать. Сайд Пахлаван был прав. Пока соберется заседание Совета назиров, пока вынесут решение, пока оно будет принято к исполнению, пройдет много времени… А Асад Махсум за это время еще больше упрочит свое положение…

Он опять взялся за телефон.

— Мне нужен товарищ Куйбышев, — сказал он. — Да, это Хайдаркул из Центрального Комитета… Что? Его нет? Жаль. А кто со мной говорит? А, товарищ Хакимов, это вы? Здравствуйте. Я хотел посоветоваться по одному важному вопросу. Хорошо, я приду через два дня. Будьте здоровы!

Хайдаркул положил трубку.

— Вот это ты правильно надумал! — сказал Сайд Пахлаван. — Посоветуйся с Куйбышевым, у него проси помощи!

— Так и сделаю! — сказал Хайдаркул и встал. — Сперва поговорю с Файзуллой, а потом, может быть, вместе отправимся к Куйбышеву. Ладно, друг, давай теперь пойдем ко мне, поговорим, поспим, а утром пойдешь на работу.

— Нет, я провожу тебя до дому, а потом пойду в Дилькушо. А то, если не вернусь, мало ли что они могут подумать..

— Ты прав, — сказал Хайдаркул. — Тогда уж лучше простимся здесь. А ты все же узнай, что там с Ойшой и ее матерью… И навещай меня почаще. Ну, будь здоров!

Сайд Пахлаван попрощался и вышел из кабинета.

Почти два месяца прошло с тех пор, как Оймулло Танбур вернулась в свой дом и наладила прежнюю жизнь. Ювелир работал понемногу, а Оймулло каждый день два-три часа давала уроки своим ученицам, потом принималась за домашние дела. Постоянно благодарила она бога за то, что опять жила дома, в своем спокойном уголке, голодна ли — не зависела ни от кого.

В этот день, закончив уроки с девочками и проводив их, она почувствовала себя усталой, не стала заниматься хозяйством, уселась под окном на курпачу и вздохнула. На сердце было почему-то неспокойно. Открыв окно, выглянула во двор. Небо было ясное, чистое; осеннее солнце заливало светом большой двор.

— Дорогая, — сказал, взглянув на нее поверх очков, ювелир, — о чем вы опять вздыхаете? Почему вам тоскливо?

Что у вас на сердце?

— Не знаю, — ответила Оймулло задумчиво.

Тахир-ювелир открыл стеклянную дверцу стенного шкафа, вынул чашу и серебряный графин, поставил их возле Оймулло на подносе.

Оймулло бросила нежный взгляд на мужа и ласково улыбнулась. Конечно, Оймулло была уже немолода теперь, но глаза все еще были живы, полны лукавства; один ее пленительный жест мог снова зажечь искру в душе ювелира. О, этот взгляд! Только он и удерживал его в этом мире, полном треволнений и забот. Он возвращал ему веру в жизнь, пропавшие надежды, освещал путь впереди… Без этого взгляда он уже давно собрал бы свои бренные пожитки…

— Я бы хотела, — сказала лукаво Оймулло, — вашими руками посыпать прах на голову моих забот!

— С радостью! — сказал ювелир и, присев на корточки, до краев наполнил чашу ароматным домашним вином.

— А вы? — спросила Оймулло.

— А я хочу выпить из чаши, к которой вы прикоснулись губами. Оймулло улыбнулась и, отпив вина, протянула чашу ювелиру. Он

поднес ей гроздь винограда «хусейни», потом налил себе и выпил полную чашу.

— Сто тысяч раз слава богу! — сказал он. — Как бы то ни было, он снова соединил нас, отогнал наших врагов, восстановил справедливость.

Жалко только, что мы уже не те, что были в юности.

После второй чаши Оймулло совсем развеселилась и сказала:

— Ну-ка, выпейте и вы, сравняйтесь со мной! Ведь новая власть уравняла права мужчин и женщин…

— Ваши права всегда были и будут больше моих, да буду я жертвой за вас!

О, если цель мою не совместить с твоею,

То знай, что цели я отныне не имею!

Прогонишь прочь меня?.. Противен я тебе,

Как вере изменить, — вовеки не моею!

— С вами нельзя разговаривать, — скачала Оймулло с упреком, — вы тотчас призываете на помощь Саади и ставите меня в тупик! Я только хотела сказать, что мало на словах объявлять, что мужчины и женщины равны.

У женщины свой путь, у мужчины свой. Оставим-ка эти разговоры. Да укоротит бог руки сильных, пусть соединяются любящие, пусть уничтожается многоженство…

— Правильно, правильно! — сказал ювелир. — Я слышал, что джадиды, воспользовавшись моментом, берут себе вторых жен… Говорят, если есть одна жена, то это неравенство, а если их будет две, то чаши весов уравняются… две жены — две чаши весов, а мужчина, став коромыслом, будет всегда посредине.

— Стоя посредине, можно с тоски умереть. Да, вот председатель ЧК Ходжа Хасанбек послал сватов к Оим Шо, говорят, получил согласие, не сегодня завтра свадьба…

— Уже была…

— Еще лучше! Оим Шо ни эмиру не покорилась, ни Саидбеку, покорится ли теперь старику Хасанбеку?

— И ему не покорится, говорят ведь, что надо считать до трех раз!

Оймулло вспомнила свое сатирическое стихотворение:

Хоть голова твоя в чалме — как есть большой котел,

Но все же мудрости большой ты в мире не обрел.

Когда б считалась борода заслугой на земле,

То, верно б, славу заслужил бодучий наш козел!

Эй, руки коротки твои. Богатства не ищи!

Гляди, чтоб жадностью своей — себя ты не подвел!

Не вей гнезда, не шей одежд, не думай о жене.

И угощения не ставь на свадебный свой стол!

— Проси только скоропостижной смерти — и все! — сказал, смеясь, ювелир.

Так они разговаривали, когда вошла Фируза.

— Ассалом, ассалом! — сказала она и, усевшись у входа, стала спрашивать, как они живут.

— Мы живы и здоровы, — сказала Оймулло. — Пируем вдвоем. Вот видишь, все приметы пира налицо. Садись поближе, ты, верно, хочешь пить? Я дам тебе глоток вина — и жажду утолишь, и настроение станет лучше.

Фируза обрадовалась, что Оймулло и Тахир-ювелир в хорошем настроении, и ради них тоже выпила глоток вина.

— О, какое горькое! — сказала она, поморщившись. — Я думала, оно сладкое.

Тахир-ювелир засмеялся и сказал:

Припади губами к чаше, губ не отрывая, пей! Не внимай веленьям света, все позабывая, пей!

— Ну-ка ответь! — засмеялась Оймулло.

Фируза смутилась, лицо ее стало пунцовым. Оймулло ответила за нее:

Перемешано с горчащим здесь сладчайшее питье! На устах у мира — сладость, горечь — ты у края пей!

— Браво, браво! — сказал Тахир-ювелир, встал и отнес в шкаф поднос с графином и чашей. — С тех пор как Фируза-джан стала заниматься государственными делами, перестала стихи читать.

— Правда, дядюшка, — сказала Фируза, — стихи еще куда ни шло, а вот даже за домом присмотреть некогда, так много работы… Особенно теперь, когда меня назначили заведующей женским клубом!

— Женским клубом? — изумился ювелир. — Оказывается, есть и женский клуб «Кулуб» — арабское слово, означает «сердца». Значит, тебя назначили заведующей женскими сердцами?

Эти слова рассмешили Оймулло и Фирузу.

— Нет, в самом деле, — говорил ювелир, — «кулуб» — множественное число от слова «кальб» — сердце.

— В каком-то смысле ваши слова правильны, — сказала Оймулло, — клуб — это такое место, где женские сердца находят приют и ласку, а Фируза эти сердца ободряет и поддерживает.

— Стараюсь, Оймулло, — сказала Фируза, — но нам мешают. Некоторые легкомысленные люди принимают женский клуб за дом развлечений и забав. То один, то другой под всякими предлогами заходят, разглядывают женщин, мешают нашим занятиям.

— Не пускай никого, не позволяй входить! — решительно сказала Оймулло.

— Придется так сделать, — сказала Фируза, — пусть сердятся на меня, жалуются, а я попрошу дядюшку Хаидаркула, чтобы у дверей клуба поставили милиционера.

— Да, да, — сказала Оймулло. — Порядок и дисциплину заведи, пусть девушки занимаются учением и работой.

— Оймулло-джан, дорогая, у нас к вам просьба! Не хватает учительниц для клуба. Не пойдете ли и вы к нам учить наших девушек?

— О-о-о! — сказала Оймулло. — Чему же я буду учить твоих девушек в клубе? Я старая Оймулло, а вам теперь нужны новые учительницы, говорящие по-тюркски.

— Совсем не обязательно, — сказала Фируза, — мы учимся и на таджикском языке. Вы будете давать уроки литературы, познакомите девушек со стихами Хафиза и Саади. Оймулло подумала и сказала:

— Да есть ли у девушек интерес, склонность к литературе, к стихам?

— Еще какая! — сказала Фируза. — Я слышала: они читают стихи, поют песни…

— Ну что ж, я подумаю.

— Давайте завтра пойдем туда вместе, побудете денек, посмотрите, понравится вам или нет.

— Хорошо, — сказала Оймулло и перевела разговор на другое: — Ты сльймала, Оим Шо вышла замуж за Ходжу Хасанбека.

— Правда?

Жаль, умная женщина, а сама свое счастье сожгла.

— Кто знает, может, она счастлива?

— Нет! — решительно сказала Фируза. — Я знаю Оим Шо и Хасанбека тоже видела… Это свадьба по принуждению…

— Э-э, — сказал Тахир-ювелир, вступая в разговор. — Как это так — при Советской власти и по принуждению? Возможно ли?

— Вот возможно стало, — печально сказала Фируза. — Конечно, так не должно быть. Но некоторые теперешние правители, мне кажется, недостойны своих мест… Они неправильно поняли революцию… не знают, что такое свобода женщины…

Тахир-ювелир возмутился:

— Удивляюсь я на вас, раньше был эмир и его чиновники, они делали с народом что хотели… Теперь Советская власть — назиры что хотят, то и делают с народом, да! А вы верите…

— Так не должно быть! — сказала Оймулло. — Как мне говорили Фируза и Хайдаркул, теперь, при Советской власти, должны исполняться все желания, все чаяния народа, теперь народ свободен…

— Ладно, — сказал старик, — может, так и будет потом… Но пока…

— Сейчас, — сказала Фируза, — правительство еще не совсем укрепилось. Вокруг полно врагов, они пользуются всяким удобным случаем, чтобы мешать нам… Вот, например, расскажу вам, что вчера случилось: ревком Кермине посадил на арбу трех одиноких женщин и послал к нам в клуб — они этого очень хотели. По дороге неизвестные люди остановили арбу, изрубили в куски бедных женщин и их кровью написали на бумаге, что так будет со всеми, кто жаждет свободы!

— Ой-ой-ой! — как от боли, вскрикнула Оймулло. — Какой ужас! Да неужели есть такие люди, что нападают на ни в чем не повинных женщин и рубят их на куски?!

— Есть еще! — сказала Фируза. — Но Советская власть уничтожает их. А пока они еще могут натворить много страшных дел…

— Ты сама будь настороже, дочка! — сказала Оймулло. — Не дай бог, если с тобой что случится! Не ходи одна поздно ночью, в темноте. С вечера запирай ворота на цепочку! Если Асо не придет ночевать, приходи к нам, будешь у нас спать.

— Да, как бы там ни было, а я все же мужчина! — сказал ювелир. По губам Фирузы пробежала улыбка.

— Хорошо, — сказала она, — ну пока, будьте здоровы! Я поднимусь наверх и до прихода Асо займусь уборкой…

Мать Оим Шо плакала навзрыд. Она была одна в своем большом доме и плакала, стонала, била себя в грудь, царапала себе лицо, призывала бога. Паранджа и чашмбанд ее были брошены на полу в прихожей. По одежде и пыльным ичигам видно было, что она только что вернулась из города.

— Господи, сохрани мою дочь! Заклинаю тебя чистым хлебом твоим, боже, избавь мое дитя от беды, освободи от рук деспота!

Слезы лились у нее из глаз, заливали морщинистые щеки, которые когда-то были румяными и свежими, как розы.

Наконец слезы иссякли. Ослабев от рыданий, старуха умолкла, сидела, уставившись в окно.

Осеннее солнце освещало бедную, почти пустую комнату. Теплые солнечные лучи разбудили замерзшую было муху, и она с жужжанием билась в окно, рвалась наружу, не зная, что перед ней стекло, прозрачное, твердое и скользкое. Все ее усилия были напрасны! Вот она ползет к краю, к деревянной раме. Дерево не скользкое, по нему можно ползти, с него удобно взлетать, но оно не прозрачное, загораживает солнечный свет… Муха снова возвращается на стекло, снова видит сквозь него солнце, небо, свободу… Но вылететь нельзя! На пути стекло, о котором муха не знает и не хочет знать…

Оим Шо, как эта муха, хочет расправить крылья, лететь к солнечному свету, к свободе, к счастью. Она тоже видела солнце, простор, ясное небо, приволье и стремилась к ним, но — увы! — всегда что-то встает на ее дороге, бесчисленные препятствия мешают ее счастью. О боже, когда же конец, когда наступит покой?

Со двора послышались шаги, и женский голос спросил:

— Извините, госпожа, вы дома?

Старуха встала, вышла в прихожую и, пока поднимала брошенные паранджу и чашмбанд, в дверях появилась Анбари Ашк и поздоровалась с ней.

— Здравствуйте! — сказала старуха, принужденно улыбнувшись. — Входите, уважаемая, я тоже только что вошла…

Они спросили, как полагается, о здоровье друг друга, вошли в комнату, и вновь закипели и полились слезы из глаз старухи.

— Что с вами? — удивилась и даже испугалась Анбари Ашк. — Что случилось? Что такое?

Минуту старуха не могла выговорить ни слова, потом, вытерев слезы, вздохнула и сказала:

— Горе мне, горе!

Что я наделала… Сама дала согласие, собственными руками погубила свою дочь!

— Не пугайте меня так, госпожа, скажите, что случилось? Ваша дочь жива? Здорова ли она?

— Была здорова… а теперь не знаю… — сказала старуха, еще больше испугав Анбари Ашк, и, глубоко вздохнув, пояснила: — Сегодня новый зять так меня принял, чуть не сказал «убирайтесь вон», почти выгнал меня… Хамрохон едва не умерла с горя, проводила меня, идите домой — сказала… Ну, вот я и пришла, а душа моя там осталась… Боюсь я, боюсь!

— Чего же вы боитесь?

— Дочь моя что-нибудь сделает с собой…

— Почему же? Ведь не по принуждению — по согласию они стали мужем и женой. Вы ведь питали надежду?

— Эх, по согласию! — сказала со вздохом старуха. — Насильно он взял мою дочь. Сперва обещал, что возвратит нам все отнятое добро, потом прислал человека сказать, что если мы не согласимся, то он нас арестует, силой возьмет… Кому пожалуешься? Мы смирились, дали согласие. А он ни добра нашего не вернул, ни дочери моей радости не дал. Верно ведь говорят, что счастья нет в доме, где муж многоженец…

— Неужели Хамрохон не сумела смягчить сердце мужа?

— У него нет сердца, чтобы ему пропасть! — сказала старуха. — Хорошо, что вы пришли, бог вас послал! Придумайте что-нибудь, посоветуйте!

— Ну что вы говорите! — пыталась утешить ее Анбари Ашк. — Хамрохон такая разумная, все понимает. Не станет она губить себя из-за какого-то старикашки!

— Не из-за него, подлеца, — сказала старуха, — а от тоски, с отчаяния, от безнадежности судьбы своей она может что угодно сделать! Она даже намекнула мне, а я, глупая, потом уж догадалась и вот теперь как на сковороде поджариваюсь…

Анбар поняла, что старуха не напрасно волнуется. Хамрохон и в самом деле могла решиться на самое страшное; поэтому, подумав, добавила:

— Не надо отчаиваться! Сейчас я пойду к Хамрохон, поговорю с ней, что-нибудь придумаем.

— Дай бог вам успеха, дорогая! Да поможет вам бог! Но будьте осторожны, как бы и вас там плохо не встретили.

Анбари Ашк улыбнулась.

— А мне не нужен их ласковый прием! Пусть этот распутный старик постарается, чтобы я его хорошо встретила. Последние его волосы вырву и засуну ему за пазуху. Я не боюсь его ЧК! Будьте спокойны! Так все устрою, что сами скажете: «Вот молодец!»

Эти слова сильной и властной женщины немного утешили старуху. Она поверила, что Анбари Ашк может стать избавительницей ее дочери.

— Да поможет вам господь! — сказала она. — Не уходите, я сейчас чай приготовлю… Совсем разум потеряла…

— Много я вашего чаю выпила, госпожа! — сказала, выходя в прихожую, Анбар. — Лучше поспешу к вашей дочке, узнаю, что с ней… Дай бог, чтобы не было удачи старому псу!

Анбар вышла на улицу.

Был веселый, солнечный, праздничный день. Народ радостно, толпами шел к Регистану. Мальчишки скакали вприпрыжку, со всех сторон слышались музыка, песни. На воротах, на порталах мечетей и медресе развевались красные флаги. Необычайное оживление царило на улицах, Анбар вышла на большую дорогу к Регистану и удивилась еще больше. Мимо нее проходили школьники в новых одеждах, с флагами, с барабанами и карнаями, весело распевая песни. Это зрелище вызвало у нее слезы. Она спрашивала себя: что это за праздник сегодня?

К Регистану безостановочно шли люди. За школьниками — взрослые, тоже с флагами и лозунгами на шестах. Анбари Ашк постояла немного, посмотрела, как прошли строевым шагом войска, с ружьями, с барабанами, карнаями и сурнаями. Потом не вытерпела и спросила водоноса, который только что полил дорогу, а теперь стоял с пустым бурдюком и смотрел на проходящие войска:

— Скажите, куда они все идут?

— Сегодня праздник Октября, — сказал водонос. — На Регистане демонстрация! Там с высокого помоста большие люди будут говорить с народом. Давайте пойдем вон за отрядом Асада Махсума.

— Женщин, наверное, не пустят?

— Почему же? Если это праздник свободы, почему же не пустят женщин? Я видел: женщины тоже туда шли. Пойдемте!

Ладно, я потом приду. Сейчас у меня спешное дело есть, — сказала Анбар и, пройдя мимо минарета, между сгоревшими, в развалинах, торговыми рядами, мимо канцелярии казия, спустилась к кварталу Хаузи Атолик. В этом квартале, возле бани Кафтоляк, в большой усадьбе, представлявшей собой обширный двор с множеством строений, теперь помещался Бухарский женский клуб. Ворота вели сначала в небольшой дворик, где находились канцелярия клуба, склад и другие хозяйственные помещения, тут же был и один из классов школы. А на женской половине, где было просторно, размещались главные комнаты клуба: зал для собраний, швейные, вышивальные и другие мастерские, столовая и жилые комнаты.

Анбари Ашк до нынешнего дня раза два побывала в этом доме и поняла, что такое клуб и все его значение. Ее дриводила сюда Фируза: они познакомились еще во дворце матери эмира до революции, постепенно сблизились и сдружились. Тетушка Анбар верила в Фирузу, она считала, что эта молодая, энергичная и чистосердечная женщина может сделать все, что захочет. Фируза казалась ей первой революционеркой, одной из представительниц новой власти. Поэтому всегда, когда она нуждалась в добром слове или в помощи, она приходила к Фирузе и советовалась с ней. И теперь, когда она собиралась освободить Оим Шо, ей нужно было посоветоваться с Фирузой.

Но сегодня, придя в клуб, тетушка Анбар едва узнала его Вход с улицы был украшен кумачовыми полотнищами, на которых белой краской были написаны слова: «Да здравствует Октябрьская революция!», «Да здравствует партия большевиков и Советское правительство!» Всюду висели гирлянды из разноцветной бумаги, красные флаги, портреты Маркса, Энгельса, Ленина. Весь крытый проход был увешан гирляндами из цветных бумажных флажков. Большой двор клуба был переполнен, шли какие-то приготовления, гремели бубны, слышалось пение. Женщины были разодеты во все новое. Учительницы — в сапогах или в лаковых ичигах и каушах, в бархатных платьях, в суконных жилетках, на головах шелковые платки.

Анбари Ашк, не найдя в этой сутолоке Фирузу, обрадовалась, увидев знакомую учительницу Отунчу, поздоровалась с ней, спросила, где Фируза.

— Фируза, наверное, в комнате девушек, — сказала Отунча. — Она пошла поторопить их, чтобы не опоздать на демонстрацию.

— На какую демонстрацию? — спросила Анбари Ашк, желая проверить слова водоноса.

Отунча сказала:

— Это демонстрация в честь праздника Октября.

— А!.. — сказала Анбари Ашк, и по лицу ее было видно, что она ничего не поняла.

Отунча улыбнулась и объяснила ей:

— Три года назад в России произошла революция. Скинули власть царя-деспота и установили Советскую власть. Вот сегодняшняя демонстрация в честь этого. День освобождения трудящихся — наш большой праздник. Сегодня в Ташкенте, в Казани, в Москве, в Фитирбурге — везде праздник…

— Очень хорошо! — сказала Анбар. — Пусть побольше будет таких праздников, чтобы несчастные женщины вздохнули свободнее. Хорошо у вас, как на настоящем тое! Вот так праздник! Скажите, а эти женщины тоже пойдут на Регистан?

— Да, мы все пойдем на Регистан, послушаем речи, потом вернемся и будем веселиться.

— И вы пойдете? Без паранджи?

— Нет, почему без паранджи? Мы и в паранджах примем участие в демонстрации.

— Если бы вы пошли без паранджи, мужчины, увидев красоту вашу, с ума бы посходили!

— Вы шутите, тетушка! — засмеялась Отунча. — Вы тоже с нами пойдете?

— Ладно! — сказала Анбар и пошла разыскивать Фирузу. Фируза и Оймулло Танбур в это время одевали и утешали молодую

женщину, убежавшую от своего старого мужа-деспота, нашедшую убежище в клубе.

— Ты ведь будешь в парандже и чашмбанде, — говорила Оймулло. — Как твой старик узнает тебя среди стольких женщин?

— Боюсь я, Оймулло, дорогая, страшно мне! — говорила женщина, вытирая слезы.

— Вот пойдешь с нами, увидишь людей и город, тогда перестанешь бояться! — убеждала ее Фируза.

Анбар подошла, поздоровалась, извинилась.

— Дорогая Фируза, — сказала она, — вы заняты, но на одну минутку я хотела оторвать вас — посоветоваться по важному делу…

— Идите, Фируза! — сказала Оймулло. — Я еще раз попрошу Амину-джан повторить ее речь, и мы пойдем. Все готово.

Фируза и Анбар вышли из комнаты, прошли через толпу поющих, смеющихся, радостных женщин и девушек и вошли в большой зал собраний, тоже украшенный лозунгами, красными знаменами, флагами. В глубине зала стоял длинный стол, покрытый красным бархатом.

Позади стола рядами стояли стулья. Пол зала был устлан большим красным ковром, вдоль стен и на ковре разбросаны подушки, расстелены курпачи и одеяла.

— Давайте поговорим здесь, — сказала Фируза. — Сегодня во всех комнатах люди…

— Ничего, — сказала тетушка Анбар. — Мне очень нужен ваш совет, потом я уйду.

— Нет, нет! Мы вас не отпустим! — сказала Фируза. — Пойдете с нами на демонстрацию, потом вернемся в клуб, у нас будут всякие развлечения. Вы тоже должны повеселить наших женщин.

— Со всей душой! — сказала Анбар. — Если успею, конечно, приду… Но тут у вас веселье, а мое сердце разрывается.

— Ну, ну? Что случилось? — со страхом спросила Фируза.

— Дело в том, — сказала Анбар, — что несчастная Оим Шо попала в такое тяжелое положение, что, говорят, хочет покончить с собой. Сегодня утром я зашла навестить ее мать, а она сидит одна-одинешенька и рыдает… Я ей обещала, что пойду в дом того нечестивца и узнаю, что с ее дочерью. Я сейчас иду туда. Но по пути зашла посоветоваться с вами…

— Бедная Оим Шо! — сказала печально Фируза. — Я ведь говорила, чтобы она не соглашалась, что добра не будет, а она не послушалась.

— Любовь старика — мороз для розы! — сказала тетушка Анбар. — Это она и сама знала, но ведь побоялась, верно… вы же сами знаете, кто он.

— Ну, а теперь что случилось? — спросила Фируза.

— Я не знаю… но раз она хочет убить себя… значит, не зря… Фируза подумала и сказала:

— Коли так, идите и навестите ее, узнайте: если она не хочет оставаться с мужем, у него в доме, то вовсе не надо убивать себя, надо жить! Пусть она уйдет от мужа. Приведите ее к нам сюда, в клуб, здесь никто ее не тронет.

— Но ведь вы сейчас все уходите?

— Мы пойдем на демонстрацию на Регистан, а часа через два вернемся.

— Хорошо, — сказала тетушка Анбар. — Тогда я сейчас пойду в дом Хасанбека. Его самого, наверное, тоже нет дома…

— Да, конечно, Хасанбек тоже на Регистане. До свидания!

Они вышли из зала. Как раз в этот момент учительница и Оймулло Танбур вывели всех из клуба на улицу. Женщины Бухары впервые шли организованно, со знаменами на демонстрацию. Хогя их было не так уж много и они все еще были в паранджах, все же это была первая в Бухаре женская демонстрация, такая радостная и веселая. Среди женщин было несколько русских и татарок — они шли без паранджи и несли в руках знамена. Фируза в этот день была так взволнована, что хотела тоже идти без паранджи, но Оймулло Танбур и Отунча отсоветовали ей, сказали, что этот ее поступок может вызвать недоверие к ней и к клубу у собравшихся женщин. Зараженная общим оживлением и весельем, Анбари Ашк взяла бубен и сыграла на нем какой-то танец и только потом с большим сожалением распрощалась.

Множество народа смотрело, как выходили из клуба женщины со знаменами, ударяя в бубны. Любопытные даже загородили женщинам дорогу, и те должны были остановиться. В эту минуту появился вдруг Насим-джан, сын хаджи Малеха, который жил в доме напротив клуба. На рослом белом коне, одетый в военную форму из небесно-голубого сукна, с маузером на поясе, в высокой барашковой шапке, с двумя конными милиционерами позади, он разогнал зевак с середины улицы и, отдавая по-военному честь, сказал:

— Пожалуйте, дорогие женщины! Путь к свободе и счастью для вас открыт!

Резвый конь его, играя, бил копытами, глаза Насим-джана сверкали, весь он был воплощением молодости, красоты, гордой силы.

— Спасибо вам, дорогой сосед! — сказала Фируза из-под паранджи. — Пусть и вам будет открыт путь к успеху!

— Благодарю! — Насим-джан держал руку у виска, пока не прошли вперед женщины.

Анбари Ашк все это видела. Она заметила красоту и гордую посадку Насим-джана и сказала про себя: «Вот если бы милой моей Хамрохон достался такой муж!»

Не желая больше задерживаться, она прошла с женщинами мимо медресе Турсун-джана, потом повернула в сторону Нового базара. Мощная река демонстрантов текла по улице, направляясь к Регистану. Впереди каждой группы шли знаменосцы, начальники, музыканты играли на сурнаях и барабанах, кое-где молодежь танцевала. Пробираясь вдоль стен, Анбари Ашк наконец выбралась из толпы и направилась к кварталу Коп-лон, где жил теперь в конфискованном доме шейх-уль-ислама Ходжа Хасанбек.

А в это время Оим Шо сидела, свернувшись клубочком, в углу комнаты и листала книгу стихов Хафиза, горько вздыхая и вытирая слезы, непрерывно набегавшие на глаза. Снаружи, с большой улицы доносились звуки карнаев и гром барабанов, пение и крики школьников. Все обитатели дома, даже старуха — сестра ее мужа — вышли к воротам посмотреть на демонстрацию. В доме, кроме кухарки, работавшей на кухне, никого не было.

Ходжа Хасанбек встал в это утро рано, грубо толкнул Оим Шо и тоже заставил встать.

«О боже, — думала она, — исчезни ты поскорее, чтобы я и голоса твоего не слышала, и лица твоего не видела…»

Ходжа Хасанбек пошел к старшей жене, у нее позавтракал и, ничего не сказав, не приказав ничего, даже не пригрозив вопреки обыкновению, ушел.

«Хоть бы ты не вернулся, старая развалина!» — прошептала Оим Шо себе, листая Хафиза. Вдруг ей попалась газель, очень подходящая к ее настроению, и, позабыв обо всем, ош прочитала:

Сердце мучится тяжко. О, где исцеленье от мук?!

В одиночестве — сердце, в несчастье… О, где он, мой друг?!

Кто из смертных на солнце смотрел, не изведав тревог?

Дай вина, виночерпий!.. Смирю свой жестокий недуг.

Я в колодце терпенья сгорел из-за свечки витой.

Где царь турок? О, где же Рустам?! Никого нет вокруг!

Мир — жесток. О, когда бы, аллах, на другой образец

Человека и мир сотворил бы ты заново вдруг!

То ли от стихов Хафиза, то ли оттого, что вспомнила свое горе, она опять заплакала. В голове вновь пронеслись страшные мысли об избавлении. Она закрыла книгу, положила ее в нишу и стала молиться.

— Господи боже! — говорила она. — Я слаба, у меня нет сил, я не могу создать другой мир и переделать человека. Так прости же мне грех мой, если я поступлю против твоей воли…

— Нет, бог не простит! — сказала, неожиданно войдя в комнату, тетушка Анбар.

Увидев ее, Оим Шо опустилась на пол.

— Не сон ли это? — сказала она. — Тетушка Анбар?! Обнявшись, они заплакали, засмеялись, поцеловались

— Какой это грех ты просишь бога простить тебе? Что случилось? — спросила Анбар.

— Мне тяжко, и выхода у меня нет, — сказала Оим Шо. — Этот дом, эта комната — моя темная могила. А старик этот — сам грозный Азраил! Полтора месяца сердце мое кровью обливается… Каждую ночь рядом со мной холодный див, мучает меня, царапает, кусает, давит и, ничего не добившись, ослабев, падает и храпит… Я до того дошла, что, только он коснется меня пальцем, меня тошнит, я сжимаюсь и холодею… Куда бежать мне? Не лучше ли успокоиться под могильной плитой? Однажды в каком-то иранском журнале я прочитала стихи одного поэта:

Я — женщина, других грехов я за собой не знаю. И в наказание за то я — в саване живая.

Коль саван я сорву с себя, то заслужу проклятье. При жизни я погребена и тихо умираю.

Печальна женская судьба, чернее этой кожи! Хожу, вздыхаю день и ночь: «Какая доля злая»

Я женщиною рождена, лишь в этом я виновна, И вот зашита в саван я, погребена живая[1]

Слушая эти стихи, Анбари Ашк прослезилась.

— Бедненькая моя, несчастная моя дочка! — сказала она, прижимая к груди Оим Шо. — Пусть смерти лучше ждет тот, кто тебя мучает! Нет, довольно! Теперь ты у нас расцветешь, как роза!..

— Говорят, что у большого горя голоса нет. Правда это. Кто услышит мое горе?

— Уже услышали! — сказала Анбар. — Слава богу, есть такие, что слышат чужое горе!

Она рассказала Оим Шо о своем разговоре с Фирузой и предложила ей сейчас же покинуть дом Хасанбека.

— Боже мой, но как же… как это сделать? Как вы вошли сюда, что эти ведьмы не видели вас? — засуетилась Оим Шо.

— Я вошла через калитку соседки… увидела, что старшая жена и сестра твоего мужа и еще кто-то с ними стоят под воротами и глазеют на демонстрацию, и не подошла к ним, а вошла в соседний двор. Соседка меня знает, она пропустила. Тем же путем мы и выберемся отсюда.

Оим Шо улыбнулась, и комнату словно озарил солнечный луч. Это была первая улыбка, появившаяся на ее губах в этом доме. Она вскочила с места, впопыхах собрала свои любимые платья, платки, взяла золотые украшения, связала все в узел и сказала:

— Идем! Надо выйти из дома, прежде чем появятся эти ведьмы! Анбари Ашк с удовольствием помогала ей собраться, вышла первая и позвала:

— Идем!

Они взяли в передней свои паранджи и чашмбанды и тихо выскользнули во двор. Оим Шо даже не оглянулась на этот дом, куда она вошла второй женой. Как заключенный из тюрьмы, как спущенная с тетивы стрела, убегала она… Да, убегала! Руки и ноги ее похолодели, сердце сильно билось. «О господи! — говорила она себе. — Лишь бы нам выбраться подобру-поздорову! Уйти с этой улицы, из этого квартала! О боже, будь нашим защитником, помоги нам, будь защитой от гнева Хасан-бека!..»

Мысли Анбари Ашк были другими. Она была довольна, шагала уверенно, знала, что «старые ведьмы» не скоро вернутся в дом — ведь с улицы доносились звуки сурная, было ясно, что демонстранты еще идут и идут. И сам Хасанбек не покинет праздник так быстро.

Пройдя через соседний двор, они накинули паранджи и вышли на улицу.

— Какой чудесный день, как хорошо! — воскликнула Оим Шо, когда они очутились далеко от квартала Коплон.

Никто не помешал им, не преградил дорогу. Словно вырвавшиеся из клетки птицы, они раскинули крылья и полетели к желанной цели.

На Регистане шел митинг. Население Бухары впервые праздновало великий праздник Октября, и казалось, даже воздух был полон радости. Это был праздник свободы и независимости, праздник победы, праздник жизни. Для трудового народа это был добрый день благоденствия и покоя. Сотни школьников, молодежь — первые комсомольцы, водоносы, ремесленники и другие жители Бухары собрались на площади, слушали речи ораторов.

На трибуне, украшенной флагами, лозунгами и цветными гирляндами, стояли руководители бухарского правительства, представитель правительства РСФСР Куйбышев и несколько женщин в паранджах. Полную огня речь Файзуллы Ходжаева народ выслушал с вниманием и ответил на нее одобрительным гулом и аплодисментами. После него Абдухамид Муиддинов предоставил слово Куйбышеву. Валериан Владимирович, держа фуражку в руке, подошел к краю трибуны и начал говорить, а переводчик затем перевел его слова.

Куйбышев говорил о победе Октября, несущего счастье всему трудовому народу, и особенно подробно — о Бухарской революции, о свободе народов угнетенного Востока. Народ Бухары создал свою народную республику, говорил он, советскую республику, и теперь может свободно строить новую, лучшую жизнь. Правительство Советской России и Туркестанская Советская Социалистическая Республика оказывают всяческую помощь свободному народу революционной Бухары. По указанию товарища Ленина Советское правительство России приняло решение: вся собственность, все имущество прежнего царского правительства на территории Бухары и предприятия, принадлежавшие русским владельцам, теперь безвозмездно отдаются бухарскому народу. Заводы и фабрики, земля и дома русских капиталистов — все теперь принадлежит народу Бухары. Советское правительство России прощает все долги эмира России, освобождает от них народ Бухары. Правительство Советской России приложит все усилия, чтобы молодая Бухарская республика за короткий срок встала на ноги, окрепла, чтобы народ Бухары стал независимым и богатым, экономически и культурно развитым. Он выразил уверенность, что трудящиеся Бухары, совершившие народную революцию под руководством партии большевиков и Советской власти, построят новую жизнь, основанную на справедливости и равноправии, и нанесут смертельный удар по остаткам эмирской власти.

После Куйбышева на трибуну взошла женщина в парандже.

Это была Фируза. Народ вокруг зашумел. Впервые бухарская женщина говорила с трибуны и наравне с мужчинами приветствовала животворное солнце Октября. Хотя речь ее была коротка, а голос негромок и несмел, хотя лицо скрывала волосяная сетка, тем не менее это была смелость, истинное мужество.

— Видишь, дочка! — сказала Анбари Ашк, обращаясь к Хамрохон, с которой они вместе издали глядели на трибуну. — Вот женщина, такая же, как ты, стоит в одном ряду с мужчинами, вместе с начальниками, держит речь, и все слушают ее. Может быть, и твой бессовестный муж слушает, почтительно прижимая руки к сердцу!.. А ты сидишь в углу, плачешь и собираешься покончить с собой… Нет, клянусь богом, даже мне хочется вновь стать молодой и начать жизнь заново Оймулло Танбур правильно говорила, что наступает время молодости и любви!

— Как я благодарна вам за эти слова! — сказала Хамрохон. — Ах, если бы в эти светлые дни и мне удалось немножко вздохнуть свободно!

— Конечно, удастся! Не немножко, а очень много и еще немножко! В это время Абдухамир Муиддинов дал слово начальнику городской

милиции Алиризо-эфенди. Это был турок, турецкий офицер, который во время мировой войны попал к русским в плен и вместе с другими пленными оказался в Бухаре, а после революции поступил на службу в милицию. Он говорил по-тюркски, и речь его прозвучала очень странно: он призывал все тюркские народы объединиться и показать миру, как они сильны.

— Народ Бухары должен теперь проснуться, — говорил он. — Всех, кто будет противодействовать объединению тюркских народов, следует выводить на площадь и расстреливать. Всякий, кто не захочет встать под наше знамя, будет считаться контрреволюционером и должен быть наказан… Аминь, велик аллах!

Речь Алиризо-эфенди вызвала шум, смех и возмущение. Файзулла Ходжаев сердито сказал Муиддинову:

— Зачем вы дали слово этому глупцу?

— Ведь так решили, — ответил Абдухамид. — Разве нельзя пошутить, посмешить народ?

— Это не шутка! — сказал решительно Файзулла Ходжаев. — Он плохо говорил. Надо было предварительно просмотреть его речь…

Такая нелепость!

— Правда, правда! — поддержал его Акчурин, один из секретарей Центрального Комитета. — Нужно было проверить заранее! Это наша ошибка. Дайте сейчас мне слово, надо как-нибудь рассеять дурное впечатление от его речи.

— Будет нам урок! — сказал Файзулла Ходжаев. — Больше таких людей нельзя выпускать на трибуну. Да и вообще завтра мы поставим о нем вопрос в Совете назиров. Нельзя держать такого человека во главе милиции.

Акчурин в своем выступлении говорил о том, что народ Бухары, Бухарская республика, следуя по пути Интернационала, укрепляет дружбу с другими народами, в особенности же с Советской Россией и с Туркестаном. Он выразил благодарность правительству России и великому Ленину за бескорыстную помощь народу Бухары…

Файзулла Ходжаев пожал руку Акчурину и ободряюще улыбнулся. Выступили еще несколько человек — комсомолец, водонос, военный, и митинг окончился.

Оим Шо и Анбари Ашк стояли там, где в улицу, идущую от хауза Девонбеги, вливался огромный паток людей с Регистана. Они видели марширующие войска, колонны школьников и комсомольцев. Увидели они и конных и пеших из отряда Асада Махсума, во главе с ним самим, на вороном коне, с двумя помощниками по бокам.

— Кто этот надменный человек? — спросила Хамрохон.

— Не знаю, какой-нибудь гордец, дорвавшийся до высокой должности! — отвечала Анбари Ашк. — В самом деле, такой надменный, как сам эмир Алимхан!

— Чтоб его чума забрала! — сказала Хамрохон.

Все, что напоминало об эмире, было ей неприятно. Когда проехал отряд Асада и еще несколько больших фаэтонов, показался в группе своих конников Насим-джан, и Хамрохон тотчас спросила, заметив его:

— А кто этот красивый юноша? — Анбари Ашк обрадовалась.

— Это сын хаджи Малеха, Насим-джан, — сказала она. — Я его уже сегодня видела около женского клуба. Действительно красивый юноша! Ему так к лицу этот костюм… и, наверное, он хорошо воспитан…

«Счастливая его жена… — подумала Хамрохон, невольно сравнивая юношу со своим мужем. — Несчастная я женщина, попала в руки негодяя… Хорошо, хоть есть на свете счастливые жены».

Она горько вздохнула. Тетушка Анбар, увидев, что Хамрохон опять опечалилась, быстро заговорила:

— Сегодня в женском клубе большое торжество будет. Может быть, и мы забудем все наши печали и невзгоды…

— Если бы так было! — сказала Хамрохон.

Тут с ними поравнялись шедшие с площади женщины со знаменем, и они присоединились к ним. Фируза, шагавшая впереди, тотчас узнала Хамрохон и крикнула:

— Добро пожаловать!

Оим Шо, услыхав голос Фирузы, обрадовалась и смело зашагала вместе со всеми женщинами.

Они уже подходили к Новому базару, когда их обогнал на своем фаэтоне Ходжа Хасанбек. При виде его глаза Оим Шо заволокла пелена страха: «Сейчас приедет домой, узнает, что меня нет, и весь свет перевернет… Пошлет к нам домой, наверное, арестует мать… О господи, что я наделала!»

В клубе их встретили с радостью. Учительницы, Оймулло Танбур, Фируза и все женщины говорили им: «Добро пожаловать! Будьте веселы и спокойны, считайте, что это ваш дом». Оим Шо старалась улыбаться в ответ на все эти приветствия и ласковые слова, но на душе у нее было тревожно. Оставшись на минуту вдвоем с Фирузой у нее в кабинете, Оим Шо расплакалась.

— Сейчас он пошлет людей за моей матерью, будет ее мучить и бросит в тюрьму! — говорила она.

— Не имеет права! — сказала фируза. — Время насилия прошло. Я сейчас позвоню дяде Хайдаркулу, расскажу про вас.

— Нет, я лучше пойду домой… Что бы ни случилось, я буду вместе с мамой.

— Оставьте это, Оим Шо! — вмешалась Анбари Ашк. — Фируза-джан, вы куда-нибудь пристройте ее, а я пойду к ее матери, возьму и приведу тоже сюда или же отведу к себе домой.

— Приведите ее сюда! — сказала Фируза. — Мы устроим их вместе в одной комнате, и никто не посмеет их тронуть.

— Спасибо вам, Фируза, дай бог вам счастья! — сказала Оим Шо, вздохнув с облегчением.

— Ладно, тогда я ухожу! — сказала Анбари Ашк и покинула клуб…Вечером большой зал клуба был полон, некоторые даже собрались на дворе у окон и слушали речь женщины в очках, стоявшей у стола в зале. Она хорошо знала жизнь женщин Востока, знала, как и о чем нужно говорить с ними.

Слушали внимательно, не шумели.

— Беда не только в том, что мы должны носить паранджу и чашм-банд, закрывать лицо, — говорила она. — Это только внешнее, видимое глазом рабство. Если бы рабство можно было уничтожить, уничтожив паранджу и чашмбанд, то революционное правительство и Советская власть одним приказом отменили бы их. Но — увы! — дело не только в них. Женщины Востока, угнетенные и порабощенные, не имели в жизни никакой опоры. Они были всецело в подчинении у мужчин. Веками сложилось такое представление, что, если мужчина не даст куска хлеба, женщина умрет с голоду. Увы, сами женщины верили этому. Советская власть теперь разбила в пух и прах это представление, подрубила под корень неравенство и бесправие женщин, показала путь к свободе, сказала им: «Угнетенные женщины Востока, вы равны мужчинам, вы сами, своим трудом можете заработать себе кусок хлеба! Для этого есть все условия. Советская власть уберет с дороги всякого, кто захочет преградить вам путь в новой жизни. Паранджа и чашмбанд, которые мешают вам работать и жить свободно, тоже должны исчезнуть!» Женщины революционной Бухары, женщины нашего древнего города, вы помолодели от света революции, вы тоже свободны и равноправны с мужчинами. Правительство Бухары открыло и еще будет открывать всевозможные мастерские, артели, шелкомотальные и швейные фабрики, где вы сможете работать. Откроются школы, курсы и всякие училища — пожалуйста, учитесь, обучайтесь ремеслу, становитесь грамотными, становитесь хозяйками своей судьбы!

Когда речь кончилась, одна молодая женщина спросила:

— Как я выйду без паранджи? Мой муж убьет меня. И все жители квартала, жители всего города проклянут, не дадут пройти по улице!

— Да что мужчины, — сказала другая, — сами женщины убьют!

— Верно, — сказала Фируза, — нелегкое это дело — сбросить паранджу, добиться настоящей свободы. Я уверена, что Советская власть обдумала это. Конечно, если мы все сейчас выйдем на улицу без паранджи со словами, что стали свободными, без кровопролития не обойдется. Нужно сперва учиться, стать грамотными…

Женщина в очках снова встала.

— Я ведь вам уже говорила, что дело не только в парандже. Наступит время, когда будут искать паранджу, чтобы выставить в музее, тогда ни в одном доме ее уже не будет. Этот день не за горами. Нам надо ликвидировать свое невежество, неграмотность, уничтожить вековые предрассудки. Прежде всего вам поможет вот этот женский клуб. Здесь все готово для того, чтобы вы учились, овладевали каким-либо ремеслом. В городе и в уездах будут открыты школы для девочек, женские курсы, ремесленные школы, где женщины смогут учиться. Те, что овладеют ремеслом, — получат работу, пожалуйста, работы непочатый край. Женщин будут выдвигать и на работу в правительственных учреждениях, в руководство.

Собрание продолжалось до темноты. Потом Фируза объявила, что для всех будет угощение, а после угощения покажут свое искусство артисты, приехавшие из Ташкента и Ферганы. Это сообщение было встречено аплодисментами.

Оим Шо сияла: горя, заботы, страха как не бывало. То, о чем она мечтала с детства, в этом клубе оказалось явью. Свобода, дружба, веселье, возможность учиться, овладеть ремеслом… Вдобавок ко всему тетушка Анбар сходила к ней домой и привела мать. Они прибрали все в доме, заперли дверь и пришли в клуб. Теперь уже ни эмир, ни его военачальники, ни Ходжа Хасанбек и никто другой не могли посягать на Оим Шо. Она была теперь под защитой нового правительства, под защитой Советской власти. Советская власть охраняла этот женский клуб, и не было на свете человека, коюрый мог бы взять силой эту крепость свободы.

Несчастная мать, выплакавшая все глаза, теперь тоже отдыхала и радовалась. Она видела свою дочь веселой и счастливой и мысленно молилась за Фирузу, за тетушку Анбар и за Советское правительство тоже.

Между тем весь двор из конца в конец устлали коврами, на коврах разложили подушки, курпачи, расстелили скатерти с угощением, приготовили чай. На веранде от одного столба до другого натянули занавес, за ним артисты готовились к выступлению.

Оттуда раздавались звуки бубна и гиджака. Когда все расселись и активистки, засучив рукава, разнесли и расставили повсюду подносы с хлебом и сластями, блюда с жарким, послышалась веселая музыка.

— Ах, как хорошо играют! — сказала тетушка Анбар. — Я в жизни не слыхала, чтобы флейта, гиджак, танбур и тар так сыгрались. Посмотрите, как наслаждается музыкой Оймулло Танбур… Право, музыка ласкает человека, утешает, гонит из сердца печаль и уныние…

— Музыка, говорят, и змею из норы выманивает, — сказала мать Оим Шо.

— Да, да! — согласилась Оим Шо. — Музыка — лекарство для сердца.

И раньше в Бухаре соединяли иногда разные инструменты — танбур с гиджаком, флейту с сурнаем. Но никогда женщины не слушали столько инструментов сразу и так хорошо согласованных. Ведь раньше, если где-то на пирах и играли, женщинам даже издали не приходилось слушать эту музыку. А теперь, когда пир был устроен для них и целый оркестр играл для них, они от души веселились и радовались, глаза их сияли, улыбка не сходила с уст.

Наконец музыка смолкла. Все ждали, что будет дальше. Тогда Фируза поднялась на веранду, стала перед занавесом, окинула взглядом присутствующих и звонким голосом сказала:

— Дорогие гости и добрые мои сестры! Еще раз поздравляю вас с праздником! Сейчас группа артистов, певцы и музыканты из труппы, которой руководит Хамза Хаким-заде, покажут вам представление!

Среди женщин началось шушуканье:

— А-а, мужчина?

— Сейчас поднимут занавеску, да?

— Ничего, пусть певец или музыкант увидит ваше лицо — голос его зазвучит слаще…

Фируза догадалась, о чем шепчутся женщины.

— Должна вам сказать, что на сцене мужчин не будет, — объявила она. — Мужчины-певцы и музыканты будут спрятаны за занавесом и вас не увидят, будьте спокойны. На сцену выйдут и будут танцевать и петь девушки из Ферганы, которые стали свободными еще раньше нас. Потом, если кто-то из вас захочет показать нам свое искусство, тоже может выйти на сцену. Я уверена, что и вы, мои сестры и подруги, не уступите ферганским искусницам.

— Сначала вы сами должны… — сказал кто-то.

— О, я бы с радостью, — сказала Фируза, — но я не очень искусна в танцах. Пусть уж лучше выходят наши мастерицы!

Все стали хлопать в ладоши. Фируза предоставила место артистам и сошла вниз. Занавес открылся. На пустой сцене появилась ферганская девушка, одетая в платье из ханского атласа, в бархатной жилетке кабульского фасона, в ферганской, вышитой крестом ковровой тюбетейке на голове. Девушка приветливо улыбнулась и поклонилась им.

— Дорогие подруги! — сказала она по-узбекски. — Прежде всего поздравляю вас с великим праздником Октябрьской революции! Мы, артисты, которые сегодня под руководством Хамзы Хаким-заде Ниязи пришли к вам, передаем вам горячий привет, поздравляем со свободой и независимостью! Мы, артисты революции, служим героическим красным войскам Туркестанского фронта. Вы знаете, что Красная Армия несет угнетенным народам свободу и независимость. Мы идем вслед за этими воинами. Мы были в Фергане, Самарканде, Ташкенте, Мерве, Хиве, Ашхабаде, Кизыл-Арвате. Мы выступали на каждом празднике победы. И вот сегодня мы здесь — на вашем празднике!

После такого выступления девушка прочла революционные стихи Хамзы Хаким-заде, посвященные женщинам и начинавшиеся словами:

Настало время показать себя!

Срывай оковы, на куски рубя!

Потом она объявила, что сейчас будет танцевать Дильбархон. За занавесом загремела веселая музыка, и на сцене появилась высокая стройная кокетливая танцовщица. После нее девушка с приятным голосом спела песню. Потом пели мужчины за занавесом, а вслед за ними ведущая концерт девушка попросила, чтобы кто-нибудь из зрителей вышел на сцену и показал свое искусство. Но женщины в зале стеснялись — им еще не приходилось выступать на таких больших собраниях, они указывали друг на друга, но никто не решался выйти на сцену. Тогда тетушка Анбар не выдержала.

— Что-то, девушки, вы так неповоротливы! — сказала она. — Я знаю, среди вам есть такие танцорки и музыкантши, что и я, и Тилло, и танцовщица Каркичи недостойны им на руки воды полить. А вы стесняетесь и не выходите. Ну что ж, так я сама вам покажу пример. Посмотрела я на этих ферганских искусниц, и самой захотелось потанцевать, руки и ноги задвигались… Ну-ка, моя дорогая, скажи своим музыкантам, чтобы сыграли что-нибудь!

— Что вам сыграть? — спросила артистка.

— Все равно, что захотят, то пусть и играют, лишь бы задорный мотив был! — сказала Анбар и вышла на сцену.

Зрители оживились, захлопали в ладоши, закричали: «Молодец!» Музыка заиграла веселый мотив «уфар», громко зазвучал бубен, и тетушка Анбар начала танцевать. Она танцевала с таким увлечением, что всех заразила своей радостью.

Так веселились бухарские женщины вечером в день трехлетия Октябрьской революции.

И не одни они! В эту ночь в Бухаре был открыт базар. На берегу хауза Девон-беги, в чайханах, во дворе мечети, где была иллюминация, пели певцы, по базару и по улицам толпами ходили люди, угощались и веселились. В пассаже, в первом в Бухаре кинотеатре показывали картины.

А в доме Ходжи Хасанбека царило смятение.

Вернувшись с демонстрации, Ходжа Хасанбек пришел домой, но не отпустил фаэтон: он собирался отправиться в загородный сад Дилькушо к Асаду Махсуму на обед и хотел только узнать, в каком настроении Оим Шо.

Ходжа Хасанбек решил подарить ей бриллиантовое кольцо, попавшее в его руки как «трофей», надеялся хоть этим смягчить ее. Но как только он вошел в дом, его встретила старшая жена с широчайшей улыбкой на лице.

— Возлюбленная-то ваша поручила вас мне и ушла, закинув подол на голову! Очень хорошо, так вам и надо!

Ходжа Хасанбек ничего не понял или не хотел понять. Не слушая жену, он пошел в комнату Оим Шо, но там никого не было.

— Где Хамрохон? — взревел он.

— Нет ее, — сказала его сестра, войдя вслед за ним в комнату. — Мы стояли у ворот, смотрели на демонстрацию, вернулись, а ее и след простыл. Мы туда-сюда, всюду искали — исчезла женщина. Потом на подушке нашли вот это письмо.

Ходжа Хасанбек взял бумагу, пробежал глазами. Рукой Оим Шо было написано: «Не ищите меня, вам меня не найти. Саади правильно сказал, что с молодой женщиной лучше стреле быть рядом, чем старику. Найдите себе подходящую».

— Не говорил я вам разве, чтобы следили за ней?! — заорал он на женщин. — Что мне теперь делать? Как людям в глаза посмотрю?

Женщины хотели что-то сказать, оправдаться, но он, не слушая, ударил обеих, выгнал из комнаты, бросился на кровать и погрузился в раздумье. «Да, — говорил он себе, — так оно и должно было кончиться… Нехорошо вышло, всем моим надеждам конец! Что же мне делать? Надо найти ее во что бы то ни стало, попробовать уговорить ласково или припугнуть, укротить и вернуть обратно. Куда она могла пойти? Конечно, домой, к матери! Мать, конечно, знает, где она… Я сам пойду к ней, нельзя никому доверить это дело!»

Он позвал женщин.

— Вы кому-нибудь говорили об этом?

— Кому же говорить? — сказала жена. — Мы ждали вашего прихода…

— Ну и ладно, — сказал Ходжа Хасанбек. — Проглотите язык! Никому не заикайтесь: ни родным, ни чужим! Если кто спросит про нее, скажите — ушла к матери, мать у нее заболела…

Ходжа Хасанбек сел в фаэтон и поехал к матери Оим Шо. Ворота были заперты на цепочку. После долгого стука вышла Анбари Ашк, открыла ворота, поздоровалась приветливо, назвала его дорогим зятем и предложила войти. Ходжа Хасанбек вошел во двор, поздоровался с тещей, вышедшей ему навстречу, спросил:

— Где Хамрохон?

— Хамрохон? Она же была у вас в доме!

Ходжа Хасанбек понял, что старуха знает об исчезновении дочери и очень волнуется.

— Она убежала и без моего разрешения пришла сюда, — сказал он, грозно нахмурив брови. — Сейчас же найдите ее и верните мне!

— Убежала?! — вскричала старуха. — Моя дочь не беглянка! Ты сам что-то сделал с ней и теперь, испугавшись, пришел сюда!

— Оставь свои увертки! — с угрозой сказал Ходжа Хасанбек.— Хамро сюда убежала. Мне сказали, что ее видели здесь. Сейчас же позови ее!

— Хамро не была здесь, клянусь богом! Если она и убежала, то из-за тебя, ты отвечаешь за нее и должен ее найти!

— Я весь дом переверну вверх дном, а тебя в тюрьму засажу… Я… Тетушка Анбар, которая до тех пор молчала и слушала, не могла сдержаться.

— Что? Что ты говоришь, старый пес, нечестивец! — закричала она. — Кому ты грозишь? Немощной беззащитной старухе? Иди и пугай своих собутыльников, они это вынесут.

— А ты кто такая?

— А ты?! Да будь ты хоть самим эмиром Алимханом, не испугаешь нас!

Теперь не те времена! Вот сейчас пойду к Мирзо Муиддину, к самому Файзулле Ходжаеву, и не будь я Анбари Ашк, если не выскажу им и всем твоим джадидам, что о тебе думаю, не опозорю тебя перед ними! Ты еще меня не знаешь! Я твои усы по волоску вырву!

Ходжа Хасанбек будто упал с минарета. Однако сразу опомнился и сказал:

— Довольно, довольно, хватит! Что ты раскричалась, что вопишь?

— Что же, позволить тебе грозить слабым женщинам, запугивать их? Позволить тебе забрать Оим Шо, которую ты замучил?

— Не твое дело!

— Не мое дело! В таком случае я сейчас же пойду в милицию и все-все расскажу по порядку! Где моя паранджа? — Тетушка Анбар засуетилась.

— Постой, бестолковая! — сказал, понизив тон, Хасанбек. — Если действительно Хамрохон тут нет, тогда ее надо найти.

— Надо найти! — с насмешкой сказала тетушка Анбар. — Терять не надо было! Бедной женщине жизнь с тобой так опротивела, что она предпочла бежать без оглядки! Не лучше ли тебе тишком-молчком поскорее убраться отсюда и больше не вспоминать о ней, а не то навек будешь опозорен!

Ходжа Хасанбек постоял немного, подумал и, махнув рукой, вышел, ничего не сказав больше. Тетушка Анбар пустила ему вслед ругательство, какого хватило бы на четверых, и, обратясь к старухе, сказала:

— Вот как надо расправляться с такими мужчинами!

— А если он пришлет людей и посадит в тюрьму? — спросила старуха, все еще дрожавшая от страха

— Ничего он не сделает! — уверенно сказала тетушка Анбар. — Он сам тоже боится, дрожит за свой чин, за свою голову. Если я пойду и пожалуюсь на него, ведь ему срам будет.

— Пусть бог пошлет вам долгую жизнь, пусть исполнятся все ваши желания, дорогая тетушка!

— Но все-таки я не могу оставить вас одну в этом доме. Пока не утихомирится этот господин, пока не утихнет скандал, лучше вам с Хамрохон побыть в клубе.

— А что будет с домом?

— Дом волк не съест. Двери в комнату и в прихожую запрем на замок, ворота изнутри запрем на цепочку, а сами выйдем через соседний двор.

— Ну ладно, — сказала старуха и тяжело вздохнула.

В этот вечер Фируза пришла домой поздно. Много было дел в женском клубе. Она хотела пройти прямо к себе, хоть немного убрать в комнатах, на балахане, — ведь в последние дни ей некогда было, все запустила. Дома она нашла принесенные Асо мясо, морковь, лук и записку от него с просьбой поскорее приготовить плов, он, вероятно, придет вместе с Каримом.

Фируза обрадовалась: значит, Карим здоров, вышел из больницы… И, засучив рукава, забыв об усталости, быстро принялась за дело, ловко нарезая лук и морковь.

Вскоре совсем стемнело, подул прохладный ветерок… Фируза зажгла лампу и закрыла дверь. Мясо с луком и морковью уже поджарилось, когда пришел Асо. Он был один.

— О! — воскликнула Фируза. — А где Карим?

— Сегодня не выписали еще… Я сейчас прямо из больницы. Рана, правда, зажила, но с легким не все в порядке. Врачи говорят, неделю, а то и дней десять еще придется полежать.

— А я все дела отложила, плов готовлю, думала, вместе придете, — разочарованно проговорила Фируза.

— Ничего, плов нам сгодится.

Фируза вышла во двор, чтобы помыть рис и положить его в котел.

Асо стянул сапоги, умылся и, растираясь полотенцем, задумался. Фируза права, все очень дорого, ничего не достать. На базаре — ни мяса, ни риса; хлеб и тот с трудом найдешь. У мясных лавок — очереди. Да! Разве в Бухаре знали когда-нибудь раньше, что такое очередь? Теперь-то хорошо знают! Деньги бухарского правительства — это бумага, никакой ценности не имеют. Коробка спичек — пятьсот рублей, хлебная лепешка — пятьсот, подумать только! А торговцы и вовсе их не принимают. Керенки и те лучше идут. Иное дело, у кого есть золотые или серебряные монеты, те обеспечены. А те, кто на жалованье у бухарского правительства, терпят лишения… Хорошо еще, что в ЧК выдают кое-что — мясо, масло, рис…

Повесив полотенце на гвоздь, Асо подошел к очагу.

— Дайте я буду топить, — сказал он Фирузе.

— Вы устали, пойдите лучше отдохните.

— Быть рядом с вами — значит отдыхать. Бедный Карим, если он любит так же, как я, он очень страдает. Пожалуй, всади Асад в него сотню пуль, он бы страдал меньше, чем при мысли, что насильно увели его любимую и принудили к браку.

— Что же Карим теперь будет делать, не говорил Хайдаркул?

— Пока неясно… Хайдаркул считает, что нужно готовить войско, призвать коммунистов… Двинуться на Асада и под такой крепкой защитой как следует поговорить с ним…

— Бедный Карим, — с грустью сказала Фируза.

От огня в очаге щеки ее разрумянились, она еще больше похорошела. Асо смотрел на жену с нежностью.

Сердце его было полно любви.

— Фируза! Моя Фируза-джан! — воскликнул он. — Нет на свете человека счастливее меня! Уж мне так повезло!

— Не сглазьте! — усмехнулась она.

— Пустяки! Я — счастливый! Со мной рядом самая красивая, самая умная, самая деятельная женщина Бухары!

— Желаю вам счастья, но зато мне, вашей жене, с тех пор как я стала заведующей женским клубом, выпали на долю одни мучения.

— Почему? Что происходит?

— Завалена работой, опыта нет, помощи никакой, а кроме работы… — Фируза засмеялась.

— Что, что еще? — нетерпеливо спросил Асо.

Фируза смущенно улыбалась, продолжая молчать. Асо настойчиво и взволнованно спрашивал. Наконец она, преодолевая смущение, тихо сказала:

— Кроме работы… я уже три месяца тяжелая.

— Что, что? — радостно вскричал Асо. — Неужели правда?

— Правда. А вы и не заметили?

— Нет… я… я…

— Может, недовольны?

— Да что вы говорите! — Асо обнял жену. — Моя дорогая, моя Фируза-джан! Такое счастье иметь ребенка! Я все готов отдать за то мгновение, когда увижу его лицо, его пальчики… Я поцелую его и прижму к себе вот так, вот так!..

— Ой, не жмите, больно, повредите ребенку. Ему ведь уже четвертый месяц пошел.

— Да, да, ты права…

Асо бережно взял Фирузу на руки, понеси комнату и усадил на курпачу.

— Отдохни, сам все доделаю… Нарежу ломтиками редьку…

Весь вечер Асо говорил только о ребенке. Он был целиком поглощен мыслями о нем. Он все уговаривал Фирузу быть осторожной, не оступиться, не упасть, не повредить ребенку каким-нибудь неловким движением.

Асо давно мечтал о детях. И хотя не подавал виду, но в глубине души притаилась печаль о том, что они с Фирузой бездетны. Боясь ее обидеть, огорчить, он никогда об этом не заговаривал. И вот теперь такое счастье пришло!.. Фируза на четвертом месяце. С каждым днем младенец будет расти. А там придет срок — и, если судьба окажется милостива к ним, родится мальчик или девочка… Конечно, ребенок будет красивее всех на свете, а дом их — самым счастливым. Какой они зададут пир! Хоть и придется для этого денег занять, а той будет. Посоветуются с Оймулло, с Тахир-джаном, кого позвать. Главным распорядителем пригласят дядюшку Хайдаркула. Пусть будет весело, пение, танцы…

Размечтавшись, Фируза и Асо долго сидели за чаем. Фируза рассказывала о том, что происходит в женском клубе, об избавленье, выпавшем на долю Оим Шо… При этом она добавила:

— Как хорошо, что Хамрохон избавилась от Хасанбека и пришла в клуб. И ей польза, и другим наука.

— Наш председатель к вам не прицеплялся?

— Нет, видно, побаивается. Ужасно, что на таких местах сидят подобные люди.

— Ну, бывают и хорошие… А от Ходжи Хасанбека держитесь подальше, не сплетничайте на его счет, не злословьте, ему все донесут!

— И пускай! — с задором воскликнула Фируза. На общем собрании сама выступлю и отделаю…

— Ах ты моя храбрая! Но поостерегись… Если мне не веришь, спроси дядюшку Хайдаркула.

— Знать недостатки и молчать о них, таить в себе? Так эти люди будут продолжать свое. Как же нам строить новую жизнь?!

— Нужно знать, где и когда говорить. Поспешность в бою вредна и опасна.

Фируза сдалась.

— Пожалуй, вы правы, — сказала она задумчиво.

Вскоре они легли спать. Сон царил и внизу, во внутреннем дворе, где спали Оймулло и Тахир-джан. Стояла тишина. Ночь была холодная, осенняя. Много звезд высыпало на небе. Веяло дыханием зимы. Ранним утром можно было увидеть иней, покрывавший края крыш.

Глава 7

После революции по ночам часто слышалась стрельба на улицах Бухары, особенно со стороны кварталов Мирдустим, Хиёбон и Джуйбор. Люди настолько привыкли к выстрелам, что не обращали на них внимания. Лишь когда перестрелка длилась уж очень долго, появлялись конные милиционеры, а то и милиция спала спокойно.

Так и в эту осеннюю звездную ночь то и дело раздавались звуки выстрелов. И только собаки откликались на них громким лаем.

Фируза и Асо вдруг проснулись от сильного стука в ворота. Асо вскочил и, продираясь сквозь ночную тьму, подошел к окошку.

— Кто стучит?

— Откройте! — крикнул чей-то незнакомый голос. Асо открыл окно и увидел нескольких всадников

— Кто вы такие? Что вам нужно?

— Мы из ЧК, — ответил тот же голос. — Нам нужен товарищ Асо. За спиной мужа, накинув на плечи шерстяной платок, уже стояла

Фируза, бросившаяся ему вслед.

— Спросите, как его зовут, — шепнула она.

Но Асо молча вернулся в комнату, оставив окошечко открытым, и стал быстро одеваться.

— Куда вы? — взволнованно спросила Фируза.

— Говорит — из ЧК… Видно, важное дело, выйду, узнаю…

— А вдруг они вовсе не из ЧК…

— А кому я еще могу понадобиться?

— Все может быть. У вас немало врагов.

— Вряд ли враг пришел бы так открыто.

Раздался снова нетерпеливый стук в ворота. Асо натянул сапоги и, двинувшись к выходу, сказал:

— Ты не ходи вниз, темно!

— Да и вы бы лучше отсюда, сверху, узнали, что им надо… не открывая ворот.

— Не беспокойся, милая, все будет хорошо.

В голосе Асо звучала такая уверенность, что Фируза замолкла, но спустилась вместе с ним. Внизу, под навесом, ожидая их, стоял Тахир-ювелир. Дрожащей рукой он держал чадившую коптилку.

— Кто они такие? — тихо спросил он.

— Успокойтесь, они работают там же, где я…

Асо прошел вперед и открыл ворота. Всадники уже спешились. Их лица были незнакомы. Он не успел и рта раскрыть, как они, угрожая наганами, приказали:

— Асо Хайриддин-заде, вы поедете с нами в загородный сад Диль-кушо.

Это означало — вы арестованы Окружной комиссией. Асо шагнул было назад, чтобы закрыть перед их носом ворота, но это не удалось, они были настороже и успели крепко схватить его за руки.

— Спокойно, не сопротивляйтесь, мы все равно вас увезем! Лучше уж без шума и крика. С вами поговорит Асад Махсум и отпустит.

— Нет! — воскликнула Фируза. — Вы не имеете права арестовать сотрудника ЧК. Не имеете права! Он не поедет с вами!..

— Никто его не арестовывает. Просто Асад Махсум хочет с ним побеседовать, вот мы и повезем.

Тут заговорил сам Асо:

— Насильно везти не имеете права! Я на государственной службе.

— Потому-то у Асада Махсума есть к вам вопросы. Лучше не теряйте даром времени, вот ваш конь.

— Хорошо, но сперва поедем в ЧК, пусть дадут мне разрешение. Тогда последую за вами. А без этого — нет…

— Это можно, — согласились люди Асада, помогая Асо сесть на коня.

Фируза бросилась к нему с криком:

— Не уезжайте, не уезжайте!

Тахир-ювелир, все еще с коптилкой в руке, удерживал Фирузу, успокаивая ее. К воротам подошла и Оймулло Танбур.

Всадники вскочили на коней — Асо оказался между ними — и поскакали. Фируза с криком рванулась вслед. Ювелир с трудом удержал ее с помощью Оймулло, и все трое вошли «наконец в дом.

За воротами соседних домов притаились люди. Они, конечно, проснулись от шума, но, услышав имя Асада Махсума, не решались выйти на улицу. Давно всем стало ясно, что он за человек, люди знали: его злоба и мстительность ужасны и нет в Бухаре никого, кто бы мог защитить тех, на кого обрушил он свой гнев.

Фируза горько плакала, ее не могли успокоить, как ни пытались, ни Оймулло, ни Тахир-ювелир.

— Асо убьют, его убьют, — без конца твердила она.

В чем он провинился, за что его убивать, ты подумай только! — уговаривала ее Оймулло. — Ведь Асад Махсум революционер, боролся за Советскую власть.

— Да, да, — вторил жене Тахир-ювелир. — Просто есть у него дело к Асо, расспросит и отпустит. Даст бог, он еще до утра вернется.

Долго уговаривали и утешали они Фирузу — ничего не помогало. Наконец она немного утихла, вытерла слезы и решительно сказала:

— Пока в ЧК все сама не выясню, не успокоюсь.

— Пойдешь ночью, одна?! Это невозможно!

— Это необходимо! А вдруг они миновали ЧК и повезли Асо прямо в загородный Дилькушо! Тогда надо немедленно оповестить председателя ЧК и дядюшку Хайдаркула.

Фируза мигом взбежала на балахану, надела камзол, повязала голову, захватила паранджу с чашмбандом и спустилась вниз. В крытом коридоре стояли Оймулло и Тахир-ювелир. Старик повязал голову чалмой, надел верхний халат; в руке он держал зажженный фонарь.

— Куда это вы? — удивилась Фируза.

— Разве я тебя пущу одну?

— А Оймулло останется одна здесь? Ни в коем случае я не допущу! Все равно негодяи и на нас двоих могут напасть.

— Ничего со мной не случится, — запротестовала Оймулло. — Запру ворота, кругом соседи. А тебе ночью идти одной никак нельзя.

Двое все же сила.

— Господи, какая беда к нам пришла! — вдруг снова отчаиваясь, вскрикнула Фируза.

В конце концов она согласилась, чтобы Тахир-джан ее сопровождал.

Улицы были пустынны. Темно. Тихо. Даже на главной улице никого не встретили. Все же Тахир-ювелир с фонарем в руке, идя впереди и освещая дорогу, то и дело оглядывался по сторонам: ненароком свет фонаря привлечет внимание злоумышленников. Но без фонаря в темноте нельзя идти.

Было время, когда фонари горели на углу каждой улицы, у мечетей, у бакалейных лавок. Сейчас никто об этом не заботился. Аксакалы, служки мечетей злорадствовали: «Пусть их грабят, нам-то что! О фонарях пусть джадиды беспокоятся…» А представители Советской власти были заняты более важными делами, до этого руки не доходили. К тому же керосина не хватало.

Вот о чем думал сейчас Тахир-ювелир.

Фирузу волновало, что с Асо. В чем провинился он перед Асадом Махсумом? А может, это все из-за Карима? Ведь Асо все видел, все знает. Боятся, что он раскроет их преступление. Проклятый Махсум, увидев Ойшу в Коплоне, спросил, кто эта красавица. Конечно, Карим стоял ему поперек дороги. Он надеялся, что Карим убит, так нет — Асо нашел Карима, привез в больницу, его гам подлечили… Асад, видно, узнал об этом и забеспокоился… Потому-то он и схватил Асо. Теперь станет его пытать, требовать: «Забудь все, что знаешь о Кариме». «О, господи, скорее бы дойти до ЧК, сообщить о происшедшем… И дядюшку Хайдаркула найти, посоветоваться».

Они дошли уже до квартала Куш-медресе и свернули к Коплону. За медресе на них напали собаки, фонарь и палка в руках ювелира отпугнули

их, и они лаяли издалека, но не уходили. Лай собак всполошил всю улицу и площадь, пробиться сквозь собачье окружение было трудно. К счастью, вскоре подъехали два конных милиционера, прикрикнули на собак и обратились к ювелиру и Фирузе:

— Кто вы? Куда идете на ночь глядя?

— Нам нужно в ЧК… Я жена Асо Хайриддин-заде, со мной мой дядя…

Милиционеры недоуменно переглянулись. Они, видимо, не знали Асо Хайриддин-заде. Их поразила решительная, смелая речь женщины, не побоявшейся ночью отправиться в ЧК.

— А что случилось? — спросил один из них.

— Асо схватили какие-то люди, сказали, что они от Асада Махсума, и увезли.

Асо работает в ЧК, надо выяснить.

— Ладно, идите, — сказали милиционеры таким тоном, словно требовалось их разрешение, повернули коней и ускакали.

На Сесу, перед зданием ЧК, горел фонарь. Светло было и в комендантской, куда вошли Фируза с Тахир-джаном. За низкой дощатой перегородкой сидели комендант и двое военных. Задремавший было комендант сразу проснулся, увидев вошедших.

— Что вам нужно? — спросил он удивленно.

Ослабевшая, взволнованная Фируза, держась, чтобы не упасть, за деревянную перегородку, рассказала о происшедшем.

— Они обещали проехать сначала в ЧК, — сказала она, заканчивая свой рассказ, — и, лишь получив разрешение, везти его в загородный Дилькушо.

— Они сюда не являлись.

Комендант все еще протирал заспанные глаза.

— Обманули! — воскликнула Фируза. — Повезли прямо туда… Что делать, что делать?..

В ее голосе звучало отчаяние. Комендант был совершенно спокоен.

— Что делать? Не знаю, — сказал он равнодушно. — Председателя нет, заместителя тоже… Придется ждать до утра.

— Ждать?! Да они его там замучают, убьют…

— Вот еще выдумали! — Комендант даже засмеялся. Засмеялись и военные. — Зачем им его мучить? Что он, контра какая-нибудь, басмач?.. Просто надо посоветоваться по важному делу, кое-что узнать… Может, поручение дадут…

— Нет, нет, тут другое, — твердила фируза. — Для дела не хватают насильно человека в полночь. Дорогой ака, — взмолилась она, — позвоните дядюшке Хайдаркулу, он даст хороший совет.

При имени Хайдаркула комендант многозначительно переглянулся с военными.

— Хайдаркула нет в городе, — сказал он, обращаясь к Фирузе.

— Да, я знаю, его не было дома… Но, наверно, уже вернулся и сейчас у себя в Центральном Комитете…

— Что ему ночью там делать?

— Господи, как же быть?! Что с моим Асо?!

Отчаянный возглас Фирузы заставил коменданта действовать. Он молча придвинул к себе телефон и покрутил ручку. Крутил он долго, наконец снял трубку и сердито потребовал, чтобы его соединили с загородным Дилькушо. Для этого пришлось положить трубку на место, снова долго крутить ручку, и лишь после этого там откликнулись. Комендант назвал себя и спросил об Асо. Ответ так разгневал коменданта, что он закричал:

— А ты кто, караульный? Нет ли кого постарше?.. Что, спят? Разбуди!.. Не можешь? О, черт, бросил трубку!

Он снова долго крутил телефонную ручку, но безрезультатно.

— Брось, все напрасно, — сказал один из военных.

Вдруг зазвонил телефон. По мягкому тону, каким заговорил комендант, можно было понять, что он говорит с начальством.

— Да, я… Все спокойно, никаких происшествий… Вот только пришла жена Асо Хайриддин-заде… говорит, приехали к ним домой люди Асада Махсума и насильно увезли. Я звонил в Дилькушо, караульный ответил — ничего не знает… Что?.. Хорошо, хорошо!..

Разговор был окончен, комендант обратился к Фирузе:

— Звонил заместитель председателя товарищ Николай, говорит, чтобы ждали его… Приедет и отдаст распоряжение.

Слабый свет надежды забрезжил перед Фирузой. Вздохнул с облегчением и Тахир-ювелир. В комендантской стояла тишина. Только тикали стенные часы. Военные смазывали свое оружие. Комендант что-то записывал в большую тетрадь.

Время тянулось нескончаемо долго, прошел час, для Фирузы долгий, как год, а товарищ Николай все еще не появлялся. Фируза сгорала от нетерпения. Она собралась было снова обратиться к коменданту, как вошел Сайд Пахлаван.

— Что вы здесь делаете? — спросил он Фирузу и ювелира. Фируза заплакала.

— Дядюшка Сайд! — только и могла сказать она. Молчал и Тахир-ювелир, грустно потупившись.

— Возьми себя в руки, Фируза! — Густой бас Сайда Пахлавана звучал повелительно. — Что произошло? Я искал вас, искал, насилу нашел. Идемте домой.

— Они ждут товарища Николая, — вмешался комендант.

— А товарищ Николай уехал, кажется, в Вабкент, приедет, наверно, утром попозже, а не то и после полудня.

— Почему вы так думаете? ~~ удивился комендант.

— Я знаю! — многозначительно сказал Сайд Пахлаван, решительно взял Фирузу за руку и вывел на улицу. Стояла холодная осенняя ночь — тот час, когда и рыбы, и птицы спят. Тахир-ювелир дрожал от холода, но присутствие Сайда Пахлавана придало ему храбрости, и он бодро шагал.

Он знал, что Саид Пахлаван и с десятью справится. Так они шли втроем по главной улице в сторону Нового базара.

Фируза нетерпеливо расспрашивала Сайда Пахлавана, что он знает об Асо, но тот обещал рассказать об этом дома. Оймулло уже ждала их и быстро открыла ворота. Усадив всех, она отправилась готовить чай.

Сайд Пахлаван наконец заговорил.

— Успокойся, Фируза, с Асо в ближайшие дни ничего не случится. Махсума нет, он в Вабкенте — говорят, курбаши Джаббар выступил — и не скоро вернется. А Асо арестован по его личному распоряжению. Он под моей охраной, и держу я его отдельно от других арестованных. Явился я сюда по просьбе Асо. Пришел среди ночи, чтобы успокоить тебя.

— Но за что он арестован? В чем его вина?

— Асад Махсум делает что хочет, ему все можно… Думаю, что это из-за Карима, но найдется любой предлог.

— Значит, Асо так и будет во власти Асада Махсума! И вызволить его невозможно? — спросил Тахир-ювелир.

— Мы уж постараемся вызволить. Ты, Фируза, пораньше завтра пойди к Хайдаркулу. Он, кажется, сейчас в Кагане, но утром приедет. Он человек опытный, посоветует что-нибудь дельное… И мы начнем действовать. А сейчас я пойду, еще хватятся меня, мое отсутствие может вызвать лишние толки, подозрения…

Так он и ушел, не выпив даже пиалы чая, которую ему поднесла гостеприимная хозяйка.

В эту же ночь подручные Асада Махсума пытались вытащить Карима из больницы и увезти. Два человека явились к врачу и сказали, что для важного дела им нужен Карим, что с ним только посоветуются и через два часа привезут обратно. Но предлог был явно надуман. Старый опытный врач сразу это понял и решительно отказал. Карим еще болен, выходить ему нельзя, к тому же он находится в распоряжении Центрального Комитета партии и требуется его разрешение.

Люди Махсума продолжали настаивать, стали даже угрожать. Ну что ж, сказал врач, он позвонит в ЧК и в Центральный Комитет. Как и следовало ожидать, они тут же ушли. На улице стояли два вооруженных милиционера, и подручным Махсума ничего не оставалось, как сесть на коней и ускакать. А врач предупредил медицинских сестер, чтобы никого к Кариму не пускали и сам Карим чтобы на улицу не выходил…

Все это в подробностях разболтала Кариму одна из сестер и, нагнетая ужасы, сказала, что его даже могут убить.

Карим к тому времени чувствовал себя уже неплохо. Небольшая температура и легкий кашель не очень беспокоили его. Все мысли были устремлены к любимой; спасти ее, отомстить Асаду Махсуму — вот о чем только и думал он. Однажды, когда его посетил врач и хотел назначить новое лечение, он взмолился:

— Я здоров, доктор! Моя температура, кашель — все от волнения. Как я могу спать спокойно, когда похитили мою любимую! Я должен ее спасти, пусть ценой жизни!

— Послушай меня, — уговаривал его врач, — вот перед тобой каменная, крепко сбитая стена, сможешь ли ты ее разрушить голыми руками! Отвечай, сможешь? Нет! Какая бы сила ни кипела в тебе, не сможешь! Надорвешься! У Асада Махсума войско, ружья, пулеметы… Мы же сами его вооружили. Он коварен, деспотичен, жесток… И ты, слабый после ранения, полуживой еще, надеешься его побороть и освободить девушку. Мечты курильщика опиума. Ну, допустим, ты отправишься туда, но как ты проникнешь к нему? Тебя и на пушечный выстрел не подпустят.

— Я найду возможность!

— Пустое говоришь. Намытаришься, и все напрасно. Махсум тебя обвинит в том, что ты покушался на него, расстреляет, а сам приобретет еще больше власти.

— Что же делать, как быть?

— Прежде всего надо окончательно выздороветь, окрепнуть. А потом, хладнокровно все обдумав с друзьями, действовать.

Карим, доверивший свои сердечные тайны старшему другу, прислушался в конце концов к мудрым советам и обещал выполнять все предписания. Но так было до сегодняшнего дня. Узнав от медсестры, что за ним охотятся, он решил непременно выписаться из больницы и начать борьбу. Ему удалось убедить врачей, что это необходимо.

Прежде всего Карим решил повидаться с Асо. Он пошел по улице Хиёбон до квартала Мардустим и постучал в дом ювелира. Открыл сам старик и, не вдаваясь в объяснения, сказал, что Асо нет дома. Карим только собрался спросить о Фирузе, как появилась она сама с паранджой и чашмбаном в руках и направилась к выходу.

Увидев Карима, она удивилась.

— О, Карим-джан! Из больницы? А вот Асо… Комок сжал ей горло, она отвернулась и умолкла.

— Что с Асо? — взволнованно воскликнул Карим. — Где он? Фируза рассказала о том, что произошло.

— А сейчас я иду к дядюшке Хайдаркулу, — закончила она свой рассказ. — Давай вместе пойдем.

— Хорошо, — сказал он, подумав. — Может, и я гам найду помощь. Ювелир, понимая, как горько на душе у молодого человека, попытался его утешить:

— Вам должны пойти навстречу. Если надо будет, обратитесь к самому Файзулле Ходжаеву.

— Да, да, — торопливо сказала Фируза, надев паранджу и закрыв лицо чашмбандом.

По улице они шли не рядом, а друг за другом и молчали. У каждого была своя забота. Фируза всю ночь не смыкала глаз, но спать ей не хотелось, одолевали мрачные мысли. Как там Асо? Что они с ним сделают? Что за человек Асад Махсум? Неужели нельзя его обуздать?! Это ведь самоуправство — ни за что ни про что держать под арестом сотрудника ЧК! Разве так поступают настоящие революционеры! Сможет ли Хай-даркул освободить Асо?

Хайдаркул был в своем кабинете. Он беседовал с Мираком.

— Карим-джан! — радостно воскликнул он. — Отпустили, здоров!

— Здравствуйте, дядюшка, здоров, да отпустили только по моей просьбе.

— Что это значит?

Карим рассказал все как было. Фируза тем временем открыла лицо и поздоровалась с Хайдаркулом. Он участливо посмотрел на нее и сказал, обращаясь к ним обоим:

— Мне все известно… Вот Мирак рассказал. Садитесь, обсудим положение.

Фируза села рядом с Мираком и стала жадно его расспрашивать.

— Я сам видел дядюшку Асо, — сказал Мирак. — С отцом пошел, огнесли ему чай.

— Где он находится? В переполненном такими же несчастными темном подвале? — Фируза так волновалась, что у нее перехватило дыхание.

— Нет, нет, — заверил Мирак, — они в большой комнате… Там еще двое-трое… Сидели, разговаривали. Дядюшка Асо сказал, чтобы вы не беспокоились…

— Вот видишь, — подхватил Хайдаркул, — не надо так расстраиваться. И комната просторная, и чай с хлебом есть, и собеседники приятные, что еще человеку нужно?

Ты, Мирак, молодец! А теперь беги домой, мать заждалась, наверное. Вот тебе деньги, купи мяса, мама наказывала.

Мирак денег не взял.

— Спасибо, — сказал он, вставая, — деньги у меня есть.

— Да возьми же, — настаивал Хайдаркул, — их оставил твой отец… Мне чужого не нужно!

Мирак еще колебался, потом все же нехотя взял, поклонился и ушел.

— Смышленый парень, — усмехнулся Хайдаркул. — И с каким достоинством держится!

Затем он рассказал, что Асад Махсум уехал в какой-то тумен и поручил наблюдать за Асо Сайду Пахлавану.

— Думаю, что Асо не грозит опасность… Ты, Фируза, не убивайся так…

— Позволить Махсуму своевольничать! — резко прервала Фируза, тут же умолкла и залилась слезами. Ей было и стыдно за свою резкость, и горькая обида терзала сердце.

Минуту в комнате стояла тишина, слышались лишь всхлипывания Фирузы.

— Ну, ну, успокойся, — заговорил наконец Хайдаркул. — Решить, что делать с Асадом Махсумом, не так уж просто. Об этом уже думают и некоторые наши руководители Пока неясно. И я не бездействую!..

— Простите, — залепетала Фируза, — я… мне… у меня сердце разрывается.

— Это из-за меня его взяли, — сказал Карим.

— Думаю, что так, — подтвердил Хайдаркул. — Что-то Махсум у него выведать хочет, а может быть, через него вступить в переговоры с тобой. Уверен, что это не политическое дело, а личное.

— Если это так, то где же видано».. — снова начала Фируза, но Хайдаркул прервал ее движением руки.

— Да, да, конечно, он действует недопустимо, незаконно. Нужно бороться с такими явлениями, привлекать к ответственности, наказывать… Да, это так! Но должен сказать вам, что в самом правительстве у него есть рука… К тому же у него войско и…

Зазвонил телефон. Хайдаркул поспешно снял трубку:

— Да, это я, товарищ Ходжаев… Что?.. Мне тоже нужно об этом с вами поговорить… Секретарей сейчас нет, один в Ташкенте, Акчурин в Чарджуе… Да, я сейчас. 1

Разговор был окончен. По лицу Хайдаркула было видно, что он доволен.

— Вопрос об Асаде Махсуме, видимо, решается как надо. Меня вызывает товарищ Ходжаев. Его отношение к этому негодяю известно.

У Фирузы заблестели глаза.

— О, вы и о нас расскажите… Может, удастся освободить Асо?..

— Не сомневаюсь, что глава нашего правительства Файзулла Ходжаев даст такое распоряжение! Я тут же вам сообщу. Где вы будете?

— Если можно, пойду к товарищу Куйбышеву, — сказал Карим.

— Иди, иди! Передай от меня привет.

Вышли сразу все втроем. Хайдаркул поехал в Совет назиров, а Фируза пошла с Каримом, обдумывая, по какой улице ближе пройти в женский клуб.

— Сестрица, — прервал ее мысли Карим, — пойдемте со мной к товарищу Куйбышеву. Если будет удобно, расскажем ему все. Он очень добрый, внимательный человек. Непременно поможет.

— Но он ведь ни меня, ни Асо не знает… Как же так? — удивилась Фируза.

— Знает, знает… Товарищ Куйбышев всех знает и такое дело не оставит без внимания!

— Но ведь по этому же делу дядюшка Хайдаркул отправился к товарищу Ходжаеву, — все еще колебалась Фируза.

— Ну и что?! Одно другому не помешает.

И Фируза решилась. Они пошли в представительство Советской России.

Рабочий день был в самом разгаре. Предстояло решить массу неотложных дел. Глядя в записную книжку, Куйбышев отдавал распоряжения первому секретарю Соловьеву.

— Не забудьте, на следующей неделе выборы в Президиум ЦК! Предстоит обсудить кандидатуры товарищей — Муиддинова, Юсупова, Орипова. Нужно известить товарища Хакимова, он выступает как представитель Третьего Интернационала… Пусть подготовится. Теперь по вопросу о земле и воде… В субботу должна состояться беседа с председателем Совета назиров Файзуллой Ходжаевым… А двадцать шестого ноября необходимо созвать большое собрание с представителями бухарского правительства и Туркестанской республики.

Соловьев быстро записывал.

— А какая будет повестка дня? — спросил он.

— Проанализируем сущность бухарской революции, наметим ближайшие задачи. Так я думаю. Ведь эта революция не имеет себе равных в истории. Первая революция на Востоке. Необходимо как следует разобраться в ее ходе и развитии, предотвратить трудности, искажения.

— Конечно, конечно! Эта революция еще и тем важна, что Бухара находится у врат Индии, Афганистана, Ирана и как бы проливает свет на весь Восток.

— Верно, — продолжал Куйбышев. — Жаль только, что не все из руководящих здесь товарищей это понимают. Нужно им помочь и советом и делом. А некоторые вообще заняты только собой, упиваются властью… Вот мы все это и обсудим. Запишите, пожалуйста, кого надо пригласить непременно.

Он назвал имена Файзуллы Ходжаева, Садриддина Айни и многих других известных людей.

— Пойду, пожалуй, в сад, немного отдохну, — сказал, оторвавшись от блокнота, Куйбышев, — он так хорош сейчас.

В этот ноябрьский день стояла ясная, солнечная погода. Лишь два-три облачка, легкие, как лебяжий пух, проплывали в небе. Изумительно красива была разноцветная листва деревьев; рядом с еще ярко-зеленой — золотая, оранжевая, красная… Каждый порыв ветра срывал и бросал на землю пеструю охапку листьев. Деревья до самого верха были обвиты вьюнками — красными, розовыми, темно-синими, фиолетовыми. Неугомонно жужжали пчелы.

Куйбышев особенно любил кусты базилика. Он тщательно ухаживал за ними, и они разрастались вверх и в стороны. Вот и сейчас он полил из лейки цветы, большим садовым ножом взрыхлил землю под кустиками, сгреб и сложил в кучу подальше от цветника палые листья.

Он думал о Бухаре… Знаменитый древний город! Сколько дал он миру великих талантов… Все богатство Бухары, вся ее красота теперь принадлежат народу. Вот где простор для творчества!.. Но нужны разумные, преданные люди, они нужны, как воздух и вода, как земля!..

Мысли его перенеслись в Ташкент, где находились жена с сынишкой. Хорошо бы им приехать сюда… Соскучился… И зной уже здесь прошел, фрукты в изобилии, и поспокойнее стало. А сынишка, наверное, вырос…

Его мысли прервал подошедший Соловьев.

— Валериан Владимирович, вас спрашивает Карим, пришел с какой-то женщиной…

— Карим? — обрадовался Куйбышев. — Выздоровел?

Соловьев замялся:

— Да… вроде бы…

— Что, не совсем? Он с женой? — спросил Куйбышев, направляясь в дом.

В приемной сидели Карим и Фируза. Паранджу она сняла. Карим отдал честь по-военному, Фируза поклонилась.

— О, Карим-джан, как я рад! А с тобой кто?.. Фируза? Слышал о ней… Ну, пойдемте.

Фируза и Карим последовали за Куйбышевым в его просторный светлый кабинет. Туда же пришел и Соловьев.

— Ну, рассказывай, — обратился Куйбышев к Кариму. — Здоров?

— Спасибо… — Волнение сжало ему горло. — Меня отпустили по моей просьбе… Врачи поняли, пошли навстречу.

— Что же случилось? — удивился Куйбышев.

— Да вот, — кивнул Карим в сторону Фирузы. — Прошлой ночью люди Лсада Махсума арестовали ее мужа Асо и увезли в загородный Диль-кушо.

— Арестовали работника ЧК?! — воскликнул Соловьев.

— Мы пошли в ЧК, — сказала Фируза, — там никто нам не помог. М-да!.. — протянул Куйбышев. — А потом…

Потом от Асада за мной в больницу явились… Тоже увезти хотели, но врачи не дали.

— Мало им было подстрелить его!.. — запальчиво крикнула Фируза.

— Вот оно как, товарищ Соловьев, — многозначительно сказал Куйбышев. — Этот человек хочет захватить все в свои руки. Мне он сразу очень не понравился, но в ревкоме его поддержали.

— Однажды позвонил по телефону товарищ Ходжаев и высказался неодобрительно о поведении Асада Махсума: он, мол, вмешивается не в свои дела, арестовывает кого ему угодно, — сказал Соловьев.

Куйбышев глубоко задумался. Он знал историю Карима. Ему сообщили и о похищении Ойши. Его удивляло отношение к этому бухарского правительства, тот факт, что Махсум располагал войском. В чем тут дело? Возможно, кто-то его руками готовит переворот… Такая может завариться каша… Нужно предупредить!

— Асад Махсум, видимо, считает себя независимым, — заговорил он. — Но почему бухарское правительство это терпит, не принимает мер?

— Думаю, что одни боятся его, а другие охотно поддерживают, — сказал Соловьев, неплохо осведомленный о делах Бухары.

— Очевидно, так! Пожалуйста, позвоните Ходжаеву, спросите, найдется ли у него сегодня время для встречи со мной.

Есть важное дело.

— Сейчас.

Соловьев ушел, а Куйбышев обратился к Кариму:

— Где твоя невеста, что с ней?

Карим, вздохнув, опустил голову. За него ответила Фируза:

— Она в плену у Асада Махсума. Говорят, что он женился на ней. И с ее согласия.

Карим вскочил с криком:

— Нет, нет! Ойша дала мне слово, она не может изменить, выйти замуж за убийцу! Прошу вас, дайте мне ружье, патроны, — взмолился Карим, — я сам рассчитаюсь с Махсумом! Без Ойши мне все равно не жить!..

— Эх, парень, ты думаешь справиться с одним ружьем, в одиночку?! Чтобы покончить с Асадом Махсумом, нужно много людей и много ружей…

— А Ойша? Как же мне быть?.. — простонал Карим. Его душил кашель, он умолк.

Фируза бросилась к нему, уложила на кушетку. Куйбышев поднес стакан с водой. Карим отпил немного, перестал кашлять, глубоко вздохнул. Он был очень бледен.

Соловьев тем временем привел врача. Пока врач осматривал больного, все вышли в соседнюю комнату.

— Пуля, наверно, задела легкое, — сказал Куйбышев, — отсюда этот кашель. К тому же он тяжело переживает похищение Ойши. Нужно с ним поменьше говорить об этом, поддерживать в нем бодрость духа…

— Бедняга, тает как свеча, — сказал Соловьев. — А такой был крепкий парень!..

Фируза, глотая слезы, опустила голову. Вошел врач и веско сказал:

— Больного надо немедленно отправить в госпиталь, иначе он погибнет!

— Сейчас же будет машина, сопровождающий, — сказал Куйбышев, — но я попрошу и вас поехать вместе с ним и сообщить, как его устроили.

— Да, да, — сказал врач и вернулся к больному.

Правительство Бухары не имело возможности сразу заняться строительством новых зданий.

Не было средств, материалов, людей… Нужно было удовлетворить более важные нужды жителей. И естественно, что государственные учреждения и общественные организации расположились в старых правительственных зданиях и в домах, конфискованных у баев и бывших вельмож. Центральный Исполнительный Комитет, например, разместился в Арке, в доме, ранее принадлежавшем кушбеги; Центральный Комитет Бухарской Коммунистической партии находился в квартале Хавзи Рашид в роскошном особняке одного бая; Совет нази-ров — в квартале Куй Мургкуш в здании богатея, торговавшего каракулем.

Все эти дома были построены незадолго до революции на полуевропейский лад из жженого кирпича, так называемого «солдатского». Эмир Алимхан понастроил для себя такие же дворцы и в Ситораи Мохи Хосса, и в Ширбадане, и в Дилькушо, и в Кагане и поддерживал баев, увлеченных этим новшеством. А баи словно соревновались между собой в великолепии и роскоши.

Здание Совета назиров находилось в малоприметном переулке, расположенном неподалеку от главной улицы, между воротами Кавола и площадью Сесу.

Хайдаркул, направляясь туда, проехал в фаэтоне мимо хауза Девон-беги, мимо площади перед медресе Кукельташ и Ячменного базара, выехал на главную улицу, ведущую к воротам Кавола, и вскоре очутился в переулке, где и сошел с фаэтона у здания Совета назиров.

У главы народного правительства Файзуллы Ходжаева шел в это время прием посетителей. В кабинет председателя, смущенно озираясь, вошли двое молодых людей. Их поразила пышная роскошь этой комнаты. Через три широких окна с цветными витражами вливались потоки света. Весь пол был устлан туркменским ковром работы кизылаякских мастериц. Стены и потолок расписаны кистью знаменитых мастеров-орнамен-талистов. На большом письменном столе красовалась хрустальная чернильница, золотились подсвечники. На одном углу стола высилась стопка книг, на другом — папки с делами. Перпендикулярно к этому столу, стоявшему в глубине, впритык к нему, через всю комнату тянулся другой, обитый зеленым сукном. По обе его стороны стояли тяжелые кожаные стулья.

Файзулла Ходжаев сидел за своим столом. Среднего роста, смуглый, красивый, с темными выразительными глазами, черными густыми волосами, зачесанными назад, он выглядел молодо. На нем был френч из серого сукна и такие же брюки галифе.

Приветливо встретил он вошедших юношей:

— Сюда, сюда, садитесь поближе. Вы от школы «Намуна»? Прекрасно! Как учеба? Ребята охотно посещают занятия? Хватает ли вам книг, тетрадей? На что жалуетесь?

Начало беседы ободрило юношей. Один из них так расхрабрился, что даже сказал:

— Наша школа образцовая не только по названию… Мы хотим носить форму… Чтобы на улице нас различали.

— Что ж, мысль неплохая, — улыбнулся Ходжаев, каждой бы школе иметь свою форму… А как смотрит на это отдел народного образования?

— Обещают, но все откладывают, не сегодня завтра, говорят… Вот мы и боимся, что школа «Учунчи Туран» нас обгонит… или «Авлоди Шухадо»… Получат форму, а мы…

— Вот как? — сказал Ходжаев и призадумался. «Ребят воспитывают неправильно, уводят от главной задачи — хорошо учиться… Соревнуются, кто раньше получит форму! Нет еще опытных, разумных учителей! Да и кто они, эти учителя? Бывшие турецкие офицеры или полуграмотные люди, бежавшие из Туркестана. От них трудно ждать толку. Мы должны готовить новых…»

— Кто ваш директор?

— Шовкат-эфенди.

— Ну так вот — вам дадут красивую форму, но при одном условии…

Молодые люди внимательно слушали.

— Все школы будут соревноваться в учении. Та школа, где будет больше всего отличников, дисциплинированных, образцовых учеников, получит форму раньше всех и самую красивую. Согласны?

— Очень хорошо! — воскликнули оба разом. И вдруг один, замявшись, робко сказал:

— Но что скажет эфенди-директор…

— Будет создана комиссия при отделе образования. Она и оповестит директоров всех школ. А вы пока подтягивайте товарищей, чтобы хорошо учились…

Юноши попрощались и ушли, а Ходжаев записал что-то в свой блокнот. Потом в раздумье зашагал по кабинету.

«Да, — думал он, — совершить революцию, установить Советскую власть — это еще полдела. Главное — строить новую жизнь. Увы, не все это понимают, думают — эмира убрали, значит, все в порядке, и успокоились, а некоторые даже мешают… А сколько дел! Просвещение, законы, вода, земля, торговля… А тут еще борьба с врагами республики, при-тпившимися сторонниками эмира! Надо поговорить с Куйбышевым сегодня о всех этих делах. Пора положить конец разногласиям внутри руководства, групповщине…»

В кабинет, постучавшись, вошел высокий, худой человек средних лет, одетый в белый холщовый халат, а поверх его еще в другой — из каждуманской алачи. На голове его красовалась пестрая ковровая тюбетейка. Окладистая борода придавала ему солидный вид.

Почтительно пожал он двумя руками руку Ходжаева.

— Как здоровье, храни вас бог?

Ходжаев пригласил его сесть.

— Слушаю вас.

— Имя мое Наби, я — ткач. Тку, что закажут, — и адрас, и бархат, и алачу… Да вот ваши люди работать не дают… не дают, да и только. Появилось новое учреждение — финансовое… каждый день оттуда являются, новый налог назначают… Мы и при эмире света божьего не видели, а теперь — свобода и — то же самое… Э, да что говорить, сами понимаете…

Ходжаев слушал внимательно и, подумав, ответил:

— Мастер Наби, и вы должны понять, что нет государства без налогов…

— Верно говорите, но надо по справедливости.

— А вас что, неправильно обложили?..

— Сам не знаю… Работаю я немного, мне лишь бы семью прокормить. Вот, я принес заявление…

Мастер подал Ходжаеву бумагу, и тот внимательно ее прочитал.

— Хорошо, дам записку в финансовый отдел. Вы ее отнесите, они ознакомятся с вашей работой и уменьшат налог. Но это не решает дела…

— Почему?

— Видите ли, даже если совсем снимут с вас налог, вы не сведете концы с концами, доходы не покроют расходов. Подорожали материалы — краски, шелк, хлопок… Да и не найти их. Пока вы работаете с тем, что запасли раньше, но надолго ли этого хватит вам?

Наби изумился:

— Вы просто провидец, господин, словно в моем доме побывали! Но как же быть?

— А вот как: Советская власть намерена помогать кустарям и ремесленникам, но не отдельным лицам, а артелям.

— А что это — артель?

— Это вроде большой семьи, содружества… Пусть несколько ткачей или красильщиков объединятся, делают сообща свою работу, правительство будет помогать в получении материалов, скупать вашу продукцию или лавки для вас откроет… Так и вы сможете спокойно работать, и народ получит необходимые ему вещи. Согласны?

Мастер Наби, улыбаясь, степенно ответил:

— Если все так и будет, то артель — это хорошо. Мне нравится, но как другие посмотрят?

— Думаю, что и другие согласятся. Найдите сами несколько человек и растолкуйте им…

— Мне? Найти?

— Да, вам! Вы поняли, в чем суть, вот вы им и разъясните… Если добьетесь согласия, организуем артель. Выберете председателя, получите товар, и работа закипит. Вам дадут и новое светлое помещение, там установите ткацкие станки… И работать будете не до седьмого пота, а в определенные часы.

Наби впитывал каждое слово.

— Да, это дело! Поговорю с ткачами… А сейчас отправлюсь-ка я в финансовый отдел.

— Непременно сходите, там все сделают!

— Дай вам бог здоровья…

Как только Наби вышел, появился секретарь, доложивший о приходе Хайдаркула.

— Зовите! И больше никого сюда не впускайте.

— Хорошо.

Ходжаев хорошо разбирался в людях и сразу поверил Хайдаркулу. Он видел в нем человека, всем своим существом служащего делу народа, отдающего ему все свои силы и немалый жизненный опыт. Он находил в нем единомышленника по важнейшим вопросам. Поэтому часто советовался с ним. В последнее время Ходжаева очень беспокоило самоуправство Асада Махсума, сейчас этот человек перешел все границы. Вопрос о нем не сегодня завтра будет стоять в ЦК, примут, конечно, меры для его обуздания, но нужно к этому подготовиться. Вот Ходжаев и вызвал Хайдаркула посоветоваться.

— Пожалуйте, товарищ Хайдаркул, — радостно встретил он его. — Как здоровье, работа?.. Садитесь вот сюда! — пригласил Ходжаев и сам сел рядом на диван, стоявший в простенке между окнами.

На маленький столик перед диваном секретарь поставил чайник со свежезаваренным чаем и поднос со сластями.

Так, сидя за чаем, они непринужденно беседовали.

— Простите, что я вас потревожил, оторвал от дел, но откладывать больше нельзя было, — начал Ходжаев, — положение с каждым днем становится все сложнее. Контрреволюция усиливается, враги активно выступают… Ездить из тумена в тумен все опаснее, труд наших дехкан под угрозой…

— Да, да…

— Мы организовали комиссию по борьбе с басмачами, действующими в окрестностях Бухары, надеялись на ее помощь, на то, что она примет меры для их уничтожения…

Надежда эта не оправдалась.

— Наоборот, Асад Махсум действует против нас.

— Вот именно! Мне говорили, что он похитил вашу племянницу. Это правда?

— Да! Даже женился уже на ней. А сегодня я узнал о новой его проделке: арестовал моего молодого друга Асо, работника.

— Что же это такое?! Почему спускаете ему, не ставите вопрос о Махсуме на бюро ЦК, ЦИК?

— Думал, скажут — личные счеты… Надеялся, что ЧК сама разберется…

Ходжаев махнул рукой:

— ЧК! Там прежде всего нужно порядок навести, а потом на нее рассчитывать.

— А нельзя ли обсудить деятельность Асада в Совете назиров, снять его и достойно наказать?

— Нужно об этом подумать, — неопределенно сказал Ходжаев и замолчал.

Он и сам хорошо не представлял себе, что надо делать. Были у Асада сильные покровители и среди членов правительства. Ветром революции выбросило на поверхность много сора — людей беспринципных, чуждых интересам трудового народа. Они, конечно, будут за Асада. Все это надо учесть.

Если бы все у нас были единодушны в этом вопросе, то его было бы нетрудно разрешить, — заговорил опять Ходжаев. — Но это далеко не так. Одни не вдумываются в серьезность положения, другие вообще не понимают, кто прав, кто виноват. И я опасаюсь, что если мы во весь голос открыто заговорим о снятии Асада с поста и привлечении к ответственности, он пустит военную силу в ход, восстанет против правительства, а у нас нет под рукой войска.

— Почему же вы меня упрекали, что я не заявил об Асаде? — лукаво улыбнулся Хайдаркул. — Я ведь думал о том же, что и вы.

— Э, тут другое дело. Ваше сообщение нужно как еще одно доказательство…

Тут вошел секретарь и доложил, что приехал Куйбышев.

— Просите, просите!

Куйбышев вошел, широко улыбаясь. После дружеских приветствий все уселись за стол, покрытый зеленым сукном.

— Удивительная сегодня погода! — восхищенно заговорил Куйбышев. — Воздух прямо опьяняет. Конец ноября, а солнце печет, можно ходить без пальто. Всегда так в ноябре или это случайно?

— В этом году, в честь революции, — улыбнулся Ходжаев. — Но погодите, когда в Бухаре начнутся зимние холода, не то что пальто — шубы будет мало!

— Вот потому-то я и поспешил к вам приехать до зимних холодов, — шутливо сказал Куйбышев.

Есть важные дела. Наши войска остановились в Байсуне, продвинуться дальше не могут. Эмир решил, что его воины прошли уже выучку во время военных действий, и готовится перейти в контрнаступление. Что вы скажете?

— Думаю, что это шутка, Валериан Владимирович, — усмехнулся Ходжаев.

— Правда это! Наши войска действительно остановились в Байсуне, но не потому, что их пугает схватка с сарбазами эмира.

— Как так? Что случилось?

— Недостаток снабжения! Не подвозят продукты для войска, фураж для коней… А уж воевать на голодный желудок… сами знаете, товарищ Хайдаркул.

— Что и говорить! — живо откликнулся тот. — На голодный желудок не уснешь, не то что воевать.

— Вот видите! Так эту нелегкую задачу надо решить не до зимних холодов, а буквально сегодня-завтра. Эмир, сидя в Душанбе, похваляется перед своими военачальниками, что Ноуруз они встретят в Бухаре. Так пусть его прохватит хорошая зимняя стужа!

— О да! — воскликнул Ходжаев. — Суд над эмиром мы проведем на открытом воздухе, какая бы ни была холодная погода… А в Байсун будет доставлено продовольствие и все что нужно, завтра же поставлю вопрос в Совете назиров… Если придется, сам поеду в Байсун.

— Хорошо было бы и военную силу еще подбросить, — вмешался Хайдаркул.

— Сейчас это невозможно! Одно дело продовольствие…

— Что, нет войск? — спросил Куйбышев. — Надо призвать местное население. Что за государство без войска, без оружия?!

— У нас есть несколько воинских частей… Шестьсот человек под начальством Асада Махсума расположены в окрестностях Бухары для защиты. Но, к сожалению, Асад Махсум вышел из подчинения.

Куйбышев слушал с напряженным вниманием.

— Я опасаюсь, — сказал он, — что Асад Махсум затеял недоброе. Надо его одернуть, вправить мозги…

— Как раз об этом мы и беседовали с товарищем Хайдаркулом перед вашим приходом. К сожалению, обстоятельства таковы, что Совет назиров не располагает полномочиями решить это дело. Снять, например, Асада с занимаемого им поста.

— Да, я знаю, — сказал Куйбышев, закурил папиросу и задумался. Он думал о пестром составе бухарского правительства, его группировках — «верхних», «правых», «левых» и разных прочих… Он понимал всю трудность положения. — Конечно, — заговорил он, — вам придется нелегко, но победа будет за вами. Колесо истории не вертится вспять. Асад, должно быть, находится в распоряжении Назирата внутренних дел. Я как-то беседовал с товарищем Низамиддином… Что он говорит?

— А я его сейчас вызову!

Ходжаев вышел из кабинета отдать распоряжение.

— Досадно, что у нас нет регулярного войска! — сказал он, вернувшись.

— Я не раз предлагал призвать на службу местное население, — подал голос Хайдаркул. — Нужно, конечно, для этого создать Военный назират… Но многие против, говорят — не пришло еще время… Народ не захочет идти на военную службу. Иные считают, что если дать ему в руки оружие, то кое-кто направит его против нас… Вот как Асад Махсум… Потому-то дело стоит на месте.

— Это неверно! — сказал Куйбышев. — Асад Махсум исключение. Народ не изменит революции. Он избавился о г власти эмира и будет защищать свою победу. Есть, конечно, враги революции, хитростью и обманом они могут склонить кого-нибудь на свою сторону, но это лишь в отдельных случаях. Повредить может и неправильная тактика наших руководителей, и это надо вовремя пресекать. А в целом, повторяю, народ за революцию. И пора организовать отряды национальной армии, которые в конце концов вольются в единую великую Красную Армию.

Дверь с шумом распахнулась, в кабинет стремительно вошел Низа-миддин. Это был человек невысокого роста, полный, круглолицый, с окладистой бородой, в пенсне. Он поздоровался со всеми, деланно и льстиво улыбаясь.

— Здравствуйте, товарищ Низамиддин, — приветствовал его Ходжаев. — Что-то давно вас не видно и не слышно. Есть новости?

— Да, да, хочу сообщить! Голос его звучал уверенно, четко.

— Надеюсь, приятные вести? — улыбнулся Куйбышев.

— Конечно! Как гласит арабская пословица, принеси добрую весть, а не то лучше промолчи!

Вы, оказывается, и арабский знаете, — усмехнулся Хайдаркул. — с ним что-то связывает?

— Ну да! — Взглянув пристально на Хайдаркула, Низамиддин снял своего длинного носа, протер носовым платком и водрузил на место. — Мы ведь боремся с религией… А дело мое, товарищ Куйбышев, вот в чем заключается: сегодня курбаши Джаббар со своими двумя сотнями людей сдался Асаду Махсуму.

Файзулла Ходжаев изумленно воскликнул:

— Сдался?!

— Странно, — удивился и Куйбышев, — а нам неизвестно. Произошло это только что… в Гала Осиё… Низамиддин был явно доволен эффектом, произведенным его сообщением.

Все трое действительно очень обрадовались, но и удивились. Курбаши Джаббар был силен. Что ни ночь его люди нападали на мирные кишлаки, опустошали. Им помогали бывшие чиновники эмира, сарбазы. Они мстили тем, кто с радостью встретил революцию и хотел строить новую. Во всех окрестных туменах побывали разбойничьи шайки: и в Вабкенте, и в Пирмасте, в Вагонзи и Шафиркаме. Победа над Джабба-ром имела, таким образом, огромное значение. Наконец-то жители кишлаков смогут спать спокойно. Низамиддин ликовал:

— Недаром говорится, что один удар кузнеца равен ста ударам мастера, делающего иголки. С Асадом Махсумом никто не сравнится по силе, он кузнец!

— Интересно, силой или хитростью и коварством добился Асад Махеум победы над курбаши? — перебил Хайдаркул Низамиддина. В чем вы видели его коварство?

— А хотя бы в том, что Асад Махсум получил от матери эмира бумагу с ее подписью и печатью. Не эта ли бумага помогла ему поймать курбаши?!

— От матери эмира? — изумился Куйбышев.

— Такое творится, а мы и не знаем, — воскликнул Ходжаев. — За что-то кроется.

— Несомненно, — уверенно сказал Куйбышев. Низамиддин перестал улыбаться.

— Нет, нет, — заволновался он, словно обвиняли его самого, — ничего за этим не кроется, просто военйая хитрость.

— Прежде всего нужно создать особую комиссию для расследования того дела, — сказал Ходжаев, — она выяснит обстоятельства, побудившие Джаббара сдаться, она ознакомится со всей шайкой, и тогда будем решать, что с ними делать. Нужно допросить самого курбаши, узнать, чего он добивается. Вы, товарищ Хайдаркул, возглавите эту комиссию; в состав войдете вы, товарищ Низамиддин, нужно еще привлечь Третьего Интернационала товарища Хакимова.

— Верно, — поддержал Куйбышев. — Комиссия должна подробно уточнить, что было пущено в ход для поимки курбаши! Наверняка нам когда-нибудь пригодится…

— Возможно, возможно! — произнес Ходжаев.

— Думаю, что всех сдавшихся надо освободить, дать им работу, создать подходящие условия жизни, — сказал Куйбышев.

— Насколько мне известно, — вкрадчиво промолвил Низамиддин, — люди Джаббара, во всяком случае многие из них, намерены присоединиться к отряду Асада Махсума.

— Почему? — вырвалось у Хайдаркула.

— Им, наверное, очень понравился Асад Махсум, — многозначительно улыбаясь, сказал Ходжаев.

Низамиддин как-то глупо рассмеялся и шутливо поддержал:

— Конечно, конечно, понравился!.. Вы совершенно правы!

Улыбка слетела с лица Ходжаева, он резко заговорил:

— Товарищ Низамиддин, вы несете ответственность перед государством за поведение Асада Махсума, за всю его деятельность! Вы, назир внутренних дел!..

— Я хорошо это знаю. Асад Махсум иногда своевольничает, поступает опрометчиво. Но зато какой он ловкий, способный и сильный… Если он…

— Что с того, — перебил Ходжаев, — эмир тоже был силен, измываясь над своими подданными… Этот «сильный» Асад арестовывает ни за что ни про что Асо, похищает племянницу вот этого человека, Ойшу, и насильно берет ее в жены. По своей прихоти арестовал еще нескольких невинных людей… Мучает их. Что это все значит? Он попирает закон, порядок, дисциплину! Мы можем снять его с работы, заставить отвечать за свои поступки! У нас найдутся для этого силы, нас защитит Красная Армия.

— Да, это так! — откликнулся Куйбышев. — Необходимо осадить Махсума! Вот и один наш хороший боец, Карим, очень пострадал по его милости.

Низамиддин снова протер пенсне и, помолчав, ответил:

— Сегодня же вызову Асада или сам поеду к нему. Прикажу освободить Асо и других… А вот насчет Ойши дело обстоит сложнее. Мне известно, что она по доброй воле вышла замуж и счастлива.

— Не могу поверить этому! — резко сказал Хайдаркул.

— А вы проверьте! — равнодушно ответил Низамиддин. Вид у него был очень самоуверенный.

— Да, пошлю кого-нибудь разведать.

— Вы свободны, товарищ Низамиддин! — обратился к назиру Ходжаев. — Советую вам: еще до начала работы комиссии примите меры, обуздайте Асада. Вам же будет лучше!

— Да, конечно!

Низамиддин ушел, а Ходжаев, глядя ему вслед, покачал головой.

— Нет у нас подходящих людей, товарищ Куйбышев. Назиры не справляются с порученным делом…

— Ничего, наладится! Нужно время Не прошло и года после вашей революции. Пыль и прах разрушений еще покрывают улицы. Если ваше правительство захочет, то пригласит в помощь вам опытных, закаленных в боях товарищей из Туркестана. То же и с Асадом Махсумом: если он мятежник и произойдет с ним схватка, вызовем войска из Самарканда и Ташкента.

— Спасибо!

— Но подождем пока, может быть, до этого не дойдет…

— Может быть, — задумчиво сказал Куйбышев, — но с Асадом надо все время быть настороже. Да, вы писали о том, что хотите завязать отношения с Афганистаном, Ираном и Турцией, отправить туда послов… Мы поддерживаем это намерение, поведем переговоры… Готовьте подходящих людей.

— Прекрасно! Особенно необходимо в Афганистан и Турцию… Нужно начать с ними торговать!

— Все это так! Но вряд ли вы получите от них промышленную продукцию. Если даже станут продавать, то очень дорого и не свое, а закупленное в других странах.

— Мы надеемся промышленную продукцию получать от Советской России, в обмен на каракуль, шелк, хлопок, фрукты…

— Да, Россия пойдет во всем навстречу.

— Не сомневаюсь!

— Ну, мне пора идти… Желаю успеха!

Хайдаркул тоже собрался уходить. Ходжаев проводил их до дверей и, вернувшись на свое место у стола, стал писать.

Ходжа Хасанбек пришел на службу около полудня. Рабочий день начался с доклада секретаря о происшедших событиях, о том, кто звонил, кто приходил и так далее. Оказалось — было пять телефонных звонков, в том числе из Совета назиров, из ЦК партии, из представительства Советской России… Особо важных происшествий не было: сгорел один дом, в трех домах похозяйничали воры, в Кули Шагелон напали было на почтовую арбу, но грабителей спугнули, и они спрятались в зарослях камыша.

Распорядившись, чтобы принесли крепкого чая, Хасанбек стал просматривать дела. Работа не шла… Болела голова, сердце едва билось… Никуда не годится! Вчера вечером пришли друзья, узнали, что Оим Шо бросила его… Утешать пришли!.. Натащили вина. У него в доме вина, что ли, нет?! Ха! Ну и попойка началась! Закружилась голова, а дальше ничего не помнит: ни куда спать лег, ни когда ушла вся компания. Проснулся он поздно и почему-то в комнате старшей жены… Впрочем, теперь единственной жены! Оим Шо ушла! Ну и хорошо, что ушла! А ночью, опьянев, слушая утешения приятелей, он даже заплакал с горя и опять пил… Вот теперь голова болит. Что же еще было? Ах да, друзья вытащили из дому, усадили в фаэтон и повезли в Каган. Там, в каком-то доме у незнакомой женщины, он снова пил до бесчувствия.

Потом ничего не помнит… Но вот, вот вспоминается — он, шатаясь, вылез из фаэтона у своего дома, прошел на женскую половину. Старшая жена убежала от него с криком: «Надоел мне до смерти запах водки». А дальше — тяжелый пьяный сон. Плохо, плохо!.. Но работать нужно! Он — председатель ЧК. Перед ним неотложные дела, подписывать надо. Кому — смертный приговор, кому — освобождение… А голова не варит, болит!..

Секретарь принес крепко заваренный зеленый чай и доложил о приходе Низамиддина.

— Просите и больше ко мне никого не впускайте!

— Слушаюсь!

— Салом, председатель, — сказал, входя, Низамиддин. — Не уставать вам! Как здоровье, дела, настроение?

— Спасибо! Вам желаю здоровья!

Ходжа Хасанбек повеселел. На его длинном, худом лице заиграла улыбка. Бороду он начисто сбрил, оставил лишь небольшие седоватые усики; они, как и брови с проседью, выдавали его возраст, но глаза блестели молодо, вот как сейчас, при виде Низамиддина.

А тот, сказав «аминь», опустился в кресло и оглядел кабинет.

— Неплохо устроились. Молодец! Прекрасный кабинет.

— Для моей скромной работы подойдет, — смиренно сказал Хасанбек, протягивая гостю пиалу с горячим чаем. — Видно, вы очень заняты в последнее время, редко удостаиваете слугу вашего посещением…

— Я отсутствовал, ездил в Ташкент… Дня три как вернулся… Узнал о ваших неприятностях… Ну, да ничего страшного…

— Что поделаешь? Я мечтал, что хоть на старости лет у меня родится сын, — с грустью сказал Хасанбек, — не вышло…

— Не беда! И сын еще будет, и дочь… и жена… Главное — здоровье и покой!

— Да, да, это главное! А жена, деньги, богатство — дело наживное.

— Конечно! — сказал Низамиддин и круто повернул разговор: — Скажите, у вас работает некий Асо Хайриддин-заде?

— Да, как-то приходил от Хайдаркула парень, которого так звали. А что он натворил?

— Ничего. Но явилась ко мне его жена Фируза — Куйбышев направил. Да вы ее, наверное, знаете, активистка, заведует женским клубом…

— Знаю, знаю… Красотка, — подмигнул Хасанбек.

— С ней не шутите, у нее сильные защитники. Низамиддин поставил пиалу на стол. — От таких, как она, надо подальше… Так вот, Асад Махсум по неведомым причинам арестовал ее мужа.

— Глупец! Я ничего об этом не слышал.

— Асад Махсум действует иногда необдуманно, надо его обуздать! — Низамиддин понизил голос. — А я думал, что вы по этому поводу ездили к нему… Кстати, курбаши Джаббар сдался ему, и Асад собирается взять в свой отряд всех его джигитов. Файзулла не доверяет ему, создал комиссию для контроля над ним. Хорошо бы и вам войти в комиссию. Если сторонников у Асада окажется мало, плохо ему придется, здорово прижмут. А он очень нужен, энергичный, сильный…

— Путь хоть козлом будет, лишь бы молоко давал! Если смог победить Джаббара, достоин награды.

— Конечно, конечно! А как насчет моего предложения? Войдете в комиссию?

— Не стоит меня вводить… Моя должность, сами понимаете, очень щепетильная… В таких делах я должен стоять в стороне, — изворачивался хитрый Хасанбек.

Низамиддин хотел было возразить, но в этот момент распахнулась дверь и вошел заместитель председателя Николай Федорович Федоров.

— Простите, я прервал вашу беседу, но вопрос очень важный, и я пользуюсь случаем обсудить его вместе с товарищем Низамиддином.

— Пожалуйста, — сказал Хасанбек. — Наверное, о милиции?

— Нет, об Асаде Махсуме.

Хасанбек и Низамнддин невольно переглянулись.

— Удивительно, в последние дни все только о нем и говорят, — пробормотал Низамиддин.

Федоров пропустил эти слова мимо ушей и, опустившись в кресло, рсчко сказал:

— Асад Махсум вышел из границ! Он позволяет себе арестовывать даже работников ЧК…

— Вы говорите об Асо? — спросил Хасанбек.

— Да! Кто дал Асаду право это делать?! Мне в ту же ночь позвонили, но я был в Гала Осиё по т, елам и не мог сразу вернуться. А сегодня приехал и узнал, что Асо все еще под арестом. Возмутительно, товарищ Ни-ишиддин!

— Вы со мной говорите таким тоном, словно я приказал арестовать Асо.

— Но вы могли воздействовать на Асада.

Низамиддин насмешливо улыбнулся.

— А вы? Федоров вспылил:

— Мои обязанности вам известны! А с Асадом надо поговорить иначе. Он зазнался и потерял голову… Вчера я сам поехал в загородный Дилькушо. Асад держал себя вызывающе, высокомерно, заявил, что имеет те же полномочия, что и ЧК, вправе арестовывать, допрашивать…

— Вы поехали в Дилькушо, не согласовав с нами. Нехорошо, нельзя ронять авторитет ЧК!

— Если бы Асад считался с ЧК, не арестовал бы по своему произволу Асо!

— Потому-то нам и надо иначе поговорить с ним! — сказал Хасанбек.

— Пора, пора! — сказал обрадованно Федоров, решив, что Хасанбек собирается арестовать Асада.

— Вот я и вызвал товарища Низамиддина, — сказал Хасанбек. Чтобы не затягивать разговора, Низамиддин сам взял слово:

— Да, и я пообещал председателю что сегодня или самое позднее завтра отправляюсь к Асаду и протру ему мозги. Пусть не вмешивается в городские дела… А если заметит что-нибудь подозрительное, пусть обращаемся к нам!

— Что же будет с Асо?

— Можете не сомневаться, что он освободит Асо.

Между тем голова у Хасанбека раскалывалась, и он думал только о том, чтобы поскорее уйти домой, поесть кисленькой похлебки из маша и спать. Авось проспится и встанет здоровым. Эти люди не представляют себе, как он страдает, торчат и торчат… Наконец Федоров встал.

— Вы посмотрели дела? — спросил он, указывая на папки.

— Руки еще не дошли…

— Завтра доклад на коллегии.

— Знаю, сегодня же прочту.

— Вы в хороших с ним отношениях? — спросил Низамиддин, когда Федоров ушел.

— Работник он неплохой, но немного беспокойный. Словно он один решает судьбу всего мира. Впрочем, очень облегчает мне работу. Иначе тут можно все здоровье потерять.

— Я пойду… А в Дилькушо непременно надо съездить, и не позже чем завтра.

— Да, да, пора обуздать Асада!

— За этим и поеду…

Глава 8

Асад Махсум недаром сделал своей резиденцией загородный Дилькушо. Этот прелестный сад, расположенный примерно в шести верстах от Бухары — если выйти из ворот Кавола, — был разбит для эмира Алим-хана.

В саду возвышалось великолепное здание дворца. За пределами сада находилось несколько служебных помещений — дома, сараи, конюшни, где располагались конные и пешие воины. Шестьсот кавалеристов и сто пехотинцев насчитывалось в войске Асада. Оружие состояло из одного большого и двух ручных пулеметов. Кроме того, на каждого воина приходились пятизарядная винтовка, патронташ, сабля. Сам Асад Махсум был вооружен маузером, который носил за поясом, а его неофициальный помощник Наим Перец — наганом и шашкой

Первым заместителем Асада Махсума был плешивый Окилов, пройдоха и хитрец… Ему поручались самые секретные дела, под его началом находились и все разведчики, а так как он был грамотен и знал русский язык, то канцелярия Асада была в его руках. Одевался он просто, не носил военной формы, зимой и летом ходил в каракулевой шапке кавказского образца.

Все хозяйственные и финансовые дела вел второй заместитель Асада, Исмат-джан. Ему подчинялся Сайд Пахлаван, заведовавший хозяйством и арсеналом. Высокий, стройный, красивый, с окладистой бородой, Исмат-джан походил на преданного наукам учащегося медресе. На деле же он был кутила и развратник, организатор пирушек, попоек и прочих удовольствий для своего начальника.

Общее руководство сосредоточено было в руках Махсума; связь с командиром, обучение войск, план работы — все это входило в его обязанности.

В тот день, о котором пойдет сейчас речь, дала себя почувствовать приближавшаяся зима: было пасмурно, холодно и сыро. Несильный, но назойливый ветер срывал с деревьев увядшие листья, и они покрывали желтыми пятнами землю. Грустно выглядел роскошный сад Дилькушо.

Работа шла как обычно. Исмат-джан сидел с писцами в своей канцелярии, плешивый Окилов ушел по каким-то делам. Махсум удалился на женскую половину дома.

В крытом проходе на страже у величественных въездных ворот сидели три человека. Ворота были закрыты, и вооруженные стражники время от времени поглядывали на улицу в небольшое окошечко, проредимте в воротах.

Сидя на суфе, все трое мирно беседовали.

— Холодная зима, видно, предстоит в этом году, — сказал десятник Орзукул, — если уже сейчас так холодно.

— Вот уж наша несчастливая доля, — откликнулся стражник по имени Тухтача.

— Мне говорили, что в Бухаре зима морозная, — вставил слово второй стражник, Сангин.

— Да, и мне говорили, — подтвердил Тухтача. И Сангин и Тухтача в Бухару попали недавно.

Тухтача — узбек. Он рано остался сиротой и не помнил своих родителей. Всю жизнь бродяжничал и в конце концов попал в Бухару. Он оказался в рядах республиканского войска, победно выступившего против мира. Не было у Тухтачи нигде ни близкого человека, ни постоянного пристанища, поэтому он охотно принял предложение Асада Махсума поступить к нему на службу и довести до конца борьбу с эмиратом. Во время своего бродяжничества Тухтача сталкивался с людьми разных национальностей, поэтому владел не только узбекским, но и таджикским, м русским языками. Низкого роста, кругленький, плотный, он был очень подвижным, о нем шла слава озорника и всезнайки.

Тухтача мечтал о женитьбе, это была главная цель его жизни. Но кого бы ему ни сватали, ничего не получилось. Обычно это были вдовы, и он заявлял, что они для него перестарки. «Что же ты думаешь — за тебя, коротышку бездомного, отдадут юную девушку? — посмеивались друзья. — Оставь надежду».

Но Тухтача все еще надеялся.

«Я принесу счастье своей жене! Не пью, за бабами не бегаю, не играю в карты или кости… Наоборот, каждую заработанную копейку в дом тащу… А жену свою на руках носить буду, от всякой работы освобожу». Так говорил Тухтача, но как убедить какого-нибудь отца, любящего свою дочь, что он будет таким хорошим мужем? «Нет таких!» — заверяли друзья. Тухтача же упорно стоял на своем и продолжал копить вещи и деньги. Он запасся терпением. «Ладно, — говорил он, — дождемся мирного времени, народ вздохнет посвободнее, и я добьюсь своего…»

Судьба Сангина, высокого, красивого парня, складывалась иначе. И у пего была мечта, но пошире мечты Тухтачи. Кулябец родом, он незадолго к) революции подрался в своем кишлаке с местным баем из-за воды; ему пришлось бежать, иначе не уйти от байской мести. Бежал он в Каган, где, скрываясь под чужим именем, устроился работать на хлопковом заводе. Как только вспыхнула революция, он принял в ней активное участие, в рядах революционных войск сражался яростно, самозабвенно. «Пока эмиру не придет конец, я буду воевать», — говорил он. Сангин рассчитывал пройти с войсками в родные места, очистить от врага Восточную Бухару и тогда вернуться в кишлак Дахана близ Куляба, где ждала его любимая девушка. Но война окончилась, воинские отряды переформировали, и Сангин попал в войско Асада Махсума. Тот, узнав о мечте молодого воина, как-то в минуту хорошего настроения сказал: «Потерпи! Прикончим врага, притаившегося под Бухарой, освободим Гиссар, Душанбе, Каратегин и Куляб, и я сам буду распорядителем на твоем свадебном пиру. У бая отниму все земли и отдам тебе». Окрыленный этим обещанием, Сангин страстно мечтал о победе.

Орзукул, командовавший десятком воинов, — уроженец Бухары.

До революции он был водоносом. Как-то при расчете он поругался с одним из своих работодателей, коварным жестоким муллой. Свирепый мулла назвал его джадидом и грозил передать властям. Орзукул стукнул муллу кулаком так сильно, что тот свалился замертво. Нельзя было терять ни минуты, он бежал сначала в Каган, потом перекочевал в Самарканд, где и обосновался. Узнав, что Красная Армия набирает добровольцев, он тут же записался и в ее рядах победителем вошел в Бухару. Дом его оказался разоренным, мать умерла от голода. Каким только унижениям не подвергалась она! Сколько слез пролила!

Горе не сломило Орзукула. Стиснув зубы, он продолжал борьбу. С надеждой отомстить всем муллам и ишанам, всем притаившимся сторонникам эмира поступил он на службу к Асаду Махсуму.

У Орзукула была приятная внешность: среднего роста, смуглый, круглолицый, он носил небольшую бороду, особенно привлекали внимание его огромные, всегда немного грустные глаза.

— Сегодня к чилиму и прикоснуться не довелось, — сказал он, с трудом преодолевая зевоту.

— Э, начальник, — насмешливо откликнулся Тухтача, коверкая таджикские слова, — кто в уразу позволилусебе среди бела дня курить чилим, кто пример подавал?.. Или потому, что вы начальник…

— Брось, — прервал Орзукул. — Твоего начальника одолело желание курить.

— Вы и меня приучили к чилиму, — сказал Сашин, — вот теперь оба и мучаемся.

— И правильно! — воскликнул Тухтача. — Друг и в радости и в горе должен быть соучастником!

— Ты, значит, не друг нам…

— Почему так, почему? — затараторил Тухтача.

— Ты не испытываешь наших страданий, сам признался. Ты нам не товарищ!

— Нет, нет, нет, я товарищ! Я забочусь о своем начальнике… Не будь я Тухтача…

— Что мне с твоих забот! Терпение лопается ждать вечернего намаза. Тухтача хитро усмехнулся:

— Напрасно мучаетесь!.. Поговаривают, что во время рамазана и главный раис, и главный муфтий, и аглам употребляют насвай… он отбивает охоту курить. А вы…

— Нас — другое дело, — перебил Сангин, — бросишь незаметно под язык — и все в порядке, а с чилимом — возня, и то нужно, и другое… Вода забулькает — Асад Махсум проснется… упадет нам на голову…

— Не чилим курить, папирос… вода не надо…

— А где их достать? — раздраженно сказал Орзукул. — Такое предлагаешь, чего и у аттора не найдешь.

— У аттора нет, а в моем кармане, пожалуйста, есть… Вот, папиросы «Шик», из Фитирбурга прямо…

Впечатление было потрясающее. Орзукул и Сангин быстро огляделись и, убедившись, что никто не подглядывает, схватили по папиросе, глаза их сверкали от жадности. Тухтача чиркнул спичкой, все трое закурили.

Затянувшись всласть, Орзукул спросил:

— Откуда это у тебя?

— В голове волка кости всегда найдутся!.. — загадочно ответил Тухтача. А получил он их давно, в подарок от русского солдата.

Наступило молчание, каждый думал о своем.

— Удивительно устроен человек! Как бы ни был голоден, а чуть насытится — доволен. Папиросы, конечно, не заменяют чилим, но хоть отбивают тоску по нем. Спасибо, друг! Но кончайте курить поскорее, а не то Махсум увидит… Он и расстрелять за это способен!..

— Расстрелять? — изумился Сангин. — За курение?

— Ну да! В месяц рамазана нарушить пост… — сказал, посмеиваясь, Тухтача.

— Разве сам Махсум такой праведник? Да и кто об этом думает после революции?

Орзукул снова с опаской оглянулся и тихо сказал:

— Недаром его зовут Махсум. Он соблюдает закон: вина не пьет, в азартные игры не играет, по пять раз в день молится… В бога верит. Правда…

Тут Орзукул осекся и замолчал.

— Я эту «правду» знаю, — все так же насмешливо сказал Тухтача. — Вместо вина он пьет кровь… Пять раз намаз совершит, а потом пять раз прелюбодействует, чужих жен совращает!.. Верно я говорю?

— За такие слова, если Махсум узнает, он тебя повесит. Остерегись, он сейчас особенно лютует, — все так же тихо сказал Орзукул.

— Пусть лютует! Если станет меня допрашивать, скажу, что так творил наш десятник.

— Ну и ну! — воскликнул Орзукул. — Недаром говорится: «С кем поведешься, от того и наберешься… От луны посветлеешь, а от котла почернеешь». Чего хорошего ждать от тебя, негодник!

— Ваша правда! — сказал Сангин. — Но тебе не удастся оговорить Орзукула, я засвидетельствую, что это твои слова, и добавлю, что ты нам дал папиросы.

— Я говорил правду, вы это знаете. Согласились бы со мной и помалкивали… А то пугать стали: повесят, мол…

Услышав чьи-то шаги во дворе, все замолчали. Вскоре появился Сайд Пахлаван.

Здравствуйте, львята, — приветливо сказал он. — Какие новости?

Никаких новостей, — ответил Орзукул. — Может, вы нам их принесли?

В—  доме все спокойно. Наш «молодой» пребывает на женской половине. Окилов ушел. Исмат-джан у себя…

— «Молодой» на женской половине? Я слышал, что у его новой жены ость муж, — сказал Сангин.

— Правильно узбеки говорят: лошадь принадлежит тому, кто на ней ездит… Есть ли муж, нет ли — не важно!

Тут вскочил Тухтача.

— А ведь обещали, что при Советской власти насилия не будет… Сайд Пахлаван опасливо оглянулся.

— Эх, братец, нехорошо так! Ты ведь не только себе, но и всем нам повредить можешь. К чему зря болтать! Это не наше дело. Исполняй свои служебные обязанности, и все!

— Да, да, — подхватил Орзукул, — больно он свой язык распускает. Я ему твержу, твержу — напрасно!

— Ну хорошо, больше не буду. Не стану спрашивать, а если спросят, почему молчу, скажу, что голова мне дороже.

— Вот это дело! — обрадовался Сайд Пахлаван. — Слова должны быть к месту. Что, из наших басмачей появлялся кто-нибудь?

Орзукул понял тайный смысл вопроса.

— Нет, — сказал он, усмехнувшись.

— А чего им приходить? — проворчал Тухтача. — Наедятся на даровщину плова, хлеба и дрыхнут…

— А правда, — вмешался Сангин, — что будет с этими басмачами?

— Вообще их должны отпустить по домам, пусть занимаются своими делами. Но наш начальник задержит их… Видно, есть у него причина.

— Наверное, хочет присоединить к нам! — вызывающе воскликнул Тухтача. — Опять получат оружие в руки!..

Все укоризненно посмотрели на него, а Сайд Пахлаван даже головой покачал.

— Снова за свое принялся, болтун! Можно подумать, что Махсум тебе это сказал. Вот нахал, прости господи!

— Человек с умом и сам может догадаться, — спокойно сказал Тухтача.

— Да, похоже на то, — поддержал его Орзукул, — может, так и будет… Но нам-то что?

— Конечно, — согласился Сайд Пахлаван, — но болтать не нужно, особенно на службе… Так если кто из них придет, ведите ко мне.

Только Сайд Пахлаван вышел во двор, как с улицы донеслось цоканье копыт, подъехал фаэтон; Сангин и Тухтача с ружьями в руках встали по обе стороны ворот. Орзукул вышел узнать, кто приехал. В вылезавшем из фаэтона человеке он узнал Низамиддина, которого видел несколько раз. Он подал страже знак, ворота широко распахнулись.

— Здравствуйте, — сказал Низамиддин оказавшемуся уже у ворот Сайду Пахлавану. — Махсум дома?

— Дома. Прошу вас!

Они вошли в большую, роскошно убранную мехманхану: весь пол был устлан коврами, у стен мягкие диваны, у столов из чинары — обитые бархатом стулья. Это была приемная Асада Махсума. Их встретил Исмат-джан.

— Пожалуйте, пожалуйте… Давно ждем, а вас все нет и нет, — сказал он, почтительно склонившись.

— Много работы, — коротко отрезал Низамиддин. — Ну, а где же Махсум?

— Сейчас, одну минуту… — засуетился Исмат-джан, приглашая гостя садиться. — Пойдите, — обратился он к Сайду Пахлавану, — скажите, гость приехал.

Когда Сайд Пахлаван ушел, Исмат-джан, расспрашивая гостя о здоровье и делах, предложил ему папиросы. Низамиддин непроизвольно взял одну и, закурив, спросил:

— А вы что, бросили курить?

— Курю, но сейчас ураза…

— Ах, да! — воскликнул Низамиддин, вынул папиросу изо рта и отложил в сторону. — Нельзя! Махсум человек верующий.

— Вам можно, вы гость!

— Ну, что слышно, как дела?

— Ничего, — начал было Исмат-джан, когда боковая дверь раскрылась и появился веселый Асад Махсум.

Одетый в куртку и брюки-галифе из серого сукна, в сапогах, с барашковой шапкой на голове, в накинутом поверх костюма легком халате из каршинской алачи, он выглядел молодцевато.

Бурно и радостно приветствуя Низамиддина, он пригласил его к столу и приказал подать чай. Низамиддин отказался от угощения, сказав, что не пришло еще время разговляться.

— В таком случае позовите Наима, — обратился Асад к Исмат-джану, — пусть постережет в передней, чтобы никто сюда не входил.

— Наим ушел с Окиловым. Сайд Пахлаван здесь.

— Ну, пусть он покараулит. А вы возвращайтесь сюда… Кому я обязан тем, что вы осчастливили меня своим приходом? — спросил Асад у Низамиддина.

— У меня просто не было иного выхода. Если бы я сам не явился, меня забрали бы ваши люди и привезли сюда.

— Намек?!

Что ж, продолжайте в том же духе. Вы руководитель, большой человек… Вы все можете.

— Мы припадаем к вашим ногам!

— Ничего не понимаю, — уже раздраженно сказал Асад. — Какова цель вашего прихода? Объясните.

Вошел Исмат-джан, наступила минутная пауза. Ее прервал Низамиддин:

— Почему вы арестовали работника ЧК Асо Хайриддин-заде?

— И чего этот босяк всем так дорог? Не понимаю!

— О нет! Он мне совсем не дорог, мне дороги вы! Я болею душой за наше здоровье, ваше достоинство, вашу честь!.. И разве стоит их терять ради какого-то Асо?! А люди толкуют об этом аресте не в вашу пользу.

— Асо мне был нужен, но теперь это отпало. Дело решается само собой…

— Какое дело?

— Оно к вам не относится.

Низамиддин, забывшись, опять взял папиросу, закурил, но после пер-ной же затяжки заметил недовольную гримасу на лице Махсума и вспомнил про уразу.

— Простите, — спохватился он и положил папиросу в пепельницу. — Проклятая память! Как говорится, бог угостил меня, бог и простит. Вы сказали, дело Асо ко мне не относится. Что же, оно ваше личное?..

— Да, личное!

— Не совсем так, вокруг него поднят шум… Добро, если бы, как говорится, покойник заслужил, чтобы его оплакивали… А тут — ни на грош пользы, а болтовни на сто рублей!

Асад Махсум рассвирепел, сбросил с головы шапку и, вонзив взгляд в Низамиддина, гневно сказал:

— Что я вам, десятский? Я что — ничего не значу?!

— Лишний вопрос.

— А раз так, то знайте: все это из-за Карима! Карим стоял на моем пути. Теперь он мне не опасен. Мое личное, семейное дело устроилось, и Асо мне больше не понадобится!

— Это другое дело! Теперь освободите Асо и объясните его арест чьей-то ошибкой, случайностью… И еще вот что: многие недовольны вашими действиями.

— Какими?

— Вы должны были убрать кое-кого из нежелательных нам лиц, подготовиться к бою, а вы занялись личными делами… Как говорится: мать думает о ребенке, а он об играх.

— Понятно, — начал было Махсум, но умолк при виде входящего с угощением Сайда Пахлавана. — Пока не нужно, сказал он ему, — унесите в ту мехманхану, там будем разговляться.

Сайд Пахлаван удалился.

— Понятно, — вернулся Махсум к прерванному разговору, — ваши поговорки уместны, я не обижаюсь.

— Я еще не кончил… В награду за приезд к вам я должен высказать все. Махсум, вы очень талантливы, с вашими способностями вы могли бы стать во главе большого войска, вы отважны, решительны, но вы не знаете и не хотите знать, что такое политика!

Махсум молчал, стиснув зубы. Он хотел, чтобы Низамиддин высказался до конца. Вот хвастун, хитрец, он еще не знает, кто такой Махсум! Ну погоди, ты у меня затанцуешь, когда я тебе объясню!

Зная нрав Махсума, Исмат-джан дрожал от страха, боялся за Низамиддина, который олицетворял для него новую власть. Низамиддин тесно связан с Асадом Махсумом, как же он до сих пор не изучил нрав этого человека?! Как он решился попрекать его?! Известно же, что Асад не поддерживает Файзуллу, совсем наоборот…

Низамиддин между тем продолжал свое:

— Да, да, вы пренебрегаете политикой, а это может привести к потере бдительности… Нужно отдавать себе отчет во всех своих деяниях. Как говорится, хоть человек и не умрет до времени, лучше не совать голову в пасть дракона.

Асад Махсум собрался было что-то сказать, но сдержался, а в голове вихрем проносились мысли. «Э, Низамиддин-эфенди, вы сосчитали пельмени еще не сваренными… Хм, политика! Вы бы у меня поучились, как заниматься политикой! Вы думали, что, поручив мне Чрезвычайную комиссию по борьбе с басмачеством, сядете, как на ишака, на мою шею, заставите рыскать, как борзую собаку, а сами пожнете плоды моего труда. Не выйдет! Сейчас я только председатель этой комиссии, исполнитель приказов, подчиненный в известной мере вам. Но завтра я возьму власть в свои руки, буду диктовать всем свою волю!»

Вот о чем думал в это время Асад, а вслух спокойно сказал:

— Ну хорошо, но в чем моя вина? Что я такого сделал?

— Вы слишком о себе возомнили. Знаете, как говорится: если ты себя считаешь сильным, то врагов своих считай львами. Нельзя успокаиваться на достигнутом, нужно помнить о коварстве врага.

Асад уже потерял терпение, он вскочил и резко сказал:

— Бросьте говорить глупости! Вы меня совершенно не знаете, не понимаете истинных моих целей и стремлений! Вот этот ваш покорный слуга, ваш якобы подчиненный, который стоит сейчас перед вами… Еще неизвестно, кем он станет завтра! Может, полновластным владыкой!

— При Советской власти такое невозможно!

— Возможно! Все склонятся передо мной. Я не собираюсь стать эмиром или хакимом… Эти титулы устарели. Не намерен стать и председателем Совета назиров. Но сам эмир эмиров удивится силе моей власти. Конечно, чтобы достичь ее, нужно уловить момент Запугать народ — вот первый шаг к достижению; тот, кто наводит страх, — тому и власть в руки… А я, хвала аллаху, умею запугивать.

Низамиддин не ожидал ничего подобного, сидел с разинутым от удивления ртом.

— Да, — промямлил он наконец, — запугивать вы умеете. Но кто вам даст это сделать? У вас нет почвы… Асад был в состоянии крайнего возбуждения; его лицо пылало, сердце гулко билось, он даже забыл, кто перед ним сидит, и продолжал говорить с такой же запальчивостью:

— Странный вы человек. Что я, спрашивать у кого-нибудь стану? А почву я создам себе сам, своим оружием. Чтоб запугать народ, с меня хватит и нынешнего моего положения. Младенцы будут умолкать в колыбели, услышав мое имя. Все будут трепетать. Слава устрашителя поможет сделать все, что я задумал. Дело большевиков потому и непрочно, что они не запугивают. Я это хорошо понял. А вы меня попрекаете недопониманием врага.

Низамиддин был потрясен. До сих пор он считал себя проницательным, всеведущим… Оказывается, он не понимал Асада. Никогда он не слышал откровенных речей — ни от кого из джадидов, на путь которых в свое время вступил. Нет, джадиды, даже лучшие из них, трусоваты, нерешительны, половинчаты. Они стремятся к власти, но бороться за нее не умеют. Они хотят, чтобы дехканам хорошо жилось, но чтобы что не задевало ни их собственности, ни их должностей. Да и вообще: пусть неимущие и простые рабочие стоят у их порога в смиренной позе, г почтительно сложенными на груди руками. Чтобы и овцы были целы, и полки сыты… Да, для захвата власти нужны решительные действия, сила, дпже жестокость. Хитрый Асад все это знает, оказывается, а он, Низамиддин, лишь сегодня понял…

— Вот вы какой ловкач, — заговорил он наконец, — а я и не подозрении Верно говорят — не думай, что в лесу никого нет, там может оказаться тигр, я человек, но подхожу только тем, кто и мне подходит. Могу быть и острым мечом, и тигром…

— Как для кого… Если вы поможете мне, буду другом… Как вы говорите, одной рукой в ладоши не хлопнешь…

— В моей дружбе можете не сомневаться. Тому порукой мои поступки и слова.

— Верно! Я на вас не в обиде. Я лишь вам объясняю, что народ должен иметь вождя. Если вы меня не поддержите, то появится кто-нибудь другой и возьмет в свои руки поводья. Неизвестно, каково вам тогда придется… Вы хотите что-то сказать?

— Да. Вчера, когда я пришел к Ходжаеву, там были Куйбышев и Хайдаркул…

— Хайдаркул?!

— Вот-вот, три туза сошлись… Их-то и остерегайтесь. Когда рука сжимается в кулак, она может крепко ударить. Куйбышев очень разгневан из-за ареста Асо, ну и… из-за этой, как ее… Ойши. Я опасаюсь, что эти незначительные события могут послужить в конце концов раскрытию наших тайных дел.

— Я же сказал, что освобожу Асо. Что касается Ойши, то я с ее согласия и даже по просьбе матери вступил с ней в брак. В наше время нет места насилию… Как говорится, сердце Зейнаб принадлежит только Зейнаб.

— Карим жалуется, говорит, что…

— Здесь Ойша, и здесь ее мать. Пусть пришлют кого-нибудь, чтобы спросить их обеих, как обстояло дело. Если женщины скажут, что я принудил Ойшу к браку, а она любит Карима, пожалуйста, они свободны. И я готов понести любое наказание…

Низамиддину оставалось только удивляться: зная все обстоятельства дела, он никак не мог поверить, что Ойша по собственной воле вышла за Махсума. Низамиддин даже не скрыл своего удивления:

— Изумительно! Вы просто волшебник!

— Что пользы от волшебства?! Нужно понимание. Искренней, пылкой любовью можно приручить даже диких зверей. А ваш покорный слуга уж не такой сухарь, как кажется.

Асад Махсум постепенно вырастал в глазах Низамиддина. «Могучий человек, — думал он, — что я рядом с ним!»

— Я вижу — вы очень сильный человек, — угодливо сказал он, — вам нет равных. Потому-то и боюсь за вас. Неприятности могут обрушиться с неожиданной стороны, погубить ваше дело. Я от души желаю вам удачи, а потому должен предупредить: Файзулла Ходжаев и Куйбышев точат на вас зубы, по их приказу создана контрольная комиссия… В ближайшие дни начнется расследование вашей деятельности.

Асад сидел с каменным лицом.

— Кто в составе комиссии? — резко спросил он. Низамиддин назвал и, помолчав немного, сказал:

— Их интересует также, при каких обстоятельствах сдался курбаши Джаббар со своими людьми.

— Вижу, что курбаши придется укротить… Низамиддин не понял:

— Что, что, Джаббар не согласен на ваши условия?

— Не совсем так… — Асад раздраженно пожал плечами. — Но этот упрямый и невежественный человек может все дело испортить, по невежеству выболтает нашу тайну…

— Ну, в таком случае надо немедленно от него избавиться, уничтожить!

— Конечно! — подхватил молчавший до того Исмат-джан. — Меньше сора, меньше грязи — воздух чище.

— Хорошо, — сказал Асад, обращаясь к Низамиддину, — вы скажите в ЧК, что я все сделаю, как надо, но расстрелять должны они, это их обязанность!

— Да, да!

Тут из передней раздался легкий предупреждающий кашель, и в дверях появился Сайд Пахлаван.

— Пришел уполномоченный от джигитов курбаши, спрашивает вас, — обратился он к Махсуму.

— Я сейчас приду, — сказал тот, надевая шапку, — может, и вы хотите с ним поговорить?

— Э, нет! — решительно сказал Низамиддин. — Сами договоритесь и возвращайтесь сюда!

Асад Махсум загадочно, многозначительно улыбнулся и вышел из комнаты.

Глава 9

Асо был заключен в помещение, которое совсем не походило на тюрьму. Дворик этой тюрьмы примыкал к большому дому в саду Дилькушо. Состояла она из двух больших комнат, одна из них была предоставлена личной охране Махсума, вторая — без окон и с одной только дверью — для арестованных по не очень важным делам. Свет и воздух проникали в комнату лишь через небольшие отверстия, прорезанные в стене почти под самым потолком.

При эмире в этом дворике жили сокольничие. Они занимали первую комнату, во второй, что без окон, держали ловчих птиц.

Асо пробыл в ней трое суток. Он спал в дальнем углу; на сено и солому, служившие ему постелью, чья-то заботливая рука бросила еще потертую кошму, к тому же выдали ему и подушку. Хватало ему и посуды: у входа стояли глиняный кувшин, наполненный водой, и чугунный чайник. В нише над головой находились миска и пиала.

Первую ночь Асо провел в обществе трех ни в чем не повинных крестьян из Вабкента. Воины Асада потребовали у них, неизвестно за что, денег. Денег у дехкан не было, тогда их обвинили в басмачестве и арестовали.

Самый молодой из этой тройки только месяц назад женился. Он был очень влюблен в свою жену и тяжело переживал разлуку. Вспоминая о ней, он горько плакал всю ночь. Доброе сердце Асо обливалось кровью при виде этих слез, он даже позабыл о собственном горе и старался утешить юношу.

У гром пришел Сайд Пахлаван навестить Асо. И что же, не о себе нитрил Асо, а только о несчастном юноше: нельзя ли как-нибудь облегчим» его участь. Очевидно, его просьбы возымели свое действие, так как вечером увели всех трех дехкан. Впрочем, может быть, для того, чтобы перевести в другую тюрьму… Так или иначе, Асо остался один.

Интересно устроен человек! Болен ли он, удручен, брошен в темницу, закован, ясным утром он веселеет, в нем пробуждаются надежды на лучшее, вера в то, что избавится от страданий Но вот день подходит к концу, солнце закатывается, вечереет, темно становится и на душе человека, опять появляются мрачные мысли, надежда исчезает, словно и не было ее совсем недавно, отчаяние охватывает его..

Так было в этот вечер с Асо. Да и было от чего загрустить. Тяжелые темные тучи покрыли все небо, моросило, резкий холодный ветер играл с пожелтевшей листвой, срывая ее с деревьев, кружил долго в воздухе и, наконец, бросал на землю. Мертвые листья уныло шелестели, вой ветра, врывавшегося в отверстие под потолком, похож был на завывания голодных волков. Тьма ночи, как тяжелый селевой поток, давила на сердце. К тому же лампу не зажигали, и тусклый свет пробивался лишь из соседней комнаты. Кроме шороха листьев и воя ветра, не слышно было ни звука, люди словно вымерли.

В этой гнетущей тишине мозг Асо лихорадочно работал, сон бежал от глаз, словно он приказал ему словами поэта:

Пусть ночью нынешней тебя минует сон: Затоплен остров твой, вода со всех сторон'

Три дня уже томился Асо взаперти. Он тосковал по любимой жене, по друзьям, по работе. Что это значит, почему его заперли в этой мрачной комнате?! Навещает его лишь Сайд Пахлаван, славный, искренний человек, но объяснить ничего не может. Кому же он тут нужен, зачем его держат? Бедная Фируза, бьется, бегает по учреждениям, в ЧК пошла искать правды, наверное. Добьется ли чего-нибудь? Во г если бы дядюшка Хайдаркул был на месте.

Впрочем, наверно, он никому не нужен, ведь вызывал его два дня назад сам Асад Махсум, расспрашивал о многом, а главным образом о Кариме. Откуда он родом, давно ли знает его Асо и в каких они отношениях, представляет ли себе Карим, кто в нею стрелял, говорил ли что-нибудь об Асаде Махсуме, каково сейчас состояние его здоровья, что собирается делать?

Разговор Махсум вел в мягких, даже ласковых тонах, и меньше всего это походило на допрос. Было даже подано обильное угощение, к которому, правда, Асо не прикоснулся. Он хотел понять, куда клонит Махсум, какую цель преследовал, арестовав его. Но как ни бился, как ни старался уловить тайный смысл в речах Махсума, ни до чего додуматься не мог.

Да, у Махсума трудно что-нибудь узнать.

Разговор был прерван появлением плешивого Окилова, который подал Махсуму какую-то бумагу и что-то шепнул ему на ухо Махсум, чуть ли не извиняясь, сказал Асо, что беседа закончена.

И вот Асо снова взаперти. За весь день к нему наведался трлько Сайд Пахлаван, и то на несколько минут. Ободрил его и сразу ушел. Да еще дважды в день заходит караульный: приносит чай, хлеб, иногда похлебку, кашу… Но сегодня почему-то его держат впроголодь, уже темнеет, а у него и маковой росинки во рту не было.

При эмире в тюрьмах кормить не полагалось, еду приносили родственники, друзья, и эти приношения делились на всех поровну. Но ведь при эмире царило беззаконие, миршаб со своими подручными делали что хотели… А теперь Советская власть, власть трудящихся, угнетенных в прошлом. Почему же его, Асо, бедняка и труженика, боровшегося за эту власть, ни в чем не повинного, арестовали? И кто, Асад Махсум! Ведь он тоже революционер, а не миршаб времен эмира! А может, он только притворяется и нутро у него миршабское? «Может, меня завтра или еще сегодня ночью подвергнут всем семидесяти двум пыткам? И подобно водоносу Ахмед-джану, я погибну в тюрьме Асада!»

В чем был грешен Ахмед-джан? Кому сделал зло? Он спас от грязных развратников несчастную одинокую сиротку Фирузу. Разве это грех? А тогдашний миршаб, злой завистник, схватил старика и замучил до смерти…

Но чем лучше Асад Махсум? Асо арестовали, как видно, из-за Карима, так же невинно пострадавшего… И это вместо того, чтобы найти и наказать истинных злоумышленников! И Асад еще выпытывает, каковы намерения юноши, видно, боится, что Карим может потребовать у него объяснений.

Мысли одна мрачнее другой одолевали Асо. Тысяча вопросов теснилась в его уставшем мозгу, не получая ответа.

Вошел стражник, в одной руке он держал фонарь, в другой глиняное блюдо с пловом.

— Ешь, хозяин послал, сам велел.

Асо сделал несколько шагов ему навстречу; стражник быстро поставил блюдо на пол, и Асо понял, что он освободил руки, боясь, что Асо набросится на него. Остановившись, чтобы успокоить его, Асо мягко спросил:

— Не оставите ли, братец, фонарь, пока я поем?..

— Оставлять фонарь десятский не разрешает… Но так и быть, я постою, посвечу тебе… Ешь!

— Спасибо, братец!

Асо взял блюдо и прошел с ним в свой угол. Есть ему уже не хотелось, он взял две-три горсти и спросил стражника, стоявшего у порога:

— Что, холодно на дворе? Наверное, снег идет?

— Нет, пока только дождик… К утру, пожалуй, пойдет и снег. А так — похолодало. Ты не замерз?

— А если скажу, что замерз, все равно Махсум не даст мне свою шубу.

Стражник усмехнулся.

— Плов-то он тебе послал, может, и шубу даст… Погоди да потерпи!

— Только и остается — терпеть.

— Ты, говорят, работник ЧК, правда ли это? — спросил стражник, понизив голос.

— Правда, я работаю в ЧК, — так же тихо сказал Асо.

— Так разве может там работать враг Советской власти?

— Какой же я враг?.. Если бы враг затесался туда, сама ЧК нашла бы на него управу.

— Почему же тебя арестовали?

— Видно, чем-то не понравился Махсуму. А может, он решил показать свою волю, помериться силами с ЧК… Да, а ты сам друг Советской власти?

— А как же? Это наша родная власть!

— Прекрасно! Я отдать жизнь не пожалел бы за нее… И как же мне обидно — по чьему-то злостному навету сидеть в клетке у своих же!..

— Не унывай, твое дело расследуют и, если ты и впрямь не виноват, отпустят. Но знай, если виноват, не жди пощады от Махсума!

— Если придется, ЧК докажет, что я ни в чем не виноват.

— Ну, ЧК! Наш Махсум очень силен, с ним тягаться трудно! В гневе он страшен, может и застрелить.

— Слыхал, слыхал об этом… И странно мне, что вы, люди, подчиняетесь ему.

— Э, ты не знаешь нашего Махсума! Он хоть и бывает суровым, даже свирепым, но нам у него хорошо. Он щедрый. Дал одежду, оружие, хорошо кормит. Если кому удается поживиться чем-нибудь от басмача, добычу не отнимает, «твое это» — говорит… Ставит лишь одно условие: слушаться его беспрекословно! А наш командир Наимбай — его приятель, с ним тоже не пропадешь… Знаешь что, парень, брось твердить — ЧК, ЧК, переходи к нам. Махсум тебе даст хорошую одежду, хромовые сапоги, деньги и все, что сам добудешь. Соглашайся, а я скажу о тебе Наиму, он доложит Махсуму, и все в порядке.

— Хорошо, подумаю… У меня семья.

— И семье твоей будет хорошо, станет жить по-царски.

— Так ли это?

— Вот возьмем хоть Наимбая. Каждую неделю ездит домой и полные хурджины везет. Семья довольна.

В это время послышались чьи-то шаги. Стражник приказал Асо поставить блюдо у входа, а самому вернуться в свой угол. Плов был не доеден, но Асо не так уж хотелось есть. Только он успел дойти до места, как вошел Наим Перец.

— Что ты тут делаешь? — резко спросил он стражника.

— Да вот плов ему принес, из мехманханы прислали…

Наим бросил взгляд на блюдо и приказал:

— Поставь и иди!

— Да он поел уж…

— Иди, иди! Фонарь оставь!.. Ну, как себя чувствуешь? Не скучно тебе? — спросил он Асо, когда стражник вышел.

Асо промолчал.

— Я привел к тебе хорошего человека, веселей станет — будет с кем поговорить. Эй, джигиты, ведите сюда, — крикнул он в раскрытую дверь.

В сопровождении двух вооруженных людей вошел молодой человек со связанными за спиной руками. На нем была форма железнодорожника.

— Развяжите ему руки! Пусть дает им здесь волю, сколько захочет! Когда руки были развязаны, молодому человеку указали его место в дальнем углу, рядом с Асо.

— Вот, мулла Асо, хороший тебе собеседник! Будешь его воспитывать, читая наставления.

Наим насмешливо улыбнулся и вышел со своими подручными, захватившими фонарь. Комната погрузилась во тьму. Только вверху через узкие отверстия в стене проникал тусклый мутный свет. Асо едва мог разглядеть товарища по несчастью, он приветливо поздоровался с ним, тот ответил на приветствие и умолк, тяжко вздыхая. Асо первый нарушил молчание:

— Вы из Бухары?

— Нет, я из Кагана, — коротко ответил юноша.

И опять наступила тишина. «Видно, он боится меня, — подумал Асо, — а может быть, переживает какое-то сильное горе и ему не до разговоров». Все же он решил, что надо представиться:

— Я — Асо Хайриддин-заде из Бухары. Работаю в ЧК. Неизвестно за что уже трое суток сижу в тюрьме. Меня даже по-настоящему не допрашивали, никаких обвинений не предъявляют…

— Это все изверг! — воскликнул юноша.

— Вы об Асаде Махсуме говорите?

— Я никакого Махсума не знаю, дел с ним не имею! А этот его человек, Наим Перец, изверг и кровопийца!

— Не зря его назвали Перцем. Он самый близкий человек Махсума, можно сказать, правая рука, что ему прикажут — выполняет…

— Где же справедливость, советский закон? — с горечью воскликнул юноша.

— И справедливость есть, и советский закон, не сомневайтесь! Но, к сожалению, существуют еще и такие люди, как Асад Махсум и его подручные — плешивый Окилов, Наим Перец… Они действуют от имени Советской власти, а на деле наносят ей только вред! Мне один мудрый, видавший виды человек, стойкий революционер, как-то сказал, что революция подобна тайфуну. Как бушующий тайфун, она поднимает на поверхность и хорошее и дурное… Но это только вначале, в самый бурный момент. Потом все войдет в свои берега, найдет свое место, справедливость восторжествует. Асад Махсум и ему подобные исчезнут, как мутная пена.

— Когда это еще будет? А пока погибнут сотни, даже тысячи хороших людей.

— Да, конечно, — сказал Асо и призадумался.

Невеселые были у него мысли. Хотел утешить товарища, а теперь его самого надо было утешать. Как он верил, что революция, победив, навсегда уничтожит зло старого мира! И что же? Происходят странные, печальные вещи, многое непонятно, вот хотя бы то, что случилось с ним… Он в полном недоумении. Слова юноши о том, что могут погибнуть тысячи преданных революции людей, взволновали его. Вполне возможно, что Асад, пользуясь данной ему властью, станет уничтожать настоящих революционеров. Вот и его, Асо, расстреляет, просто для того, чтобы устрашить Карима и Хайдаркула. Так и придется уйти из этого мира, не насладившись плодами победившей революции!.. Асад Махсум может еще и оклеветать его, назвать предателем, врагом Советской власти!.. Очернит его доброе имя! Неужели Фируза поверит в это? А его будущий ребенок будет стыдиться своего отца?!

Мрачные мысли Асо были прерваны тяжелым вздохом товарища по несчастью. Тут только Асо почувствовал, что весь окоченел от холода. Он сделал несколько движений, чтобы хоть немного согреться, и, переложив поудобнее подушку, сказал:

— Ложись-ка спать! Нам обоим места хватит, а подумать о своей судьбе успеешь, времени впереди много…

Но заснуть им долго не удавалось.

Ночь длилась бесконечно… Их угнетала, давила густая тьма. С нетерпением ждали они рассвета. Наконец он наступил. Можно было уже увидеть поперечные балки на потолке, потом стены: вскоре глаз различил и предметы поменьше — чашку, кувшин, чайник.

Извне доносились голоса, шаги… Начинался пасмурный осенний день.

Асо проснулся с головной болью, зевнул, потянулся и сел. Юноша тоже сидел, обхватив колени и положив на них голову. Неясно было, спит он или нет. Асо решил его не трогать, а сам поднялся и зашагал по комнате, но не прошел он из угла в угол и двух раз, как стражник открыл дверь и позвал арестованных оправляться. Вернувшись, они увидели в комнате Наима, он стоял недалеко от двери и покручивал усы.

— Ну, мулла Аббас, — сказал он, обращаясь к юноше, — как себя чувствуешь? Нравится ли тебе наша мехманхана?

Бело-розовое, сытое лицо Наима выражало полное довольство, глаза победоносно сверкали.

Юноша посмотрел на него с отвращением и, ничего не ответив, хотел пройти на свое место. Но Наим крепко схватил его за плечи и грубо повернул лицом к себе.

— Отвечай, негодный! Где лучше, здесь или в доме красавицы невесты?

— Если ты живешь в ее доме, то здесь лучше в тысячу раз! — Юноша сильным движением сбросил руки Наима с плеч. Наим не ожидал такой смелости, вспыхнул от гнева и даже не нашел сразу что сказать. В ярости он только скрипел зубами.

— Ах так, — сказал он, когда обрел наконец дар слова, — ты еще не знаешь, куда попал. Погоди, станешь мягким, как воск, будешь у меня в ногах валяться!

Но юноша не сдавался:

— Ты меня не запугаешь!

— Замолчи! Ты понимаешь, с кем говоришь? Ты и ахнуть не успеешь, как твоя шкура окажется у кожевника!

— Э, не те времена! Руки у тебя коротки.

— Не те времена?! Наши времена настали! Мы теперь распоряжаемся, что хотим, то и делаем.

Асо возмутился, не сдержался:

— А вы-то кто такие, чтобы распоряжаться?

— Замолчи, сволочь! — разъярился Наим.

— Сам ты сволочь! — распаляясь, крикнул Асо.

— Сын собаки, не задирай меня, не то… — И Наим угрожающе взялся за револьвер.

— А что ты мне сделаешь?

— Да я вас обоих — и немедля — пошлю в преисподнюю!

— Эй, басмач, — чуть не бросился на Наима юноша, — меня ругай, в меня стреляй, если хочешь, но этого человека оставь в покое!

— Что ты изрыгаешь, ублюдок?

Наим поднял кулак, намереваясь стукнуть юношу по голове, но Асо предупредил его, схватил за руку и с силой оттолкнул.

Наим зашатался, ударился о стену.

Застывший на месте с открытым ртом стражник мгновенно очнулся и взялся за ружье. Но тут появился Асад Махсум. За ним шел Сайд Пахлаван. Мановением руки Асад приказал сторожу поставить ружье на место, а сам насмешливо сказал Наиму, еле державшемуся на ногах:

— Что это с вами, Наим-палван, вы словно прилипли к стене?

— Я расправлюсь с этими негодяями, — хрипло крикнул Наим, снова берясь за револьвер.

Лицо Махсума стало страшным, он яростно крикнул:

— Безмозглый болван, осел, скотина! Вон!

Рука уже лежала на маузере, Наим, увидев это, поторопился уйти.

— Не сердись, Асо! — мягко, чуть ли не просительно заговорил Махсум. — Этот дурак будет наказан.

Бросив взгляд на второго узника, Махсум спросил стражника:

— Ели они утром?

— Нет, сейчас чай принесу.

— Распорядись там, чтобы дали рисовую кашу, хлеб, накорми их!

— Сейчас.

Услышав распоряжения Махсума, Сайд Пахлаван улыбнулся. Асо заметил эту улыбку и понял, что появление Махсума, благожелательное отношение к арестованным — дело его рук.

— Если у меня сегодня еще найдется время, мы продолжим наш разговор, — сказал Махсум, уходя.

— Я причинил вам столько неприятностей, простите, — сказал юноша Лео, когда они остались одни.

— Пустяки! Вот и Махсум называет Наима ослом, он и ведет себя как осел… При чем вы тут? А вас, оказывается, зовут Аббасом?

— Да, я Аббас Козим-заде, из кишлака Зираабад.

— А работаете где?

— В Кагане, в депо. Наверное, там еще не знают о моем аресте… Л может, моя мать уже побежала к ним за помощью.

— А отца у вас нет?

— Нет, только мать…

Разговор оборвался, наступила тишина. Вскоре пришел стражник с блюдом рисовой молочной каши и хлебными лепешками, завернутыми и скатерть. Он поставил все это у порога и сказал:

— Возьмите, поешьте и возблагодарите Асада Махсума, хорошенько помолитесь за него!

Асо и Аббас промолчали, а как только стражник вышел и запер их на ключ, они расстелили скатерть и с аппетитом принялись за еду. За Ленда Махсума они не молились, зато от всей души помолились за Сайда пахлавана.

— Теперь я поведаю вам историю моего ареста, — сказал, насытившись, Аббас.

В трех верстах на запад от Кагана был расположен большой, густонаселенный кишлак Зираабад. Неподалеку находилась железнодорожная станция, называвшаяся до революции Амирабад и впоследствии переименованная в Пролетарабад. Обслуживали эту станцию в большинстве своем жители Зираабада; часть из них работала в депо Кагана. Заниматься земледелием было здесь невыгодно, так как почвы вокруг сухие, солончаковые и давали плохой урожай. Вот и становились здешние жители железнодорожниками, соприкасались на этой работе с русскими, сами начинали говорить по-русски, принимали участие в революции…

Аббас Козим-заде был сыном железнодорожника, который решил и его определить на работу в депо. Он привел сына туда, отдал в ученики. Аббасу работа понравилась, он увлекся ею.

Незадолго до революции отец внезапно заболел и умер. Аббас тяжело переживал смерть отца. Он впал в апатию, перестал ходить на работу, плакал. Каждый день на рассвете уходил на кладбище и сидел, приго-рюнясь, у могилы отца. Как ни увещевала его мать, как ни уговаривали друзья взять себя в руки, ничего не помогало. Тогда мать обратилась за помощью к товарищу мужа, душевному русскому человеку. Мастер пошел на кладбище, постоял несколько минут молча подле плачущего Аббаса.

— Почему бросил работу? — спросил он. Аббас молчал.

— Я с тобой говорю, почему не работаешь? Отец твой богачом был, что ли? Наследство оставил? На какие средства ты с матерью жить будешь?

— У нас только горе да беда… больше ничего нет.

— Значит, пусть мать умирает с голоду, так, что ли?

Аббас словно очнулся. Только сейчас дошла до его сознания горькая истина. Он молча встал. Мастер взял его за руку и повел домой.

— Завтра выйдет на работу, — сказал он матери Аббаса. — Вот вам пока немного денег, собрали товарищи Козима.

При воспоминании о покойном муже женщина разрыдалась, растрогало ее также внимание друзей.

С этого дня Аббас аккуратно ходил на работу и вскоре получил звание мастера-кузнеца. Он стал примером для всех. Товарищи любили его за скромность, он не чванился, не кичился своим умением, оставался таким, как раньше. Это не каждому дано, особенно в молодости, когда всем свойственно порисоваться, щегольнуть успехами. В юности это даже естественно. Скромность, серьезное отношение к делу — признак возмужания. Да, Аббас возмужал.

Во времена эмира запрещено было пить вино, теперь запрещение это отпало. В магазинах появились спиртные напитки. В Кагане и Бухаре бакалейные и винные лавки работали даже ночью.

Известно, что великие поэты Востока воспевали вино как источник вдохновения. Но это же вино служило причиной многих несчастий. Пьянство — первый шаг к воровству и разврату. Пьянство ввергает человека в бездну безумия и одиночества, от него отворачиваются друзья и родные, он теряет семью. Великие классики, воспевшие вино, призывали к умеренности, но разве молодые знают меру? Для этого нужен жизненный опыт. Но Аббас оказался благоразумным юношей. Все заработанные деньги он тратил на самое необходимое, удавалось даже часть денег сэкономить, припрятать на непредвиденные расходы.

Аббас был из тех, кто принимал активное участие в революции: двадцатилетний сильный юноша, он вместе с другими бойцами с оружием в руках атаковал бухарский Арк. Битва длилась неделю. Победителем вернулся он в свой кишлак и на прежнюю работу в депо. Авторитет его возрос, партийный комитет железнодорожной станции Каган отметил его заслуги, молодежь единодушно избрала его секретарем комсомольской ячейки. Он никогда до тех пор не занимался организационной работой, но ему помогли старшие товарищи, опытные партийцы, и он очень скоро освоился с практической комсомольской работой. А вот открывать собрания, ораторствовать, делать доклады не научился.

Аббас был трудолюбив. В свободные часы, вооружась кетменем, он усердно работал на своем участке, выращивал овощи и фрукты. Ему с матерью жилось хорошо. Для полноты счастья не хватало только молодой жены в доме. Мать беспрестанно говорила об этом. «Лишь тогда я умру спокойно, когда увижу, что сын мой счастлив». Но среди девушек их кишлака ни одна ему не нравилась. «Та, что станет моей женой, должна быть хорошей помощницей моей матери… Подождем, потерпим, и к нам придет счастье».

В глубине души он мечтал об этом. И вот, незадолго до ареста, он влюбился в красивую девушку из кишлака Кули Хавок. Там жила тетя Аббаса, которую они с матерью время от времени навещали.

По соседству с тетиным двором находился двор Наима; дворы даже сообщались между собой небольшой калиткой.

Однажды вечером, находясь с матерью в гостях у тети, Аббас вышел во двор, чтобы не мешать их разговору. Вечер был чудесный. Солнце только что зашло, и небо еще было светлым, а с востока выплывала полная луна. Звезды едва мерцали, побежденные ее сиянием. Воздух был напоен ароматами плодов и сена, окропленного свежей росой. Стрекотали ночные цикады. Из дома доносились голоса мирно беседующих женщин.

Аббас присел на край деревянной суфы, чтобы насладиться очаровательным осенним вечером. В Зираабаде стоит запах мазута, паровозного дыма, в уши врываются гудки паровозов. Впрочем, как ни хорош тихий, ничем не омраченный осенний вечер, нужны и мастерские, и поезда, и заводы… Вот какие мысли бродили в голове Аббаса, когда он, случайно посмотрев на крышу соседнего дома, увидел там девушку, то и дело поглядывающую на него. На ее лице играла лукавая улыбка. «Но сон ли этот вечер и прекрасная девушка?» — подумал юноша. Он то закрывал, то открывал глаза и наконец убедился, что все происходит или ну. Какое чудо красоты эта девушка! Нет, сама пери в деревенском платье слетела на крышу, чтобы похитить его сердце и унести в свое за волшебную гору Каф. Обыкновенная девушка не может быть красавицей. О счастье, она подзывает его к себе, подавая знак тонким пальчиком… Как бумажка, притянутая янтарем, потянулся Аббас к соседнему двору. И тут раздался чудесный голосок:

— Братец Аббас, вы меня не узнаете?

Что она говорит? Ведь он не волшебник, он простой смертный, как он может ее узнать?

— Вы пери! — пробормотал он.

Девушка весело рассмеялась и покачала головой.

— О нет, я Нозгуль! Вы забыли меня, неудивительно — три года назад бабушка увезла меня в Гиждуван, а когда война кончилась, мы вернулись. Я вас видела несколько раз, а вы в мою сторону и не смотрели… Такой гордый…

— Что вы? Просто я был ослеплен вашей красотой. А вы и впрямь местная?..

— Мой отец Наимбай, ака Аббас.

— Счастливец! Иметь такую дочь… Пусть во всем ему будет удача!

Нозгуль мягко улыбнулась, а юноша продолжал:

— Раз вы меня знаете, то не зашли бы сюда на минутку?

— Нет, милый братец, нельзя мне… Каждую минуту может неожиданно явиться отец, он так часто по ночам приходит… Если увидит — убьет.

— Ну, теперь я часто буду сюда приходить днем, может, тогда вы сможете зайти.

— Да, непременно приходите! Я…

Нозгуль не договорила, ее позвала мать. Спускаясь с крыши, она снова ласково улыбнулась Аббасу и опять сказала:

— До свидания, милый брат, будьте здоровы!

— Желаю вам того же!

В ту ночь они оба не могли уснуть, мечтая друг о друге. Аббас с этого дня стал частым гостем в доме тети и наконец признался матери, что влюблен в дочь Наимбая Нозгульхон.

— Слава богу, — радостно сказала мать, — дожила я до этого дня!

Тут же было принято решение высватать Нозгульхон, поскорее устроить свадьбу и привести в дом молодую красавицу. Тетя Аббаса одобрила это решение и, приготовив поднос с угощением, вместе с его матерью отправилась в дом Наима. Их там радушно приняла мать девушки. Она не раз видела Аббаса, он ей очень нравился, сказала лишь, что надо сообщить мужу, получить его разрешение. Его сейчас нет, он на службе у Асада Махсума, но иногда приезжает домой, нужно потерпеть.

Пришлось Аббасу примириться с этим, он понимал, что такое серьезное дело не может решиться без ведома главы семьи. Выхода нет, утешало лишь то, что мать Нозгуль дала согласие, на нее возлагал он все свои надежды и с нетерпением ждал появления Наима.

И вот Наим приехал. Он привез в свой кишлак награбленное добро. Жена рассказала ему о сватовстве Аббаса, присовокупив:

— Юноша хороший, добрый, живет с матерью в Зираабаде… А тетка его — наша соседка. Хорошие люди… Лучших не найдем. Дочь наша подросла, пора устраивать свадебный пир…

— Ну и хорошо! Если он тебе нравится, я не возражаю…

Жену его эти слова обрадовали, довольная улыбка скользнула по ее губам, а Наим продолжал:

— Но для начала я должен его испытать.

— Что там испытывать? — удивилась женщина. — Все ясно.

Он племянник Зейнаб-биби, все о нем известно… Работает в мастерской на станции Каган, хорошо зарабатывает, его все уважают…

— Что бы там ни было, я должен его испытать, — оборвал ее Наим и ушел.

На следующий день Аббас пришел к своей тетке. Ему тут же сообщили об условии, поставленном будущим тестем. Подтвердила это и Нозгуль, встретившаяся с Аббасом в запущенной части сада за их домом.

— Как же будут испытывать меня? — в крайнем изумлении спросил юноша.

— Не знаю… — Нозгуль печально опустила голову. — У моего отца тяжелый характер… Раз что сказал — непременно сделает. Бедная мама! Уж как она его отговаривала, а он стоял на своем — испытаю, мол, и все!

— Хорошо, пусть испытывает, а ты не горюй, милая!.. Я не боюсь никаких испытаний. Только бы поскорее!.. А там пусть дает согласие — и будет наша свадьба.

Нозгуль смущенно потупилась, отвела глаза, покраснела…

Аббасу вдруг припомнились слова одного друга: «Всегда рядом с нежной красавицей появляется уродливый злой дух». Он прав, хорошо бы, если бы Нозгуль была дочерью другого человека, не такого свирепого… Но нет — у розы есть шипы, у меда — пчелы… Чтобы достичь желанной цели, нужно пройти над пропастью…

«Почему сладкому всегда сопутствует горькое? Почему на пути к соединению двух любящих сердец так много препятствий? Какое испытание уготовано мне?» — думал Аббас про себя, а свою любимую он старался утешить, как только мог. Пришла пора расстаться. Они стояли лицом к лицу, не отрывая глаз друг от друга, крепко держась за руки, и тяжко вздыхали. Он не дерзнул поцеловать даже кончики ее пальцев. По Нозгуль казалось, что она самая храбрая девушка на свете. Кто бы еще решился оставаться так долго без паранджи наедине со своим мюбимым?! Она даже бранила себя за это, но, расставшись с Аббасом, трько думала о том, как быстро пролетело свидание. Вспоминая о любимом, она целовала свои руки, сохранившие тепло его ладоней, и плакала, плакала… Она бы сама не могла объяснить, почему плачет… Чтобы скрыть слезы, она с головой укрылась одеялом. Чуткая сердцем мам» все видела, все понимала, глубоко сочувствовала любимой дочери. По утешить ее не могла.

Наим Перец приехал домой через неделю и сказал, чтобы позвали Аббпсн. Тот не заставил себя долго ждать, попросил, чтобы его отпустили ни день с работы, принарядился и вместе с матерью явился в кишлак Кули Химок

Как хорошо, что вы поспешили! — радостно воскликнула тетя. — Наимбай ждет не дождется…

Пришел человек и пригласил Аббаса к Наиму в дом. Теряясь и дшадках, смущаясь, последовал юноша за посланцем. Его привели в мехманхану, в которой накануне революции провел ночь Асад Махсум и рассказал Наиму, что готовится переворот.

Убогая когда-то комната теперь была великолепно убрана. Пол покрыт красными кизылаякскими коврами, в нишах — кашгарская фарфоровая посуда; стены были увешаны разного рода оружием.

В глубине комнаты, на разостланных в несколько рядов одеялах, сидел Наим с двумя дружками и пил вино. Он приветливо встретил Аббаса, поблагодарил за приход и отечески обнял его. Аббаса такая встреча сразу успокоила. Наим между тем налил в пиалу вина и протянул молодому гостю.

— Я не привык к этому, — отказался Аббас, не выпивший в жизни и капли спиртного.

— Это ты хорошо делаешь, — одобрил Наим. — Сам я хоть и пью, но пьющих не люблю. Да, да, ты хорошо делаешь! Раз не привык, не пей! Надо уметь пить, а это не каждому дано. Многие пьют и себя же позорят. А вот я… Ну, да что там говорить, раз уж я налил тебе, давай выпей, хотя бы одну пиалу!..

Аббас был совсем сбит с толку, а дружки Наима стали его уговаривать: «Возьмите же, выпейте». Тут Аббас и подумал, что нужно пойти на это ради Нозгуль — понравиться ее отцу, принять из его рук угощение. И он выпил.

— Молодец! — воскликнул Наим, улыбнувшись, отчего его страшное лицо стало еще страшней. — Скоро, если уж так суждено и ангелы скажут «аминь», ты станешь моим зятем. Будешь мне за сына… А потому, что бы я ни велел сделать, соглашайся. Вреда от этого не будет. Согласен?

— Согласен!

Наим дал знак своим дружкам, и они под разными предлогами вышли. Наим и Аббас остались вдвоем.

— Я очень рад, что ты посватался к Нозгуль, — сказал Наим, выпив еще одну пиалу. — Я хорошо знаю твою тетю, да и сам ты наш земляк, из нашей округи. Толковый джигит, деловой. Я согласен, чтобы ты был моим зятем. Согласен! Но есть одно условие.

— Я готов, если только сумею, — скромно сказал Аббас.

— Дело легкое, пустячное, сможешь!

Наим встал, заглянул в переднюю, во двор, словно опасался, что кто-нибудь может услышать. Убедившись, что никого нет, он сел на свое место и спросил:

— Ты из кишлака Зираабад?

— Да.

— Есть там у вас человек по имени Гани-охотник. Ты его знаешь?

— Знаю… сейчас он начальник милиции в Пролетарабаде.

— Да, мне это известно! У него хороший конь, правда?

— Да, — сказал Аббас, все больше недоумевая, что нужно Наиму от Гани. — Да, этот конь славится у нас.

— Вот, вот! Я и хочу получить его!

Странно, подумал Аббас, какое отношение все это имеет к испытанию, ради которого он сюда пришел?

— О нет, он не продаст коня.

— Это я хорошо знаю. Если бы можно было купить, я бы все заложил — и дом, и халат, мешка золота бы не пожалел за этого коня. Но он, негодяй, не продает, далеко от него не отходит… А, черт! Остается лишь одно… Ты догадываешься?

Аббас от изумления не мог вымолвить ни слова.

— Отобрать! — воскликнул Наим, осклабившись.

— Как?

— То-то и оно — как! Слушай меня внимательно, — поучительным тоном заговорил Наим. — Ты спрашиваешь, как… А так, что… Гани вооружен, вооружены и его люди, он смелый, сильный человек, стреляет без промаха. Словом, его голыми руками не возьмешь. Я со своими помощниками открыто напасть не решусь. Может начаться перестрелка, и дело провалится. Значит, надо пойти на хитрость, действовать осторожно…

У Аббаса постепенно открывались глаза, он начинал понимать грязный замысел Наима. Его охватывало чувство гнева и отвращения; ненавидящими глазами смотрел он на него. Но Наим, увлеченный своим планом, не заметил этого и продолжал:

— Ты живешь в том же кишлаке, кажется, даже по соседству с Гани-охотником, и, конечно, знаешь все углы и закоулки, все тропинки и дорожки в соседском доме… Ты можешь мне помочь… То-то! Понял? Вот это и есть мое испытание.

— Яснее! — гневно потребовал Аббас.

Наим по-своему объяснил состояние юноши: волнуется и боится.

— Яснее? — ухмыльнулся он. — Да ты не бойся, ничего страшного. Слушай, как это будет: мы наметим подходящую для этого дела ночь. Я с моими людьми спрячусь неподалеку от вашего кишлака в какой-нибудь ложбине. Ты тем временем, дождавшись, когда все уснут, тихо-тихо перелезешь через стену, осторожно отвяжешь коня и приведешь его к нам. Вот и все. Пусть потом Гани хватится, все равно не выпущу коня из своих рук. А когда Гани приутихнет, отдам тебе в жены дочь. Ох и свадьбу же мы закатим!.. Пышную, с козлодраньем… Будешь моим зятем, станешь жить припеваючи. Как ты на это смотришь?

Аббас весь дрожал, сердце бешено билось, он не мог говорить. Наконец, пересилив себя, решительно сказал:

— Нет! Красть не буду!

— Эх ты, наивный! Разве это воровство? Это храбрость, ловкость… Так поступают настоящие мужчины!

— Нет, это подлость, бесчестье! — С этими словами Аббас направился к выходу.

Ах, так! — крикнул ему вслед Наим. — Думай теперь о собственной шкуре!

После этой встречи прошла примерно неделя. Однажды ночью Наим с гремя вооруженными подручными явился в дом к Аббасу и арестовал его именем ЧК окрестностей Бухары. Асаду Махсуму и Окилову он представил дело так, что Аббас Козим-заде связан с басмачами, ходит по кишлакам, агитируя жителей против Асада Махсума, заставляет писать на него появления в центр. Нашел и подставных свидетелей, подтвердивших это.

…Вот что рассказал Аббас, закончив следующими словами:

— От этого мерзавца можно ожидать самого худшего. Он выйдет чистеньким, меня погубит.

Асо попытался его переубедить:

— Пустяки! У нас есть правительство, партия, рабочие депо, хорошо знающие вас… Неужели же…

Асо не успел договорить, как вошел человек и приказал следовать за ним к Асаду Махсуму.

В тот день у Фирузы было много работы в женском клубе. Она очень устала и, закончив наконец все дела, с удовольствием села на мягкий диван в своем кабинете. Беременность все больше давала себя знать. Глубоко вздохнув, она подумала: хорошо все же, что у нее есть работа, иначе сошла бы с ума. Вот уже три дня прошло после встречи с Куйбышевым и Низамиддином, а об Асо ничего не слышно. У Фирузы разрывалось сердце от беспокойства, оставаясь дома одна, она не могла ни есть, ни спать. Но днем, собравшись с силами, она шла в клуб и, не подавая виду, что страдает, даже улыбаясь и шутя, беседовала со своими подопечными, присутствовала на их занятиях, вела переговоры с учреждениями по административным вопросам… А сердце болело, вI олове неотвязно вертелся вопрос: что делать, что делать?

Однако Фируза была не из тех, кто предается отчаянию, она стремилась к действию. Отдохнув несколько минут на диване, она почувствовала прилив энергии. Часы показывали три часа пополудни Фируза прошла в учительскую, предупредила завуча, что идет в ЦК партии к Хайдаркулу, надела паранджу и чашмбанд и вышла на улицу. На самом деле она решила отправиться пешком в загородный Дилькушо. Дорогу будет спрашивать у встречных, а придя туда, разузнает об Ойше и непременно разыщет Асо.

Чтобы сократить путь на главную улицу, которая вела к воротам Кавола, она прошла через ряд жестянщиков, затем под куполом Тельпак, где торговали головными уборами. К этому времени на базарах и в торговых рядах Бухары жизнь уже била ключом. Фируза приближалась к рядам парфюмерии и галантереи, когда увидела Мирака, сына Сайда Пахлавана, того самого Мирака, который показал ей дом Оим Шо.

Недолго думая, она дернула его за плечо. Парень возмущенно обернулся, но, узнав Фирузу, заговорил приветливо:

— Здравствуйте, уважаемая сестрица, как себя чувствуете, как здоровье?

— Спасибо, спасибо! Пойдем в сторонку, толчея, у меня к тебе дело есть…

— Все, что прикажете, сделаю для вас.

И они двинулись дальше, в поисках менее людного места. Под навесом Ячменного базара они нашли местечко поспокойнее. Фируза спросила Мирака, почему он в этот час не в школе.

Мирак усмехнулся:

— Я уже грамотный. Три месяца походил и стал грамотным, довольно!

— Вот как? А в какой школе ты учился?

— В «Учунчи Туране»… Когда мы переехали в город, отец меня отдал в эту школу. Но там такой шум, такой галдеж, ссоры, драки. Нет, мне это не подходит!

— Ну и ну! — воскликнула Фируза и заставила Мирака рассказать все, что он там видел.

Школа «Учунчи Туран» помещалась в доме одного арендатора. Там были три классные комнаты, а на балахане разместились канцелярия и учительская.

Новая школа была хороша уже хотя бы тем, что там не читали Коран и «Чоркитоб». Занятия шли с утра до вечера. После каждого урока, длившегося около часа, была перемена. Письменные принадлежности и книги выдавались ребятам бесплатно. Распределял все это сам директор. Нужно было только иметь свою папку или сумку для книг.

У мальчика появились в школе хорошие друзья, он узнал от них новые игры; в общем, ему там нравилось. Но однажды директор собрал ребят всех трех классов и сообщил, что прощается с ними, так как с завтрашнего дня на его место придет другой человек, назначенный отделом народного образования. Впрочем, если ребята не хотят с ним расставаться, они могут не допустить этого, изъявить свою волю. И такие нашлись. Старшеклассники прямо так и заявили: «Нам не нужен другой директор, мы хотим, чтобы остался прежний».

«Хорошо, — сказал директор, — когда новый директор войдет завтра в класс знакомиться с вами, бросайтесь врассыпную от него… Куда попало, в окна, в двери… Не отвечайте на его приветствия… Остальное я сам устрою».

И вот на следующий день снова были собраны все три класса вместе.

Новый директор вошел в сопровождении учителей. Его приветливое: «Здравствуйте, ребята», — было встречено всеобщим бегством из класса Лицо директора оставалось спокойным; умный человек, он промолчал и вернулся с учителями в канцелярию. Туда вскоре вызвали классных старост и долго с ними беседовали. Потом раздался звонок, призывающий на занятия, ребята вошли в свой класс, и урок начался.

Через месяц все уже стали привыкать к новому директору, но тут он получил другое назначение — в только что открытую школу, а в «Учунчи Туран» его место занял приезжий ташкентец, человек с тяжелым характером, угрюмый, с вечно недовольной миной на лице; он строго соблюдал уразу, намазы и призывал к этому учеников, ввел дополнительные уроки по религии, которую сам же преподавал… В класс он приходил с водой и кувшином для ритуальных омовений и учил ребят, как это-надо делать.

Энергичный, смелый вожатый школы запротестовал; в резкой форме сказал он директору, что не будет соблюдать уразу, и ушел из школы. На его место выдвинули старосту класса, в котором учился Мирак. Этот прилежно изучал Коран, он был первым учеником.

А с Мираком недавно произошло следующее. В месяц рамазана, когда уроки начинались после полудня, он пришел в школу пораньше. Набегался, наигрался, проголодался и с аппетитом съел сдобную булочку, которой его снабдила заботливая мать. Сьел он ее, не дождавшись вечера, уговорил и других ребят позавтракать, сказал, что, работая в поле, он никогда не постился, не молился и бог не покарал его за это. «Бог любит ребят и прощает им грехи». Так закончил Мирак свою агитационную речь. Очевидно, слух о ней дошел до директора; после полудня, когда все ребята собрались в классе, он вошел туда, хмуря брови, и коротко приказал Мираку: «Принеси воды!»

Мальчик, забыв о ритуале, решив, что нужно полить пол и подмести, принес, сгибаясь под тяжестью, полное ведро воды и поставил перед директором, ожидая дальнейших приказаний. А тот, не говоря ни слова, встал, размахнулся и ударил Мирака по лицу. Мальчик зашатался и отскочил, чуть не упав.

«Принеси кувшин для омовения!» — заорал директор. Глаза его метали молнии.

Мирака никогда еще не били. Отец учил его вести себя так, чтобы ни у кого не было оснований ударить его. А если уж какой-нибудь задира начнет драться — как следует дать ему сдачи.

Но сейчас особый случай, его ударил директор школы, новой, советской школы, учитель закона божьего… Взрослый, сильный человек… Что же делать?

Мирак выбежал из класса и в первую минуту, еще не сознавая, что он делает, поднялся на балахану за кувшином. Но когда он принес кувшин в класс, его захлестнула такая волна гнева, что он с силой бросил его к ногам директора. Глиняный кувшин рассыпался на мелкие кусочки, вода разлилась, забрызгав штаны и подол длинного камзола директора. Он взбесился и занес было руку, чтобы ударить Мирака, но тут зашумели, вскочив со своих мест, все ребята, а Мирак смотрел на директора такими ненавидящими глазами, что тот невольно опустил руку. Тогда Мирак взял из парты свои книги и тетради и молча ушел из класса, из школы…

— Так и кончилось мое учение, — завершил он свой рассказ. Фируза, слушая подростка, то смеялась, то вспыхивала от гнева.

— Отец знает об этом?

— Нет, пока не знает.

Целую неделю нет от него вестей… Мать беспокоится…

— Знаешь что, пойдем к твоему отцу. Об этом я и хотела тебя просить: чтобы ты проводил меня в загородный Дилькушо. Ты ведь знаешь дорогу, не раз, должно быть, ходил?

Мирак призадумался:

— Дорогу-то я знаю… Но как посмотрит на это отец?

— Отец будет доволен, не бойся! Ведь я с тобой. Только давай скорее, поздно уже!

— Может, наймем фаэтон? — деловито, как взрослый, предложил Мирак.

— Хорошо! Только доедем не до самого парка, а как завидим ворота издали, сойдем и фаэтон отпустим.

Одноконный фаэтон они нашли на Сенном базаре и быстро двинулись в загородный Дилькушо. Фируза, одна их первых женщин сбросившая паранджу, всегда ратовавшая за полное ее уничтожение, в данную минуту была очень рада, что паранджа и чашмбанд скрывают ее от любопытных взоров. Иначе ей бы казалось, что все знают, куда она едет, и насмехаются над ней.

Мирак, наоборот, мечтал, чтобы приятели увидели его в фаэтоне. Сидя рядом с Фирузой, он горделиво посматривал по сторонам, но, увы, никто из знакомых не попался ему на пути.

Фаэтон они отпустили почти за версту от парка Дилькушо и дальше двинулись пешком.

Видя, как тяжело шагает Фируза, Мирак заботливо сказал:

— Можно было еще немного проехать… Сада не видать.

— Ничего, — успокоила его Фируза, — пойдем не спеша, ничего… Она и виду не показала, как сильно билось ее сердце, как ослабели ноги от охватившего ее волнения. Что ждет ее? Как бы не попасть в лапы самого Асада. Чем порадует Сайд Пахлаван? А может, сообщит что-нибудь страшное? Что с Асо, что с Асо?

История повторяется: этот сад, бывший некогда резиденцией эмира, видевший так много горя и насилия, обесчещенных несчастных женщин, и теперь является местом, где творятся жестокие дела. Говорят, что они вполне под стать жестокости эмира, что Асад Махсум и его люди не хуже эмира расправляются с простым народом.

От этих мыслей отвлек Фирузу возглас Мирака:

— А вот и ворота в парк! Хоть бы там оказался знакомый караульный!

— У тебя тут есть знакомые?

— Да! — с гордостью сказал Мирак и прошел немного вперед. Как же, ведь он проводник!

К величественным въездным воротам в парк Дилькушо вела прямая, обсаженная деревьями дорога. Во времена эмира на эту дорогу не мог ступить никто, кроме особо привилегированных. А о том, чтобы подойти к воротам, и речи быть не могло. Теперь было несколько посвободнее, но и у ворот, и по углам у стен парка дежурили вооруженные часовые. Шутка ли, здесь помещалась Чрезвычайная комиссия по борьбе с басмачами в окрестностях Бухары во главе с ее председателем Асадом Махсумом! Если даже муха залетит, крылышки спалит; серна забежит — копыта сгорят. Народ не зря стишок сочинил:

Выйдешь в горы на рассвете,

Там тебя тащит ветер.

В сад войдешь, а там Махсум

Пустит пулю, в лоб твой метя!

К счастью, дежурным оказался Орзукул со своими подручными. Они знали сына Сайда Пахлавана Мирака. Мальчик подошел к ним, вежливо поздоровался, спросил, как полагается, о здоровье, потом сказал, что пришел с сестрой к отцу по неотложному делу, нужен его совет…

— Ну, если дело важное, проходите, — разрешил Орзукул, — для детей Пахлавана парк Дилькушо открыт.

Мирак и Фируза не заставили приглашать себя дважды. В парке было сколько служебных зданий; Мирак знал, что отец работает в подвале, под суфой. Вместе с Фирузой он прошел туда. Сайд это время отвешивал повару рис.

— Здравствуйте, отец, — сказал подросток. — Вот мы пришли… дело есть…

— Здравствуйте, здравствуйте, — приветствовал их Пахлаван, бросив удивленный взгляд на женщину в парандже. — Присядьте, добро пожаловать! Я скоро…

— Сколько гостей ожидается? — спросил повар.

— Человек десять, наверное. На всякий случай готовь побольше. Повар унес мешок с рисом, и тогда Фируза приподняла немного чашмбанд.

Сайд был потрясен.

— Фируза! — невольно вскрикнул он.

Затем, подойдя к ней поближе и понизив голос, спросил:

— Зачем вы пришли?

— Хочу узнать, что с Асо. Если его не освободят, пусть арестуют и меня!

Сайд Пахлаван огляделся по сторонам, потом, объяснив, что нужно выплеснуть спитой чай, вышел во двор; увидел, что поблизости никого нет, вернулся успокоенный и сказал:

— Очень много дел было в последние дни, я не мог урвать и часу, чтобы съездить в город, но об Асо я заботился все время. Мне известно, что ему ничего не грозит. Махсум обещал большому человеку освободить Асо, да все не было времени заняться этим, разъезжал — то в Вабкент, то в Зандани… А тут еще возня с курбаши Джаббаром. И у меня голова кругом идет, не напомнил ему об Асо.

— А что делает Асо, где он?

— Он там, в малом дворике… С ним еще один молодой человек из Зираабада. Его никто не трогает, не теребит… И кормят хорошо, я проверяю…

— Да все равно в неволе! Наверное, похудел, горюет…

— Уж не без этого, особенно когда нас вспоминает. Я как могу утешаю…

— А что с Ойшой? Как она? Сайд Пахлаван махнул рукой:

— Ойша? Здравствует и, кажется, вполне счастлива… Что ей сделается?

— Не может быть! Не верю!

— Пойдите к ней и убедитесь. Цветет…

— Ойша?

— Да, да, Ойша, та самая, племянница моего друга Хайдаркула.

Фируза онемела от изумления. А Мирак, с интересом рассматривавший мешки с рисом, сахарным песком, мукой, горохом, заполнявшие подвал, вдруг бойко сказал:

— Хотите, тетушка, я провожу вас на женскую половину к тетушке Ойше?

— Ты что-то очень расхрабрился, своевольничаешь, — проворчал Сайд Пахлаван.

Паренек погрустнел.

— Разве я что плохое сделал?

— Например, явился без спроса сюда…

— А уж это моя вина, — вмешалась Фируза. — Встретила его, попросила проводить. Шел он сердитый…

— Сердитый? На кого же это?

— На школу, в которой больше не учится.

— Как так?

— Заведующий ни за что ни про что дал ему оплеуху…

— Ну, он, верно, провинился в чем-нибудь…

— Провинился, провинился… — У Мирака от обиды выступили слезы на глазах. — Только в одном…

— Мирак был прав, — перебила Фируза. — Я пойду навестить Ойшу. А ты не дуйся и расскажи, что произошло.

Мирак молчал. Сидя на мешке с ячменем, он даже повернулся к Фирузе и отцу спиной.

— Будьте очень осторожны, когда пойдете на женскую половину, — сказал Сайд Пахлаван Фирузе. — Не дай бог, заметит Махсум… Человек он вспыльчивый, горячий, рассердится — плохо будет.

— Постараюсь не попасться ему на глаза.

Расспросив, как туда пройти, Фируза вышла из подвала. Ей повезло — на внешнем дворе никого не было. Проскользнув через крытый темный коридор, она оказалась во внутреннем дворике. Там у двери в кухню сидела Раджаб-биби и в глубокой деревянной миске перебирала маш.

— Здравствуйте! — сказала Фируза, сбросив с головы паранджу. Раджаб-биби так и застыла, потеряв на мгновение дар речи, но тут же опомнилась и заговорила:

— Здравствуйте, Фируза, дорогая! Во сне ли я вас вижу или наяву?

Она проворно встала, поставила миску на суфу и подбежала к неожиданной гостье.

— Какими судьбами? Вот счастливый день! Как вы все там? Здорова ли Оймулло? Пожалуйте в дом! Ойша там, что-то шьет… Давно меня просит сварить маш с рисом, очень хочется, говорит. Вот я и решила сегодня, мне» самой каждый день плов надоел… Вот чищу маш, а левая бровь так и моргается, так и дергается… Откуда, думаю, радость ко мне придет, тут и появились… Идемте, идемте! Ойша-джан, какая гостья у нас!

Ойша стояла в дверях передней. Нарядная, веселая, она излучала радость. На ней было прелестное платье из маргеланского атласа, так начинаемого ханского.

Волосы заплетены в мелкие косички. Голову украшала шитая золотом тюбетейка с восемью шишечками. В ушах сверкали алмазные серьги с длинными подвесками, на пальцах — драгоценные кольца.

Фируза-джан, как я счастлива, что вы пришли! — воскликнула Ойша, бросившись ей на шею. — Пришли все же. А я уж подумала, что все от нас… Спасибо, спасибо!

Фируза старалась улыбаться, бормотала что-то невнятное, совсем расширилась.

Ойша пригласила ее в роскошно убранную комнату. Туркменский, согнанный лучшими мастерами, покрывал весь пол. Повсюду были раскиданы гюфячки, шелковые и бархатные покрывала, подушки из пуха. В дальнем углу возвышалась металлическая кровать с шишечками; в нишах поблескивала дорогая фарфоровая и медная посуда; на стене над кроватью висели револьверы и сабли. Высокое зеркало — от пола до потолка — стояло недалеко от двери. Только в самых богатых домах в ту пору можно было увидеть такие тюлевые занавеси, как те, что висели на трех широких окнах с разноцветными стеклами — зелеными, желтыми, красными…

Войдя в комнату, молодые женщины снова обменялись приветствиями. Потом наступило неловкое молчание: видно, никто не знал, с чего начать разговор. Фируза была в недоумении: поздравлять ли Ойшу, а может, нужно утешить ее или сказать о Кариме… Ойша тоже была смущена, угнетена какой-то мыслью.

Молчание нарушила Раджаб-биби, вошедшая вслед за ними:

— Видите ли брата моего Хайдаркула? Как он поживает?

— Хорошо, работает… — Поколебавшись мгновение, Фируза добавила: — Но, конечно, все эти события расстроили его, взволновали.

— Такова судьба, — вздохнула старуха. — Думали разве мы, что так повернется. Ехали в Гиждуван веселые, на свадьбу… Бедный Карим погиб от пули басмача, а нас Махсум сюда привез… Днем и ночью Ойше об одном твердил: будь моей женой! Сватов прислал… Добился своего, совершили брачный обряд… Любит он Ойшу, уж как любит! На руках носит, насмотреться не может. Взрослый мужчина влюбился, как мальчик. К каждому слову ее прислушивается. Скажет ему Ойша: «Умри», — умрет.

— А сама Ойша? — нетерпеливо перебила Фируза.

— Что ж… и Ойша… Молодая ведь. Такое внимание, такую нежность почувствовала…

И тут заговорила Ойша:

— Что мне было делать, сестра? Видно, суждено. Тут рука божья. Отняла Карима, дала Махсума. Я поняла это и смирилась. Бедный Карим, мученик, погиб во цвете лет. Я каждый день молюсь за него… Да пребудет его душа в раю!

«Вот как, — подумала Фируза, — Махсум обманул их, сказал, что Карим умер. Сумел, коварный, завладеть сердцем девушки…»

Фирузе не хотелось сразу нарушить их покой, и она решила пока не открывать правду.

— А что, Махсум и впрямь может крепко полюбить? — спросила она.

— О, еще как! — пылко воскликнула Ойша. — Я думаю, никто не может с ним сравниться, быть таким нежным и страстным.

Сначала я возненавидела его, да и всех мужчин. Я не могла забыть Карима. Но Махсум обращался со мной так бережно, так осторожно и мягко, что покорил мое сердце. Я обо всем забыла и полюбила так же горячо.

Ойша оборвала свою пламенную речь, замолчала.

— Мы знаем, что Махсум бывает жесток, — сказала Раджаб-биби, — что с его камчи капает кровь и все его боятся. Но с Ойшой это другой человек… добрый, любящий, мягкий. Он ей прощает все ее капризы. Недаром говорят, что добрым словом можно и змею приручить. Вот это ему удалось. Я понимаю, что мой брат гневается на меня, между ним и Махсумом нет согласия… Но, если аллаху будет угодно, может случиться, что благодаря Ойше враги помирятся.

— О нет! Этого не будет! — воскликнула Фируза. — Хорошо, что наш зять по душе вам пришелся, пусть ваша дочь будет с ним счастлива, дай бог дожить им до старости, детей родить… Но много плохого он делает… У этого человека ни совести нет, ни благородства…

— А что он такого сделал? — спросила Ойша недовольным тоном.

— А хотя бы то, что он моего мужа Асо уже неделю держит в тюрьме! И это еще не самое страшное из того, что он сделал.

— Асо-джана?! — воскликнули разом мать и дочь.

— Да, его! И это из-за вас. Ойша удивлялась все больше:

— Из-за меня?

— Да, из-за вас! Когда Карим, раненый, упал с коня, Асо поднял его, привез в Бухару, положил в больницу. Там его вылечили…

— Что, что? — вскрикнула Ойша, смертельно побледнев. — Карим-джан жив?

— О аллах! Карим-джан жив! — воскликнула и Раджаб-биби. — Где он?

— Сейчас он далеко, уехал подлечиться… Не знаю, куда его отправили.

Ойша рыдала, всплескивая руками:

— О Карим-джан, о Карим-джан!

— Теперь уж горю не поможешь… Значит, не судьба! Махсум обманул тебя, но, так или иначе, он твой муж, ты примирилась с этим и живи г ним. Но он арестовал Асо, и если ты хочешь сохранить нашу дружбу, то сегодня же ночью скажи своему мужу, чтобы он освободил его. Карим далеко, да и вообще он вам мешать не будет…

— Ха, браво! — раздался голос Махсума.

Женщины были так взволнованы разговором, что и не заметили, как он пошел.

Добро пожаловать, Фируза-ханум. Я сам хотел встретиться с вами, покаяться в своих провинностях и попросить у вас прощения. А все по мои помощнички! Я В последние дни был очень занят, отсутствовал, не педнл, что здесь происходит. Сейчас только навел справки, узнав о вашем приезде. Оказывается, эти непутевые все еще держат Асо взаперти. Ну, да он не арестантом, гостем был.

Фирузу потрясли двуличие и наглость этого человека, ненависть 1 жала горло, она не могла произнести ни слова. Но наконец взяла себя в руки и спокойно сказала:

— Я пришла не из-за Асо… Хочу вас поздравить.

— О! — сказал Махсум. — Какая честь для нас, спасибо! — С этими словами он встал из уважения к Раджаб-биби, которая поднялась, чтобы пойти за угощением. — Дорогая Ойша, ты цени эту честь, твоя старшая до небес вознесла нашу голову, но и в сердце вонзила острый нож. Ночь не было у нас свадебного пира, хоть и совершили мы брачный обряд я навсегда раб этой красавицы.

Уж вы скажете!.. — пробормотала смущенная Ойша и выскочила глядя ей вслед. — Жизнь отдать готов я. Вы конечно, считаете меня обманщиком. Воля ваша, думайте что угодно. Но клянусь Кораном, я полюбил ее с первого взгляда. Трудно выразить словами, как я ее люблю. Моя великая, чистая любовь и привлекла ее ко мне, и она согласилась стать моей. Больше мне ничего не надо! С ней я ничего не боюсь!

Фируза была в смятении. Он говорил с таким жаром, что она поверила в искренность его чувства. Но, зная Махсума, очень удивилась.

— Хотите, я уйду подальше отсюда, а вы спросите у самой Ойши, принуждал ли я ее? Если скажет, что взял насильно, что ее сердце…

— Я все поняла, — перебила Фируза, — и уже не сомневаюсь, что колдовала здесь сама любовь. Раз таково желание Ойши, никто не должен вмешиваться… А Карим найдет себе подходящую жену, одиноким не будет.

— Прекрасно! А вас я прошу, — расскажите все, что видели и узнали здесь, Хайдаркулу. Надеюсь на вашу беспристрастность.

— Как хорошо, если б вы с ним помирились, — сказала Раджаб-биби, вносившая в эту минуту угощение.

— О, как было бы хорошо! — поддержала ее Фируза. Но в глубине души была уверена, что это неосуществимо.

Угощение было подано. Махсум выпил пиалу чая и встал.

— Побеседуйте тут без меня. Я скоро вернусь.

Три женщины молча пили чай, занятые своими мыслями. Сердце Фирузы было неспокойно. Направляясь сюда, она жалела Ойшу, которую судьба разлучила с любящим, преданным ей человеком, отдала в руки деспота. Но, увидев ее счастливой, она поняла, что в жизни могут быть неожиданности. Ну что ж, если Ойша с ним счастлива, пусть будет так. Придется и дядюшке Хайдаркулу с этим примириться… Да, но если преступления Махсума будут разоблачены и народ осудит его, накажет, что станет с Ойшой? Вот если бы у нее хватило ума повлиять на него, если бы любовь к ней вывела его на правильный путь…

Ойша в это время думала о Кариме. Он жив, оказывается! Махсум обманул ее! Вдруг Карим появится — сможет ли она смотреть ему прямо в глаза? «Я жизнью за тебя готов был пожертвовать, — скажет он ей, — чтобы спасти тебя, бился с воинами эмира, искал и нашел тебя среди тысяч рабынь… И что же? Где твоя любовь? Ты позабыла меня! Тебя обольстили сладкие речи Асада».

Да, он будет прав, говоря это. Но он не знает всей правды. Ведь и она долгое время была между жизнью и смертью.

…Оплакивая Карима, она не находила себе места, много дней не пила и не ела. Она была уверена, что Карим погиб, своими глазами видела, как он упал. А Махсум не принуждал ее, хотя мог бы… На его стороне сила… Только лаской и нежностью завоевывал ее сердце. Как покорен и предан он ей! Вот и поверила в его чувство. По всем правилам шариата вступил с ней в брак, их сердца слились воедино… Фируза все видела и слышала, пусть расскажет Кариму. Неужели и после этого он будет ее попрекать?

Раджаб-биби тоже думала о Кариме и волновалась еще больше. Ведь она любила его как сына. Ойша и Карим еще были детьми, когда она решила их поженить. «Придет он зятем в мой дом, будет у меня двое детей, — говорила она. — Души предков наших возрадуются и благословят этот брак». Хайдаркул хотел устроить настоящую красную свадьбу, первую новую свадьбу в Бухаре… Он сам собирался быть распорядителем на ней. Эти мечты пошли прахом, их развеял роковой выстрел. Слава богу еще, что у Асада Махсума хватило совести не опорочить девушку, что он женился на ней, как велит закон. Такова судьба! Фируза умница, она все поняла, расскажет Хайдаркулу правду. Так думала Раджаб-биби, а вслух сказала:

— Фируза-джан, вы ведь знаете Хайдаркула, упрям он и настойчив… упрекать станет, что его не послушались… А вы, да пошлет вам аллах счастье, расскажите ему все как было. Мы от вас ничего не скрыли. Пусть придет и помирится с нами.

— Хорошо, хорошо, все скажу, ничего не скрою. А жизнь сама все сгладит и выпрямит.

— Что же вы ничего не едите? — забеспокоилась Ойша. — Прошу вас, угощайтесь…

…А в мехманхане у Махсума в это время шло очень важное секретное совещание с военачальниками. Наиму и Сайду Пахлавану было поручено следить за тем, чтобы ни одна живая душа не проникла в мехманхану.

Асад Махсум делился с приближенными своими ближайшими планами и намерениями.

— Друзья и братья мои, я верю в вашу храбрость и самоотверженную преданность нашему делу. Мы могли бы жить легко и беспечно, но перед нами стоят великие цели, а большие дела требуют и больших усилий, огромных усилий! Необходимо добиться того, чтобы наша ныне скромная комиссия стала главенствующей опорой Советской власти в Бухаре. Мы должны решать все дела! Иначе мы потеряем нашу страну. Да, да, потеряем! На нее зарятся с одной стороны англичане, с другой — эмир, басмачи… Наконец, с третьей — русские. Вряд ли кто-нибудь из нас хочет снова попасть в рабство к эмиру или, как индийский народ, стать рабом англичан! Нынешнее правительство Бухарской республики по задумывается над этим… Поручило нам округу, а само живет во дворцах и наслаждается своей властью. Чуть становится трудно, обращаются м\ помощью в Ташкент или-в Москву. Так не годится!

Махсум передохнул минуту и продолжал:

Вот для этого мне нужен отряд курбаши Джаббара. Я заставил его «даться и требую, чтобы он присоединился к нам. Но он колеблется, чочет сложить оружие к ногам матери, эмира и заявить, что больше не ипюот. Я его и так и этак уговаривал, но пока ничего не вышло. Глуп, чфнм, твердит «нет», и все. Сегодня ночью мы снова встретимся, будет последний, решительный разговор, а там — или пест сломается, или ступа.

Кто-то угодливо хохотнул:

Скорее всего лопнет голова Джаббара.

Вот и я так думаю… — уверенно сказал Махсум. — Для этого нас. Пригласил на сегодняшнюю ночь только курбаши и двух его головорезов. Угощение будет на славу! Они, конечно, придут, а мы будто бы нет. Наше оружие — заряженные револьверы будет лежать под столом в определенных местах… Вы их знаете. Как только я подам знак, Наим Перец, Окилов, Исмат и я схватим эти револьверы и направим на наших гостей. Сайд Пахлаван со своими людьми сегодня обслуживает нас за столом, но тут он и его подручные окажутся у всех окон и дверей с ружьями наготове. Тогда уж нетрудно будет обезоружить Джаббара и его джигитов. Мы их свяжем, отвезем в ЧК, и их расстреляют на Регистане. Вы, военачальники, тем временем соберете тихонько своих людей и окружите незаметно лагерь басмачей. Мы присоединимся к вам после доставки курбаши в ЧК. Тут-то мы захватим всех врасплох, и тогда нетрудно будет их подчинить себе.

— Мы их присоединим к нам, что ли? — спросил Акилов.

— Да, таков приказ…

Но думаю, что это надо сделать попозже. Их надо полностью усмирить, и тогда мы вернем им оружие. Но об этом никому ни слова!

Махсум предложил собравшимся высказаться по этому вопросу. Зная нетерпимость Махсума к каким-либо несогласиям с его мнением, все единодушно одобрили его план. Махсум дал каждому задание и объявил совещание закрытым.

Военачальники ушли, а Махсум подозвал Сайда Пахлавана.

— Немедленно приведите сюда Асо!

Сайд Пахлаван бросился выполнять поручение. Наконец Асо получит свободу. Как счастлива будет Фируза!

Глава 10

…Асо между тем сгорал от нетерпения. Сайд Пахлаван успел ему сообщить, что Фируза здесь и что Асад Махсум готов, кажется, его отпустить…

— Выходи-ка, Асо-джан! Махсум приглашает, сейчас все решится… Караульный собрался было вести Асо под ружьем, но Сайд Пахлаван сделал знак — отставить, и тот, весьма довольный, что выпала свободная минута, пошел к себе.

Только теперь, при свете дня, было видно, как побледнел и похудел Асо, но лицо его светилось радостью, он предвкушал освобождение.

В мехманхане сидела Фируза с накинутой на голову паранджой, но с открытым лицом. Она разговаривала с Махсумом. На мгновение жало ревности пронзило сердце Асо, но он тут же опомнился и бросился к ней с распростертыми объятиями.

— Здравствуй, здравствуй, — восклицал он, обнимая ее. — Довелось все же увидеть тебя, наступил долгожданный день.

— А ты что думал? — улыбаясь, сказал Махсум. — Мы просто избавили тебя на несколько дней от житейских забот, от семейных дрязг и поселили здесь как гостя. Вот и все.

Фируза всматривалась в дорогое лицо и старалась успокоить мужа.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь! Ну, как вы?

Но Асо не мог сдержать гнева. Обратившись к Махсуму, он резко сказал:

— Спасибо вам за такое гостеприимство. Посмотрел бы я, что бы вы сказали, если бы я посадил вас таким гостем у себя.

Махсум рассмеялся.

— А я ничего бы не сказал! — С этими словами он подошел к Фирузе и Асо и продолжал: — Ну хорошо, прошу прощения. Я ли виноват, мои ли помощники, все равно, произошла ошибка, досадное недоразумение. Снова прошу простить. Я все объяснил Фирузехон, она поняла и простила. Надеюсь, и ты не затаишь обиду. Больше это не повторится.

— Дай бог чтобы не повторилось, — сказала Фируза. — Теперь это недопустимо! Мы вышли из-под гнета эмира, обрели свободу не для того, чтобы снова лишиться ее! Таких вещей больше терпеть не будем!

— Будьте уверены! Я и мои люди днем и ночью стоим на страже, чтобы вам спалось спокойно, чтобы вы были здоровы… А теперь вам, должно быть, очень хочется домой… Я распорядился, у ворот ждет фаэтон, он вас доставит. А вот это — небольшой подарок! — обратился Махсум к Асо и, взяв из рук Сайда Пахлавана бекасамовый халат, накинул ему на плечи. Не обделил он и Фирузу, преподнеся ей большой шелковый платок.

Фируза поняла по выражению лица Асо, что он хочет отказаться от подарка, и, забегая вперед, быстро заговорила:

— Зачем было беспокоиться, нам ничего не нужно… Но раз уж дядюшка Сайд Пахлаван принес, спасибо вам!

До самых ворот проводили Асо и Фирузу Асад Махсум, Сайд Пахлаван, Наим Перец и усадили в красивый пароконный фаэтон. Там уже давно поджидал Мирак.

— А вы, отец? — спросил он Сайда Пахлавана.

— Я приеду завтра. Передай привет маме.

— Передам!

Сайд Пахлаван подал знак кучеру, и фаэтон тронулся. Фируза и Асо, прощаясь, поблагодарили верного друга взглядом.

Бухарский Центральный Исполнительный Комитет был размещен и доме кушбеги, находившемся в бывшей резиденции эмира — в Арке счастью, этот дом не был разрушен.

Площадь была замощена булыжником, от нее шла широкая улица, оканчивавшаяся базаром, был там и хауз и подле него мечеть. Над воротами в Арк была вывеска, написанная арабскими буквами ил тюркском языке: «Бухарский Центральный Исполнительный Комитет». Гам же находилась площадка, где стояли большие часы со стрелками длиной в метр.

По праздникам на этой площадке били барабаны.

У ворот Арка стояли на страже два милиционера, но люди свободно входили туда — подать заявление, посоветоваться по какому-нибудь вопросу.

Правда, ходили немногие, — видно, еще сильна была память, когда в Арке была резиденция эмира.

Мехманхана Рахимхана была расположена в верхней части крепости, эдть сохранились айван и мраморный трон; их разрешали осматривать.

По у ворот дома кушбеги тоже стояли милиционеры, и людей туда впускали, лишь узнав о цели прихода.

Та сторона, где в свое время находились гарем и покои жен эмира, стрела, вход туда был забит досками.

Большая мехманхана в бывшем доме кушбеги стала кабинетом Исполнительного Комитета. В день, о котором пойдет речь, там шло важное заседание: обсуждалась деятельность Асада Махсума. К сожалению, на этом заседании отсутствовал Файзулла Ходжаев, уехавший по срочным делам в Москву. Как ни старался Хайдаркул оттянуть это обсуждение до его возвращения, руководство Центрального Исполнительного Комитета не посчиталось с его доводами.

Председательствовал Абдухамид Муиддинов, крупный государственный деятель Бухарской народной республики; он отличался проницательным умом и умением лавировать. Конечно, у него были завистники, противники, и для борьбы с ними он нуждался в людях, подобных Асаду Махсуму.

Первый вопрос на этом заседании касался просвещения и отправки учащихся за границу. Докладывал назир Кори-Юлдаш Пулатов.

— Мы открыли учительский институт, подготовительные курсы… Надо поскорее подготовить учителей для школ, для учреждений — разного рода служащих, специалистов для народного хозяйства. К сожалению, мы не идем в ногу со временем, у нас не хватает работников. Если мы будем их обучать только своими силами, пройдет немало времени… Поэтому мы решили послать нескольких товарищей за границу… Сейчас — в Москву, в Ташкент… А несколько позднее — в Германию и в Турцию.

— Еще неизвестно, примут ли Германия и Турция наших людей, — сказал Усманходжа.

— Примут! — уверенно ответил Кори-Юлдаш. — Мы вели переговоры через наших представителей. Министры просвещения этих стран дали согласие. Конечно, придется платить за обучение, нужны будут учащимся деньги и на жизнь… Мы все подсчитали и включили в смету.

— А зачем посылать так далеко, в Германию? — спросил Хайдаркул. — В России много университетов, в Петрограде, Казани, Харькове, Баку…

— И туда пошлем учащихся. Некоторые давно уже уехали в Баку. Учатся наши и в Москве и в Петрограде… еще пошлем. Но в Германии хорошо готовят специалистов — инженеров, врачей…

В Турции нашим людям легче будет с языком.

— Сколько человек вы намерены послать за границу? — спросил председатель. — И как вы их отбираете? Откуда?

— Все это изложено в представленном нами проекте. В Германию направляется восемьдесят человек, в Турцию — сто, в Россию — двести. Отбором будет заниматься специальная комиссия… Пошлют за границу самых успевающих и выдержанных.

Этот вопрос был рассмотрен всесторонне, и основной план принят с тем, что руководство исполкома еще тщательно изучит его.

Следующим вопросом стояла работа Чрезвычайной окружной комиссии.

— Асад Махсум, Окилов, Исмат-джан здесь? — спросил, как полагалось, Абдухамид Муиддинов. — Очень хорошо! Прежде чем предоставить слово товарищу Хайдаркулу, председателю проверочной комиссии, должен заявить, что Чрезвычайная окружная комиссия хорошо выполняет свои обязанности. Басмачи, бесчинствовавшие раньше, до создания этой комиссии, укрощены. Население, жившее в постоянном страхе перед басмачами, обрело покой, оно избавлено от злейшего своего врага и грабителя — курбаши Джаббара. Этим мы обязаны энергии, самоотверженности и личной храбрости Асада Махсума. Надеюсь, что при обсуждении работы комиссии члены Центрального Исполнительного Комитета учтут это. Прошу вас, товарищ Хайдаркул!

Хайдаркул был весьма озадачен выступлением председателя. Проверяя дела Чрезвычайной окружной комиссии, он окончательно убедился в коварстве, хитрости и двуличии Асада Махсума — и вдруг такая высокая оценка его работы, ему чуть ли не выносится благодарность! О чем же в первую очередь говорить? Среди собравшихся есть члены Коммунистической партии, неужели же они, носящие на груди партбилет, поддержат Махсума?! Какова цель у председателя, кому это нужно? Главное — интересы народа, революции, и он, Хайдаркул, будет говорить правду, только правду! Расскажет все что видел, все что узнал.

Перелистав свои заметки, Хайдаркул начал говорить:

— Уважаемые товарищи, члены Центрального Исполнительного Комитета! По поручению вашему и правительства Бухарской республики специальная комиссия в составе Низамиддина Хакимова и меня изучила дела Чрезвычайной комиссии по борьбе с басмачеством в окрестностях Бухары.

Эта комиссия в какой-то мере выполняет свои задачи. Большим ее достижением является победа над шайкой головорезов-грабителей, возглавлявшейся курбаши Джаббаром. Известны и другие ее победы… Однако Асад Махсум со своими подручными, имея по роду своей работы широкие полномочия, неоднократно злоупотреблял своим положением и правами…

— Например? — прервал Хайдаркула председатель.

— Сейчас скажу. Например, нельзя расстреливать сдавшегося человека, это верх жестокости! Противоречит советскому закону. Подрывает и глазах народа авторитет Советской власти, становится оружием в руках ее врагов. По какой причине Асад Махсум расстрелял сдавшегося ему курбаши Джаббара и его ближайших помощников? Этот поступок Асада Махсума комиссия считает незаконным, вредным для Советской власти…

— Еще скажете — контрреволюционным?

— Я назвал его незаконным, бессмысленно жестоким. Присутствующие на заседании заволновались, стали переглядываться,

шептаться…

— Товарищ Хайдаркул! — обратился к нему председатель. — Предоставьте вынесение приговора Центральному Исполнительному Комитету и знайте, что курбаши Джаббар был расстрелян после нашего утверждения. А сейчас изложите результаты вашего обследования.

У Хайдаркула был большой запас фактов. Он рассказал об пытках, которым подвергали многих невинных людей, о налетах мирных дехкан.

Нашей комиссии стало известно, что Асад Махсум и его подчиненные держали население в страхе, нападали на людей ночью, арестовывали их, убивали… Из таких мест, как Каждумак, Вабкент, Гиждуван, многие в другие пункты. А иные даже примкнули к басмачам.

У вас есть доказательства? — спросил председатель.

Есть свидетели, потерпевшие…

— Некоторых мы обнаружили в тюрьме у Асада Махсума.

— Все они — враги Советской власти! — воскликнул Асад Махсум.

— Сейчас легко найти лжесвидетелей… — Вставил свое слово Муин-джан.

— Так! Продолжайте! — сказал председатель.

Приведя еще ряд фактов беззакония, Хайдаркул закончил:

— Мы пришли к такому решению: просить Центральный Исполнительный Комитет, чтобы он распустил комиссию по борьбе с басмачеством в окрестностях Бухары, а вместо нее укрепил и усилил органы милиции во всей округе. Надо также наладить агитацию и пропаганду.

У нас работает ЧК в Бухаре. К чему еще ЧК в округе! Их надо объединить, укрепив свежими силами. Сейчас получается так, что Окружная комиссия вмешивается и в городские дела, сажает неугодных ей людей… Полный произвол! Не насилием и гнетом укрепляют Советскую власть, а справедливостью и соблюдением закона. Вот наша основа! Тот, кто нарушает ее, наносит непоправимый вред! Тот либо глупец, либо враг!

Закончив этими словами речь, Хайдаркул сел на свое место.

— Теперь послушаем другую сторону, — объявил председатель. — Дадим слово председателю Чрезвычайной окружной комиссии, а потом перейдем к прениям. Прошу вас, товарищ Асад Махсум.

Лицо Асада выражало полное равнодушие ко всему, что говорилось на этом заседании. Он встал, провел рукой по бороде и усам, вскинул голову, обвел всех присутствующих сверкающим взглядом и обиженно заговорил:

— Что же мне сказать?.. Благодарю правительство республики, Центральный Исполнительный Комитет за проверку моей работы, заботу обо мне… Но если такие проверки будут повторяться, то нам ничего больше не останется, как передать все дела этой комиссии, уйти восвояси, искать другую работу для пропитания. Вот так проверочная комиссия! Назвать нашу самоотверженную революционную деятельность незаконной! Кто обезопасил окрестности Бухары от басмачей, дал возможность людям спокойно жить и трудиться? Кто без потерь разоружил курбаши Джаббара и его шайку? Но курбаши Джаббар не сдался, нам стало известно, что он с тремя своими головорезами собрался бежать и разбойничать по-прежнему. Мы были вынуждены разделаться с ним — врагом народа, врагом революции! А я за это должен отвечать?! Я не стану отводить все обвинения и придирки товарища Хайдаркула, скажу только, что моя комиссия смело и добросовестно несла свои революционные обязанности. Если и случались погрешности, недоразумения, то какое же большое дело обходится без них? Сам Хайдаркул хорошо знает, что не бывает революция без жертв. Но выступление его здесь, все мелкие придирки имеют свою подоплеку. Это обстоятельство чисто семейное. Дело в том, что я спас от басмачей его племянницу и по взаимному желанию мы вступили в законный брак.

— Сейчас речь не об этом! — воскликнул Хайдаркул.

— Нет, именно об этом! По этой причине вы выступили против меня, объявили нарушителем закона, деспотом и еще бог знает кем! Только из-за этого, иных недоразумений между нами не было. Но недаром говорят — сперва расспросите, а потом уж казните. Я не принуждал вашу племянницу к браку, она по доброй воле вышла за меня, и мать ее дала согласие.

Исполнительный комитет может проверить.

— Разрешите! — сказал, подняв руку, черноглазый молодой человек, сидевший рядом с Хайдаркулом. Это был Хакимов, работавший от бухарского народного правительства и Центрального Комитета Бухарской Коммунистической партии при Российском представительстве. По предложению Куйбышева он принимал участие в проверке работы комиссии, возглавляемой Асадом Махсумом.

Председатель дал слово Хакимову.

— Нехорошо, — сказал тот, — смешивать личный вопрос с общественным и политическим. Хайдаркул не один был в проверочной комиссии, и то, что он здесь доложил, не только его мнение. Я могу дополнить его, подтвердить, что Чрезвычайная окружная комиссия действительно злоупотребляет своими правами. До представительства Третьего Интернационала, до Российского представительства тоже дошли жалобы. В самом городе Бухаре происками Асада Махсума оклеветаны и арестованы десять человек разных профессий. Поступила жалоба от профсоюзной организации водоносов, от депо станции Каган и так далее…

Слова Хакимова заставили председателя призадуматься. Он сам недолюбливал Асада Махсума. Его раздражали наглость, резкость и легкомыслие этого выскочки. Но, будучи человеком умным и осторожным, он учитывал, что Махсум располагает военной силой, которую в случае необходимости можно быстро направить против недругов. А главными недругами своими Абдухамид Муиддинов считал Файзуллу Ходжаева и левых коммунистов. Справедливости ради надо сказать, что он ничего не знал о контрреволюционных замыслах Асада Махсума.

Из выступления Хакимова он понял, что Асад дошел до крайности, его проделки получили широкую огласку. Вот даже Куйбышев и этот Хакимов шают о его проступках… Как-никак представители столь ответственных учреждений! Это весьма неприятно. Абдухамид не хотел портить отношений с Российским представительством. Нужно прежде всего приглушить шепоток вокруг Асада Махсума и вообще постараться, чтобы игра была

Тут взял слово один из членов Центрального Комитета Бухарской Коммунистической партии и, ко всеобщему удивлению, не поддержал критиковавших Асада; это окрылило его сторонников.

Я не могу согласиться с устрашающими выводами товарища Хайтркула, — сказал он. — Окружная комиссия создана по инициативе Центрального Комитета Бухарской Коммунистической партии… Басмачи все <чце действуют… Враги Советской власти не сложили оружия, наоборот, их становится все больше, и распускать комиссию по борьбе с ними преждевременно! Что до расстрела курбаши Джаббара, то это решение не одного Асада…

Считаю нужным довести это до сведения товарищей. Наряду этим хочу отметить, что Асад Махсум и его люди действительно иногда, ведая о том или не ведая, злоупотребляют своими правами. Нужно умен» разбираться в людях, быть бдительными и прежде всего думать народа и Коммунистической партии выступили еще несколько человек. Одни в защиту Асада, другие против него. Сторонники напирали на то, что он смел, беззаветно предан делу революции и укреплению Советской власти, что жалобы на него продиктованы врагами, и все в таком роде. Последним говорил председатель.

— Думаю, что дело для всех ясное: товарищ Асад Махсум, Исмат-джан и Окилов работали энергично, преданно и смело. Но иногда доходили до крайностей, злоупотребляли своими правами. Курбаши Джаббар заслужил свою участь, но не нужно было так торопиться с расстрелом… Нельзя также вмешиваться в дела города без согласования с ЧК — Это относится и к Кагану, особенно когда дело касается не подданных Бухары. Итак, мое предложение сводится к следующему: распустить нынешний состав Чрезвычайной окружной комиссии, но с тем, чтобы товарищи оставались на этой работе вплоть до назначения новых людей. И пусть они знают, что все наши организации — и Исполнительный Комитет, и Центральный Комитет Коммунистической партии — следят за их деятельностью. Они должны быть бдительными, дисциплинированными, ответственно относиться к делу. И если в ближайшее время они покажут себя таковыми, то возможно, что мы изменим решение.

Хайдаркул, Хакимов, Низамиддин и еще несколько человек голосовали против этого решения, но оно было принято большинством голосов.

Третий вопрос повестки дня посвящен был созданию армии из местного населения.

— Уважаемые товарищи, господа, прежде чем перейти к обсуждению этого вопроса, я предлагаю дать слово редактору газеты «Бухоро ахбори», господину Мухаммаду Сайду, уважаемому литератору. Он прочтет отрывок из своего произведения, который явится как бы предисловием к обсуждаемому вопросу.

Сидевший неподалеку от двери Мухаммад Сайд Ахрори поднялся с папиросой в руке, подошел к столу председателя и стал подле него. На носу поблескивало золотое пенсне, он пристально смотрел на присутствующих до тех пор, пока они не замолчали и не обратили свои взоры к нему. Это был человек небольшого роста, худощавый, смуглолицый, скуластый, большеглазый, нос картошкой. На нем был костюм из прекрасного сукна, на жилетке висела золотая цепочка. Обут он был в английские сапоги на пуговицах, голова не покрыта, редкие с проседью волосы зачесаны назад.

Родом из Туркестана, он некоторое время учился в Турции, отбывал там военную службу, стал офицером, женился на турчанке и привез ее в Бухару. При бухарском правительстве он получил должность редактора первой послереволюционной газеты «Бухоро ахбори». Осуществилось самое большое его желание — он из номера в номер печатал в газете свои произведения. Пессимистические, путанные в идейном отношении, они, видимо, пришлись кому-то по вкусу; не случайно их автору дали слово до того, как перешли к обсуждению важного вопроса.

— «Бесконечная зима…» — начал читать Ахрори и снова посмотрел на слушателей.

Все молчали, ожидая, что будет дальше. Асад Махсум не выносил подобного рода литераторов и поэтов, он изнывал от скуки, слушая их благоглупости. Это сразу видно было по его лицу, он выразительно посмотрел на своих товарищей и тяжело вздохнул.

— «Глубокая зима, — продолжал читать Ахрори, — поникли цветы и ветви деревьев, лужайка в слезах, тьма во всем мире… Но день придет — и оживут увядшие цветы, озаренная жарким солнцем природа снова будет прекрасна… Увы, мне не увидеть ее расцвета, душа моя уйдет в подземное царство, пожелтевшая, увядшая, холодная… О сердце, тебе не знать весны своей…»

Сайд Ахрори поклонился и пошел на место под гробовое молчание слушателей. Через минуту раздались жидкие аплодисменты.

— Это уже напечатано? — спросил Хакимов. За автора ответил председатель:

— Да, в девятом номере «Бухоро ахбори».

— Разрешите мне сказать… — взял слово Хайдаркул. — Вопрос о призыве в ряды Красной Армии местного населения очень серьезен… Его давно пора бы поднять… А занялись им только сегодня. Но позвольте спросить, какое отношение имеет к столь важному делу только что прослушанный нами литературный отрывок, полный «охов» и «ахов», пронизанный безнадежностью? Мы переживаем весну революции, весну нашей жизни, а автор этого отрывка говорит о зимнем мраке, разочаровании… По-моему, не стоило печатать эту вещь, пропагандировать ее просто вредно… Тем более читать ее в исполнительном комитете перед обсуждением вопроса первостепенной важности.

— Вы, значит, не поняли нашей цели! — сказал Усманходжа. — Этот отрывок говорит о том, что может нас постигнуть, если мы не встанем на защиту нашей республики, на защиту весны революции. Что будет, если яростный тайфун сметет с лица земли юные бутоны нашей свободы? Революционная Бухара, наша свободная независимая Бухара подобна весеннему цветку, и, если на него подуют сильные северные бураны, он может погибнуть. Потому так важен третий вопрос нашей повестки дня. Мы должны иметь большую военную силу для защиты нашей родины, для сохранения ее независимости. Конечно, Россия и Туркестан могут нам помочь в этом деле. Но сейчас на Россию со всех сторон наступают белые и иностранные войска… Мы не только не можем просить у нее помощи, но ел ми должны помочь ей силами своей армии. Предлагаю принять этот закон!

В обсуждении вопроса приняли участие несколько человек. Низамиддин, например, сказал, что он не против призыва в армию местного населения, но торопиться не нужно. Народ невежествен, неграмотен… Получив оружие в руки, может направить его против нас. Сначала нужно просветить народ, а потом уж призывать в армию.

На это ответил Хайдаркул.

Нечего бояться народа, сомневаться в нем, — сказал он. — Трудовой народ получил свободу, счастье. Их дала ему Советская власть. Он никогда не направит против нее свое оружие. Народа боится лишь тот, кто не знает, кто далек от него. Большевики всегда с народом, они за припаи местного населения на военную службу, за то, чтобы создана была имеете с нашими воинами единая, объединенная с русской, Красная Армия

— Нет, мы создадим свою армию, — твердо сказал Усманходжа.

— У нас нет оружия, учителей и командиров, — возразил Хайдар-кул. — Хотим мы этого или не хотим, придется прибегнуть к помощи России.

Прения разгорелись. Пришлось в конце концов принять предложение Хайдаркула, так как ясно было всем, что оружия не хватает. Усманходжа шепнул было Муиддинову: а не сказать ли, что оружие можно купить за границей, у немцев или англичан? Муиддинов отнесся отрицательно к этому и посоветовал сидеть тихо и молчать.

— Я очень рад, — сказал, заключая прения, председатель, — такому решению. Поскольку вопрос принят Советом назиров, надо поручить ему создание Военного назирата. На следующей неделе надо установить порядок призыва в армию. В то же время должен отметить, что кое-кто у нас загибает влево. Они считают себя хозяевами положения: революцию, мол, они совершили. Нет, это не так! Бухарская республика не бедна преданными руководителями. Я считаю нужным призвать к порядку товарища Хайдаркула… На заседаниях Центрального Исполнительного Комитета нужно вести себя поскромнее.

— Позвольте и мне… — встал Низамиддин. — Товарищ Хайдаркул сказал, что мы далеки от народа, не знаем его… Назвал Асада Махсума контрреволюционером, Мухаммеда Сайда — вредным пессимистом… Это оскорбительно!

— Да, да! — подал реплику Сайд Ахрори. — Я хоть и не выступал по этому поводу, но решил написать о господах левых уклонистах.

— Я предлагаю этих господ исключить из состава Исполнительного Комитета, — сказал Усманходжа.

Все взглянули на этого приземистого, круглолицего человека. Раньше он был одним из активистов партии младобухарцев. Когда она слилась с партией коммунистов Бухары, младобухарцы провели его в Центральный Комитет, где он и был назначен заведующим орготделом. Он почему-то сразу невзлюбил Хайдаркула и препирался с ним по каждому поводу, стремясь подорвать его авторитет.

— Левые загибы товарища Хайдаркула всем известны. Товарищ Хайдаркул, коммунист, большевик, оказал услуги революции — не спорю… Но это еще не дает ему права охаивать честных людей на таком важном и ответственном собрании. Газета «Бухоро ахбори» отражает и пропагандирует взгляды, установки и решения бухарского революционного правительства. Руководят газетой коммунисты. Значит, все, что там печатается, одобрено ими. Очевидно, он забыл об этом, если решился так выступить. Недопустимо! Я заявляю собранию, что мы обсудим этот вопрос в Центральном Комитете и товарищ Хайдаркул получит серьезное предупреждение.

Снова разгорелись жаркие прения.

Выступление Усманходжи грозило Хайдаркулу исключением из состава Исполнительного Комитета. К счастью, его поддержал ряд товарищей: Хакимов, Аусаидов, Орипов.

Сам Хайдаркул промолчал, он сидел растерянный, подавленный. Зато Асад Махсум торжествовал. Его глаза сверкали от радости, и огоньки, пробегавшие в них, сулили недоброе…

Исполнительный комитет заседал допоздна. Как только вышли из Арка, Хайдаркул, попрощавшись с товарищами, пошел домой один. Ему предстояло пройти кварталы Куш-медресе, Мирдустим и Хиёбон. Похолодало. Небо закрывали облака, вид города наводил тоску. Людей на улице было мало, хотя вечер еще не наступил.

Через мост Равгангарон по направлению к Куш-медресе проходила одна из самых главных улиц города; сейчас она пребывала в запустении, никто ее не подметал, не поливал. Впрочем, и воды в Шахруде не было. Вот и Шахруд! Хайдаркул вспомнил, как некогда, спасаясь от людей мир-шаба, он шел по руслу реки до самого хауза Арбоб… Каких только трудностей и лишений он не испытал!.. Служба в медресе… Сумасшедший дом Ходжа-Убон… Сам притворялся сумасшедшим… Арест, ссылка, Сибирь… И борьба, борьба, научившая многому… Наконец революция! Кто вершил ее и кто стал у власти?! Мирзо Муиддин, Усманходжа, Асад Мах-сум, Низамиддин, Ходжа Хасанбек… Один печется о своих миллионах, другой стремится к высоким чинам, третий ведет разгульную жизнь… А Асад Махсум улещивает: «Милый мой, душа моя», превратил их всех в ослов и ездит верхом. Кто скажет, какую беду принесет он завтра народу? Они знают это и все же оставили его на таком ответственном посту. Досадно, что не было сегодня Файзуллы Ходжаева! Сторонники Аса да составляли большинство. Эти люди могли бесчинствовать, возвести на Хайдаркула любую напраслину, исключить из состава исполкома… Более того, могли даже арестовать. В общем, куда ни кинь, всюду клин.

На улице Куш-медресе с Хайдаркулом поздоровался какой-то человек и милицейской форме, с револьвером за поясом. Чем-то знакомо было его лицо, но Хайдаркул, лишь пройдя порядочное расстояние, вспомнил, что нидел его в миршабхане. Итак, этот человек миршаба стал теперь милиционером, получил в руки оружие. Скажите ему наперекор хоть слово, он пригрозит вам револьвером, отведет в милицию, посадит вместе с ворами-карманниками!

Дойдя до квартала Мирдустим, Хайдаркул невольно повернул к дому Оймулло. Ему захотелось повидать Асо и Фйрузу, отвести с ними душу, прежде чем идти в свое одинокое жилье.

Асо и Фируза только что пришли с работы и готовили на балахане обед. Фируза резала мясо, Асо колол дрова для печки. Хайдаркулу они очень обрадовались.

Я все думала, что мне готовить, — весело сказала Фируза, — с вашим приходом стало ясно.

Ну, только немного шахского блюда, — улыбнулся Хайдаркул.

Добро пожаловать, желанный гость, — сказал Асо, неся в руках охапку дров. — Садитесь, пожалуйста. Я затоплю печь, а Фируза-джан сделает плов.

Не попрекайте за беспорядок в нашем убогом жилище, — скала Фируза. — Руки не доходят до уборки… Рано утром спешим на работу, возвращаемся поздно вечером…

Понятно, ответил Хайдаркул.

— Самовар, наверное, уже закипел, заварите чай, — попросила Фируза Асо.

Когда он принес чай, Хайдаркул ловко резал морковь тонкими стружками, а Фируза чистила рис.

— Вот так-то, друзья, — задумчиво сказал Хайдаркул, беря из рук Асо пиалу, — не зря говорят, что принесший воду унижен, а разбивший кувшин возвышен…

— Как прошло заседание? — спросила Фируза.

— Что ж… неплохо… м-да.

И Хайдаркул коротко рассказал, что там было.

— Интересно, как бы отнеслись к этому Куйбышев и Файзулла Ходжаев, — заметил Асо.

— Думаю, что огорчились бы…

— Разве не в их власти употребить военную силу, прекратить бесчинства Асада Махсума, арестовать его, наконец?!

— Куйбышев никогда на это не пойдет, — веско сказал Хайдаркул. — Он не вмешивается во внутренние дела Бухарской республики. Вот если бы бухарское правительство просило о помощи, то…

— Ну и просите! — воскликнул Асо. — Вы ведь и есть правительство.

— В конце концов придется…

— Беда с этим Асадом Махсумом!..

— Мало сказать беда, — вставила Фируза. — Он колдун! Видели бы вы, как он околдовал Ойшу и ее мать… Вот он и членов исполкома заставляет плясать под свою дудку.

Асо рассмеялся.

— А и правда, я еще не все знаю об Ойше и Раджаб-биби. Так ты говоришь, что Ойша забыла Карима? Своего любимого? — спросил Хайдаркул.

— Она помолилась за упокой его души! — многозначительно ответила Фируза. — Асад ее уверил, что Карим умер. Узнав, что он жив, она едва не потеряла сознание, ночами, наверное, не спит…

— Изменница!

— Не судите так строго! У нее было безвыходное положение. Ойше трудно приходится…

Хайдаркул махнул рукой.

— Ладно, пусть будет так, ей же хуже, Махсум никого, кроме себя, не любит.

— Ойшу он любит! — уверенно сказала Фируза. — Я убедилась в этом. Хайдаркул перевел разговор на другое:

— Карим поправляется. Я получил от него письмо.

— Где он?

— В Самарканде, в больнице… Весной вернется.

— Лишь бы выздоровел, — сказала Фируза и встала, чтобы пойти за пловом.

— Карим, вернувшись, сам разделается со своим врагом, — сказал Асо.

— Если до тех пор Асад Махсум жив будет, — сказал Хайдаркул.

— А кто его тронет, — вставила Фируза. — Такого никакая беда не коснется…

— Правильно говоришь, — поддержал ее Хайдаркул, — плохого никакая беда не коснется… Я устал, друзья мои. Подам в отставку, уйду. Поработал, не довольно ли?

— Хорошо, но раньше я плов принесу, а потом уже подадите в отставку, — улыбнулась Фируза.

Она вышла во двор. Наступил вечер, во мраке светились лишь угольки очага. Прежде чем снять крышку с казана, где варился плов, Фируза протерла блюдо, поставила поближе к очагу, чтобы согрелось, вымыла шумовку… Пусть плов еще поварится, дойдет как следует. Мысли путались, то и дело возвращались к Хайдаркулу. «Устал я, уйду с работы…» — сказал он. Эти слова ошеломили ее, для Асо, для нее Хайдаркул был само воплощение революции. Он научил их жить и бороться за Советскую власть. Он вершит самое справедливое дело на земле. Как же могло случиться, что этот человек, у которого нет другой цели, кроме полной победы революции, хочет уйти с работы? Для него оставить работу — значит умереть! Он одинок: ни жены, ни детей… Ее, Фирузу, своей дочерью назвал, желает ей счастья, полного расцвета в той новой жизни, за которую боролся… Нельзя его оставлять в одиночестве, нужно помочь, поддержать.

Фируза собралась уже снять крышку с котла и выложить плов на блюдо, как кто-то постучал в ворота. Она оставила крышку на месте и, чтобы не обеспокоить Оймулло и ее мужа, поторопилась к воротам. Предварительно выглянула на улицу в окошечко, спросила:

— Кто стучит?

— Это я, апа, Мирак.

Тут появился Асо, сказал, чтобы она поскорее несла плов, а ворота он сам отворит.

Фируза наконец сняла крышку, и во дворе соблазнительно запахло пловом.

— Здравствуйте, апа-джан! — приветствовал ее вошедший во двор Мирак. — Какой вкусный запах! Прямо слюнки текут…

— Ну, если тебе нравится, на, неси блюдо! А вы, — обратилась она к Асо, — расстелите скатерть, разрежьте гранат и подайте редьку!

За едой все только и говорили о плове, похваливали кулинарные таланты Фирузы, а когда покончили с пловом и началось чаепитие, Хайдаркул спросил у Мирака, как здоровье его отца.

— Отец здоров, кланяется вам. Сегодня я ездил к нему, помогал немного… Когда прощались, он мне наказал пойти к вам домой и кое-что передать…

Хайдаркул даже чай отставил.

— Что же это, говори?

Мирак опасливо посмотрел на Фирузу и Асо, как бы не решаясь при них говорить. Хайдаркул понял его взгляд.

Говори, не бойся, они свои люди, при них можно… Мирак улыбнулся с облегчением и, взглядом извинившись перед ними, сказал:

Папа просил передать, что Асад Махсум вернул сегодня басмачам ружья.

Что? — воскликнула Фируза. — Ружья? Каким басмачам? Наверно, людям курбаши Джаббара, — ответил за Мирака Хайдаркул. — Он вроде как для расследования оставил у себя двести самых оголтелых головорезов из шайки Джаббара… А теперь, значит, вооружил их и присоединил к своим людям…

— Что ж, — заговорил Асо, — если они согласны служить нам, это неплохо.

— Нет! — твердо сказала Фируза. — Сайд Пахлаван зря бы не предупреждал.

Хайдаркул призадумался и наконец сказал:

— Да, не зря Асад это сделал… Он понял, что за ним следят и его поведение многие не одобряют. А теперь, укрепив свои военные силы, он не сегодня завтра поднимет восстание против нас.

— Если вы не против, я сообщу в ЧК, — сказал Асо.

— Я пойду сам, — поднялся с места Хайдаркул. — А ты отведи Мирака домой, ночь очень темная.

Фируза выразительно смотрела на Хайдаркула, она словно спрашивала: «Что же теперь будет с нами, что мне надо делать?..»

— В конце концов, схватка с Асадом неизбежна! — уверенно сказал Хайдаркул. — Возможно, что пора пришла… Пойду в ЧК и выскажу все, что об этом думаю. Ведь не один Ходжа Хасанбек там распоряжается. Посмотрим, что будет. Если разговор мой быстро закончится, я вернусь и расскажу обо всем. Фируза, до возвращения Асо пойди вниз к Оймулло: опасно женщине в таком положении оставаться ночью одной. А ты, Асо, поторопись отвести Мирака и — домой!

— Не нужно меня провожать, — залепетал Мирак, я сам… Они устали…

— Не беспокойся! — заверил Асо. — Мне еще нужно поговорить с твоей мамой. Ну, вперед!

Фируза заперла ворота и прошла к Оймулло. Нижняя комната была залита светом, Тахир-ювелир зажег тридцатилинейную лампу и работал, надев очки; Оймулло, тоже в очках, сидела с книгой, читала.

— О, входи, входи, доченька, — радостно приветствовала она Фирузу, глядя поверх очков. — Легка на помине, я только что говорила о тебе и раскрыла Хафиза.

— Хорошо, что пришла, дочь моя! — приветствовал ее и Тахир-джан. — Уж как я тут стараюсь развлечь эту женщину… сколько сказок ей рассказал и забавных историй, ничего не достиг.

Мой беззубый рот только скуку наводит.

— Пошли вам бог здоровья! Я бы давно пришла, да у нас был дядюшка Хайдаркул.

— Ушел уже?

— Да, ушел… и Асо тоже.

Фируза подсела к Оймулло, и та заметили, что молодая женщина чем-то взволнована, что мысли ее далеко, но ни о чем не спросила, — пусть успокоится.

— Ходжу Хафиза называют знатоком сокровенных тайн, — сказала Оймулло. — Ты вошла, когда я начала читать вот эту газель. Послушай!

Ты сорвала внезапно покрывало, что это значит? Ты, пьяная, из дому убежала, что это значит?

Царицей стала среди красавиц, приманкой взглядов, Но до конца ты все же не узнала, что это значит.

Два ветерка-соперника играют в кудрях душистых, А ты на них не сердишься нимало, что это значит?

Загадку губ раскрыла речь, а пояс — загадку стана. Но меч ты из-за пояса достала, что это значит?

Фируза поняла тайный смысл газели и намек Оймулло. Она опустила голову, говоря:

— Конечно, Хафиз знаток сокровенных тайн, но не каждый это понимает. Для того чтобы понять его толкование, нужна такая проницательность, какой обладаете вы, Оймулло!

— Ну, если я такая, расскажи, что произошло. Отчего ты расстроена?

— Ничего, — замялась Фируза, но тут же решила рассказать о неприятных вестях, принесенных Мираком.

— Не знаю, чем дело кончится! — заключила она свой рассказ.

— Хорошо кончится! — заверил Тахир-ювелир.

— Дай бог, — подхватила его слова Оймулло. — А ты не тревожься, не принимай так близко к сердцу. Люди, сокрушившие эмира, его трон и корону, не станут подвластными Асаду Махсуму. Его постигнет судьба эмира, если он не опомнится и не поймет, что затеял! Так будет, ты не беспокойся, у тебя и без того много хлопот… Одна дочь под сердцем, пятнадцать дочек в клубе!..

— Почему дочь под сердцем? — перебил, смеясь, Тахир-ювелир. — А если сын? Конечно, сын!

— Кто бы ни был, пусть будет счастлив! — сказала Оймулло. — И за дядю Хайдаркула не волнуйся, он революционер, большевик, не так-то легко его сокрушить! Хочешь, я погадаю по книге Хафиза…

Так, задушевно беседуя с Оймулло, Фируза совсем успокоилась…

Тем временем Хайдаркул, обуреваемый тревожными мыслями, шел в ЧК.

Прежде всего он хотел проверить, известно ли там то, что передал Мираку отец. Затем надо объяснить Ходже Хасанбеку поведение Асада Махсума; вооружив басмачей, он как бы бросал вызов своим противникам; это первый ответный шаг на нынешнее решение Центрального Исполнительного Комитета.

Нельзя пройти мимо этого! Не сегодня завтра Асад Махсум сядет всем на голову, и тогда бороться с ним будет гораздо труднее.

Ходжи Хасанбека в ЧК не оказалось. Хайдаркул пошел к Федорову. Тот беседовал с заведующими отделами.

— Входите, товарищ Хайдаркул, — сказал Федоров. — Знаете ли вы, какие у нас новости?

— Нет! — рассеянно ответил Хайдаркул, думая о своем.

Ходжу Хасанбека наконец сняли с работы, он совсем не справлялся.

Ну? Поразительно! Кто же назначен на его место? Алимджан Аминов. Но он еще не приступил к работе. Хайдаркул воспрянул духом. Безнадежность, охватившая его на заседании исполкома и особенно при известии о басмачах, рассеялась. Подуло совсем другим, благоприятным ветром. Хоть и далекая, но перед ним забрезжила надежда.

— Да, неожиданно! — сказал он. — Какому же умному человеку обязаны мы этим? Кто первый ступил на этот путь? Наверное, решено было в Совете назиров?

— Да! Вы вчера отсутствовали, нам сказали, что вы заняты делом Махсума. А тут шло внеочередное заседание ЦК… Все сошлись на том, что старик не справлялся с этой работой… И самому трудно, и дела в беспорядке.

— Аминов справится… товарищ Федоров, вы знаете, какое решение принял вчера исполком?

— Знаю.

— После этого Асад Махсум отдал оружие басмачам!

— Знаю и об этом, только что сообщили… Но еще десять дней назад Махсум сам сюда приезжал, говорил с председателем, советовался как быть. Потому мы не возражали.

— Неужели дали согласие?

— А что было делать? Советовали, чтобы он всех проверил, испытал, ненадежных отсеял…

— Он, конечно, заверяет, что так и сделал?..

— Наверняка.

— Это неправда! Проверку надо было проводить при участии чекистов.

— Я предлагал, но председатель поручил все ему, выразил полное доверие.

— Плохо дело! Кто знает, с какой целью вооружил он басмачей, собрал и держит при себе отъявленных контрреволюционеров? Боюсь, как бы в один прекрасный день не повел их на нас.

Федоров молча покачал головой. Так же, как и Хайдаркул, он сомневался в Асаде Махсуме, но не мог себе представить, что тот поднимет восстание против Советской власти.

— Не думаю, чтобы Асад Махсум замыслил выступить против нас. Он просто самовлюбленный, чванливый, высокомерный человек, к тому же не лишенный авантюризма.

Мы обязаны следить за ним, сбивать с него спесь.

— Как же вы собьете, если он так самоуверен?

— В этом и состоит трудность нашей задачи.

Оба помолчали. Хайдаркула расстроил разговор. Совершенно уверенный, что Асад Махсум враг, он не имел в руках никаких доказательств, которые могли бы убедить в этом Федорова. Какой же ловкий, хитрый и тонкий враг этот негодяй, если провел даже такого человека, как Федоров. Все потому, что в Центральном Исполнительном Комитете отнеслись небрежно и легкомысленно к делу Махсума. Говорят, что он груб, вспыльчив, дерзок, самонадеян, заносчив, — и оставляют на посту. Где логика? И что делать? Надо найти неопровержимые улики, иначе приходится молчать…

Федорову Асад Махсум импонировал своей храбростью, боевитостью; он считал его преданным революционным борцом. Как жаль, что его недостатки снижали эти хорошие качества. Хайдаркул утверждает, что его поведение может привести к тяжелым последствиям. «Что же делать?» — думал он, а Хайдаркулу сказал:

— Я посоветуюсь с новым председателем и завтра же поеду в загородный Дилькушо. А потом сообща подумаем, как на него воздействовать.

— Хорошо, спасибо, — сказал Хайдаркул, поняв, что разговор окончен.

Когда он вышел на улицу, то увидел, что от Сесу идет свадебная процессия. Видно, жених из богатой семьи — много людей сопровождало его. Впереди несли четыре факела. За ними шли музыканты с барабаном, зурной и карнаем, под музыку тут же приплясывали танцоры. Оглашая улицу веселыми криками, бежали ребятишки. Жених шел в окружении дружков. Процессию замыкали музыканты, а затем следовала беспорядочная толпа любопытных. Все были веселы, беззаботны, поглощены происходящим. Ни у кого и в мыслях не было, что им грозят козни какого-то Асада Махсума. Жениха волновало предвкушение брачной ночи, когда он впервые увидит лицо своей жены; его радовала многолюдная пышная свадьба. Его друзья рады были погулять на ней, надеясь, что и у них когда-нибудь будет такая. Родители гордились тем, что смогли устроить богатое свадебное торжество своему сыну.

Пусть радуются и наслаждаются жизнью! Кто знает, как скоро на смену мирному веселью придут мрачные дни кровавой борьбы…

Свадебная процессия прошла, и Хайдаркул направился в Центральный Комитет партии.

В своем кабинете он нашел на столе свежую почту, газеты и быстро их просмотрел. Затем, отдохнув немного и обдумав все еще раз, пошел в приемную секретариата. Там был только Акчурин, к нему-то Хайдаркул и зашел.

Насчет Асада Махсума Акчурин придерживался того же мнения, что и Хайдаркул.

— Жаль, — сказал он, — что в исполкоме так отнеслись к нему. Я думал, товарищ из ЦК поведет себя более решительно. Асадом Махсумом надо заняться вплотную, все время следить за его действиями, не предоставлять самому себе.

— А как это сделать?

— К нему должен быть приставлен комиссар от ЦК, который был бы в курсе всех дел и когда надо осаживал.

Только усмиренный Асад Махсум может быть нам полезен. Человек с таким характером, как у него, в любую минуту может оступиться, свернусь с прямого пути…

— Сомневаюсь, допустит ли он комиссара к своей особе… А если и допустит, то вряд ли будет его слушаться. Вы ведь знаете Асада!

— Все зависит от человека, который займется этим… Не всякий, конечно, сможет на него воздействовать. Самый подходящий человек, по-моему, вы!

— О нет! — воскликнул Хайдаркул. — Со мной Асад не поладит ни на этом, ни на том свете. Не стоит и думать об этом.

А в том и состоит ваша задача, чтоб ладить с ним. Я говорил и с другими о вас, все со мной согласны. Если бы вы не пришли сейчас, я сам послал бы за вами.

Из разговора Хайдаркулу стало ясно, что в ЦК уже давно обратили внимание на поведение Асада Махсума. Идея приставить к нему комиссара весьма удачна. Но Хайдаркул не может им быть. Слишком остра к нему ненависть Асада, особенно после его выступления на заседании исполкома.

— Что говорить, мне весьма приятно мнение секретариата обо мне… Я согласен с вашей мыслью насчет комиссара при Асаде Махсуме, но я им быть не смогу. Повторяю, он со мной не поладит.

Акчурин категорически настаивал:

— Поладит! Если же нет, мы его снимем. Завтра вместе поедем к нему, созовем срочно всех, и на заседании я объявлю о вашем назначении.

Хайдаркулу больше нечего было сказать, он попрощался и ушел.

«Как же это все получилось?» — спрашивал он сам себя, крайне удивленный, очутившись на улице, безлюдной и темной в этот час. Углубленный в свои мысли, Хайдаркул ничего не замечал. Свет редких фонарей, зажженных перед учреждениями, не рассеивал тьму. Тишину изредка нарушали звуки трещотки. Особенно мрачной выглядела улица Бикробад, протянувшаяся под холмом, на котором расположено было кладбище. Ни одного фонаря, ни единого человека! Над длинной стеной, отделявшей улицу от кладбища, возвышались, вплотную друг к другу, могильные холмики. Страх охватывал каждого, кто проходил мимо них, и все убыстряли шаг. Хайдаркул, наоборот, приостанавливался, поминая любимых, низко кланялся их чистым душам, так и не познавшим счастья на земле. Его несчастные жена и дочь погибли из-за жестокого бая А сейчас его племянница, юная, нежная, в руках человека, который якобы служит революции, а на деле — только своим прихотям. Несчастная Ойша! Фируза говорит, что он завоевал Ойшу пламенной любовью…

Даже умницу Фирузу убедил! Но трудно поверить в это: злой, коварный, самовлюбленный человек не умеет любить. И Ойша и ее мать в плену, в обагренных кровью руках.

Удрученный этими мыслями, Хайдаркул дошел до дому. Он зажег лампу и, глубоко вздохнув, огляделся. Да, это все та же комната, где жила когда-то рабыня Дилором, та самая, где справляли свадьбу Фирузы и Асо… Тот же домик и та же комната… Теперь в ней появились старенький, вытертый ковер, железная кровать, стол, стул… Комната приняла обжитой вид.

Хайдаркул снял шинель, повесил на гвоздь, из чайника, стоявшего в нише, налил в пиалу холодный чай, выпил, разделся и лег на кровать. Хотел почитать газету, но не мог сосредоточиться, разные мысли одолевали его. Ведь он так и не дал точного ответа Акчурину. Как будто и не отверг его предложения, и не принял окончательно… Решил завтра снова поговорить об этом, рассказать о всех своих сомнениях, объяснить, почему не сможет работать с Асадом. Да, но ведь этот вопрос обсуждался уже на секретариате, там и решили, именно его наметили в комиссары. Разве может он, преданный член партии, не выполнить ее приказа?! Ничего не поделаешь, придется работать с Асадом. А может, оно и к лучшему, может, он убедится, что его подозрения напрасны и у Асада просто дурной характер… Или, наоборот, ему в руки попадут такие улики, которые помогут разоблачить Асада до конца. Неприятно работать с этим человеком, зато многое удастся выяснить.

Конечно, придется временно оставить это жилье и поселиться в загородном Дилькушо. Может быть, у Сайда Пахлавана? Нет, нельзя, там надо быть с Саидом в официальных отношениях. С его помощью наладить связь с рядовыми и начальниками отрядов войска Асада. Много выдержки и терпения понадобится для этого… О сестре и племяннице затевать разговора не станет, пока Асад сам не заговорит. Исподволь будет осуществлять свою главную задачу, организует партийную ячейку, вовлекая в нее все больше людей.

С этой мыслью Хайдаркул уснул, но и во сне его тревожил беспокойный образ Асада Махсума.

Той же ночью Ойша долго не спала, она ждала мужа. На душе было смутно и грустно. Разговор с матерью не клеился, старуха за день устала, хотела спать и, с трудом перемогаясь, отвечала на вопросы дочери. Наконец, не выдержав томительного бодрствования, сказала:

— Ну, дочка, поздно уже, ложись! Вздремнешь немного до прихода мужа. Я головы не могу поднять, так спать хочется…

— Погодите, — сказала Ойша, что-то припоминая, — я хотела спросить у вас: если снится не муж, а кто-то другой и целует, что это значит?

— Неужто тебе такое приснилось? — удивилась мать.

— Да. Вчера ночью.

Ваш зять поздно пришел. Я вздремнула… Вдруг вижу — Карим, ну, как живой, нарядный, в новом костюме, смеется, сияет… «Ойша, говорит, ты по мне не соскучилась?» — «Соскучилась», — говорю. «Пойдем тогда». Взял меня за руку и потащил не то в цветник, не то в сад… «Знаешь лекарство от тоски?» — спрашивает. «Нет», — говорю. Тогда он оглянулся по сторонам, крепко обнял меня, поцеловал в щеку. Я тоже обняла его и поцеловала. Тут вернулся Махсум, и я проснулась…

Старуха всполошилась, екнуло сердце, сна как не бывало.

Вспомнила Карима, — продолжала Ойша. — А Махсум что-то стал равнодушнее… Возвращается домой поздно ночью, днем никогда не заходит. А раньше? Каждый час появлялся, с ума сходил.

Работы много, — хотела успокоить дочь Раджаб-биби. — Занятые люди обо всем забывают. Ты не обижайся, он тебя любит. И сон твой к добру. Чужого мужчину увидеть — значит мальчика родить, говорят. Послал бы тебе бог мальчика, похожего на Карим-джана!

Хотелось бы знать, как здоровье Карима.

— Наверно, поправился… Хорошие врачи вылечат!

— Вернулся ли он в Бухару?

— Не знаю… Но где бы ни был, всюду он лучше всех!

— Ох, хоть бы Фируза навестила нас еще разок… С ней легче на душе становится. Я так здесь одинока.

А я как соскучилась по брату! От него ни весточки. Неужели так и Будут они вечно враждовать?..

Да, но видать конца!.. Что поделаешь? А вы, мама, идите спать. Ипджаб-биби пошла к себе, а Ойша сидела, погруженная в невеселые мысли. Весть о том, что Карим жив, потрясла ее до глубины души, взбудоражила все чувства. Ее мучило раскаяние, преследовало сознание своей вины. Ей казалось, что она упала в бездну, из которой выбраться невозможно. Асад Махсум заметил, что она сама не своя, и однажды, лаская ее, сказал:

— Ты стала какой-то рассеянной, совсем другая. Может, разлюбила меня? Скажи, что случилось?

Да, он не ошибся, она стала совсем другой. Раньше ласки его восхищали ее и радовали, теперь она больше не верила в их искренность. Не он ли, Асад, заверил ее, что Карим убит? А это оказалось ложью! Так может ли она после этого верить его льстивым словам, его ласкам?! До нее и раньше доходили от служанки слухи о его жестокости, о том, что он истязал и мучил невинных людей, собственноручно убивал их. А потом ночью приходил к ней и этими самыми руками, залитыми кровью жертв, обнимал и ласкал ее. Жестокий человек!

Ойша сказала об этом матери, но та старалась успокоить: «Кто знает, правду ли говорит служанка о невинных жертвах? Ведь он назначен на свой пост бухарским правительством для борьбы с басмачами…

Тут не обойдешься без крови… Не забывай, что твой муж — военный человек и действовать приходится по-военному. Помнишь, как говорил мудрый шейх Саади: «Либо не дружи с вожаками слонов, либо приспособь свой дом для слона». Ты должна быть в мире с мужем, верить только ему, а не слушать все эти разговоры и сплетни… Он предан тебе, ни тебя, ни меня никогда не обижает. Это ли не счастье? Так что не расстраивайся, не горюй!..»

Увещевания матери действовали благотворно. Конечно, иного выхода нет. Нужно покориться судьбе, спасибо и на этом! Но что ей делать, как себя вести, если в один прекрасный день она лицом к лицу встретится с Каримом? Как он любил ее! Они дали обет быть верными друг другу. И если скажет: «Вероломная, ты нарушила свой обет!» что она ему ответит? Пусть земля расступится под нею и поглотит, чтобы скрыть ее стыд и позор!

«Ох, Карим, Карим-джан, забудь меня, не вспоминай о прошлом! Я не достойна тебя, благородного, чистого. Я только жалкая женщина, беззащитная, слабая, безвольная… Я лишь жена — игрушка в руках сильного, властного мужчины, искусственный цветок бел аромата… Слышала я, что Советская власть дала женщинам свободу, что женщины могут открыть лицо, говорить с кем угодно, выступать на собраниях, работать наравне с мужчинами… Все это не для меня… Я только жена, слабая, как горсть перьев, дуньте — и нет их, улетели… Я жена — горсть перьев… Я жена — горсть перьев… Я жена — горсть перьев!..»

Под ритм этих слов Ойша уснула и не знала, долго ли спала, когда в комнату вошел Махсум. За окном еще была тьма, а в комнате, недалеко от двери, горела лампа. Махсум молча сел на край кровати и тихо начал раздеваться.

— Который час? Что, уже утро? — спросила сонная Ойша.

— Я разбудил тебя? Еще рано. Спи!

— Я только недавно заснула… все сидела, ждала вас. Вижу, долго нет, подумала уехали куда-нибудь, и легла. Чайник я закутала, горячий… Съедите что-нибудь? Есть холодное мясо.

— Нет, я устал, есть не хочу. Отдохнуть в твоих нежных объятьях, все позабыть… вот о чем я мечтаю.

— Отчего вы так устали? Разве у вас нет помощников?

— В особо важных делах я должен сам разбираться. Враги не прекращают действовать; если проявим хоть минутную слабость, они нас подавят. Но ничего, потерпим, скоро уже. Покончим с ними, войдем в Бухару и — довольно с меня кочевой жизни! Возьму большой дом, заведу там все по своему вкусу. Там будет большой роскошный зал для приема гостей. У самого эмира закружится голова, когда увидит. Каждый день будут пиры, празднества, забавы, музыка. Я вижу, ты заскучала здесь одна.

А у меня нет времени тебя развлекать.

— Нет, нет, — залепетала Ойша, — я не скучаю. Только мама соскучилась по дядюшке Хайдаркулу… Вот если бы вы с ним помирились!

Асад Махсум призадумался: а почему бы действительно не помириться? Предлог хороший — желание жены и ее матери. Дело его еще не окончательно готово, джигиты курбаши еще ненадежны, а с Хайдаркулом лучше быть в хороших отношениях.

— Да сам-то твой дядя Хайдаркул… — начал он и замолк, ложась в постель. Укрывшись стеганым одеялом, продолжал: — Сам Хайдаркул не хочет мириться. О, если бы он перестал со мной враждовать! Ведь никаких для этого причин… Я всей душой хочу мира, готов поклониться ему в ноги, в дугу согнуться перед ним!

— Зачем так?.. Дядя скромный человек… Но вот с какой стороны к нему подойти? Хорошо бы, мама стала посредницей между нами, ее он послушается, он ведь младший брат… Позвольте маме пойти к нему.

— Хорошо, если не будет другого выхода, так и сделаем, — сказал Асад, засыпая. И вскоре раздался его мерный храп.

Поздним утром, когда он вышел во двор, к нему подошел Сайд Пахлаван с неприятным сообщением:

— Басмачи не явились на утреннее учение. Как их ни уговаривали, не помогло… Наим ругался, ругался… Пришлось отпустить командиров.

Асад привычным жестом схватился за бороду.

— Во-первых, не называй их басмачами, они — джигиты, новобранцы. Во-вторых, Наим поступил необдуманно, отпустив командиров. Нужно было заставить явиться на занятия… Любыми средствами!

— Передам!

— Где Окилов?

— Ждет вас в мехманхане.

В мехманхане Асад дал полную волю гневу.

— Почему допустили, чтоб сорвались занятия? — орал он. — Где вы были? Что, нельзя было расстрелять парочку непослушных?! Все вы бездельники, ротозеи!.. Дашь им потачку — на голову сядут, верхом на вас ездить будут, как на ослах… Немедленно гоните всех на занятия! Пусть побегают два часа без передышки…

Вы должны следить за всем.

Наим ничего не сообщил мне… А я другими делами был занят.

Какие еще дела?! Это самое главное, неотложное дело. Разве дела поважнее?!

Неть, председатель! — веско сказал Окилов, глядя смело Асаду. — Есть!

Асад, гневно дернув плечом, сел за стол.

— Докладывайте!

— Звонил Низамиддин, сообщил, что через полчаса вместе с ним явятся Акчурин и Хайдаркул. Все члены комиссии и командиры войсковых частей должны присутствовать на чрезвычайном собрании…

— Какое еще собрание? Не пора ли оставить нас в покое?!

— Я привел в порядок бумаги, — продолжал Окилов, — послал Исмат-джана в казарму — проверить, все ли там у ребят в порядке, и к командирам — с приказом явиться на собрание. Сам секретарь партии пожалует, шутка ли?

— Пусть едет, пусть, — раздраженно сказал Махсум. — Но что мы скажем о недавно появившихся джигитах?

— Скажем, что они сами просили об этом. Я послал Исмат-джана, он предупредит их, научит, что говорить.

— Нужно сказать, что их меньше, чем на самом деле, — сотня джигитов из бедняков, и все.

— Хорошо!

Никто в загородном Дилькушо и не догадывался, зачем едут к ним столь ответственные товарищи. Подчиняясь приказу, к одиннадцати часам утра на большой террасе и во дворе собралось десятка три командиров войск Асада и начальников из банды курбаши. Ждать пришлось недолго. Подъехал фаэтон, и из него вышли Низамиддин, Акчурин, Хайдаркул. Сам Асад Махсум вышел к ним навстречу и вместе с Исмат-джаном и Оки-ловым провел их в мехманхану.

— Пусть войдут и командиры, — сказал Акчурин.

— Отдохните немного… Выпейте чаю… — предложил Асад.

— Чай? Пожалуйста! Вот мы и начнем разговор за чаем, — сказал Низамиддин.

По его лицу Асад понял, что он очень волнуется.

— Товарищ Окилов, — сказал Асад, — распорядитесь, чтобы Наим ввел джигитов, а дядюшка Сайд похлопотал о чае.

Через несколько минут вошли военачальники и расселись на ковре. Сайд Пахлаван поставил перед гостями чай и поднос с угощением.

— Дорогие братья, — ласково заговорил Асад, обращаясь к присутствующим — к нам пожаловали высокие гости. От Центрального Комитета партии коммунистов прибыл сам ответственный секретарь товарищ Акчурин…

Поприветствуем его и выслушаем, что он нам скажет.

— А здесь тепло, оказывается, — сказал Акчурин, снимая шинель. — Без шинели как-то свободнее себя чувствуешь, а у нас сегодня — свободный разговор. — Он приветливо улыбнулся.

Улыбка была редкой гостьей на губах этого высокого худощавого человека.

— В этом доме, где мы сейчас находимся, всего несколько месяцев назад жил эмир Алихан. Он и его приспешники сосали кровь из народа. Наша красная революция прогнала эмира, его трон и корону сровняла с землей… Трудящийся народ получил желанную свободу, возможность самому решать свою судьбу. Но враги революции не успокоились, строили козни и создавали помехи строительству новой жизни. Для борьбы с ними Советская власть, помимо отрядов милиции и народной охраны, создала еще Чрезвычайную окружную комиссию по борьбе с басмачами, н которой вы, друзья, товарищи, и работаете. Организация эта работала весьма успешно. Но проверочная комиссия выявила и ошибки и недочеты В связи с этим Центральный Комитет партии коммунистов решил оказывать постоянную помощь Чрезвычайной комиссии и по возможности укрепить ее состав. Сегодня с нами приехал товарищ Хайдаркул, назначенный к вам комиссаром. Активный революционер, преданный партии коммунист, человек с большим жизненным опытом, политически высокограмотный, он как нельзя лучше подходит для этой работы. Работая с ним, вы добьетесь больших успехов, изживете многие недостатки.

Акчурин остановился на ближайших задачах комиссии, мерах по укреплению Советской власти и на этом закончил свое выступление.

Хайдаркул попросил слова.

— Дорогие братья, — начал он, — по своему возрасту я не очень гожусь для этой работы, но Центральный Комитет думает иначе, значит, спорить не приходится. Что такое комиссар? Комиссар ведет политическую и партийную работу в армии, помогает советом. Наша Красная Армия — революционная армия. Она защищает свободный труд советских людей, возможность спокойно строить новую жизнь. А тех, кто мешает этому, она уничтожает. В процессе борьбы она приобретает все больший опыт, делается все организованней…

Всему этому помогает комиссар. Трудная работа, но я уверен, что все собравшиеся здесь мне помогут и мы сообща выполним нашу задачу.

К этому же призвал, хоть и очень вяло, выступивший после Хайдаркула Низамиддин.

Наконец взял слово сам Асад Махсум. Он был очень раздражен и обозлен, но внешне никак этого не проявлял, даже улыбался.

— Очень рад иметь помощника и даже нескольких… Ведь две головы лучше одной, а четыре лучше, чем две. Было нас трое в комиссии, теперь станет четверо, и очень хорошо! Но, товарищ Акчурин, позвольте остановиться на двух вопросах…

Асад помолчал, глядя на Акчурина.

— Пожалуйста!

— Первый вопрос: я не обидчив, но объясните так, чтобы я понял, почему Центральный Комитет вдруг решил приставить к нам комиссара? Как это понять? Неужели подорвано доверие к Окружной комиссии, за несколько месяцев проделала такую большую работу?

Асад умолк.

— Ответить на этот вопрос или сразу на оба? — спросил Акчурин.

— Ответьте, пожалуйста, на этот.

Низамиддин сидел ни жив ни мертв от страха. Зная запальчивость Аса-да, он боялся скандала, да еще в присутствии стольких людей, а Акчурин шутить не любит, может придраться к случаю и снять с работы. Как предупредить это, успокоить Асада, призвать к порядку?.. Невозможно, он сидит слишком далеко.

Комиссар назначается вовсе не потому, что потеряно доверие к вам, — сказал между тем Акчурин. — Если бы доверие было потеряно, то меры были бы иные… В данном случае мы хотим облегчить ваш труд. Носимые и политические комиссары теперь, как правило, всюду.

— Спасибо, что разъяснили… Значит, таково правило, хорошо. Второй вопрос заключается в следующем. Удобно ли товарищу Хайдаркулу быть при мне комиссаром? Все мы его хорошо знаем и очень уважаем, но мы с ним состоим в семейных отношениях, причем настроены друг против друга… Как же нам вместе работать?

— Я отвечу вопросом на вопрос: вы тоже относитесь к товарищу Хайдаркулу враждебно?

Асад призадумался, а потом сказал:

— Я?.. Нет!

— А если так, то и он вам не враг Не правда ли, товарищ Хайдаркул?

— Так! И прежде всего потому, что я не смешиваю личные дела с общественными. Наши разногласия касаются государственных и общественных дел. Если Асад Махсум будет энергично работать на пользу нашего общего дела, мы несомненно станем друзьями.

— Ну, значит, вопрос разрешен, — сказал Акчурин. Вы хотите еще что-то сказать? — обратился он к Асаду.

— Да, я хочу сказать, что товарищ Хайдаркул хорошо знает меня, мой характер… Если мы найдем общий язык, я с радостью буду ему подчиняться. Но если каждый мой поступок, мои предложения вызовут несогласие с его стороны, то я предупреждаю в вашем присутствии, товарищ Акчурин, что вряд ли смогу сдержаться…

Низамиддин рывком поднял руку и заговорил наставительно:

— Это не дело. Мы ведь здесь не делим наследство вашего отца. При чем тут ваш характер?! Вам придется работать вместе, один раз вы его убедите, как лучше действовать в том или ином случае, другой раз он вас убедит… Но если вы будете все время препираться, то это только на руку нашим врагам, они улучат момент, нападут внезапно и принесут немалый вред. Поэтому знайте, что с сегодняшнего дня у вас есть опытный помощник в деле воспитания ваших воинов, их политического просвещения… А это сейчас очень важно.

— Как смотрят на это командиры? — спросил Акчурин.

— Да, говорите! — оживился Асад, обращаясь к сидящим ближе к двери Наиму, Шакиру, Орзукулу, Ахмеду.

Первым откликнулся Орзукул:

— Да что сказать, правительству видней, оно поступает мудро. Мы довольны.

— Если наш хозяин согласен, то и мы полностью согласны, — сказал Наим.

— Вот и хорошо! Значит, разговор окончен, — сказал Акчурин. — Итак, с этого дня товарищ Хайдаркул приступает у вас к работе в качестве комиссара. Отведите ему рабочее место, создайте благоприятные бытовые условия. Обо всем сообщим в Центральный Комитет. Если в чем будет нужда, обеспечим всем необходимым. Мы не сомневаемся, что в скором времени будут изжиты все недостатки и ваше дисциплинированное войско вольется в ряды доблестной Красной Армии.

Совещание кончилось. Командиры ушли. Приехавшие из города стали обсуждать вместе с Асадом Махсумом и его приближенными ближайшие дела и задачи.

Глава 11

Прошла зима, кончилась лютая стужа. На смену ей явилась красавица весна и стала владычицей земли, неся тепло и радость. Это была первая весна в свободной Бухаре. Впервые видела она свободных дехкан, трудящихся на своей земле, обильно орошенной водой канала, принадлежащей ныне равно всем. Увидела она и закрытые двери опустевшей подземной тюрьмы, где еще так недавно томились ни в чем не повинные люди, подвергавшиеся жестоким пыткам. Регистан стал местом народных гуляний.

Снега в тот год выпало мало; потому-то при сильном и стойком морозе долго-долго держались обледенелые кучки снега, ставшего грязно-серым от пыли. Но весна растопила их.

По вечерам нередко сгущались темные дождевые тучи, часто-часто сверкала молния, гремел гром, первые крупные капли дождя предвещали ливень. Разразившись, он быстро проходил, ласковый, приятный ветерок разгонял остатки туч, зажигались звезды. По утрам они исчезали с первым золотым лучом солнца. В чистом, омытом дождем лазурном небе затевали веселую игру ласточки.

Улицы Бухары оглашались призывными возгласами продавцов сума-лака. «Аромат весны — сумалак, хорош для еды — сумалак, на завтрак вам — сумалак…»

На улицах полно ребят, играющих в чижика, в пятнашки… А иные уже купаются в хаузе.

Весна и в доме Фирузы. Она родила красивую девочку, названную Гульбахор. Это имя дала ей Оймулло Танбур. Счастью Фирузы и Асо не было границ, они просто дрожали над ребенком. Сорок дней после родов Фируза, как и полагалось, не выходила из дому. Когда кончился этот срок, она пошла в баню, вымылась с наслаждением. Вечером того же дня она и Асо долго обдумывали, во что обойдется им прием гостей, который решили устроить по случаю рождения ребенка. Гульбахор спала, а они тихо беседовали. Как ни судили, как ни рядили, все равно получалось, что, заложи они и душу, и тело, и все свое достояние, им не по средствам устроить большой пир.

— А кому это нужно? — сказала разумная Фируза. — Сейчас трудное положение, все дорого, у нас нет запасов… Зачем залезать в долги? Пригласим самых близких друзей, угощение будет скромное… А придет время, появится возможность, мы снова соберем гостей, уже побольше, и прием устроим побогаче.

На этом и порешили. На балахане в день встречи друзей собрались мужчины — Хайдаркул, Сайд Пахлаван, Карим и еще несколько приятелей Асо. На женской половине дома были учительницы женского клуба, ближайшие соседки, подруги Фирузы и, конечно, Оймулло Танбур, это женское общество.

— Гульбахор очень ревнива, — говорила она, держа на руках запеленатую девочку. — Она ревнует отца к матери, требует, чтобы и он возился с ней… Потому и в люльку не пожелала лечь, подняла крик: «Бросьте все, только на меня глядите! Я приказываю, а не послушаетесь, вам же будет хуже!»

— Да, — подхватила Фируза, — из-за этой крикуньи я забросила все дела в клубе. Ну скажите, — обратилась она к учительницам, — как там, все в порядке?

— Слава богу, — откликнулась одна из учительниц, — ваша заместительница хорошо работает, старается… Приехала еще одна, из Турции… Как звать-то ее… Ах да, Хусниддинова… Она учит девушек вышивать, убирать… Только очень плохо говорит, язык у нее заплетается… Оймулло даже стишок о ней написала, не читала еще вам?

— Нет!

Фируза удивленно смотрела на нее.

— Времени не было, — улыбнулась Оймулло. — Ее речь тяжела, неуклюжа… турецкий язык трудный. А она смеется над нашим, говорит, что мы вообще без языка, раз не знаем тюркского. Меня это задело, и я написала стихи. Они еще не закончены, если найду время, напишу еще две-три строфы…

— Интересно, — живо сказала Фируза, — завтра же пойду познакомлюсь с ней.

— Ее муж Сайд Ахрори, — сказала одна из учительниц, — редактор газеты, вот она и важничает.

— Да она и сама важная особа, не только муж ее, — сказала другая. Так вели беседу женщины, а тем временем на балахане все слушали

рассказ Карима.

— Врачи и не надеялись меня спасти… Мне это после рассказали… «Этот юноша не поправится, увы, и кончит свои дни в больнице…» Я этих разговоров не слышал, а сам себе говорил: «Ладно, вылечусь, все будет хорошо!» И вот, на мое счастье, явился новый врач, пожилой, многоопытный… Осмотрел он меня внимательно, выслушал, улыбнулся и говорит: «Поздравляю». Я от одних этих слов сразу ожил. Неужели правда? Неужели вернусь в Бухару, увижу друзей?

О счастье, помоги! Прощаясь, врач спросил, как это со мной произошло. Я рассказал без утайки о моей любви, увядшей, не успев расцвесть, обо всем рассказал, а он рассмеялся и спросил, сколько мне лет. Узнав, что только двадцать два, утешил: «У тебя все еще впереди, будешь счастлив! Но для этого нужна вера в себя, в свои силы, скажи «прочь» отчаянию!» Примерно это же говорили мне и другие, но почему-то именно его слова подействовали на меня ободряюще, я поверил ему до конца. Никакие лекарства не помогали мне гак, как его мудрые наставления. И вот я среди вас.

— Как мы все рады видеть тебя здоровым, ласково сказал Хайдар-кул. — Чего только не приходится испытать молодому человеку! Настоящий мужчина не теряется ни при каких обстоятельствах. И добивается своего. Забудь о тяжелом, смело гляди в будущее, тебя ждет счастье.

— В Самарканде хороший климат, много воды, фруктов, вкусный хлеб и славные люди, — сказал Тахир-ювелир. Был я там однажды… в год войны суннитов и шиитов… Там ювелиры хорошие. Да ты, наверное, все посмотрел и сам все это знаешь. Но Бухара — твоя родина. Соскучился?

— Мало сказать соскучился! Когда я весной немного окреп, врачи разрешили мне гулять по городу. Да, правда, в Самарканде хороший климат. Мне предлагали там работу. Но в Бухаре столько друзей, к которым я стремлюсь всем сердцем, вот и вернулся.

— Будешь работать на прежней службе? — спросил Сайд Пахлаван.

— Я как-то еще не думал об этом.

— Его служба уже известна, — улыбнулся Асо. — Он будет работать со мной. Но пока пусть еще отдохнет дней десять.

— Ну, конечно! — твердо сказал Хайдаркул.

В этот момент раздался сигнал снизу, означавший, что пора подавать плов. Обязанность эта лежала на хозяине дома, и Асо быстро спустился вниз.

Фирузе после родов не терпелось выйти поскорей из дому. Была весна, и, как известно, в это время года каждому хочется подышать воздухом, вырваться из четырех стен. Фируза к тому же беспокоилась о женском клубе — как там без нее справлялись с делом?

Но, вняв уговорам Асо и Оймулло, она сорок дней, как полагалось, просидела дома.

Наконец кончился этот срок. Асо рано утром ушел на службу, а вскоре и она, покормив ребенка, уложила его в колыбель и попросила Оймулло посмотреть за ним. Оймулло, всей душой полюбившая девочку, с радостью согласилась, но с опаской сказала:

— А вдруг она проснется и захочет есть, что мне тогда делать? Фируза улыбнулась.

— Развлеките ее, позабавьте… Но мне кажется, что она не скоро проснется, я успею прийти… Я ее хорошо покормила.

— Ну ладно! Будь спокойна, что-нибудь придумаю, если и проснется. Фируза прямиком отправилась в клуб. Там уже давно начались. Пройдя канцелярию, она сняла паранджу, чашмбанд и спросила дежурную, в каком классе ведет урок учительница Хусниддинова.

В класс она не вошла, а осталась в передней у двери, куда доходило каждое слово учительницы, говорившей по-турецки. Девушки-таджички не понимали ее, а та бранила их, называя тупицами. Фируза немного понимала по-узбекски, научилась в свое время, живя в Арке, и, внимательно прислушиваясь, с грехом пополам разобрала, что говорит учительница.

— Я добьюсь, ослицы, вы научитесь говорить по-турецки! Не сбывайте — вы ведь потомки Чингиса, Тимура, Чагатая…

Фирузу взорвало, она вошла в класс. Девушки встали.

Здравствуйте, учительница, — сказала по-узбекски Фируза, с трудом подбирая слова. — Наши девушки не знают турецкого, но по-узбекски немного понимают. Объясните им попроще, чего вы от них хотите… Кто вы такая? — перебила учительница, пренебрежительно глядя ни нее поверх очков.

Я заведую клубом. Вместо приветствия Хусниддинова грубо оборвала:

Сибирская язва, видно, у вас на языке выскочила! Что за произношение! А эти ослицы говорят и того хуже! Фируза с трудом подавила гнев.

После урока поговорим в канцелярии, — сказала она спокойно.

Никого не отпускайте! Покинув класс, она прошла в свой кабинет и, энергично покрутив ручку телефона, попросила соединить ее с председателем Центрального Исполнительного Комитета.

— Это вы, господин Абдухамид Муддинов, здравствуйте! Говорит с вами Фируза… Я из женского клуба… Спасибо, и я желаю вам здоровья. Прошу вас, уделите нам немного внимания, навестите нас хоть разок… Хочу кое-что рассказать вам, посоветоваться… Приедете? Очень хорошо. Жду вас! Вот если б и назир просвещения господин Кори-Юлдаш пожаловал…

Разговор был окончен. Фируза вскочила и побежала осматривать спальню, столовую, зал заседаний. Как будто все в порядке.

Раздался звонок, возвещавший, что урок окончился. Все вышли из классов.

Фируза между тем узнала от своей заместительницы волнующие новости. Трех молодых женщин увели из клуба некие «ответственные работники». Днем и ночью подле клуба шныряют в поисках приключений весьма сомнительные личности, заигрывают с девушками, а то входят в дом и уводят их на улицу.

— Все это мы сейчас обсудим! — заявила Фируза. Приедут начальники, проведем собрание…

— Как же это будет, мужчины и женщины вместе?

— Ну и что же? Кто захочет — снимет паранджу, кто не захочет — не снимет!

Вскоре явились Абдухамид Муиддинов и Кори-Юлдаш Пулатов. Их встретили учительницы — татарки и узбечки во главе с Фирузой; все были без паранджи. После осмотра клуба Фируза пригласила гостей в зал заседаний.

— А сейчас послушайте, что мы вам скажем, есть у нас жалобы, и просьбы, и даже требования.

Абдухамид Муиддинов огляделся и сел на один и стоявших в стороне стульев.

— Пожалуйста, — сказал он, улыбаясь, мы готовы выслушать все ваши упреки и жалобы. Вполне возможно, что за многими делами Центральный Исполнительный Комитет и не уделял достаточно внимания женскому клубу. Но мы придаем первостепенное значение раскрепощению женщин, их образованию и равноправию… Для достижения этого Советская власть не пожалеет средств!

— Спасибо! Поэтому-то я и позвонила вам, сказала Фируза. — На вас вся надежда. Велико значение женского клуба. Женщины и девушки получают здесь образование, их обучают разным ремеслам: мы разъясняем им их права и учим бороться за свою свободу. Но находятся еще среди ответственных работников люди, которые считают, что женский клуб — это рынок невест!.. Они являются сюда как хозяева, уводят понравившихся им девушек. Я не была здесь два месяца, и за это время отсюда выманили трех наивных молодых женщин.

— Кто, кто сделал это? — взволнованно спросил Муиддинов.

— Я еще не знаю, но непременно выясню и сообщу вам. Это пятнает честь нашего клуба, примите меры, чтобы такое не повторялось! Далее, у ворот и вокруг дома вечно болтаются какие-то подозрительные парни, пристают к женщинам, так что те боятся выходить… А во время моего отсутствия они даже внутрь дома проникали.

Надо бы одного-двух милиционеров поставить. Хочу также заявить, что в последние дни питание ухудшилось: мало жиров получаем, и мяса, и сахару…

— Я записал все ваши требования и просьбы, они вполне законны. Мы примем неотложные меры, — сказал Муиддинов.

— У меня еще есть дело к назиру просвещения.

— Пожалуйста, прошу! — живо откликнулся Кори-Юлдаш, полный смуглолицый человек с отвисшими щеками. — По-моему, назират в курсе ваших дел.

— В курсе-то в курсе, но хороших учительниц нам не дает, и вообще нам еще трех не хватает.

— Напишите нам об этом. Мы непременно найдем и пришлем вам.

— Мы уже писали… И что же? Нам прислали турчанку Хусниддинову… Она не знает нашего языка и ругает девушек да и нас — администраторов и педагогов — за то, что мы не говорим по-турецки.

— О, это плохо! — заговорил Муиддинов. — Правда, ЦИК постановил, что государственным языком Бухарской народной республики является тюркский и все должны его знать, однако с нашими женщинами, которые еще не овладели им, надо быть гибче, осмотрительней. Где эта учительница?

— Она ушла, — ответил кто-то.

— И разговаривает она грубо, властно, как хозяйка, — сказала Фируза.

— Да, да, — подхватили остальные, — очень груба со всеми.

— А вы увольте ее!

— Не так-то это просто: она жена Сайда Ахрори.

— Ну и что? Подумаешь!

Услышав это, Кори-Юлдаш поднялся с места и торопливо сказал:

— Хорошо, хорошо, мы заберем ее, а для вас найдем другую, может быть, русскую, знающую таджикский язык.

— Хорошо бы, — сказала Фируза.

Собрание продолжалось. Разговор шел о нехватке книг, тетрадей, о том, как проводить каникулы, и о многом другом. Муиддинов пообещал предоставить женскому клубу одну из правительственных дач, где все женщины смогут хорошо отдохнуть.

На этом собрание закончилось, приехавших угостили чаем, и они отбыли. Тут Фируза вспомнила о доме, о дочке и всполошилась: бедная Гульбахор, наверно, проснулась голодная, кричит. Она быстро распрощалась со своей заместительницей, схватила паранджу и чашмбанд и чуть ли не выбежала во двор. Во дворе она увидела только что вошедшую Анбари Ашк.

— Здравствуй, Фируза-джан, — сказала она, — поздравляю с окончанием сорока дней!

Ну как, жива-здорова? Как дочка, Оймулло? Самое главное — здоровье! Я вот болела, из дома не выходила, не знаю, что с моей подопечной Оим Шо. Вот пришла навестить.

— С Оим Шо все в порядке, учится… Староста класса. Она, наверное, в своей комнате, заходите, а я спешу домой, оставила дочку на попечение Оймулло. Навестите нас. До свиданья.

С этими словами Фируза выбежала на улицу, а тетушка Анбар пошла к Оим Шо.

С тех пор как Оим Шо ушла от Хасанбека, она жила в клубе. Ей не пришлось учиться грамоте с самого начала, она уже была грамотной, много читала, быстро усваивала все, что преподавали, помогала вести клубную работу. В последнее время иногда уходила домой — Ходжа Хасанбек, видимо, побаивался приставать к ней, у него были свои заботы. Оим Шо думала даже на время каникул совсем переселиться из клуба в свой дом, помогать старухе матери по хозяйству.

Тетушка Анбар застала Оим Шо за чтением газеты «Бухоро ахбори».

— Как хорошо, что наконец пришли! — радостно воскликнула молодая женщина и побежала ей навстречу. Но в голосе ее слышался упрек. — Я уже все глаза проглядела, ожидая вас.

— Попрекайте, попрекайте, вы правы, Оим! Заботы и хлопоты совсем одолели! А тут еще болела. Ничего не поделаешь старость! И старик себя неважно чувствует. Дети учатся… Но довольно обо мне. Как вы поживаете, как идет ученье?

— Спасибо, спасибо, хорошо! А сердце от тоски разрывается.

— Вы тоскуете? — удивилась Анбар. — Все в клуб ходят развлечься, а вы, живя тут, тоскуете. Странно!

— Сама не знаю, что со мной, — вздохнула Оим Шо. — Ничто не радует, смотреть ни на что не хочется… Девушки веселятся, играют, в бубен бьют, а я не могу. Правда, как-то одна молодая женщина рассказала мне о своих горестях. Я поплакала вместе с ней, и как-то легче стало. Поднялась я тогда вместе с девушками на крышу, оглядела все вокруг и облегченно вздохнула. Весна! Я и не заметила, когда она пришла.

— Да, весна, — сказала задумчиво тетушка Анбар. — Ваша тоска мне не нравится. Человек беспричинно не тоскует. Вы слышали, говорят, на Регистане народное гулянье, празднество по случаю Ноуруза?

— Нет, ничего не знаю…

Что за гулянье?

— Небывалое! Ярмарка! Шатры поставили рядами, цирк, чайханы, рестораны… Все на диво! Иллюминация, какие хочешь развлечения. А распорядителем этот самый Насим-джан, сын хаджи Малеха. Видела я его на белом коне, с ним еще двое, командует, распоряжается… Ну прямо эмир!

— А кто это — Насим-джан? — спросила Оим Шо, притворяясь, что не знает.

— Да тот, что расчистил дорогу для женщин тогда, в день праздника… Ах, вы ведь не были! Но мы с вами видели его на Регистане.

— А что, он красив?

— Вот увидите! Пойдемте и на гулянье посмотрим. Оим Шо обрадовалась, сразу повеселела.

— Хорошо, идем! Вот только возьму разрешение.

— Идите, идите, а я газету почитаю.

Тетушка Анбар была не очень-то грамотная, по слогам и то с трудом читала, но старалась каждый день попрактиковаться в чтении. Ее внимание привлекло такое извещение: «Чагатайская выездная труппа при политотделе Туркфронта прибыла 29 марта в Каган. С 1 апреля в Бухаре на площади Истиклоль будет представлена вторая часть пьесы Хамзы Хаким-заде «Трагедия Ферганы» под названием «Жертва честности» в четырех действиях».

На другой странице газеты тетушка Анбар прочла приказ: «Женщинам без спутников запрещается ездить верхом на лошадях. Нарушившие этот приказ будут подвергаться аресту, а лошади — конфискации». Подписан приказ заместителем начальника окружной милиции хаджи Фай-зуллой.

Тетушка Анбар от души рассмеялась, чем немало удивила вернувшуюся в это время Оим Шо.

— Что с вами?

— Вы прочитайте только этот приказ, — сказала тетушка Анбар. — Женщину, которая без спутника поедет верхом на лошади, арестуют, а лошадь конфискуют… Вот я подыщу себе верблюда и буду ездить на нем…

— А, — воскликнула, тоже смеясь, Оим Шо, — хаджи Файзулла испугался женщин на лошадях…

— Не подозревает даже, что собственная жена оседлала его, сидит на шее и погоняет куда хочет…

— Да, да! — Оим Шо, заливаясь смехом, начала быстро одеваться.

Народное гулянье в честь Ноуруза было организовано правительством Бухары. Председателем комиссии, руководившей устройством празднества, был Насим-джан.

В те времена подле Арка сильно пострадавшие здания были снесены. Образовавшуюся широкую площадь распланировали, построили на ней столовые, чайханы, торговые ряды, зрелищные заведения. Многие правительственные и общественные организации воздвигли свои павильоны. Например, павильон Центрального Комитета Коммунистической партии, павильон молодежи, Назирата здравоохранения, профсоюзов и другие. Построенные в разном архитектурном стиле, один другого наряднее и краше, они словно соревновались в гостеприимстве. Чуть ли не круглые сутки в них горели лампы, толпились люди.

Хозяева лавок и мастерских, ювелиры, торговцы фруктами, сластями, мануфактурой выставили напоказ свои лучшие изделия и товары. Из столовых доносились соблазнительные запахи, привлекавшие много народа.

А каких только не было на Регистане развлечений — тут и канатоходцы, и борцы, и фокусники… И все гудело, шумело, то и дело воздух оглашался взрывами смеха.

Словом, Регистан стал неузнаваем.

В молодежном павильоне стены были покрыты картинами на революционную тему. Тут опытными пропагандистами проводились беседы о молодежном движении. Хорошо угостив каждого входившего туда юношу, ему на прощанье вручали красную карточку, и это значило, что он стал членом молодежной организации.

Интересные встречи проводились в павильоне народного образования. По вечерам там устраивались настоящие концерты с участием лучших музыкантов, певцов и танцоров.

Днем для детей давались представления.

Радуясь успешно организованному праздничному веселью, Насим-джан успевал повсюду. Он то разговаривал на улице с мастерами, то заходил в павильоны и наводил там порядок, иногда заглядывал в столовую перекусить, в чайхану — выпить чаю… Его всюду зазывали в гости, но он нигде не оставался подолгу, а, обойдя свои «владения», садился на белого коня и уезжал.

Вот сюда и привела тетушка Анбар свою любимую Оим Шо. Вечерело, веселье было в самом разгаре. Молодая женщина, сидевшая уже несколько дней безвыходно дома, даже растерялась от избытка впечатлений. Куда раньше идти, по какому ряду, в какой павильон? Впрочем, женщин в павильоны не очень-то приглашали.

Тетушка Анбар и Оим Шо останавливались у входа в павильон и оттуда осматривали его, внутрь не входили.

Многие павильоны были отведены под выставки; стены пестрели диаграммами, картинами.

Дойдя до площадки канатоходцев, Оим Шо увидела Насим-джана, что-то обсуждавшего с двумя мужчинами. Она даже приостановилась.

— Что с вами? — спросила тетушка Анбар. И, увидев, на кого смотрит Оим Шо, сказала: — Это Насим-джан. Вы его знаете?

Насим-джан тем временем показывал товарищам какой-то сувенир. Оим Шо невольно пришли на память стихи Хафиза, она даже произнесла их вслух:

Кто глину в злато превращает сразу — Не поглядит на нас и краем глаза!

Словно притянутый ее голосом, Насим-джан посмотрел в их сторону и улыбнулся. А может, он заметил, что-на него обратили внимание? Так или иначе, Оим Шо страшно смутилась и чуть не бегом направилась в сторону хауза.

Тетушка Анбар едва поспевала за ней.

— Что с вами, почему вы так бежите?

— Сама не знаю… Умираю от жажды…

— Выпейте воды с сиропом.

— Она не утолит ее!

— Скажу Насим-джану, чтобы подал вам пиалу чая.

— И вы думаете, этого достаточно? — усмехнулась Оим Шо и, умерив шаг, пройдя от хауза к мечети, присела на софу подле минарета. — Ох, устала, — вздохнула она.

Подле хауза толпилось много народу — ребята, водоносы, старики… Кто сидел, отдыхая, на ступеньках, кто наполнял бурдюк водой для дома, кто пил воду…

На чисто подметенной площадке перед мечетью были расстелены молитвенные коврики, но молящихся не было.

Сгущались сумерки, становилось все оживленней. Цирк сверкал огнями иллюминаций, играл духовой оркестр, на балкон над входом выскакивали клоуны, артисты, зазывали в цирк. Народ все прибывал и прибывал. Начиналась увлекательная ночная жизнь в городе-сказке.

— Становится темно, — сказала тетушка Анбар. — Пора домой.

— Что ж… Но пройдемся еще немного.

Они снова пересекли площадку канатоходцев; Насим-джана там уже не было. Прошлись по центральной части площади, где расположились главные павильоны. В павильоне народного образования, видимо, готовились к большому вечеру, там должны были выступить известные певцы. У этого павильона Оим Шо лицом к лицу столкнулась с Насим-джаном. Он разговаривал с кем-то у входа. И снова она была поражена его красотой. Никогда в жизни Оим Шо еще не испытывала подобного чувства. В ее преждевременно увядшее сердце влилась живительная струя юности, и оно забилось совсем по-молодому. Она то и дело вздыхала, словно боялась, что иначе сердце перестанет биться. И это все потому, что она увидела Насим-джана? Неужели раньше ей не приходилось встречать таких же привлекательных молодых людей, с такой же милой улыбкой, изящными манерами, таких же решительных и храбрых? Ее ответом на этот вопрос было бы одно только слово: нет!

Насим-джана пригласили в павильон. Когда он скрылся за дверью, тетушка Анбар спросила, лукаво улыбнувшись:

— Теперь можем идти?

— Да-а, — задумчиво ответила Оим Шо и медленно двинулась дальше. Она так ушла в себя, что не отвечала на вопросы своей спутницы, не

слышала ее восхищенных возгласов при виде сверкавших огнями павильонов. Лишь когда они покинули Регистан и зашагали по тихой безлюдной улице, она заговорила:

— Спасибо вам за то, что привели меня сюда!

Но увы, тут я встретила духа красоты…

— Почему «увы»? Увидеть красоту — это счастье!

— Счастье для человека, у которого два сердца. А если только одно, да и то уже разбито?.. Все же и это разбитое единственное сердце попало в плен… Что делать?

— Ну, из плена мы вызволим!

— А можно найти и другой выход…

— Какой?

— Безвыходный плен…

Тетушка Анбар ласково улыбнулась:

— О, тогда в плен попадут два сердца…

— Милая тетушка!.. — сказала Оим Шо и умолкла от избытка чувств.

— Твоя тетушка все для тебя готова сделать! Послушай, Насим-джан не женат, мать его умерла, есть только старик отец… Если хочешь, я завтра же пойду к нему и так очарую, рассказав о тебе, как ни один волшебник бы не смог.

— Мне не везет, я несчастливая, — вздохнула Оим Шо.

— Вот увидишь, я принесу тебе счастье!

— Что-то не верится…

— Скажи, согласна?

— Сама не знаю…

Разговор был окончен. Они дошли до дома.

Глава 12

Хаджи Малех, отец Насим-джана, лежал на смертном одре. Он даже пищу принимал уже с трудом. Но о себе не думал, только о единственном сыне. Сколько, бедняга, пережил трудностей в свои молодые годы! Стал революционером… Пришлось бежать из родного города… Скитался на чужбине… Какие лишения пришлось испытать! А теперь, когда революция победила, все равно ни покоя, ни отдыха нет у него. То в ЧК, то в исполком, то еще куда-нибудь мчится. Днем по учреждениям бегает, а ночью с солдатами на конях скачет. О себе никогда не думает! Покойница его мать так и не дождалась, чтобы сын познал счастье семейной жизни; теперь вот и отец умирает, а он все не женат… Спутался с какой-то турчанкой. Хоть бы не была она женой правоверного! Обманом завлекла молодого человека, не будет добра от этого… Что люди скажут? Отца не послушался, вот и попал в руки хитрой женщины! Как удержать его?

— Пришел Насим-джан домой? — слабым голосом спросил старик у свояченицы, ухаживавшей за больным.

— Явился, — ворчливо ответила она.

У себя в комнате.

— И та женщина с ним? — голос старика дрожал от волнения.

— Да, та, с глазами как у совы!

— Скажите ему, что я хочу его видеть, пусть придет сюда! Старуха вышла, и через несколько минут пришел Насим-джан, нарядно одетый.

— Вы меня звали?

— Да, — сказал старик, с трудом приоткрыв глаза.

— Как себя чувствуете? Принимали прописанные доктором лекарства?

— Ты мой врач и ты мое лекарство! Можешь ты наконец понять это?

— Я все понимаю… Но чего вы от меня хотите?

— Брось эту коварную, прогони ее! Женщина, изменившая мужу, будет изменять и другому. Эта чужестранка принесет тебе только зло! Отчего она бросила родину и приехала с этим… как его Саидом Ахрори? Брось ее! Сотни девушек были бы счастливы стать твоей женой! Брось эту…

— Хорошо!

— Вот умница! В сундучке, что в нише, лежит мешочек с золотом. Возьми, дай ей, сколько она потребует, и пусть уезжает, пусть оставит тебя в покое! Сам отправь ее…

— Хорошо, хорошо, отправлю…

— А потом… если, даст бог, поправлюсь, найду жену для тебя. Силы старика иссякли, он умолк и задремал. Насим-джан, подождав

немного, достал из ниши над головой отца сундучок, вынул из него довольно тяжелый мешочек и, положив в карман халата, тихо удалился.

В это время в его комнате кокетничала сама с собой перед зеркалом знакомая нам Хусниддинова. На ней было шелковое платье, отделанное плиссированным рюшиком, черные волосы свободно падали на плечи, в голубых глазах искрилось лукавство… Белила, румяна, сурьма густо покрывали ее лицо, так что трудно было узнать, какое оно на самом деле.

Вошедшего в комнату Насим-джана она встретила искусственной улыбкой, в кокетливом взгляде таилось коварство.

— Ну, что хотел от тебя старик? — спросила она по-турецки.

— Ничего особенного, — ответил он на том же языке. — Хотел знать, как идут мои дела.

— А разрешение ты у него спросил?

— Конечно!..

— Ну, а он что, дал?

— Дал! — сказал Насим-джан улыбаясь.

Женщина крепко обняла его и поцеловала в губы.

— Милый мой, уедем поскорей из этого пыльного, неуютного города!.. Бежим от моего противного, глупого мужа! Зачем нам эта разоренная страна?! В Турции мы будем счастливы. Нас ждет веселая, легкая жизнь… Ты скинешь свою мешковатую одежду, наденешь изящный костюм из английского сукна, на голову — турецкую феску… Впрочем, и твоя каракулевая шапка тебе идет, она сшита по турецкому образцу. Из твоего жилетного кармана будет свисать золотая цепочка от часов, на носу — золотое пенсне… И я наряжусь под стать тебе… Мы будем есть в самых лучших ресторанах, кофейнях, кататься по Босфору… Наша жизнь превратится в сплошной праздник… — Передохнув минутку, она продолжала: — Но, дорогой, на все это нужны деньги, и немалые. Терпеть там лишения? Ни за что! Если можешь, возьми с собой золота побольше, драгоценных камней!

— О деньгах можешь не беспокоиться. Вот этого нам надолго хватит, — сказал Насим-джан, вынимая из кармана наполненный золотом мешочек и тут же положив его обратно.

— Вот хорошо! Тогда пойдем сейчас же к Низамиддину-эфенди… Он обещал послать нас в Баку, чтоб мы продали его каракулевые шкурки и купили фарфор и мануфактуру… Я, конечно, согласилась.

— Напрасно!

— Не волнуйся, каракулевые шкурки нам пригодятся… Есть у меня в Баку свой человек, он выправит нам все нужные документы. Ну, давай скорее пойдем!

Он стал переодеваться, а в ушах неотступно звучали слова отца: «Ты мой врач и ты мое лекарство… Изменившая одному мужу изменит и другому… Брось ее…» Прав отец, ее бросить надо, оборвать эту связь! Сегодня скажу председателю…»

— Я охотно всегда выполняю твои просьбы и требования. Ты моя радость и услада… Но отец мой очень болен… Как же я брошу его и уеду?! Пусть хоть немного поправится…

— Не беспокойся, старик довольно бодр еще, умрет не скоро. Если мы замешкаемся, мои люди уедут из Баку. Кто же выправит нам документы? Без них перейти через границу не удастся… А если тем временем мой муж выйдет из больницы, вырваться будет еще труднее.

— Я согласен, но подождем до завтра, — сказал, подумав, Насим-джан. — Завтра после полудня идет почтовый поезд… Я позвоню в Каган, чтобы оставили два билета первого класса… Мы спокойно выедем. Надеюсь, отцу завтра лучше будет. Успею и на работу сообщить, что еду в Баку на несколько дней по делам. Чтобы меня не хватились…

Женщина печально поникла головой, но что поделать, доводы убедительны.

— Хоть бы ты до главной улицы меня сейчас проводил, — сказала она просительно.

— К сожалению… — начал Насим-джан, но она прервала его:

— Все ясно, ты не хочешь появляться вместе со мной…

Что ж, буду ждать завтра твоего звонка.

— Да, до завтра!

Насим-джан проводил ее до ворот и вздохнул с облегчением. Потом прибрал немного в комнате и вышел. Путь его лежал в ЧК.

Его приняли не сразу, у председателя был по какому-то важному делу Карим-джан. Полчаса Насим сгорал от нетерпения. Наконец Карим ушел, и настала его очередь.

— Входи, Насим-джан, входи! — приветствовал его Аминов. — Давно не видал тебя.

— Много хлопот, быть влюбленным — нелегкое дело! Ну и поручение…

— Вы еще жалуетесь? Приглянулись красивой женщине и еще недовольны! О, если бы это дело поручили мне!.. Ну, что слышно?

— Мы решили бежать!

— Куда и как?

— Низамиддин отправит нас в Баку, там ее «свои» люди… Они оформят нам документы.

— Прекрасно! Я так и думал. Те люди нам очень нужны. Ехать необходимо. Я позвоню в Баку, предупрежу, тебе помогут. Работай с оглядкой, не спеша…

— Конечно!.. Лишь бы она верила в мою любовь.

— Насколько мне известно, она верит. Хочет одним выстрелом двух зайцев убить: и твоим сердцем завладеть, и порученное ей дело выполнить… А ты продолжай в том же духе!

— Но отец мой болен… Как мне оставить его?

— Очень сочувствую, но иного выхода нет Я примату врача, сам буду навещать, не беспокойся.

— Что поделаешь, поеду.

— Загляни к Федорову, у него еще ее и» поручения.

— Хорошо.

На улице Насим-джан на него посыпался град вопросов:

— Скажи, Насим-джан, правда ли?

— О чем ты?

— Что ты в связи с женой Сайда Лхрори? Говорят даже, что ты хочешь развести ее с мужем

— Ну, если и так?

— Что ты, с ума сошел? Совсем рехнулся Во всей Бухаре не нашлось для тебя девушки? Берешь женщину, прошедшую сквозь огонь и воду, избежавшую семи виселиц!

— Любовь! — улыбнулся Насим-джан. Человек не властен над своим сердцем… Я влюблен.

— В такую женщину трудно влюбиться, не понимаю тебя.

— Почему? — спросил Насим-джан. Красивая, свободная, без паранджи, ученая, заткнет за пояс любого мужчину.

— Жена мусульманина к тому же, — подхватил собеседник Насим-джана, — и безнравственная, гулящая.

— Ты еще молод судить об этом. Ничего не понимаешь.

— И не хочу понимать!

Молодой человек досадливо махнул рукой и ушел…

Насим-джан направился домой; тревожные мысли одолевали его. Какое сложное поручение дано ему! Выполняя его, он потерял уважение отца, друзей… его считают легкомысленным глупцом… Кто эта грязная женщина? А Сайд Ахрори? Почему о нем нет разговора? Значит, женщина больше нужна? Ведь через нее, может быть, удастся задержать в Баку каких-то людей! Наверно, они главные… Они враги наши! Тогда нужно примириться, спокойно сносить порицания и упреки. Конечно, от него все отшатнутся… Спутался с турчанкой, бежал из родного города, оставил больного отца! Вряд ли после этого кто-нибудь выдаст за него свою дочь. Ну что ж!.. Был бы жив-здоров, а счастье он найдет!

С этими мыслями Насим-джан дошел до дому и сразу зашел к отцу. Хотелось поделиться своей тревогой, рассказать близкому человеку, что происходит, сообщить, что уезжает в Баку. Но он застал отца спящим Тихонько удалился, прошел к себе и вдруг понял, что мог совершить непоправимую ошибку.

«Как хорошо, что отец спал! — подумал он. — А я, глупец, хотел ему все рассказать!.. Да, я действительно легкомысленный человек. Отец болен, память ослабела, он мог, не подумав, рассказать тете, и тетя приятельнице, а та еще кому-нибудь… Так очень скоро узнала бы вся Бухара, и труды стольких людей оказались бы напрасны…»

Насим-джан вернулся к отцу и всю ночь просидел у его постели, давал ему лекарства, воду, оберегал его ночной покой. Утром отец выглядел бодрее, лицо прояснилось. Насим-джан побыл с ним еще довольно долго, наконец, испросив разрешение, ушел по своим делам.

Он отправился в Каган, где уже ждала его Хусниддинова. Там он встретил соседа по дому, работавшего в Центральном Исполнительном Комитете. Подавляя чувство неловкости, он сказал, указывая на свою спутницу:

— Я отвезу эту женщину в Баку, а вы, очень прошу, наведывайтесь, пожалуйста, к моему отцу. Если ему станет плохо, дайте знать телеграммой в Бухарское посольство на мое имя!

Сосед пообещал, несмотря на чувство омерзения, охватившее его при мысли о безрассудстве молодого человека. А Насим-джан с беспечным видом посадил свою спутницу в вагон и последовал за ней. Поезд тронулся…

Отец скончался через пять дней после его отъезда. Много друзей было у старика и его сына, все они собрались на похороны. А Насим-джан вернулся лишь вечером на другой день. Он очень убивался, много плакал, три дня подряд утром и вечером ходильна кладбище, орошая могилу отца слезами. Семь дней оставались в доме близкие родственники, друзья и товарищи, а когда они ушли, он места себе не находил от чувства одиночества и тоски. С ним была только старая тетка. Дом казался ему мрачной тюрьмой…

На десятый день он явился в свое учреждение. Председатель ЧК похвалил за хорошо проведенное дело и оставил на прежней работе.

…В тот день тучи покрывали небо, еще до захода солнца стало совсем темно.

Тетя принесла ему в комнату суп.

— Поешь, сынок, суп очень вкусный…

— Спасибо, поставьте, пожалуйста, — сказал он, поднимаясь с кровати. — Хоть я и не голоден, но грешно не есть суп, приготовленный вами.

— Спасибо, сынок! Когда уходишь на работу? А может, сегодня совсем не пойдешь?

— Сегодня никуда не пойду.

— Вот и хорошо, отдохни малость… — Немного замявшись, она спросила: — Скажи на милость, от той, пропади она пропадом, ты навсегда избавился?

— Навсегда! И хоть это утешает… Исполнил последнюю волю моего дорогого отца!

— Благослови тебя бог!

Старуха вышла во двор. Подле суфы стояла женщина в парандже, лицо закрыто чашмбандом.

— Дома Насим-джан? — спросила она.

Интересно, почему незнакомка не открывает перед ней лица, ведь они не на улице…

— Дома, пожалуйста, войдите. Насим-джан у себя.

— А нельзя ли вызвать его сюда?

Все еще недоумевая, старуха пошла за ним Вскоре появился Насим-джан.

— У вас ко мне дело, тетушка? — спросил он, крайне удивленный.

— Да, я уже не раз приходила, все не заставала… Знаю, вы уезжали, потом отец ваш скончался — да смилуется над ним бог, наконец, суждено было сегодня встретиться с вами.

Женщина помолчала, как бы собираясь с мыслями, потом продолжала:

— Когда-то ваша покойная мать попросила меня найти девушку из хорошей семьи и посватать ее вам…

— Войдите в дом, поговорим, — сказал Насим-джан, явно заинтересованный разговором.

— Неловко… в парандже и чашмбанде… А нельзя ли здесь поговорить?..

— А что, если снимете паранджу?

— Еще не время… Вот если выйдет все как надо, узнаете, кто я, тогда и увидите…

— Ну что ж, как вам угодно!

— Покойная мать ваша даже клятву с меня взяла, что я найду для вас подходящую жену. В каких только семьях я не побывала… У военных и мулл, ремесленников и лавочников, со всеми девушками познакомилась — ни одна не понравилась. И вот недавно попала в один дом и увидела необыкновенную красавицу… В ней все: и красота, и изящество, и ум… А уж как приветлива, весела, ловка… Одно только… была замужем, не девушка…

— Это не важно, — сказал Насим-джан.

— Да, да, совсем не важно. Жену взять — не барана или теленка на базаре купить… Жена — подруга мужа, помощница, жена поддерживает его авторитет и честь. К сожалению, не все мужчины это понимают, относятся к жене как к вещи, как к товару, готовы чуть ли не каждый день жен менять… Я знаю, вы не из таких, и, увидав эту красавицу, сразу помчалась к вам. Если вы впрямь задумали жениться, то лучшей жены не найдете…

Женитесь на ней, не пожалеете.

— Кто она, как зовут?

— Оим Шо — ее имя, может, слышали? Сам эмир Алихан преклонял перед ней колени. Она хороша, как пери, я не преувеличиваю… Образованная, любит стихи, хорошо декламирует, а голос! Музыка!..

Насим-джан загорелся, женщина воодушевила его своими речами. Образованная? Прямо не верится — при такой красоте? Ведь красивые женщины чаще неумны…

— Вы меня околдовали вашими речами, тетушка… Что теперь делать?

— Как говорят, услышать не значит увидеть. Вы можете мне не верить. Лучше пошлите кого-нибудь посмотреть, а потом и решайте.

— Верно! Я попрошу свою тетю…

— Хорошо бы ей сейчас со мной пойти… я покажу. В квартале Ара-бон…

Насим-джану пришлось долго уговаривать свою тетку, она упиралась.

— Хоть убей, без подарка и угощенья не пойду, — заявила она.

— Пожалуйста, откройте сундук и возьмите все, что понравится… Успеете и угощение приготовить.

Старуха принялась за дело, а Насим-джан вынес во двор стул и предложил женщине сесть. Она продолжала восхвалять Оим Шо; между прочим, сказала, что та видела его и сразу влюбилась… О, если бы любовь оказалась взаимной, как прекрасно было бы их будущее! Жить без любви — уподобиться животным. В этом преходящем мире нужно жить достойно, по-человечески, быть счастливыми, получать удовольствие от жизни.

Подарки были готовы, Насим-джан проводил обеих женщин, попросил свою тетю запомнить все, что увидит и услышит.

В ожидании тети Насим-джан не находил себе места, не знал, что с собой делать, чем занять время… Прилег, чтобы почитать, но тут же вскочил. Сгорал от любопытства — какая она? Неужели правда, что она так хороша! И влюбилась в него?.. Может, она и подослала эту сваху?.. Ну уж если бывшая жена эмира влюбилась, значит, он чего-нибудь да стоит, не так ли? Правда, жениться на жене эмира Алимхана — значит дать лишний повод для сплетен… Ну и пусть сплетничают! Тут и завистники, и болтуны, и прямые враги. Он не из тех, что боятся пустословия, наслышался! Сначала вся контрреволюционная шайка кричала, что он отрекся от веры, изменил исламу… Когда революция победила, они же издевались над ним: вот, говорили, он боролся за революцию и что за это получил — ни чина, ни материального благополучия!.. Старший над тюремной охраной — разве это чин? Потом пошли слушки, что он близкий друг одного большого человека, потому и в ЧК и в ревком может входить беспрепятственно. Вдруг возникли разговоры, утверждавшие обратное: Насим-джану, мол, не на что жить, и, чтобы как-нибудь прокормиться, он играет на таре и на танбуре.

Наконец, история с этой турчанкой… Последняя сплетня у всех на языке. Его это отнюдь не волновало. Ну а если он женится на этой женщине, снова начнут судачить: вот Насим-джан взял в жены разведенную, потому что девушку из порядочного дома за него не отдадут! Ну и что с того? Посудачат, посудачат и перестанут. Известна ведь поговорка, что городские ворота можно запереть, а людям рот — нельзя. Главное, полюбить всем сердцем, не разочароваться. Он об одном лишь мечтает — чтобы эта женщина оказалась такой, как ее описали…

И он с нетерпением ждал возвращения тети. Наконец через два часа, длившихся как год, он услышал знакомые шаги. Выскочив из комнаты, пошел навстречу тете, уже на ходу спрашивая:

— Ну, видели, какова?

Тетя, женщина спокойного нрава, улыбнулась и не спеша сказала:

— Хороша!

Насим-джан подскочил к тете, взял ее под руки, ввел в комнату.

— Правда? Это правда? Красива, умна? Чем хороша?

— Дай отдышаться, — сказала она, садясь на стул. — Постарела я, два шага пройду и устану…

— Знаю я… Но расскажите поскорее, какова Оим Шо. Тетя стала рассказывать все по порядку.

— Ну хорошо, пришли мы… Дом у нее роскошный… и на внешней половине двор, и на внутренней… Всюду цветники, виноградные дуги.

Насим-джан мысленно проклинал и дворы, и цветники, и виноградные дуги, но терпеливо молчал, боясь, что старуха потеряет нить речи. Она тем временем продолжала:

— Нас встретили мать и дочь. Молодая женщина, видать, хорошо воспитанная, с мягким характером, расторопная хозяйка, а уж красива!.. Такую редко сыщешь. Сразу сердце привлекает. Я женщина, и то, покоренная ее красотой и приятным обращением, никак уйти не хотела… Мать ее мне тоже понравилась: умная, умеет себя держать. Они из хорошей семьи, в их роду — все военные, в больших чинах… Сам аллах, видно, позаботился — и ты будешь счастлив, и я за тебя спокойна.

— Да будьте совершенно спокойны!

Насим-джан быстро подсел к столу, начал писать письмо своей избраннице.

«О прекрасная, нежная Оим Шо, стремлюсь сказать вам, что, наслышавшись о вашей красоте и уме, я, ничтожный, заочно вами очарован и сгораю от нетерпения поскорее вас увидеть! К счастью, мы завоевали свободу, возвестившую новые порядки. Мы можем встретиться друг с другом и до брака. И ваш нижайший раб молит вас вместе с согласием стать моей женой прислать разрешение повидаться с вами… Я тут же помчусь к вам и хоть один раз полюбуюсь несравненной вашей красотой, услышу хоть два слова из ваших прекрасных уст и стану готовиться к свадьбе по вашим указаниям…»

Узнав у тети, где живет Оим Шо, Насим-джан послал со знакомым письмо к ней, поручив дождаться ответа. Затем зашел в комнату тети посоветоваться о приготовлениях к свадьбе.

— Наверное, начнешь с помолвки? — спросила тетя.

— Нет, никаких помолвок! Если получу благоприятный ответ, через день-другой будет свадьба.

— Что?!

Да ты с ума сошел. Где ты видел такую свадьбу? Подумай, пригласи друзей, посоветуйся с ними, с уважаемыми пожилыми людьми нашей махалли, а потом устраивай свадьбу. Неужели ты хочешь скомкать такое торжество?

— У нас будет новая, красная свадьба; для нее никаких совещаний не нужно. Извещу друзей, приглашу повара, он сделает плов, шашлык… Позовем музыкантов, певцов, и довольно…

— А как же быть с людьми из махалли, с друзьями и знакомыми твоего отца, с нашими родственниками? Нет, с тобой что-то происходит странное!

— Ничего, их пригласим потом… Свадьба ведь несколько дней будет продолжаться.

— Ты с ума сошел! Наконец, что это за жена, за которую не дали калыма?! А вещи, одежда! Сваты должны пойти к ним со списком, потом вернуться, и по списку все будет сшито и сделано… Тогда отправятся снова, понесут подносы с подарками, приданое…

— Ничего, обойдется!

Пока они так препирались, пришло ответное письмо. Оно было написано на старинной, шелковой, тонко пахнущей бумаге. Еще не прочитав его, Насим-джан опьянел от одного аромата. Вот что писала Оим Шо:

«Милый мой, душа моя Насим-джан! Когда мне принесли ваше письмо, у меня сильно забилось сердце, и я вспомнила одну газель.

Спеши, гонец любви, неси мне весточку с пути,

Чтоб душу милому могла я в жертву принести!

Влюбленный просит попугай: о дай мне сахар губ!

Миндалинки блестящих глаз мне принеси в горсти!

Ах, кудри у него — силок, приманка — блеск очей!

Увы… В силок попалась я: на волю не уйти!

Поймите меня правильно: вы хотите, следуя новым обычаям, хоть раз увидеть мое лицо, услышать мой голос… Это, конечно, ваше право. Но я должна вам сказать — напрасно. Я не достойна вас. Кто вы и кто я? Одинокая слабая женщина, так и не достигшая желанного счастья, невезучая… Судьба была щедра ко мне, позволив увидеть ваше прекрасное лицо… Я тут же подумала: кто та счастливица, на которую вы обратите внимание? Каждый волосок этого красивого юноши достоин того, чтобы за него отдали жизнь сотни девушек! А потому прошу вас надо мной не смеяться, предлагая стать вашей женой… Так я и проживу остаток моих дней, вспоминая ваше лицо.

Преданная ваша рабыня Хамро».

— Что она пишет? — полюбопытствовала тетка.

— Кокетничает, скромничает…

Насим-джан был в восторге и, не медля ни минуты, написал ответ.

«Милая моя красавица, дитя пери Хамрохон.

Я получил и прочитал ваше чудесное письмо.  Моя пылкая страсть к вам усилилась в тысячу раз. Мне показалось, что я вижу вас, беседую с вами. Как вы деликатны, как скромны! Нам больше не нужны переговоры! Все, что о вас говорила мне сваха, все похвалы, которые она расточала, подтвердились вашим письмом. Уверен, что, увидевшись, мы никогда не сможем расстаться. Поэтому забудем отжившие свой век формальности и сегодня же вечером поженимся. Одно ваше слово согласия — и все!

Ваш нижайший слуга Насим-джан».

Запечатав письмо, он послал его, наказав посланцу, как и первый раз, дождаться ответа. Пообещал, если ответ будет благоприятный, подарить халат из алачи.

Ответ был доставлен молниеносно. Вот что писала Хамрохон:

«Мой господин! Ваше желание — мое желание!

Если вы хотите отбросить старинные формальности, то отбрасывайте поскорее! Я и себе говорю: смелее заломи шапку набекрень, тебя этой ночью ждут радость и наслаждение!

Ваша Хамрохон».

«Милая, душенька!» — восклицал Насим-джан, читая письмо. Не веря глазам своим, он перечитывал его снова и снова.

— Что она пишет? — сгорая от любопытства, спросила тетя.

— «Ваша я, а вы мой!» — вот что она пишет! — ликуя, сказал Насим-джан. — Вечером сегодня наша свадьба… Скорее пригласите соседку, пусть поможет убрать комнаты! Придет ваша невестка.

Старуха смотрела на своего племянника изумленно, как на сумасшедшего.

— Поторопитесь, позовите своих помощниц, мало времени осталось… Что вы так на меня смотрите? Я в своем уме.

С этими словами Насим-джан подошел к телефону. Старуха не двинулась с места, она все еще считала, что он шутит. Насим-джан тем временем соединился с ЧК. Узнав, что Аминов там, он быстро переоделся и ушел, снова напомнив тетке, что надо поторапливаться она все не могла прийти в себя от изумления…

Через несколько минут ее со двора окликнула соседка:

— Эй, тетушка, где вы?

— Я дома, входите!

Соседка не заставила долго себя ждать.

— Поздравляю! — сказала она, входя. — Насим джан сказал, что надо готовиться к свадьбе… Правда ли это? Л мы и не знали…

— Я и сама ничего не понимаю… — растерянно сказала старуха. — Сразу, в один день, и сватовство и свадьба… Когда такое было?

— Времена другие настали, что поделаешь? Свадьба так свадьба! Давайте приберем в доме.

Старуха принялась за дело.

Насим-джан явился к председателю ЦК Аминову и сразу выложил свое дело: сегодня вечером он женится, свадьба будет необычная, никто еще таких не устраивал, тем труднее, но надо кому-нибудь начать. Сегодня договорился со своей любимой, и сегодня же она придет в его дом.

Аминов сначала немного удивился, но быстро сообразил, какой верный шаг делает Насим-джан, и всецело одобрил его. Он ценил самоотверженную работу молодого человека, с его помощью были раскрыты и пойманы опасные враги Советской власти: Он полагал, что Насим-джану нелегко было теперь, после истории с турчанкой, найти невесту. И как удачно, что такая все же нашлась!

— Во-первых, поздравляю, желаю счастья и всех благ! А во-вторых, ни о чем сами не хлопочите. Я скажу товарищам, опытным в этом деле, они все устроят за какой-нибудь час.

— Спасибо, спасибо! — повторял растроганный вниманием Насим-джан, крепко пожимая на прощание руку Аминову. Он не сомневался, что председатель пойдет ему навстречу. Верил он также в счастливый брак свой, хоть и свершался он в столь необычных условиях.

Прямо из ЧК он направился в женский клуб. Там он застал Фирузу. В эти дни у нее было много работы, и она засиживалась допоздна, приносила с собой ребенка. В ее светлом и просторном кабинете поставили детскую кроватку, нашлась и помощница, смотревшая за девочкой, чтобы не отрывать Фирузу от работы.

Это вполне устраивало и Асо и Оймулло: каждый был занят своим делом.

Насим-джан жил напротив клуба, часто заходил туда и чувствовал там себя как дома.

— Фируза-джан, — сказал он взволнованно, входя к ней в кабинет, — все для вас готов сделать, но, если вы мне сейчас не поможете, умру на месте!

— Ну-ну! — изумилась Фируза. — Что стряслось?

— Я влюблен, женюсь… Свадьба сегодня вечером.

— Сегодня вечером?! Странно! Как это мы ничего не знали?

— Никто не знал… Даже моя тетя узнала об этом лишь час назад.

Рассказав все как было, Насим-джан попросил Фирузу быть главной распорядительницей, привести учительниц и вместе с ними помочь его бестолковой, неопытной тете.

Фируза, конечно, согласилась.

— Но раньше, — сказала она, — я отнесу домой ребенка, предупрежу Асо… И непременно приду помочь!

— Ой, нет, домой не ходите, некогда!

Я сам скажу Асо. Он скоро будет здесь. А Гульбахор пусть тоже порезвится на моей свадьбе, несите ее к нам!

Насим-джан еще не закончил свою речь, как появился Асо и поздравил его, смеясь.

— Отведаем ваше свадебное угощение, — сказал он. — Интересно посмотреть, какова же эта новая свадьба!

И действительно, то была необычная свадьба. Прежде всего потому, все свершилось в один день. Прямо чудо, как быстро украсили цветами и коврами комнаты, приготовили обильное угощение, позвали музыкантов и певцов… К тому же не жениха привезли к невесте, а невесту — к жениху.

В два часа ночи гости разошлись. Насим-джан, проводив их, наконец остался наедине с молодой женой.

Оим Шо низко поклонилась ему, когда он вошел в комнату, где она ждала его. Насим-джан откинул с ее лица газовую вуаль и, пораженный ее красотой, чуть не потерял сознание. Припав к ее губам, он пил, пил мед первого поцелуя…

И тут раздался знакомый женский голос:

— Этот сладкий поцелуй — приправа к горькому вину, не правда ли? Он быстро обернулся. Перед ним стояла пожилая женщина с худощавым смуглым лицом. Она, улыбаясь, протягивала пиалу вина. Насим-джан принял из ее рук пиалу, но лицо его выражало крайнее удивление, в глазах читался вопрос: кто вы такая? Женщина поняла это без слов.

— Я обещала, что, когда цель будет, я скажу, кто я… Я ваша преданная служанка…

И тут раздался голос Оим Шо.

— Тетушка Анбар! — произнесла она с нежностью и мягко улыбнулась.

— Спасибо вам, — сказал растроганный джан, — за то, что соединили два любящих сердца, два сердца, полных вином любви! Да ниспошлет вам аллах долгую жизнь!

— Поздравляю вас с исполнением желаний! Дай бог дожить вам вместе до старости, народить детей, создать хорошую большую семью…

С этими словами тетушка Анбар удалилась, оставив молодых наедине.

Забегая вперед, скажем, что ее пожелание дожить вместе до старости, увы, не сбылось… Но об этом потом.

Глава 13

Неуютно жилось Махсуму и его ближайшим соратникам с тех пор, как назначен был к ним комиссаром Хайдаркул. Асаду Махсуму теперь пришлось ограничивать свои действия, изворачиваться, свои делишки — и в доме и в военном лагере — проводить секретно. Неугодных ему людей арестовывали и привозили сюда поздно ночью, когда Хайдаркула не было. Чтобы скрыть их, устроили несколько новых тюрем.

Держали в тайне и свои сборища, кутежи… Это затрудняло связь с Низамиддином и другими людьми. Им приходилось встречаться в других местах.

Асада Махсума это приводило в ярость. Он не раз говорил Низамиддину, что все разнесет в пух и прах, убьет Хайдаркула. Но Низамиддин сдерживал его, успокаивал, обещал, что все устроится иным путем, говорил, что из Турции и Германии пришлют оружие, людей… Называл даже конкретное имя — Энвер-паша. Тогда вместе и будут действовать.

Рассказывая об этом, он уговаривал Махсума терпеть, завоевать доверие Хайдаркула хорошим отношением, подружиться с ним… Дело в том, говорил Низамиддин, что центральное правительство очень окрепло. Абдухамида Муиддинова не узнать, он стал преданным Советской власти человеком, отказался от своего отца… Под руководством представителя Третьего Интернационала Центральный Комитет партии стал чрезвычайно бдительным, замечает малейшую оплошность. Так что действовать надо осторожно. Потихоньку, незаметно обучать войска, подбирать верных, надежных людей, неугодных истреблять, но так, чтобы это не вызвало подозрений… И настанет час, когда Махсум сможет с пользой для дела пустить в ход всю свою кипучую энергию.

С тех пор как Хайдаркул поселился в загородном Дилькушо, он ни разу не спросил об Ойше и ее матери. Словно бы они ему не родня. Асад Махсум из упрямства тоже не заговаривал о них. Отношения его с Хайдаркулом были сухо-официальными, холодными. Даже о делах они почти не говорили: к работе Хайдаркул привлекал только Исмат-джана и Окилова.

Днем Хайдаркул обычно по нескольку часов беседовал с командирами и красноармейцами, по ночам, если не было совещаний, уходил в свою комнату и читал. Единственным человеком, посещавшим его, да и то тайно, был Сайд Пахлаван. С ним он был совершенно откровенен, а тот рассказывал о секретных делах Асада. Узнав, что по прихоти подручных Асада или его самого арестованы ни в чем не повинные люди, Хайдаркул мягко, спокойно говорил ему, что получил от родственников арестованных письма, жалобы на несправедливый арест и нужно в этом деле разобраться. И действительно, в результате организованного Хайдаркулом расследования многих удалось освободить. Асад Махсум свирепел, ругал своих людей за неумение вести секретную работу.

Однажды, когда Хайдаркул уехал по делам в город, Асад позвал к себе в мехманхану ближайших помощников, чтобы в отсутствие ненавистного комиссара отвести душу. Сторожем у двери он поставил Наима Перца.

— Знайте же, — начал Асад, — что я не боюсь Хайдаркула… Его присутствие не так уж мешает мне! Но я возмущен, что все наши тайные дела тут же становятся ему известны. Господин Хайдаркул осведомлен о всех наших секретах.

— Не только Хайдаркул, — вставил Исмат-джан.

— Да, да, не только Хайдаркул, — подхватил Асад. — ЧК знает о многом и всегда препятствует. Что же у нас за Чрезвычайная комиссия?

Непонятно!

— Значит, кто-то изнутри выдает… — сказал Окилов, хранитель тайн, пес-ищейка Махсума.

Ироническая улыбка тронула губы Асада.

— Удивительное открытие! Просто чудеса! Увидел, не выходя из дому, наш мудрый наставник осыпанную снегом кошку и говорит: «Снег идет!»

— Я не кончил, — обиженно сказал Окилов, — только заговорил, как вы уже разгневались…

— Говорите, говорите… Какое вам дело до моего гнева!

— Что же сказать? Вы очень любите этого человека, а я в нем-то и сомневаюсь…

— Назовите! Сейчас не время стесняться!

— Я подозреваю Сайда Пахлавана! — брякнул Окилов.

— Странно! — удивился Исмат-джан.

— Что-о-о? — воскликнул Асад, вставая. — Сайд Пахлаван? Окилов, вы сошли с ума!

— Пусть так, я сошел с ума, — спокойно сказал Окилов. — И если мое подозрение окажется ложным, отправьте меня в дом умалишенных, в Ходжа-Убон.

Махсум разгневался не на шутку. Ведь он сам в последние месяцы несколько раз проверял Сайда Пахлавана и каждый раз убеждался в его преданности. Асаду нравилась его сдержанность, скромность, молчаливость. Высказывания Сайда Пахлавана также вызывали доверие.

— На чем основано твое подозрение? — сердито спросил Асад. Он даже сказал ему «ты», что служило признаком большого недовольства.

— Очень он скрытный… Тихоня.

— Что из этого?

— Посудите сами: кроме меня, Наима Перца, Сайда Пахлавана, никто наших тайных дел не знает. Значит, выдать может один из нас троих или вы сами… Я много думал об этом… Наим не был знаком с Хайдаркулом раньше, в ЧК не вхож, да и не интересуется этим… Л Сайд Пахлаван знает Хайдаркула, бывает иногда в городе, причем неизвестно, куда и зачем ходит…

— Ты приказал кому-нибудь следим, за ним? Что-нибудь узнали?

— Следили…

Да толку мало. Сам Наим за ним ходил, прицепиться не к чему. Очень осторожный человек… и чутье у него сильно развито.

— Ну, что можешь добавить?

— Он в хороших отношениях с Асо и Фирузой.

— Что с того?

— Асо работает в ЧК, Фируза вроде как приемная дочь Хайдаркула.

— Я тоже дружил с Ходжой Хасанбеком! — рассмеялся Асад. — Нет, это еще не доказательство, нужно получше проверить, продумать и, если окажется, что он предатель, разделаться с ним сразу же!

Разговор на этом был окончен. Окилов в глубине души решил во что бы то ни стало доказать свою правоту. В этом ему невольно помог Козим-заде из Зираабада. Как читателю уже известно, Аббаса оклеветали и посадили. На допросах храбрый юноша дерзил Окилову и самому Махсуму. Это решило его судьбу, его бросили в секретную тюрьму и добивались, чтобы он сознался в не совершенных им злодеяниях. Когда Хайдаркул заговорил о нем с Махсумом, тот сказал, что его давно освободили. Выяснив, что это неправда, Хайдаркул снова обратился к Махсуму, сказал, что рабочие каганского депо очень возмущены.

Махсум сделал вид, что его самого обманули, во всем обвинил Окилова и пообещал на следующий же день, разобравшись в деле, освободить Козим-заде. Внешне спокойный, он кипел от злости Наскоро собрал своих приспешников и задал им все тот же вопрос: кто осведомил Хайдаркула?

— Несомненно Сайд Пахлаван! — тотчас откликнулся Окилов. Асад Махсум вспыхнул и резко оборвал Окилова, между ними снова

началась перепалка, но тут, пытаясь их утихомирить, заговорил Наим Перец.

— Сайд Пахлаван мой земляк, я хорошо его знаю. Как-то не верится, чтобы он был предателем. Но с человеком все может случиться. Кто знает его цели? Необходимо проверить еще раз!

— Проверял я, сотню раз проверял, — огрызнулся Окилов, — не поймал! И все же — не кто, как он!

— Значит, иначе надо проверять! — Наим Перец хитро улыбнулся. — Я так думаю: вручить ему приговор о смертной казни кого-нибудь из арестованных и проследить, как он будет действовать.

— Ай да Наим! — воскликнул весело Асад. — Ты коварнее даже Окилова… Дело говоришь! Но что вы скажете Хайдаркулу?

— Надо обойтись без его вмешательства! — отрезал Окилов.

— Верно! Но чей же это будет смертный приговор? — спросил Исмат-заде.

— А Козим-заде на что? — подсказал Наим.

— Да, Козим-заде, — пробормотал задумчиво Окилов. — Ладно, сейчас не будем решать, я хорошо продумаю и уж найду как быть, удивлю не только Хайдаркула, но и всех вас!

— Вот как?! — обрадовался Махсум.

Хорошо, даю вам один день сроку!

Виновность Козим-заде не была доказана, тем не менее Асад Махсум со своими дружками решил казнить его.

— Никогда не забуду, — зло сказал он, — как этот Козим-заде дерзил мне прямо в лицо, говорил: «Ваша лавочка недолго продержится, по законам революции вы понесете кару!» Выйдя на волю, этот тип не успокоится, насолит нам… Я согласен с вашим предложением, товарищ Оки-лов!

Асад Махсум подписал смертный приговор Козим-заде. Ни Сайд Пах-лаван, ни Хайдаркул не были оповещены об этом. Они рассчитывали, что дело Козим-заде будет рассмотрено на открытом заседании, невиновность его будет доказана и он выйдет на волю.

И вот однажды, когда Хайдаркул был в городе, Сайда Пахлавана вызвали к Асаду Махсуму. В мехманхане собралась уже вся компания — Исмат-джан, Окилов и Наим Перец.

— Заходи, Пахлаван! — приветливо сказал Асад. — Побеседуем… Этой ночью мне привиделись дурные сны… Тяжело на сердце! Человек — игрушка в руках судьбы, не знает, будет ли завтра жив. Мы так давно работаем с вами… Братьями стали.

— Вы, Саид-ака, у нас один из лучших! — подал голос Окилов. — И правда, вы наш старший брат!

— Да, да, вы брат наш! — настойчиво повторил Асад. — Кто у меня есть, кроме вас?! Все надежды на вас возлагаю, доверяю вам, как себе!

Сайд Пахлаван совершенно растерялся… К чему они клонят? Чего от него потребуют после такого вступления?..

— Врагов Советской власти становится с каждым днем все больше, — продолжал Асад, — они всячески изощряются, чтобы навредить нам. Тем крепче мы должны держаться друг друга, тем тверже защищать нашу власть, ни на мгновение не теряя бдительности! Иначе они нас уничтожат!.. И вот, Саид-ака, в связи с таким положением комиссия решила поручить тебе одно важное секретное дело.

— Если мне по силам, я всегда готов!..

— Дело нетрудное, но, кроме тебя, никто не справится… К тому же оно сугубо секретное.

— Да, да, кроме Сайда Пахлавана; не справится, — поддержал Исмат-джан.

— Что же это за дело? — охваченный сильной тревогой, спросил Сайд.

Асад Махсум решил, что его жертва уже достаточно опутана то шелковыми нитями похвал, то грубыми веревками устрашений и можно приступать к делу.

— Как тебе известно, нами задержан Козим-заде из Кагана, опасный контрреволюционер…

— Он не контрреволюционер, — прервал Сайд Пахлаван, — ты ошибаешься, Махсум!

Нет, это ты не знаешь всего. Он очень опасен, у нас есть в руках доказательства, документы… Он через Иран был связан с англичанами…

Кроме того, ходил по кишлакам, агитировал народ против нашей комиссии, собирал подписи под заявлениями, направленными против нас, и отсылал в центр! Сам в этом признался… Мы сочли нужным уничтожить его. Но ты же знаешь Хайдаркула, он не верит обвинениям, говорит, что знаком с этим парнем. Он начнет его защищать, отменит приговор. Рабочие из депо Кагана тоже поднимут шум. Ты ведь знаешь русских! Мастера поднимать восстание, делать революцию. Открыто казнить его нам не удастся… Обдумав все это, мы решили действовать таким образом: сегодня вечером будет открытый суд, комиссия докажет его преступления, но обвинительный приговор предоставит вынести суду в Кагане, куда и передаст дело. Сам Хайдаркул одобрит такой приговор. Конвоиром до Кагана назначим тебя. В долине Шакалов, примерно на середине ее, ты застрелишь преступника и вернешься. Мы составим акт, что он убит при попытке к бегству, — и дело с концом!

Сайд Пахлаван был так поражен, что не мог произнести ни слова. Наконец он пробормотал:

— Хотел бы знать, почему именно мне поручается это дело?

Асад Махсум сгреб в кулак свою аккуратно подстриженную пышную бороду, что служило у него признаком гнева, и запальчиво сказал:

— Это ты, Сайд Пахлаван, задаешь мне такой вопрос?! Ты, мой доверенный! Я всегда считал тебя очень разумным человеком!

В разговор вмешался Окилов:

— Все знают, что Сайд Пахлаван правдивый, честный человек: если он застрелил, значит, нужно было! И не бойся, в это дело могут быть посвящены только здесь присутствующие, ясно?

— И не думайте, что мы отлыниваем от этого, — заявил Наим Перец, — я, например, сам хотел, но комиссия отказала, — никто-де не поверит, что застрелил при попытке к бегству… Все знают, что мы с Аббасом враги.

Сайд Пахлаван понял, что они твердо решили покончить с ни в чем не повинным Аббасом. Значит, придется ему для виду согласиться на их предложение и спасти юношу. К сожалению, сейчас невозможно посоветоваться с Хайдаркул ом… Словом, нужно принять поручение и хорошенько продумать, как избавить Аббаса от гибели…

Время еще есть.

— Хорошо, согласен, — сказал наконец после долгого раздумья Сайд Пахлаван. — Хоть я никогда еще не убивал, но раз это нужно для нашего дела, выполню… Поедем мы на конях или пойдем пешком?

— Конечно, пешком, — усмехнулся Окилов. — Ведь ему нельзя доверить коня… А если вы будете на коне, а он, привязанный к вам веревкой, засеменит рядом, то о бегстве и помышлять «е сможет. Вся штука в том, чтобы его попытка к бегству была правдоподобна.

— Так… Ну а после того, как он будет убит, что мне делать? Бросить его там и вернуться сюда?

— Да, вы вернетесь, сообщите, что все сделано, а за его телом мы пошлем арбу…

— Хорошо!

На этом разговор был окончен. Сайд Пахлаван удалился.

Хайдаркул и к вечеру не вернулся из города, и срочное заседание Чрезвычайной окружной комиссии окрестностей Бухары провели без него. Все шло как по писаному: было объявлено, что Козим-заде ведет контрреволюционную агитацию, обвинили еще в разных вещах и вынесли решение передать дело в Окружной каганский суд, поскольку он является рабочим каганского депо, а его преступление не связано — во всяком случае, открыто — с басмачами…

— Сайд Пахлаван! — окликнул его Асад после того, как решение было оглашено.

— Что? — отозвался Сайд Пахлаван, скромно сидевший у двери.

— Комиссия поручает вам немедленно отвести обвиняемого в Каган и передать в распоряжение их суда.

— Хорошо!

…У юноши был вид человека, потерявшего всякую надежду на спасение. Он печально смотрел на своего конвоира, а тот нарочито резко приказал ему идти вперед и направил на него грозное дуло ружья. Ни на кого не оглядываясь, вел Сайд Пахлаван по двору Аббаса. Долго смотрели им вслед дежурившие у ворот Орзукул и Сангин. Они собирались уже закрыть большие ворота, как подошел Наим, юркнул в них и, пригибаясь к земле, последовал за Саидом и Аббасом. Когда они скрылись за поворотом, он выпрямился и с независимым видом сказал на ходу Орзукулу:

— Сегодня повеселимся, Орзукул-ака! Вот только снова в город надо идти… Какого вина принести — белого или красного?

— Красное себе несите, а нам водички из священного источника Зам-зам.

— Непременно принесу!

Наим ускорил шаг. Орзукул запер ворота и сказал, многозначительно взглянув на Сангина:

— Да спасет аллах от беды и несчастья! Сангин вздохнул и промолчал.

Долина Шакалов, вся заросшая тростником, была недалеко от Диль-кушо, как и обширные солончаки, под которыми скапливались грунтовые воды; ее населяли волки и шакалы. Большая дорога Бухара — Каган проходила через нее. Но Сайд Пахлаван, чтобы сократить путь, предпочел свернуть с большой дороги и пройти по тропинке, спрятавшейся среди камышей.

Густая тьма окутала землю, темные дождевые тучи покрыли небо, из-за них раньше времени наступил вечер. Безмолвно и тихо было в камышовых зарослях, лишь иногда из-под ног выпрыгивала лягушка и шлепалась в лужу. В безветренной тишине, чуть-чуть качаясь и шурша, стоял во весь рост прошлогодний камыш… Он колдовскими чарами заплетал эту тьму меж едва шелестящих стеблей. Он словно хотел укрыть в своих зарослях пробирающихся по тропинке людей. Становилось все темнее и темнее. Темно было и на сердце у Сайда Пахлавана. Он и сам не понимал почему. Ведь он твердо решил отпустить юношу и сам решил тоже скрыться, никогда не возвращаться в забрызганный кровью невинных Дилькушо… Он был уверен, что своей показной ретивостью и грубым обращением с Аббасом убедил Асада и его подручных в своей верности им… Да, теперь они только ждут его возвращения с докладом о выполнении приказа… О нот, не ждите!.. Юноша будет спасен, и он сам тоже уйдет от них навсегда. Почему же так тяжело на душе?! Почему эти радужные мысли не разгоняют тьму? Да потому, что Сайду Пахлавану известны коварство и жестокость этих людей. И он все время опасливо оглядывается, подозревая, что с ним сыграли злую шутку, и чем это все кончится, неизвестно. Может, для того ему и поручили вести в Каган этого юношу, чтобы разоблачить: может, сейчас идет кто-нибудь следом за ним?

Но кругом стояла тишина. Сайд Пахлаван был уверен, что в такой тишине он услышал бы даже легкое дыхание… И зачем его преследовать, ведь, если они сомневаются в нем, могли сразу арестовать, пыткой вытягивать из него признание… А ему, наоборот, оказали доверие… Значит, у него просто разыгралось воображение… Ну хорошо, будь что будет… Если ему и придется погибнуть, то, во всяком случае, Аббаса он спасет!

Между тем Аббас спокойным и твердым шагом шел вперед и вперед. А в душе его бушевала буря. Он, когда-то беспредельно доверявший людям, веривший в чистоту их помыслов и поступков, теперь не поверит никому и никогда! Он столкнулся с таким двуличием и лицемерием, которые навсегда убили в нем веру. Вслух говорят «да здравствует трудовой народ», «да исчезнут гнет и вражда», а на деле такое творят, что не снилось даже злейшим ханам.

Свобода, равенство слова-побрякушки!.. Неужели так устроен мир и таким останется навсегда? Если это повелось от Адама, почему люди не превратились в шайтанов и в злых духов?! А может, они и есть шайтаны, а он, Аббас, по неопытности но догадался. А если они люди, почему не действуют по-людски? Почему лгут друг другу, радуются смерти ближнего? Почему свое счастье строя г на несчастьях других? И Асад Махсум, и Наим Перец, и другие там все они порождение злого духа! Да еще такого, о коварстве, жестокости и вероломстве которого ни в одной сказке не прочитаешь. А чем отличается от шайтана этот бессердечный старик Сайд Пахлаван, которому он так верил!

— Погоди, остановись! — мягко сказал вдруг Сайд Пахлаван. Аббас остановился, не оглядываясь назад, еле сдерживая волнение:

вот сейчас, сейчас выстрел прервет его жизнь! Но выстрела не последовало. Вместо него снова раздался ласковый голос Сайда Пахлавана:

— Мне приказано застрелить тебя, как ты и сам, верно, догадываешься… Но вместо этого я тебя освобождаю… Да, да! Иди прямо-прямо и беги как можно скорее! Не оглядывайся, будь осторожен, пусть и на затылке у тебя глаза откроются… Когда выйдешь на большую дорогу, постарайся поймать извозчика или арбу… пусть доставят тебя в Каган. А там укройся у кого-нибудь из русских товарищей. В своем кишлаке не появляйся, понял?

Аббас не верил своим ушам. Он повернулся и оказался лицом к лицу с Саидом Пахлаваном. Старик смотрел на него с отцовской нежностью. Юноша зарыдал, обнял своего спасителя. Сайд тоже был растроган до слез.

— Ну хорошо, — сказал он, — поторопись, время дорого! Вот тебе немного денег, понадобятся… Беги без оглядки!..

Аббаса не пришлось уговаривать, он помчался в направлении, указанном стариком, и сразу исчез за густой пеленой темноты.

Сайд Пахлаван вздохнул с облегчением и хотел уже повернуть на дорогу, ведущую в город, как ему преградил путь Наим Перец.

— Изменник! — зарычал он. — Как ты посмел отпустить Аббаса?

Стой! — крикнул он в темноту, намереваясь выстрелить вслед. Но Сайд Пахлаван выбил ружье у него из рук, ударил своим.

Наим в бешенстве бросился на Сайда и так сильно стукнул его своей бычьей головой в грудь, что тот упал.

— Изменник! — неистовствовал Наим.

Напасть на лежачего, избить до полусмерти, потом связать казалось ему пустяковым делом. Но Сайд Пахлаван изловчился и неожиданно нанес Наиму такой удар в коленку, что он тоже свалился. Тогда Сайд вскочил, уселся на него верхом и стал бить по голове и лицу, все сильнее сжимая коленями его грудь. Наим закричал.

На крик прибежали его люди во главе с самим Окиловым. Они избили Сайда и, связав, доставили в Дилькушо.

Там в мехманхане пребывал в ожидании Асад Махсум. Как льва в силке, бросили они к его ногам избитого, израненного Сайда Пахлавана. Голова и лицо — в крови, в крови и разорванная грязная одежда.

— О, знаменитый богатырь! — насмешливо приветствовал его Асад. — Что с вами? Почему вы лежите на полу? Где ваши защитники, Хайдаркул, чекисты? Отвечайте!

— Ай-яй-яй, что вы так непочтительно с ним разговариваете? Остерегитесь, он глаза и уши ЧК, — веселился Окилов, — думайте, что при нем говорить, он все донесет…

— Хорошо! Если он во всем признается, поняв, что мы не такие уж глупцы и все о нем знали, если назовет своих соратников и скажет, какую цель они преследуют, мы оставим его на работе и, во всяком случае, отпустим…

— Но если не сознается, тогда уж все сорок четыре вида пыток при эмире ничто в сравнении с нашими! — пригрозил Окилов, положив руку на рукоятку револьвера.

— Вопросы у нас простые, — сказал Асад. — Кто вас послал сюда? Кто о нас сведения доставляет? Каковы цели наших врагов? Что они задумали? Все!

Казалось, что слова эти не дошли до Сайда, он словно ничего не видел и не слышал, только тяжело дышал и иногда скрипел зубами. Голова раскалывалась от боли.

Он задыхался от запаха крови, собственной крови… Воздуха, хоть капли свежего воздуха жаждал он.

Увидев, в каком он сейчас состоянии, Асад многозначительно посмотрел на Окилова. Тот понял этот взгляд и сказал:

— Не сомневаюсь, что Сайд Пахлаван сообразит, чего мы от него хотим. Он не младенец и знает, что от нас не отвертеться. Сейчас его наши джигиты немного помучили, и он не мог поразмыслить как следует… Если позволите, оставим его в покое… Пусть он хорошо продумает свое положение и, если хочет остаться в живых, пусть признается во всем… И мы его простим…

Правильно, — согласился Махсум, — пусть докажет чистосердечным признанием свою верность… Можно извлечь из него пользу, и немалую… Уведите его и оставьте — пусть думает! Сайда Пахлавана волоком потащили в подвал.

Воздаете ли вы должное моему чутью? — спросил Окилов Асада, когда они остались одни. — Не зря моего отца называли — умный, мудрый…

— Я восхищен вами!

Но на сердце у меня черно. Так ошибиться! Это проклятый Наим виноват, поручился за него!.. А теперь сам наказан. Как он там?

— Обезумел! Все лицо распухло, лежит, ничего не соображает, кулачищи Пахлавана нанесли жестокие удары.

— Надо отправить в больницу.

— Отправили… Но раньше надо решить важный вопрос.

— Что еще? — встревожился Асад. Сейчас у него был вид человека, загнанного в угол грозящей опасностью.

— Этой же ночью нужно решить, что нам делать с Хайдаркулом. Как только он узнает об аресте Сайда, он начнет действовать… Новая беда свалится нам на голову.

Асад призадумался.

— И тут ты прав! Но сделать это очень трудно. Хайдаркул человек заметный. За время пребывания у нас он завоевал авторитет у наших джигитов. Да и в центре спохватятся. Если мы арестуем Хайдаркула, придется действовать в открытую, а это значит вступить в борьбу с ЧК, с партией.

— Но и на свободе оставить его нельзя. В таком случае мы должны сдаться.

— Подумаем, подумаем… Позовите Исмаг джана, — хмурясь, приказал Асад.

В тот же вечер, после долго длившегося собрания членов женского клуба Фируза зашла в свой кабинет, чтобы собрать вещи и отправиться домой. Но тут, постучавшись в дверь, вошел Насим-джан.

— К вам теперь проникнуть трудно, — сказал он, улыбаясь, — сколько я ни убеждал милиционера, не впускал… К счастью, появилась Отунчахон, она поручилась за меня, и он разрешил… А я уж было уйти собрался…

— Да, государственное учреждение не шутка, — рассмеялась Фируза, — сам Центральный Исполнительный Комитет Бухарской Народной Советской Республики о нашем клубе печется. Это Абдухамид Муиддинов приказал поставить здесь караул. А сегодня нам подарили чудесный сад.

— О, поздравляю! Что за сад, чей он?

— Сад Каракулибая, что за воротами Имама. Прекрасный сад, много фруктов, воды сколько хочешь…

Летом наши девушки там отдыхать будут…

— Прекрасно, прекрасно! — все так же улыбаясь, сказал Насим-джан, но Фируза заметила, что он чем-то взволнован, порывается заговорить о другом.

— Ну, скажите, с каким вы ко мне делом? Чем могу служить? — спросила она.

— Нет, зачем же служить? Просто мне совет ваш нужен… Тут такое дело… Оим Шо совсем обезумела, покоя мне не дает, не знаю, как и быть…

Окил» по-таджикски значит «умный, мудрый».

— Ну и хорошо! Теперь женщины равноправны с мужчинами! — задорно сказала Фируза.

— Дело не в этом, я на ее права не посягаю, пусть делает что хочет, но и мои права пусть не нарушает, не лишает меня свободы!..

— Как это? Что же она делает?

— Дико ревнует! Ко всем! К моей работе… Не пускает на улицу выйти… Ужас что такое!

— Да, недаром говорят, что теперь все наоборот, — продолжала в шутливом тоне Фируза. — Раньше мужчины ревновали своих жен, а теперь жены — мужей. Но нет дыма без огня, есть, видно, у нее повод так сильно ревновать. Не станет же она зря…

— Совершенно зря! — твердо сказал Насим-джан. — Это омрачает нашу жизнь. Вот сейчас, например, мне позвонили из ЧК — неотложное дело. Я собираюсь уходить, и пожалуйста — она заявляет, что тоже пойдет, и упрямо стоит на своем. Насилу вырвался и пришел сюда… А, вот и сама пожаловала!

Оим Шо вошла, притворно улыбаясь, села на диван.

— Пришли жаловаться, — обратилась она к мужу. — Как не стыдно!

— У меня нет секретов от Фирузы-джан. Она и мне и вам как сестра.

— Но есть же поговорка, что над ссорой мужа с женой порог смеялся. Нельзя выносить из дома семейные дрязги!

— А что мне делать? Я должен идти по государственному делу, очень важному делу, а вы не пускаете, сомневаетесь.

— Идите, идите, — с виду спокойно сказала Оим Шо. — Разве я сказала, чтобы вы не шли?

— Конечно!

— Неправда! Я только сказала, что доведу вас до ЧК и вернусь домой.

— А кто сказал, что спросит у коменданта, там ли я?

— Ну и что с того?

Я не хочу быть посмешищем!

— Насим-джан совершенно прав, — вмешалась в разговор Фируза. — Это очень нехорошо, сестра…

— Я знаю, вы тоже на его стороне, — в голосе Оим Шо звенели слезы. — Тетушка Анбар тоже… Я одна…

— Вы это все придумали… Нельзя так! Ведь вы с Насим-джаном соединили свои жизни по любви, отдали друг другу сердца… Должны быть примером для других, чтобы люди радовались, видя, как вы счастливы!

— Значит, правда, когда говорят: «Выйдешь замуж за любимого — из глаз слезы ручьем потекут», — вздохнув, сказала Оим Шо.

— Словами ее не убедишь, — с горечью сказал Насим-джан, — упряма… На каждое ваше слово у нее найдется ответ. Ну хорошо, пойду, давно пора. А вы, — обратился он к жене, — если уж очень сомневаетесь, позвоните по телефону коменданту, самому председателю… да кому хотите, справьтесь!..

— Асо сейчас тоже там, — сказала Фируза.

— Вот, значит, и свидетели есть, — сказал обрадованно Насим-джан и ушел.

Только за ним закрылась дверь, как Оим Шо разрыдалась. Фируза уж и не знала, как ее утешить Сидя рядом с ней, гладила ее по голове, успокаивала.

— Такая у меня уж злосчастная судьба, — сказала Оим Шо, немного успокоившись. — В юности я стала жертвой подлецов, а теперь, когда мне улыбнулось счастье, соединилась с любимым человеком, не нахожу покоя, гложет сердце ревность. Ревность убьет меня! Я так стараюсь побороть ее и не могу. Мне иногда кажется, что я начну его ревновать к стенам, дверям…

— Ужасно!

— Знаю, это ужасно, но что делать? Как только он уходит из дому, мне кажется, что приятели на работе уговорят его пойти с ними куда-нибудь развлечься. Он красивый, веселый, молодой… Господи, думаю я, как бы его не отняли у меня! Ревную к девушкам из вашего клуба… ведь каждая из них хотела бы им завладеть!

Тут Фируза громко, от души расхохоталась.

— Вот как, вы еще смеетесь надо мной, — обиделась Оим Шо.

— Да потому, что вы говорите смешные вещи. — Фируза старалась сдержать свой смех. — Что это за любовь, если у вас нет доверия к любимому! Своей подозрительностью вы его только расхолодите, она так ему надоест, что он действительно уйдет от вас. Не показывайте ему, как безумно вы его любите, не проявляйте своей ревности… Пусть он вас ревнует, пусть будет благодарен за один нежный взгляд, за улыбку. Он должен ухаживать за вами, а не вы за ним. Добиться этого зависит от вас!

— Пока еще Насим-джан ведет себя, как вы говорите. Он даже «ты» мне не скажет, пиалу не даст переставить, все сам делает. За это я его люблю, но и ревную все больше… Его легко увлечь, вот чего я боюсь!

— В этих делах лучше нас с вами разбирается Оймулло. Пойдемте к ней.

Все равно мужья наши на работе… Потворим с ней, вам легче станет. А потом Асо проводит вас домой.

Оим Шо согласилась, и обе молодые женщины, надев паранджи, вышли на улицу. Пройдя несколько шагов, они увидели, что им навстречу идет какой-то подросток. Фируза узнала Мирака. И он узнал ее, хотя она была в парандже. Подбежав к ней, он горько заплакал, силясь что-то сказать.

— Что с тобой, Мирак, почему ты плачешь?

— Отец, — с трудом выговорил подросток, его душили слезы.

— Что с отцом? — испуганно спросила Фируза. — Заболел?

— Нет! Но… Махсум… Махсум хочет его арестовать…

Фируза заметила, что на них с любопытством смотрят прохожие, милиционер, стоящий у клуба, и сочла более удобным поговорить с Мираком не на улице, а в клубе, куда Мирак и направлялся. Оим Шо тоже пошла с ними.

В своем кабинете Фируза прежде всего вытерла Мираку слезы, приободрила его и попросила рассказать все по порядку. Вот что она узнала. Мирак сегодня под вечер собрался навестить отца. Когда он пришел в Дилькушо, Орзукул, дежуривший у ворот, сообщил, что отец отправился в Каган, а Махсум послал вслед ему человека, которому поручено его арестовать… «Вернись поскорей в город и расскажи об этом дядюшке Хайдаркулу», — посоветовал Орзукул. Так Мирак и сделал, но, не застав Хайдаркула дома, побежал в клуб к Фирузе.

— И правильно поступил, — сказала она. — Сейчас найдем дядюшку Хайдаркула.

Она позвонила в ЧК, но там никто не ответил.

Уже два часа в кабинете Аминова шло очень важное секретное заседание. Помимо заведующих отделами и других ответственных работников ЧК, на заседании присутствовали Хайдаркул, Наси-джан и другие товарищи. Обсуждался вопрос, как обезоружить Асада Махсума и его приспешников, а отряды его джигитов присоединить к Красной Армии. Таково было решение, принятое еще днем Центральным Комитетом Коммунистической партии и Советом назиров Бухары. Провести это решение в жизнь было поручено ЧК.

Хайдаркул докладывал о положении дел в загородном Дилькушо. Там творится что-то неладное, говорил он, многое еще неясно ему самому… В эту минуту в кабинет стремительно вошел Асо и взволнованно сказал, перебив оратора чуть ли не на полуслове:

— Разрешите, очень важное сообщение!.. Председатель дал ему слово.

— Только что я узнал, что Козим-заде на свободе, ему помог Сайд Пахлаван. Юноша явился в Каган и пошел прямо в ЧК. Отряд чекистов и гарнизон Кагана ждут ваших приказаний.

— Хорошо, сейчас подумаем, — сказал председатель и обратился к Хайдаркулу: — Пожалуйста, продолжайте!

— Благоприятное известие принес товарищ Асо… Я все время опасался, что Асад Махсум, желая удружить Наиму, да и по другим причинам, убьет Козим-заде. Молодец Сайд Пахлаван! Самоотверженно, рискуя жизнью, пошел на такой шаг…

А как он сам?

— Об этом ничего не известно, — ответил Асо.

— Я думаю, что нельзя терять времени, — сказал председатель. — Нужно как можно скорее выступить… Кто знает, что там с Саидом Пахлаваном! Может быть, его надо спасать… Товарищ Хайдаркул, возвращайтесь к себе как ни в чем не бывало, потихоньку известите Сайда Пахлава-на и других людей, которым вы доверяете, что к двум часам ночи сад будет нами окружен. К тому же времени прибудут чекисты и войска из Кагана. В их руках успех операции. Затем постарайтесь спокойно, не вызывая подозрений, сказать Асаду Махсуму и его приближенным, что их приглашают на экстренное совещание в ЧК, и сами привезите их в город. Когда они будут арестованы, мы нанесем удар их войскам, не подготовленным к внезапному нападению, и обезоружим их.

— Многие командиры верят мне, а пятеро из них только с виду подчиняются Асаду… Их я непременно предупрежу!..

Председатель продолжал распределять обязанности.

— Насим-джан и Асо, вы будете возглавлять отряд милиции. Главным начальником операции назначается товарищ Федоров, его заместитель — Карим. Прошу продумать и обсудить подробности.

— Да, конечно, сейчас все сделаем!

— А вы, товарищ Хайдаркул, можете идти и поскорее привезите «гостей»!.. Мы еще тут посовещаемся.

Хайдаркул ушел. В конюшне обслуживающий его Тухтача уже седлал коней.

— Кончили наконец заседать? — спросил он. — Уже давно мой желудок играет на барабане…

— Ох, ты до сих пор не ел? Прости, пожалуйста! За делом я и не вспомнил о твоем желудке.

— Ничего, приедем домой, там пловом насладимся!

— Если будет плов!

— Будет! Орзукулу жизнь не в жизнь, если хоть день плова не отведает.

— Ну, тогда едем поскорее, — сказал Хайдаркул, садясь на коня. — Уже ночь на дворе! Еще дождь пойдет… Хоть бы до дождя домой добраться…

— Не думаю, чтобы дождь пошел… Глядите, внизу небо совсем чистое.

Погнав коней, они выехали из города до закрытия ворот. В лицо им подул приятный весенний ветерок. Вдруг огненная стрела молнии пронзила и разорвала наплывшую на небо черную гучу. На одно мгновение все кругом осветилось дрожащим, призрачным светом… Не прошло и секунды, как оглушительно загрохотал гром. А вскоре упали и первые капли дождя, окропив лица всадников,

— Дождь!.. Это хорошо! — сказал Хайдаркул. — Солнце уж совсем иссушило землю за последние дни.

— Хорошо, но только ливня бы не было, — отозвался Тухтача. — Если, не дай бог, пойдет ливень, не видать нам в этом году ни яблок, ни винограда.

— Пока год у нас неплохой. Дай бог, чтобы он до конца таким остался!

Этой ночью нам предстоит большая работа… Как приедем в Дилькушо, сразу пришли ко мне Орзукула и Сангина! Пора кончать с этим притоном!

— Правда? О, как здорово!

— Не боишься схватки?

— Рядом с вами ничего не боюсь! — признался Тухтача. — Даже черта…

— Молодец! Всем нашим верным людям скажи — быть настороже, держать оружие наготове. Как только кликну, должны явиться по назначению, со двора никого не выпускать!

— Слушаюсь!

— То же самое прикажи Орзукулу и Сангину. Но берегись, будь начеку, чтобы раньше времени враги наши ничего не узнали!..

— Ну конечно!

Дождь все шел и шел… Когда они приехали в Дилькушо, он еще больше припустил.

Спешившись у ворот, Хайдаркул спросил стражника, не отлучался ли Махсум. Узнав, что он дома, Хайдаркул вошел во двор и был весьма удивлен, увидев, что Исмат-джан зажигает дворовый фонарь.

— Что это вы сами взялись за такое дело? А где Сайд Пахлаван?

— Не знаю, куда-то уехал — может, в город. А всюду темно. Позволю себе спросить, где вы так задержались, господин комиссар?

— Дела! — неопределенно ответил Хайдаркул. — Какие здесь происшествия были?

Никаких, все спокойно. Махсум немного прихворнул, ушел к себе Окилов, кажется, тоже у себя. А они вам нужны? Поесть не хотите ли

У меня небольшое дело к Махсуму… Вы и Окилов тоже.

— Хорошо. Я им сейчас доложу! А вы пока отдыхайте!

В комнате Хайдаркула было темно; в небольшие окна едва пробивался свет от дворового фонаря и ложился тусклыми желтыми пятнами на стену. Только Хайдаркул туда вошел и начал ощупью искать спички, лежавшие в нише, как его внезапно схватили с двух сторон, повалили на пол, крепко-накрепко связали руки, рот заткнули тряпкой и подвязали подбородок платком. Все это проделали молниеносно, он и опомниться не успел. Так. Значит, враги сумели предупредить события.

— Зажечь лампу? — спросил один из нападавших.

— Незачем! — последовал ответ.

Они подняли Хайдаркула и поставили на ноги. В густой тьме он не мог разглядеть лиц, да и голоса были ему совсем незнакомы.

— А теперь пожалуйте в мехманхану, — подтолкнул его кто-то из них. — Махсум хочет получше угостить вас.

— Вот именно — угостить… Хи-хи-хи! — захихикал другой.

В первые минуты гнев и боль затуманили сознание Хайдаркула и он не мог понять, что происходит. Ныли туго связанные руки, болела грудь.

От слабости он шатался. Его с трудом вытащили во двор.

У двери с наганом в руке стоял Исмат-джан. Увидев Хайдаркула, он злобно усмехнулся. Сыроватый после дождя воздух подействовал освежающе, Хайдаркул пришел немного в себя и, осознав положение, ужаснулся. Кто-то, очевидно, сообщил Махсуму, что его собираются разоружить этой ночью… Где Сайд Пахлаван, Орзукул, Сангин, Тухтача? Неужели их всех схватили?.. Его участь, конечно, решена. Махсум не станет тратить на него время… Враги встретятся лицом к лицу. Все маски сорваны! Пусть с ним делают что хотят, лишь бы свершилось этой ночью то, что задумано. Неужели никто из преданных людей не увидит его, не сообщит в город? А в ЧК сидят и ждут, что явится Асад с дружками… Хоть бы оповестить товарищей!.. Но никого нет, все приспешники Асада, басмачи.

Но и сейчас сильный духом, многое в жизни испытавший Хайдаркул не склонил голову перед Махсумом.

Две тридцатилинейные лампы заливали светом мехманхану. Нервно дергаясь, с налитыми кровью глазами сидел за своим рабочим столом Асад Махсум. Когда втащили Хайдаркула, он приказал открыть ему рот, Исмат-джан быстро выполнил приказание, и Хайдаркул с отвращением выплюнул накопившуюся во рту слюну. Гордо, независимо смотрел он прямо в глаза Асаду, ироническая улыбка пробегала по его губам.

— Вот и встретились мы с вами лицом к лицу, — сказал бледный Асад. — Но в качестве кого вы стоите сейчас передо мной? Вы не председатель проверочной комиссии, и не военный комиссар, и не дядя моей жены. Вы просто пойманный контрреволюционер, и мне предстоит вас допросить! Что вы скажете? Что сильнее — наша классовая бдительность ими ваша глупость?

Какой разительный контраст являли эти двое! Несмотря на крепко связанные руки, Хайдаркул казался скорее победителем, чем побежденным, так спокойно и уверенно держался он. А Махсум от волнения весь дрожал; чтобы скрыть это, он то ходил по комнате, то снова присаживался к столу.

— Ну вот, — продолжал он, — когда вы рыли мне яму, точили нож, чтобы отрезать голову, вы не представляли, что может произойти обратное и вы попадете в мои руки! Что вы обо мне знали?! Думали — он мне родственник, все простит? Да? Отвечайте!

Хайдаркул еще выше вскинул голову и резко заговорил:

— Ты мне наконец скажи, кто ты? Чего ты добиваешься, к чему стремишься?

Пора снять маску с твоего подлого лица!

Вздрогнув от ярости, Асад Махсум подскочил к Хайдаркулу и дважды ударил его по лицу. Хайдаркул пошатнулся, едва не упал, но огромным усилием воли заставил себя стоять.

— Я твоя смерть! — шипел Асад, задыхаясь от ненависти. — Понял наконец?

— Ну и что? — так же спокойно и гордо спросил Хайдаркул. — Что даст тебе моя смерть?

— Ах ты, ты!.. — Асад уже не находил слов. И вдруг как-то обмяк, умолк и зашагал по комнате.

— При эмире меня вот так же преследовал миршаб Абдурахманбек… Ничего не добился, — снова спокойно заговорил Хайдаркул. — Полиция и судьи белого царя схватили и, не разобравшись даже, виновен я или нет, сослали в Сибирь… Погибнет, надеялись они, в ледяных просторах. Ну, их судьбу ты знаешь… Скажи, чего ты хочешь? Какую цель преследуешь? Ведь может статься, что я, смертник, дам тебе совет, полезный и для тебя и для претерпевшего столько бедствий народа Бухары.

Асад Махсум бросил гневный взгляд на Хайдаркул а, но промолчал. А Хайдаркул говорил:

— Вот ты грозишь: «Я твоя смерть». Ты пугай тех, кто боится тебя, боится смерти. Кричи на тех, кто не знает, что такое громкий голос. Брось бахвальство, скажи, чего ты добиваешься. Ты получил от народной Советской власти свободу, силу… Чего же тебе не хватает!

— Хорошо, скажу, — сказал Асад почти спокойно. — Мне нравятся такие смелые люди, как ты… Слушай, я сам хочу быть Советской властью, понимаешь? Советской властью! Мне не нужны ни ЧК, ни партия… Зачем мне Файзулла Ходжаев, Муиддинов, ты и подобные… Сам справлюсь!.. Сам!

— То есть хочешь быть эмиром? — усмехнулся Хайдаркул.

— Пусть эмиром! — с наглой улыбкой воскликнул Асад. — Да, это так! Что ты со мной сделаешь? За ноги повесишь, что ли? Хочу быть эмиром, ха-ха-ха…

— Алимхан тоже хотел… да не пришлось! Народ не захотел.

— Глупец! — прямо в лицо Хайдаркулу заорал Асад. — Что значит народ? Стадо баранов! Куда пастух гонит, туда и прут. А пастух должен быть сильным, ловким, энергичным. А эти ваши джадиды разве смогут вести, куда надо? Мелки, трусливы. Коммунисты хотят всех уравнять с нищими водоносами! Я не хочу этого! Я создам такое государство, что народ возликует! Жаль, что ты не увидишь этого…

— Но зато я вижу паденье твоего господства! — зло усмехнулся Хайда ркул.

— Прекрати! — Асад уже снова в бешенстве кричал. — Завтра поговорим с тобой!

О, не думай, что я сразу отниму у тебя жизнь! Ты так легко не избавишься от меня, ответишь за каждое слово. Если будешь молчать, подвешу за ребра, а если и это не поможет, вырву твое черное сердце, пусть оно говорит… Уведите его, голова разболелась!

В одно мгновение из передней вбежали два джигита и увели Хайдар-кула. Асад в изнеможении упал в мягкое кресло и прикрыл глаза. Но покой его был очень скоро нарушен — вошел Окилов и, трясясь от страха, доложил:

— Только что сообщили из центра, что этой ночью готовится нападение на нас. Войска ЧК, милиция, гарнизон Бухары.

— Кто дал эти сведения?

— Низамиддин… Надо быть готовыми к бою, говорит…

— Чепуха! Я не сумасшедший, чтобы попасть в эту мышеловку!..

— Что же делать?

— Немедленно отдайте приказ — готовиться к переселению. Даю вам и Исмат-джану два часа сроку, чтобы погрузить на арбы и лошадей все наше имущество. Все оружие, до последнего патрона, должно быть в сохранности. Джигитам скажите, что отправляемся на военные учения, далеко. Пойду подготовлю семью…

— Как быть с арестованными?

— Сайда, Хайдаркула и еще самых вредных расстрелять! Поручаю это вам и Наиму. Остальных просто бросим здесь…

— Слушаюсь!

Окилов исчез, а Махсум стал собирать свои бумаги.

Тесный, темный, сырой подвал… Восемь шагов в длину, три шага в ширину… Вот куда слуги Асада привели Хайдаркула. Они развязали ему руки и ушли, заперев тяжелую толстую дверь на замок. В первое мгновение Хайдаркул стоял недвижимо, боясь оступиться в густой тьме, окутавшей (мо. Но постепенно глаза его привыкли к темноте, и он увидел в углу под потолком нечто вроде квадратного окошечка, шириной в пол-аршина, в которое проникал тусклый свет от фонаря, горевшего во дворе. Вздохнув, Хайдаркул огляделся вокруг, и ему показалось, что в углу перед ним лежит человек в черной одежде… Ему стало страшно. Вполне возможно, что они приволокли сюда такого же пленника, как он, расстреляли, бросили и ушли.

Теперь его черед. А завтра унесут сразу два трупа… А может быть, человек просто лежит в беспамятстве после пыток? Или это мешок, набитый соломой?

Хайдаркул все стоял и думал, как вдруг из угла раздался приглушенный голос:

— Вот здесь, поближе, навалена солома… Сядьте, дух переведите…

Человек говорил почти шепотом, но Хайдаркул сразу узнал голос Саида Пахлавана. Он и обрадовался и еще больше огорчился, «Понятно, беднягу схватили, замучили пытками и швырнули сюда… Конечно, чтобы арестовать меня, им нужно иметь основание… Неужели они думали, что Сайд… Нет, нет, Сайд не из тех, кто станет говорить то, что им захочется, он храбрый, честный человек».

Хайдаркул сделал шаг вперед и тихо позвал:

— Сайд Пахлаван, это ты?

— Хайдаркул! — вскочил тот. — Ака Хайдаркул! Это вы! О, это вы… Он обнял Хайдаркула и зарыдал, как дитя. Несколько минут в подвале

были слышны только всхлипывания. Даже смерть отца он оплакивал не так горько, как заточение Хайдаркула в этом темном и мрачном подвале. Все надежды теперь рушились. Хайдаркул был опорой и силой его души, и вот он в таком же бедственном положении, как и сам Сайд Пахлаван! Этот подвал — преддверие смерти!

Силач, богатырь Сайд все плакал и плакал, хороня свои мечты и надежды, пока наконец Хайдаркул не пристыдил его, стиснул плечи, а потом отстранился, говоря:

— Довольно! Хватит! Взрослый бородатый человек плачет, как ребенок. В жизни и не то бывает…

— Да… Нет… И вас тоже! И вас! Что творится?! Да что это?

— Ничего, успокойся… Как говорится, и это пройдет! Как ты сюда попал?.. Почему тебя арестовали? Когда?

— Сегодня вечером… Часа три назад… Я так надеялся, что хоть вы остались…

— Я и остался, не исчез, — нашел в себе силы пошутить Хайдаркул. — Вот пришел к тебе. Хорошо, что повидались, и на том спасибо! Ну, давай посидим потолкуем…

Они сели рядом на солому, покрывавшую сырой кирпичный пол. Волнуясь, еле сдерживая слезы, они не знали, с чего начать разговор. Столько всего накопилось… А поговорить надо было о многом. Хотелось на прощание раскрыть друг перед другом сердца. Ведь они и плену у Асада и вряд ли уйдут от него живыми. Конец, ждущий их, темен, холоден и страшен, как глухая зимняя ночь…

Что их ждет, кто знает?! Может быть, через час выведут и расстреляют где-нибудь на задворках. А может, прямо тут прикончат!

Мучительно тяжелое ожидание! Полная безнадежность! К кому взывать о помощи? Каждый камень этой стены, каждая перекладина на потолке, каждая капля на сыром полу таят беду и несчастье! Сердце больно сжимается от каждого звука в этой опасной тишине. Сам воздух здесь пропитан смертью, каждая минута пребывания в подвале напоена ядом!.. Человек превращен в ничто!

— Ну, говори, — прервал наконец настороженное молчание Хайдаркул. — К чему придрались? Почему тебя арестовали?

Сайд Пахлаван рассказал всю историю с Козим-заде и закончил такими словами:

— С Асадом я работал долго и, казалось, знал его неплохо… И все же не подозревал, что он может быть так хитер и коварен! Отправил мне вслед Наима, тут же послал ему в помощь Окилова с подручными. Был бы только Наим, я бы с ним справился… и двинул в город…

— Мне теперь ясно, они все это подстроили, чтобы тебя проверить и, если что не так, поймать с поличным! Чем ты мог вызвать их недоверие?

— Не знаю. Этот Махсум настоящая змея!..

— Да-да! — протянул, задумавшись, Хайдаркул. — Узбеки верно говорят: «Если себя ты считаешь мужем, то врага своего считай львом!» Мудрые слова. Никогда не думай, что враг слабее и глупее тебя. Враг силен и коварен. Чуть зазевался, пеняй на себя, попадешь в ловушку, как и я…

Тут Хайдаркул рассказал свою историю и добавил:

— Верны слова поэта, сказавшего: «На всех я мог подумать, только не на себя». Я, видно, был самоуверен. Увлекшись мыслью о будущем, всякими планами и проектами, а особенно сегодняшней ночной операцией, был легкомыслен и беспечен… И вот я здесь.

— Да, Хайдаркул-ака, я должен сказать нечто очень для меня важное: не подумайте, ради бога, что по моей вине вы попали в ловушку! Что я выболтал что-то лишнее… Палачи от меня ни единого слова не услышали… И не услышат! — воскликнул Сайд.

— Будь спокоен, я не сомневаюсь в тебе. Да и к чему бы ты меня в ловушку завлек? Причина нашего ареста в том, что Асад Махсум видит свой близкий конец. Он мечется, как бешеный, в отчаянии бросается из стороны в сторону… Цепляется за жизнь. Напрасно! Наша гибель не принесет ему спасения, он ответит за свое предательство, не избежать ему кары! Сверкает меч народного возмездия над его головой!

— Да!

Уже и его люди отрываются от него. Дня не проходит, чтобы кто-нибудь из отряда не сбежал.

— Близок, близок его конец! Может, считанные часы остались. И какая жалость, что мы с тобой не увидим этого! Умереть на пороге весны… бессмысленно…

Сайд Пахлаван молчал. То ли он не хотел перебивать Хайдаркула, то ли был поглощен мыслями о близком конце. А умирать никому не хочется… Хайдаркул тем временем продолжал:

— Тяжелее всего для меня сознавать, что я в ответе за твою кровь…

— Почему вы? Такова моя судьба, брат, судьба! Человек родится, растет, становится взрослым, и наступает день, когда он умирает. Это может быть и дома, и в поле, и в… тюрьме… Смерть горька, никогда сладкой не бывает…

Хайдаркул перевел разговор на другое. Ему хотелось хоть немного утешить преданного друга.

— И все же знай и помни: мы не зря жили на этом свете. Бескорыстно служили обществу, людям… Жизнь за них отдать готовы были. Мы никого не обижали, а, наоборот, охраняли от обид как могли. Я всю жизнь свою посвятил революции. А когда она свершилась, я остался на посту, на страже ее завоеваний, интересов народных… Много новых забот и задач появилось… Опять пришлось бороться с теми, кто о себе только думает, жажде личной власти. Но дни их сочтены. Мы можем отойти в сторону, спокойно встретить свой конец. У людей появляются новые желания и надежды…

Сайду Пахлавану тоже захотелось утешить товарища.

— Может, вам суждено дожить до свершения и этих надежд и желаний. Неужели люди, возглавляющие у нас Советскую власть, допустят, чтобы вы погибли от руки какого-то негодяя Махсума? Уверен, что они примут меры.

— Если узнают, то, конечно, постараются спасти нас… Но когда придет помощь… бог знает…

Опять замолчали.

— Скажите, — спросил вдруг Сайд, — неужели руководящие товарищи не знали, что за птица Асад Махсум?

— Э, Друг, не так-то легко распознать человека! Я вот прожил пятьдесят пять лет на свете, скольких людей перевидал, всяких, разных!..

И снова ошибаюсь. Правильно народ говорит: «Иметь сто друзей — мало, а одного врага — много». Одна паршивая овца все стадо портит. Один Асад Махсум может причинить такой вред, что потом сотне людей придется исправлять. А раскусить его с самого начала не удалось. Замаскировался! Под маской и проник в наши ряды. Захватив какой-нибудь высокий пост, такие люди начинают воду мутить. И действуют до тех пор, пока их не разоблачат и не осудят. Но до того такое натворят, что долго не расхлебаешь. Ни перед чем не останавливаются, сметают все на своем пути, чтобы захватить власть. Отца и мать, жену и детей принесут в жертву, всю страну разорят ради своих низменных целей!

Нервы Хайдаркула были напряжены до предела. Ему хотелось говорить, говорить, говорить… Поведать все, что он знает о жизни, о людях, о мире. В его разгоряченном мозгу ярко вспыхивали воспоминания.

На мгновение он умолк, потом продолжал говорить, но уже немного спокойнее:

— Что такое Асад Махсум? Заржавленное оружие в чьих-то руках. Им распоряжаются тайные опытные, умные враги… Действуют они осторожно и сами остаются в тени. Они проникли и в Центральный Исполнительный Комитет, и в Совет назиров, и в назираты… Бесчестные люди! Они подрывают авторитет члена партии. Партийный билет для них просто средство для обеспечения легкой жизни, высокого поста… В действительности им нет дела до интересов партии, народа, Советской власти.

— Подумать только, кто совершил революцию и кто пользуется ее плодами! — воскликнул Сайд Пахлаван.

— Да, совершил революцию народ, а потом примазались паразиты… Конечно, не все члены бухарского правительства плохи, большинство из них преданно служат Советской власти. Но есть и другие… Я надеюсь, я даже уверен, что они будут скоро разоблачены. Народ Бухары заживет счастливо, в достатке… Никто не сможет повернуть колесо истории вспять! Пусть Асад убьет меня, тебя и еще сотни людей, он все равно не достигнет своей гнусной цели! Он приговорен самой историей, он будет уничтожен! Народ Бухары рука об руку с другими братскими народами пойдет вперед, к счастью!..

— Да, да, — горячо воскликнул Сайд Пахлаван, прерывая Хайдаркула. — Все одиннадцать ворот Бухары… нет, даже все двенадцать будут открыты для счастья… Ветер свободы ворвется в них…

— О да, все двенадцать ворот Бухары!.. Но сейчас еще многое не отстоялось… Дерутся за должности, чины, вместо того чтобы объединиться и бороться с настоящими врагами — басмачами, приверженцами эмира, старыми чиновниками. Им нет дела до нужд народа, до блага народа… они думают только о себе и растаскивают народное добро. Но трудовой народ — истинный хозяин государства, он не потерпит такого надругательства, выбросит всю эту нечисть и позаботится о благе народа. Не горюй, Саид-джан, темная ночь сменится ясным днем!

Сайд Пахлаван невольно взглянул на окошечко над дверью.

За ним стояла тьма. Но по звукам голосов и топоту ног во дворе можно было понять, что там большая суматоха. Громыхало оружие — очевидно, вооруженные воины бегали в мехманхану и обратно. Внимательно прислушавшись, узники услышали и конский топот, и скрип арбы. Люди во дворе громко перекликались, ругались, о чем-то спорили. Порой все голоса перекрывал мощный, устрашающий бас Махсума, отдававшего распоряжения.

— Странно! — сказал Хайдаркул. — Они как будто уходят… Неужели они узнали, что должно произойти этой ночью!

— Ничего странного! Вы ведь сами сказали, что у Асада всюду свои люди. По-моему, Низамиддин один из них…

— Возможно, — сказал, подумав, Хайдаркул, — иногда и у меня возникало подозрение. Но о том, что намечалось в эту ночь, он не знал.

— А может быть, и знал.

Во дворе раздался грохот, как от падения на землю тяжелого металлического предмета. И тут же узники услышали голос Окилова:

— Подлец, держал ты когда-нибудь в руках оружие?! Подними!

— Видно, пулемет тащат, — сказал Сайд Пахлаван. — Был один в запасе, стоял, смазанный, на складе. Против басмачей Асад ни разу его в ход не пускал.

— Значит, они готовятся к бою… Как бы наши не понесли большие потери… Ведь мы рассчитывали на внезапность нападения, а теперь они успеют подготовиться.

— Да, ведь и они хотят выжить.

— Коварство Асада Махсума известно. Если бы я был…

Его прервали глухие удары в заднюю стену подвала. Кто-то топором или мотыгой ломал ее. Неужели пришла помощь и они сейчас выйдут на свободу из этой страшной тюрьмы?! Смирившиеся было со своей тяжелой участью, они сразу воспрянули духом. Удары, рушившие стену, звучали для них ласкающей уши музыкой. Прислушивались они и к тому, что происходит за дверью.

«О если бы, — как заклятье, повторял про себя Хайдаркул, — если бы наши избавители поспели раньше, чем люди Асада!..»

Каждый удар в стену, каждый падающий комок глины приближал свободу — словно спадали одно за другим звенья цепей… И вдруг раздался повелительный голос Асада:

— У нас осталось полчаса… Необходимо за это время все закончить и расправиться с изменниками! Я ухожу на женскую половину.

Готовьте к выезду фаэтон!

— Не беспокойтесь, все будет сделано вовремя, — ответил голос Оки-лова.

Хайдаркул схватил Сайда Пахлавана за руку; она была холодна, как лед, его била мелкая дрожь… В эту же секунду внутрь подвала упал первый кирпич, и в открытый проем ворвалась струя свежего воздуха…

У Ойши в этот вечер все время дергалась левая бровь. «Не к беде ли какой?» — сказала она матери.

— У женщин все приметы действуют наоборот: если дергается левая бровь, значит, суждено тебе радоваться.

— Нет, — возразила Ойша, — у меня тяжело на сердце, беспокоюсь за дядю… Я Махсуму совсем перестала верить. Он сам не дает нам свидеться, а говорит, что дядя проклял меня… Это ложь!

— Повариха мне сказала, что дядя обучает воинов, что-то им рассказывает… Мог бы, кажется, хоть раз навестить, проведать, как мы живем… Совести у него нет!

— А я думаю, что Махсум его не пускает.

— Он Махсума не боится!

— Господи… — Только Ойша собралась вознести просьбу к богу о ниспослании беды Махсуму, как сверкнула молния и загрохотал гром.

Обе женщины в страхе пробормотали слова молитвы и поплевали, как полагается в таких случаях, на свои воротники.

— Наверное, сейчас ливень пойдет, — сказала Ойша.

— Вот и хорошо! Весной нужен ливень.

Вскоре дождь забарабанил по крыше, застучал в дверь. При свете тридцатилинейной лампы Раджаб-биби что-то шила, Ойша вышивала. Обе женщины грустно молчали, думая о своем.

В последнее время Ойша совсем охладела к Махсуму, минутами он даже внушал ей отвращение; она не могла простить ему лжи о Кариме, и чем дальше шло время, тем больше тосковала она по бывшему своему жениху. Мысленно она каялась перед ним, просила прощения, говорила, что у нее не было выхода. Она слабая, беззащитная женщина, что ей было делать?

Таясь от матери, Ойша потихоньку плакала. Видела она, что и мать страдает. Раджаб-биби уже не верила лживым обещаниям Асада Махсума помириться с Хайдаркулом. Иногда она порывалась попросить кого-нибудь, чтобы привели к ней брата… Или думала пойти к нему, упасть в ноги и просить прощения. Но не решалась ни на то, ни на другое, боялась Махсума, боялась за дочь; если бы он узнал о ее намерениях, несдобровать им обеим.

Дождь прошел. Раджаб-биби клонило ко сну.

— Пойду лягу, — сказала она. — Видно, и сегодня Махсум поздно придет. Иди и ты спать.

— Да, мамочка, — позевывая, сказала Ойша.

Она встала и проводила мать до ее комнаты. Потом, открыв дверь во двор, глотнула свежего после дождя воздуха и, раздевшись, легла в постель. Но сна не было. Мрачные мысли одолевали ее. Она думала о своей злосчастной судьбе: о потерянном для нее Кариме, о лжи и коварстве Мах-сума… Кто она для него? Живая кукла, ребенок, с которым приятно поиграть. Проведет с ней часок, а в остальное время и не вспомнит… Каждое его слово о тоске по ней, о любви — ложь! Разве настоящая любовь может так быстро остыть? А ведь Ойша хороша по-прежнему, она все еще выглядит молодой девушкой… Да, его любовь — короткое увлечение и самообман!.. Ох, хоть бы Махсума скорее бог прибрал… и она и мать вздохнули бы свободно, вернулись в Гиждуван, в свой дом. Какая бы это была радостная весна! Конечно, Карим не вернет ей свою попранную любовь, он оскорблен и обижен. Но лишь бы он был здоров и счастлив! А она никогда не перестанет любить его, даже разлученная с ним навек!

Ее мысли прервал торопливо вошедший в комнату Махсум.

— Вставай, — сказал он еще у дверей. — Разбуди мать, сложишь все самое необходимое из вещей… Мы уезжаем… Поторопись, через полчаса должны выехать!

— Куда? — растерянно спросила Ойша, поднимаясь с постели.

— В Гиждуван, — назвал Махсум первое пришедшее в голову место. — Бери самое необходимое, не перегружайся… Золотые украшения, пару платьев… Все самое ценное.

Ойша догадалась, что Гиждуван придуман с ходу, что Махсум, как всегда, обманывает ее. А по его торопливости и растерянности она поняла, что ему плохо пришлось и он вынужден бежать, что их ждут скитания.

— Мы никуда не поедем, — твердо и спокойно сказала Ойша. — Мы останемся здесь, а вы возвращайтесь сюда!

Махсум посмотрел на нее как безумный, не поверил своим ушам: неужели это сказала его покорная жена!

— Что, что ты болтаешь? — грозно зарычал он. — Что ты без меня делать будешь?

— Ничего особенного… За нас не беспокойтесь.

— Ты что, серьезно говоришь или шутишь?

— Почему шучу, кто я, чтобы шутить так, и с кем?! — сказала Ойша, присев на край кровати. — Я ведь только ничего не стоящая игрушка.

— Сейчас не время кокетничать и ломаться, — прорычал Махсум, — на нас прут басмачи, нужно поскорее смыться.

— Что тут делать басмачам?..

Никуда я не поеду.

— Ойша! — свирепо крикнул Махсум. — Не выводи меня из терпения!.. А, чтоб тебя!.. — выругался он.

Крик и ругань Махсума услыхала спавшая в соседней комнате Раджаб-биби. Сон как рукой сняло, она быстро встала с постели, испуганно ожидая, что дальше будет.

Ойша между тем все так же спокойно сказала:

— Зачем кричать — охрипнете!

Махсум был вне себя от ярости. Ойша, покорная ему во всем Ойша, — и вдруг такое упрямство! Да еще в столь трудную, ужасную минуту! Это непостижимо, она безумна! Нет, это хуже, чем безумие, это измена. Да, измена мужу! Это заговор против него! В бешенстве он скрежетал зубами. Глаза налились кровью.

— Хорошо же! Так не хочешь

Он снял с гвоздя нагайку с ручкой черного дерева и шагнул к Ойше.

— Встань, дрянь!

— Нет, нет, нет! — крикнула Ойша, но свист нагайки заглушил ее голос.

Махсум хлестал изо всех сил, приговаривая: «Вставай, вставай, вставай!» Удары падали на спину, плечи, руки плачущей Ойши. Раджаб-биби не выдержала, вбежала в комнату и, бросившись к дочери, приняла на себя удары. Теперь рыдали в голос обе женщины Махсум перестал хлестать.

— Будешь ты собираться или нет? — снова крикнул он. За Ойшу ответила мать.

— Будет, дорогой Махсум, вот сейчас она.

— Проклятые, неблагодарные! — Махсум задыхался от ярости. — Знай, что, если ты сейчас же не соберешь свои вещи, я увезу тебя в чем есть, полураздетую, босую… Только твои труп вырвать из моих рук, живой ты от меня не уйдешь!

Вдруг из сада донеслись звуки выстрелов Махсум бросил нагайку и схватил маузер.

— А! Эти негодяи уже тут!

Он стремительно выбежал во двор. Ему навстречу шел вконец растерянный Исмат-джан.

— Заключенные — бормотал он. — Заключенные проломали стену и удрали…

— Хайдаркул? Сайд? А где ваши были, ишаки! Что теперь?

— Окилов с людьми бросились за ними в погоню. Я же пошел доложить вам…

— Займитесь пока этими бабами да соберут свои пожитки, впихните их в фаэтон. На подмогу возьмите джигитов и прямиком, безостановочно гоните по направлению к Гиждувану!

Встретимся в Бустане!

— Хорошо!

Махсум вышел на внешний двор.

Пролом в стене все увеличивался и увеличивался. С замиранием сердца, нетерпеливо вглядывались в него Хайдаркул и Сайд Пахлаван. Когда пролом стал настолько большим, что в него мог пролезть человек, показалась голова Тухтачи.

— Товарищ комиссар, товарищ комиссар, вы здесь?

— Тухтача, ты? — приглушенно сказал Хайдаркул и первым выбрался из подвала. За ним последовал Сайд Пахлаван. Помимо Тухтачи, их встретили Орзукул и Сангин.

— Они намеревались вас убить, а потом бежать, — сказал Орзукул, — но, пока грузили арбы, собирали людей, мы не теряли времени. Теперь надо скорее уйти, торопитесь!

Вручив Хайдаркулу и Сайду Пахлавану по ружью, Орзукул повлек их к стене, окружавшей сад.

— Здесь тоже есть пролом, — сказал он, — но у стены всегда стоит караульный.

— Погодите, я выйду и посмотрю, где он сейчас, — предложил Тухтача и пошел побыстрее.

Медленно шагая в темноте, остальные вскоре очутились у стены как раз в том месте, где был пролом. Разросшиеся деревья и кусты укрывали их со стороны сада. Но снаружи, за стеной, слышались мерные шаги караульного. Все стояли затаив дыхание.

Тем временем маленький, ловкий Тухтача пролез в пролом и чуть не столкнулся с караульным.

По ту сторону стены шла узкая дорожка, а за ней — глубокий арык с песчаными берегами. Караульный, видимо, учуял что-то недоброе, но, не разобравшись, откуда послышался шорох, внимательно всматривался в заросли по ту сторону арыка. Ружье он держал наизготове, чтобы выстрелить, как только кого-то увидит. Тухтача одним прыжком очутился за спиной караульного и с такой силой толкнул его в спину, что тот упал головой в арык.

Тут вышла из сада вся группа, по переброшенному через арык бревну перешла на ту сторону и притаилась в зарослях кустарника.

В это время из арыка раздался выстрел. Из сада последовал ответный. Сбежались караульные и вытащили из арыка своего товарища. Пришел Окилов в сопровождении нескольких человек; все — с оружием в руках. Вытащенный из арыка караульный, держась за пострадавшую при падении поясницу, рассказал, что видел, как несколько человек переправились через арык и исчезли. Только Окилов собрался отдать приказ о погоне, как появился сам Асад Махсум. Он разделил людей на три группы, послав их в разные стороны, и сам бесстрашно ринулся вперед.

Хайдаркул и его друзья бежали в сторону Бухары прямым путем, по засеянной земле. Но с тыла обрушилась на них частая ружейная стрельба, и им пришлось, отстреливаясь, пробираться ползком. Только прекрасный стрелок Сайд Пахлаван, скрывшись за кустом, остался стоять, укладывая по одному приближавшихся преследователей. Приходилось напряженно вглядываться в темноту, так как лишь по смутной тени можно было угадать, что это человек.

Но вскоре шальная пуля ранила его в плечо. Он упал. К счастью, Орзукул не успел далеко отползти, он подбежал к товарищу, поднял его на руки и догнал своих. Двигаться дальше с раненым было невозможно. Хайдаркул подсел к лежащему без сил Сайду; остальные сели в засаду и дружным огнем остановили нападавших.

— Хайдаркул, — из последних сил, задыхаясь, заговорил Сайд Пахлаван, — я умираю… прощайте! Будьте счастливы… и не оставляйте Мирака… Позаботьтесь о нем!

— Не говори так, брат, от такой раны не умирают. Я сейчас перевяжу ее. У меня есть опыт. В Сибири научился, у одного хорошего врача… Вот я сейчас…

Он хотел поудобнее положить Сайда, чтобы сделать перевязку, но, видимо, к противнику подошло подкрепление, стрельба усилилась, и сидевшие в засаде вынуждены были бежать.

— Назад! — приказал Орзукул. — Надо добраться до стены!

Хайдаркул с Орзукулом понесли Сайда Пахлавана, остальные, отстреливаясь, ползли за ними. Но враг был очень близко, и беглецы пали духом.

Вдруг с запада, со стороны большой дороги, ведущей в Каган, раздались частые выстрелы. Асаду Махсуму и его джигитам пришлось повернуть назад. Даже Сайд Пахлаван приободрился.

— Из Кагана, вот здорово!.. Из Кагана помощь пришла… Молодец Козим-заде! Молодец!

Тем временем Мирак горько плакал в кабинете Фирузы. Оим Шо всем сердцем сочувствовала мальчику, она даже забыла о своих горестях. А Фируза тщетно пыталась дозвониться в ЧК.

— Пойдемте-ка сами туда, — предложила она.

— Я пойду с вами, — решительно сказала Оим IIIо. — У Насим-джана много милицейских, общими силами, даст бог, они вырвут отца этого бедняжки из рук злодеев.

— Пожалуйста, идемте!

Когда они вышли из клуба, были уже сумерки. Улицы почти обезлюдели: Не успели они дойти до бани Кафголяк, как с ними поравнялся пароконный фаэтон. В фаэтоне важно восседал Ходжа Хасанбек. Оим Шо испугалась, словно он мог узнать ее под паранджой. А Хасанбек так задумался, что даже и не заметил женщин

— Пропади ты пропадом, образина! — выругалась Оим Шо вслед проехавшему фаэтону. — Вы заметили, сестра, что он стал похож на изголодавшегося беркута? Где он сейчас работает^

— В учреждении, ведающем социальным обеспечением. Нашел подходящее местечко! Обеспечивает людей и себя при этом не забывает.

— Да умоет обмывальщик трупов его богомерзкую рожу прежде, чем он себя обеспечит!

Фируза рассмеялась:

— Что вы его проклинаете, ведь теперь он никакого отношения к вам не имеет!

— Как не имеет? — вскипела Оим Шо. — Не присвоил ли себе этот жадюга все мое добро?! А у меня его немало было.

— Было бы здоровье, а добро — дело наживное…

Они дошли уже до купола Тельпак. К этому времени наступила тьма, под куполом и в сходящихся к нему рядах зажгли фонари.

Когда Фируза, Оим Шо и Мирак проходили под куполом, за ними увязались два франтоватых подвыпивших искателя приключений. Время позднее, женщины молодые, что видно по их походке, а сопровождающий их мальчишка лет двенадцати вряд ли может быть помехой…

— Да падут на мою голову ваши беды, — начал один из них. — Куда вы так торопитесь? Я пленен вами!..

— Мы для вас звезды с неба достанем, — сказал второй. — Только не убегайте!

Женщины быстро повернули в другую сторону. Молодые люди пошли следом за ними. Мирака зло взяло, он обернулся и хотел было огрызнуться, но Фируза резко схватила его за руку, пробормотав: «Молчи!»

— Мы на все для вас готовы — помереть на этом месте! — не отставали наглецы. — Богаче нас не сыщете! Не убегайте.

Тут Оим Шо не выдержала:

— Подавитесь вы своим богатством! Если тотчас же не отстанете, отведем в ЧК и арестуем! Знаете, кто мы?

Тут молодые люди, видимо байские сынки, остановились, недоуменно переглядываясь, пожали плечами, повернули в другую сторону, и вскоре их и след простыл…

— Ох, подруга, и злюка же вы, — засмеялась Фируза, — не дали добропорядочным юношам поразвлечься…

— За кого они нас приняли? — раздраженно сказала Оим Шо. — Неужели находятся женщины, которых им удается приманить?

— Находятся, к сожалению…

У входа в ЧК толпилось много военных, конные и пешие милиционеры… Женщины осторожно пробрались между лошадьми и вошли в комендантскую. Там они сказали, что нужны по срочному делу Асо и Насим-джан. Комендант кому-то позвонил по телефону, но прошло не менее часа, пока появился Асо. Он был крайне удивлен приходом Фирузы, да еще с какой-то женщиной и Мираком.

— Что случилось, — взволнованно спросил он, — что вы, не глядя на ночное время, пришли сюда?

— Я пыталась дозвониться, никто не отвечал… Мирак прибежал сказать, что отец его арестован…

Асо переменился в лице.

— О, как плохо! Ака Хайдаркул уехал? — спросил он коменданта.

— Да, с полчаса назад…

— Идите-ка вы домой, — обратился Асо к Фирузе, — и Мирака с собой возьмите. Сегодня ночью у нас здесь много будет дела…

Тут подала голос Оим Шо:

— Ака Асо, видели вы Насим-джана?

— А, это вы? Не узнал. Насим-джан здесь, могу позвать. Оим Шо заколебалась. Видно было, как она борется с собой.

— Нет… Да… Ну, если он так занят… мы пойдем… Вот жалко Мирака… Хоть бы спасли его отца!

— Спасем, спасем! — Асо нетерпеливо посмотрел на стенные часы и заторопился. — Ну, я спешу, надо сообщить новость…

Асо ушел, а женщины остались в комендантской. Их остановили сверкнувшая за окном молния и мощный удар грома, за которым хлынул дождь.

В помещении стало людно и шумно, то и дело входили и выходили военные, вооруженные с головы до ног, звякая саблями… Толпа на улице умножилась и бурлила…

Из дверей, ведущих внутрь, вскоре появились Асо, Карим, Насим-джан и еще несколько ответственных работников ЧК. Увидев, что женщины еще здесь, Асо заволновался и что-то шепнул коменданту. Оим Шо чуть было не кинулась к мужу, но сдержалась.

Когда вся эта группа вышла, комендант обратился к женщинам:

— Сейчас подадут фаэтон, и вас отвезут домой.

— Спасибо, но нам фаэтон не нужен, — сказала Фируза. — Мы и так дойдем.

Они вышли на улицу. Проезжали последние отряды конных армейцев; за ними четко, в ногу вышагивали пехотинцы. Постепенно улица пустела.

Женщины стояли еще в дверях, когда их нагнал комендант.

— Нет, нельзя вам идти одним в такой поздний час! Вас проводит вот этот парень.

Фируза и Оим Шо ушли вперед, а за ними следовали Мираки незнакомый молодой человек, вооруженный револьвером Еще не доходя до квартала Говкушон, куда лежал их путь, они услышали выстрелы со стороны загородного Дилькушо.

— Ох, сестрица, — тяжело вздохнула Оим Шо, — война началась. Фируза промолчала.

Эпилог

Безлюдно и жутко было в этот час на улицах древней Бухары, города, который ветер истории стремился омолодить.

Тишину нарушали только шаги наших запоздалых путников. Каблуки женских туфель и мужских сапог звонко цокали о камни тротуара. Да еще доносилась дальняя стрельба. Там шел бой, там люди убивали друг друга.

Мирно спали в этот час ремесленники и кустари, служащие и торговцы, учителя и школьники, назиры и водоносы все городское население. Они словно не слышали разрывающей воздух стрельбы… А если и слышали, то привыкли к ночным перестрелкам. Спали же спокойно потому, что верили — их защитят… Войска ЧК, милиция и, наконец, мужественно сражающаяся с басмачами Окружная чрезвычайная комиссия. Кто бы мог подумать, что это с ее войсками идет сейчас кровопролитный бой!

Чекисты Бухары и Кагана начали наступать еще до рассвета и очень легко заняли Дилькушо. Лишь каких-нибудь два десятка воинов обороняли резиденцию Аса да. Многие из них, уже раненные, продолжали отстреливаться. Но им пришлось вскоре сдаться. Взятые в плен сообщили, что Асад с главными воинскими частями ушли еще в полночь… Попросту сбежали.

Во главе воинов из Кагана оказался Хайдаркул.

— Ясно, что Асад был осведомлен о всех наших планах, — сказал он, когда победители собрались в большой мехманхане. — После того как был арестован Сайд Пахлаван, а затем я, они еще вечером начали подготовку к отступлению.

— Они не могут далеко уйти, — сказал принимавший участие в походе Федоров. — За ними сейчас следуют отряды Насим-джана и Асо, а с этой стороны железной дороги мы им преградили путь. Так они не смогут пройти в Карши…

Вдруг, прервав себя, Федоров участливо посмотрел на Хайдар-кула:

— А как вы, не ранены? А где Сайд Пахлаван?

— Козим-заде увез его в Каган, в больницу. Старик тяжело ранен в плечо… Дай бог, чтобы жив остался!

Все грустно молчали. Внезапно в наступившую тишину ворвался голос Наима, которого нашли в какой-то дальней комнате и приволокли сюда.

— Каюсь, каюсь! — кричал он, задыхаясь от страха. — Я никого не хотел убивать… Меня, меня избивали, мучили… Раздробили ребра… Я умираю, я…

— Скажи лучше, куда ушел Махсум? — резко осадил его Хайдар-кул.

Тут Наим Перец неожиданно улыбнулся:

— Махсум? Он никуда не ушел… он на женской половине дома.

— Да, действительно, мы туда не заглядывали, — воскликнул, вскочив, Карим. — Может быть, и Ойша, и ее мать тоже там?

— Вряд ли, — покачал головой Хайдаркул.

— Да, да, они там! — смеясь, выкрикивал Наим.

— Он помешался! — сказал Хайдаркул.

— А может, притворяется? — усомнился Федоров.

— Нет, — настойчиво сказал Хайдаркул, — Махсум не бросил бы его, здорового. Он был его правой рукой… Сайд Пахлаван крепко избил его, кулаки сделали свое дело! Уведите и присматривайте за ним. А мы все же пойдем, проверим.

Во внутренний двор отправились Хайдаркул, Карим и Федоров. Там уже успели побывать бойцы. Один из них отрапортовал:

— Никого не обнаружили… Все вещи вроде как на месте… Видно, не успели захватить.

В дом вошел один Карим. На гвоздях висели женские платья, тюбетейка, головная повязка. Карим подошел, потрогал. От них исходил тонкий аромат. Вещи Ойши… У Карима закружилась голова и больно сжалось сердце. Глаза застлали слезы. Он прошелся по комнате, там царил беспорядок, всюду разбросаны женское белье, платья, платки. Кровать не прибрана, бросились в глаза алые пятна крови на белой подушке… У кровати валялась плеть с рукояткой из черного дерева.

Страшная картина возникла в воображении Карима: мучитель хлещет этой плетью Ойшу и ее мать, потом, связав по рукам и ногам, тащит и увозит. О горе, горе!..

Дрожа от ужаса и негодования, Карим вышел в сад. Там праздновала свой приход весна. Только что взошло солнце и позолотило все вокруг. На листве и на лепестках роз, как алмазы, сверкали капельки ночной росы. Трепетали на яблонях и абрикосовых деревьях нежные бело-розовые, еще не сброшенные цветы… Воздух был напоен их ароматом, запахами земли, травы… Прекрасен был сад в этот ранний утренний час. Но Карим ничего не видел, не чувствовал. Он был поглощен мыслями о несчастной Ойше, беззащитной Ойше…

В саду появился Хайдаркул.

— Весна в расцвете, — сказал он, подходя к Кариму, — а мы и не заметили, когда она пришла. Как красиво!

— Очень красиво, — грустно сказал Карим, стирая со щеки набежавшую слезу.

— Не горюй, сынок, ты отвоюешь свое счастье, свою любовь… Пришла пора!

Примечания

1

Стихи персидского поэта Мирзаде Эшки (1893–1924).

Content

ДЖАЛОЛ ИКРАМИ
Двенадцать ворот Бухары

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Примечания