Поющий на рассвете (СИ)

Новинки и продолжение на сайте библиотеки https://www.litmir.me

========== Глава первая ==========

Комментарий к Глава первая

Предисловие:

Как вы очень скоро поймете из текста, один из авторов (Кот, конечно)) в очередной (кажется, двадцатый) раз перечитывал «Таис Афинскую», что сказалось на именах героев))).

И еще одно: у нас лиса-оборотня называют китсунэ, а не кицунэ, так задумано, потому что не все параметры совпадают.

Цепочка обожгла шею, с едва слышным звуком лопнула, и небольшой овальный медальон — дешевая безделушка из простого серебра, — оказался в руке Клейта, первого задиры и шила в заднице преподавателей закрытой межрасовой академии магии. Леонт неверяще вскинул руку к шее, ощупал след и срывающимся голосом сказал:

— Верни!

Не надо было говорить сразу, или хотя бы голос подстроить, чтоб не дрожал и не хрипел, он же сирин, он мог бы… Но было поздно думать об этом.

— Не верну, — Клейт довольно ухмылялся. — Не так быстро, птичка.

— Что ты хочешь?

Снова слишком быстро, но вообще Леонт уже привык к тому, что всем нужны его перья. Они быстро отрастали, однако выдергивать их, особенно маховые, было больно и кроваво. Однако за мамин медальон он был готов хоть целиком ощипаться. Это была единственная вещь, которая ему осталась, самая памятная.

— Тебе нужны мои перья? — он потянулся к крыльям.

— Если б мне были нужны перья сирина, я бы просто выдернул их из твоего крыла, птичка.

Рука Леонта замерла в воздухе.

— Тогда чего ты хочешь? У меня больше ничего нет…

Это было правдой: единственного сына послов Ирайи после внезапной гибели родителей отправили в академию за казенный счет, до достижения им двадцати пяти он не мог пользоваться оставленным ему наследством, все оплачивало посольство. Свободных денег из крохотного содержания хватало только на покупку писчих принадлежностей и кое-какой одежды. Если и это придется отдать… Ничего, перебьется. Главное, вернуть медальон.

— Как это нет? — ухмылка Клейта становилась все более мерзкой. — Ты сам есть.

Леонт шарахнулся, обнимая себя крыльями, в горле пересохло: если Клейт лишит его девственности, он не сможет петь. Заниматься сексом сирины могли только с тем, кого полюбили, и с кем их связали брачные узы, которые сковывали проклятье, и сирин не лишался голоса, потеряв чистоту тела.

— Хочешь получить обратно эту штуку — топай в спортзал…

— В спортзал? — недоуменно переспросил Леонт.

— Именно. Там, посередине зала, разденься, встань на четвереньки и громко скажи, что хочешь, чтоб тебя трахнули прямо сейчас.

— Ты с ума сошел? — вытаращился на него Леонт. — Мне нельзя… Я не смогу петь, если потеряю девственность.

Клейт только пропустил цепочку между пальцев, покачал перед его лицом медальон:

— Или я спущу его в сортир.

— Пожалуйста… — Леонт задохнулся от ужаса перед таким выбором. — Пожалуйста… Не надо…

— Выбирай.

Глаза демона полыхали радостным предвкушением зрелища того, как гордый сирин будет умолять его на коленях вернуть оказавшуюся чем-то дорогой ему безделушку. Срывая ее с шеи Леонта, Клейт даже не думал, что попадет в десяточку.

Леонт повернулся и побрел в сторону спортзала. Это был кошмар наяву, он все время щипал себя за руку, пытаясь проснуться. Не помогало. Он не оглядывался и не видел изумления, сменившего злорадство. Правда, только на секунду, потом багровый огонек предвкушения снова замерцал в глазах демона.

В спортзале, по счастью, было только трое учеников, которые особого внимания на сирина не обращали. Менедем, из минотавров, звучно фыркая, качался на тренажере, кто-то смутно знакомый Леонту, с восточными чертами лица и плавными движениями, танцевал в предназначенном для этого углу с боевыми веерами, третьего он и вовсе не рассмотрел. За спиной сопели Клейт и его гоп-компания, и Леонт сделал шаг к середине зала, еще один. Рука легла на узел пояса, не дрожа. На следующем шаге пояс черной лентой соскользнул на пол, раскрывая все хитрое одеяние сирина, державшееся только на нем. На него уставились с недоумением: что это такое творится с сирином, совсем спятил, что ли? Цветной шелк стек на пол, раскидываясь под ногами, как лепестки гигантского цветка. Сирины ведь сами по себе не слишком красивы: белая кожа, светлые волосы, глаза, зачастую серые или голубые, такие светлые, что кажутся бесцветными. И только крылья — черные, с зеленым, алым, синим и золотистым отливом перьев, и яркие одежды делают их хоть чуточку красивее.

— А что ты делаешь? — все-таки спросил минотавр, глядя, как сирин опускается на четвереньки посреди зала.

— Я хочу, чтобы меня трахнули прямо сейчас, — мертвым, шелестящим голосом проговорил Леонт.

— Ч-что? — глаза минотавра выпучились так, словно ему на штангу повесили все наличные «блины».

— Вот же малахольный, — фыркнул как-то резко потерявший интерес к происходящему Клейт, швырнул медальон под коленки Леонта и вышел.

Следом за ним потянулась вся его «свита».

Идзуо свернул и засунул боевые веера за пояс сразу, едва в зал вошел этот крылатый мальчик. Когда сцена закончилась, он с места перепрыгнул ограждающий барьер и бросился к нему, на ходу подбирая странную одежду и укутывая в нее непристойно обнаженное тело. Сирин слепо шарил руками по полу, и Идзуо вложил в его ладонь отлетевший в сторону медальон. Когда тонкие пальцы сжались на серебре, сирин покачнулся и завалился набок, теряя сознание. Видно, на большее не хватило душевных сил.

— Ну, и что ты сидишь, как истукан? — зашипел китсунэ на минотавра. — Помоги отнести его в медпункт!

— Ага, — до Менедема доходило плохо, однако приказы он выполнять умел.

Никто не обратил внимания на третьего студента, затаившегося, сливаясь со стеной, становясь почти невидимым.

— Как любопытно, — пробормотал тот себе под нос. — Очень любопытно… прямо очень. Жаль мальчика…

Идзуо велел Менедему остановиться в полутемном переходе, с трудом разобрался, как крепилась одежда сирина, и одел его.

— Все, идем. И никому ни слова о том, что там было, ясно?

— Умгм, — промычал тот. — А что было?

— Ничего не было. Дурная шутка демона, ничего кроме. Шевели ногами, красавчик, давай-давай.

— Что случилось? — поинтересовался в медпункте дежурный целитель.

— Нервное перенапряжение, Улисс-сама, — поклонился китсунэ. — Мальчик перенервничал из-за потери своего медальона.

Разжать намертво стиснутую ладонь сирина целитель так и не сумел.

— Положите его вот сюда, сейчас разберемся. А вы свободны, юноши.

Идзуо снова поклонился, цапнул минотавра за руку, хотя пальцы на этом запястье и не смогли сомкнуться, потянул за собой на выход.

— Идем, рогатик. Ну, шагай же ты быстрее!

Менедем все еще ничего не понимал, но шаг ускорил, практически вынося китсунэ из медпункта.

— Ты не помнишь, кто третий с нами занимался? — задумчиво проговорил Идзуо, повесившись ему на шею и обхватив длинными ногами за пояс.

— А с нами был третий? — Менедем звучно поскреб меж рогов. — Точно, был, но не помню. Ух, как ты повис…

— Красавчик, ты такой тугодум, что мне даже нравится. Шевели ногами, рогатенький, где твоя комната? — сощурил миндалевидные глаза, необычайно синие и в густых черных ресницах, китсунэ.

— Там, — простодушный Менедем направился в свою комнату сразу же.

Лис-оборотень предвкушающе усмехнулся и облизнулся. Не в первый раз он облизывался на этого здоровяка, но впервые рискнул — и, кажется, выиграл.

— Вот моя комната, — его донесли до просто обставленного помещения. — А тебе зачем?

Идзуо закатил глаза, соскользнул с него и принялся раздевать, хотя на минотавре и без того оставались только спортивные штаны. Потом разделся и сам, призывно поманил Менедема к широкой кровати.

— О! — в мозгу того словно зажглась лампочка. — Понял…

Китсунэ рассмеялся, и смеялся все то короткое время, что понадобилось минотавру, чтобы дойти до постели. А потом надрывно застонал, принимая в себя его член, воистину подходящий больше быку. Еще через пару минут в стенку застучали с воплями перестать трясти общежитие и вести себя потише.

— Хотя бы один вечер я могу провести в тишине! Один вечер! Мне надо готовиться к экзаменам!

— Не-е-ет, — простонал Идзуо, понимая, что не сдержится, даже если запихнет себе в рот свои белые таби. Просто потому, что нашел, наконец, то, что нужно.

— Да чтоб у вас обоих нестояк начался! — взвыл сосед еще громче. — Как ты меня достал уже, бычара! Ни одного спокойного вечера! Я про ночи молчу! Я на тебя жалобу напишу!

Менедем молчал, сопел и сотрясал китсунэ, кровать, стену и, похоже, даже здание общежития мощными толчками. Идзуо начал подвывать, сходя с ума от наслаждения, царапая его мощные плечи и оставляя на руках полукруглые следы острых зубов. О том, что Менедем кончает, знали все соседи по этажу слева, справа, через две комнаты, сверху и снизу. Проливались чернила, ронялись вещи, набивались шишки при подпрыгивании, когда среди ровного гула голосов внезапно раздавался этот дикий рев. Все мечтали, чтобы тугодум-минотавр поскорее закончил обучение и свалил в преисподнюю своего мира. Однако Менедем учился тут уже десятый год и никак не мог освоить программу четвертого курса. Ему предлагали помощь в учебе, вовсю вытаскивали на зачетах и экзаменах, однако программа становилась все сложнее, а минотавр не умнел. Идзуо, заканчивавший тот же курс, что мучил сейчас Менедем, подозревал кое-что, но доказать пока не мог. И ради любопытства, ну и ради отличного секса тоже, решился на сближение. Случай с сирином послужил отличным предлогом.

Возмущения умолкли после того, как замолк минотавр, только сосед слева, грозившийся жалобой, не унимался и что-то въедливо бубнил. Идзуо бессильно пошевелил хвостом, распластанный по постели, как камбала под китом. Но дергаться не спешил, ему нравилась тяжесть чужого тела и его тепло. Минотавр скатился с него, разлегся рядом, довольно улыбаясь.

— Мне будет нужен душ, ты позволишь воспользоваться твоим? — проурчал лис, скосив глаза на дело своих зубов на его плече.

— Пользуйся, — разрешил Менедем.

Китсунэ отметил ответ, пришедший без обычной задержки, хитро усмехнулся: после секса минотавр был расслаблен и не замечал некоторых проколов в своей легенде. Он очень хорошо играл туповатого здоровяка, качающего мускулы, а не мозг. За десять лет уже, наверное, перечитал и выучил всю библиотеку не только по своей специальности, но и вообще.

Менедем собрался в душ, когда Идзуо оттуда вышел.

— Будешь уходить, дверь закрой.

— А если не буду? — лукаво прикрыл глаза ресницами оборотень.

— Не будешь — что?

— Уходить не буду.

— Тогда не закрывай, — очень логично сказал минотавр.

— Ты такой каваи-и-и, — протянул Идзуо, зная, как бесит его нарочитое употребление родных обращений, словечек, приветствий всех вокруг.

В академии ее студенты и профессора предпочитали использовать всеобщий язык и обезличенные обращения. Были свои братства, объединяющие выходцев из одного мира или расы. Внутри них предпочитали придерживаться правил и обычаев мира или расы. Идзуо нарочно выделялся среди всех, носил кимоно и деревянные сандалии вместо формы. И присматривался к тем, кто поступал так же.

— Я не ужасный, — буркнули из душа.

— Я не сказал «коваи», я назвал тебя «каваи», это значит «милый», — рассмеялся Идзуо, не торопясь вытираться и покидать ванную, рассматривая через запотевшее стекло душевой кабинки мощное, поросшее густым, курчавым каштановым волосом тело, еще недавно дарившее ему такое наслаждение. Хвост непроизвольно снова скользнул в сторону. Идзуо подумал, выдержит ли еще один марафон, насаженный на толстую дубину минотавра, тряхнул длинными волосами и решил, что можно попробовать. В конце концов, у него секса не было уже неделю.

Менедем вышел из кабинки, посмотрел на лиса.

— Надо тебя чем-то угостить.

— И я даже знаю, чем, — усмехнулся тот, ловя длинными руками его бедра и сдергивая с них полотенце. — Ты же не думал, что мне хватит одного раза?

— А что, ты еще хочешь? — уточнил минотавр. — Похотливый лисеныш…

— О, еще какой. Так что, м-м-м, порадуешь? — Идзуо, не отводя взгляда, опустился на колени и высунул длинный язык, обвивая им член минотавра, как будто у него во рту росла темно-алая змейка.

Минотавр порадовать согласился сразу же, он вообще был не прочь покувыркаться с этим пушистохвостым еще пару раз за сегодня. Смотреть на то, как исчезает в зубастой, не совсем человекообразной пасти собственный член, было несколько волнующе. И удивительно: размерами боги Менедема не обидели, скорей уж наоборот, но Идзуо умудрился насадиться горлом на него, да так, что губы ткнулись в густую курчавую поросль в паху. Он уже стоял, цепляясь когтистыми пальцами за бедра минотавра, и тот подумал, что был бы совсем не против увидеть еще кого-то позади Идзуо. Представлять его насаженным на два члена с обоих концов было безумно. Впрочем, пока что они были вдвоем, это было ничуть не менее волнительно. Соседи опять застучали в стены и потолок кто чем мог, когда Менедем поощряюще застонал. Гладкие, словно грива ночной кобылы, волосы, в которые он запустил свои ручищи, растрепались, в зеркало он видел, как поблескивает влагой все еще приоткрытый после прошлого раза анус под отведенным в сторону хвостом и покачивается поджимающаяся гладкая мошонка между стройных ног. Длины рук и гибкости ему хватило, чтобы, упершись спиной в стену, наклониться и загнать под этот серебристый, с черной кисточкой на конце, хвост два пальца, заставляя подавшегося назад лиса снова насаживаться на его член.

Кто получил за сегодня удовольствия больше, сказать было трудно, вымотались оба одинаково. Идзуо не стоял на ногах, так что позволил Менедему выкупать себя, вытереть и отнести на кровать, перестеленную прислуживающими духами.

— Никуда не пойду, — заплетающимся языком пробормотал он.

— Ладно, — минотавр рассчитывал на утренний секс перед занятиями.

Китсуне, не долго думая, забрался на него и с непринужденным изяществом растянулся, словно кот на ветке, засыпая. Менедем с удивлением посмотрел на него, но потом решил, что ничего отлежать ему лис не успеет.

В академии было всего три представителя этого мира. И только один из них — белый. Двое остальных — юноша и девушка — совершенно явно считали Идзуо своим господином, заискивали и старались предугадать каждое желание, слово и жест. Тот же не ставил их потуги и в медный обол, отмахивался и старался остаться один. Его совершенно явно аристократические замашки презабавно сочетались с похотливостью, мнимой открытостью и веселостью. У шкатулки по имени Идзуо было даже не двойное дно, а Аид знает сколько секретов. Менедему было любопытно посмотреть, что этот лис таит, но времени не было — еще столько секций библиотеки не прочитано. Покувыркаться с ним было приятно, но позволять втереться в свой ближний круг? Ни за что. Тем более что ближнего круга у него, опального принца, одиночки и тупицы, считай, не было. А любовники в душу не допускались. Пускай все так и остается. Ничего большего никто не заслуживает. Главное, сыграть достоверно и убедительно, чтобы отвадить и этого лиса. С этой мыслью Менедем заснул, прижав лиса покрепче к себе.

Леонт проснулся в медпункте. Он понял это сразу, даже узнал койку, не поворачивая головы, чтобы осмотреться: трещинка над нею была ему знакома до мельчайших подробностей. Он на этой койке оказывался с завидной периодичностью: то неловко выдернет перо из крыла и едва не истечет кровью, то попадет под ноги минотаврам, для которых низкорослый и хрупкий сирин — что тростинка. Минотавры, конечно, извинялись потом и сами отнесли его в медпункт, но провалялся Леонт тогда около недели, пока магия сращивала ребра и ключицу.

А что он здесь делает сегодня? Леонт сперва нахмурился, потом вспомнил и едва не завыл от нахлынувшего беспросветного отчаяния. Его видели таким… И теперь слухи по всей академии разнесутся… Что ему делать? Рука метнулась к шее, нащупала тонкий рубчик, оставшийся от царапины, но не нашла медальона. Не может быть, он потерял его?! Леонт вскочил и с облегчением, пригасившим даже отчаяние от грядущего позора, схватил медальон с прикроватного столика. Цепочка, конечно, порвана, но он может обратиться за помощью к кому-то из подгорного народа, еще немного денег у него есть.

Может быть, все еще и обойдется. Кто же его видел? Клейт, но этот болтать не станет — ему же первому и прилетит за издевательства. Кажется, еще кто-то из минотавров… Они тоже не склонны обсуждать чужие желания, потому как у самих морды в пуху по самые кончики рогов. Никто не может похвастать такой любвеобильностью, как эти рогатые парни. Кто еще? Кажется, китсунэ, они не были близко знакомы, хотя посещали несколько курсов вместе — танца, пения и каллиграфии. Но ему-то точно болтать незачем. Леонт слегка успокоился.

Что-то цепляло, но он устало откинулся на постель. Все будет хорошо. А если нет… Ему хотелось жить, но если его жизнь здесь станет невыносимой, он лучше споет последнюю песню на своем погребальном костре. Упрекать его все равно некому, родителей больше нет.

Пришел дежурный целитель, поводил руками, кивнул:

— Вы можете идти, Леонт. С вами уже все в порядке.

— А что со мной было? — решил все-таки уточнить он.

— Нервное истощение и вследствие него — срыв. Постарайтесь больше отдыхать, Леонт. Учеба учебой, но нужно давать мозгу передышку.

Сирин покивал. Знал бы добрый целитель, что учеба тут ни при чем.

— Я приготовил вам мазь для крыльев. Они больше не немели? — целитель заставил его развернуться, осторожно ощупал покрытую иссиня-черными перышками спину, плавно переходящую в короткий толстый хвост, больше похожий на слишком туго связанную перьевую метелку. Свой хвост сирины разворачивали только перед избранником, перед тем, как отдать свою девственность супругу или супруге.

— Нет, больше нет, в прошлый раз вы мне очень помогли.

— Что ж, хорошо, переодевайтесь, я напишу вам освобождение от гимнастики и танцев на два дня, а от риторики и философии на три.

Леонт обрадовался: еще несколько дней не видеть обидчиков, а тем временем Клейт найдет себе другую жертву. Однако он сильно ошибся. По академии уже вовсю ходили красочно расписанные истории про сирина, который разделся посреди спортзала. На него бросали многозначительные взгляды, фыркали, шептались за спиной. Кто побойчее, пытался пощупать, прижать. Леонт не понимал, что творится, отбивался.

— Надо было быть в том спортзале.

— И чем я тебе не хорош, а?

— Ты ж сам хотел, чтобы тебя трахнули.

Непристойные шутки так и сыпались.

— Отвяли от парня, — голос минотавра перекрыл смешки и шепотки, как гул лавины перекрывает все остальные звуки.

Менедем обвел взглядом коридор и выпустил из ноздрей, по традиции украшенных золотым кольцом, две струйки пара, напоминая, чьей он крови. Неожиданно рядом с ним, за другим плечом сирина словно из тумана соткалась изящная фигура в лиловом с серебром кимоно, сверкнули льдом глаза китсунэ:

— Маленькая птица под нашей защитой. А кто распустит язык — очень быстро лишится его.

— Вроде и не трахнули, а так заступаются, — длинный раздвоенный язык Клейта сослужил ему плохую службу.

Менедем видел плохо, но при его сложении это были уже не его проблемы. Минотавр злобно копнул пол ногой, выпустил еще две струйки пара и пошел в атаку. Клейт даже ничего сообразить не успел, когда украшенные накладками, тяжелые изогнутые рога нанизали его рубашку, дальше Менедем понес его куда-то вперед, в ближайшую стену, разгоняясь все больше. От удара из демона вышибло дух, хрустнули кости, хотя они у демонов прочнее металла. Но очень уж Менедем был зол. Взъярился за секунду, собственно, как и всегда, не помогли и сдерживающие амулеты.

Мешавшееся нечто на рогах раздражало все больше. Избавлялся он от помехи, как и все минотавры: мотал башкой и бил о стену, надеясь, что эта тряпка сползет от ударов. Злобный рев оглашал коридоры. На помощь Клейту бросились еще трое демонов, плохо соображающие минотавры мигом просекли, что тут собираются бить сородича…

Месилово вышло знатным, Идзуо довольно усмехнулся, увлекая испуганного и растерянного сирина в оконную нишу и ставя на нее одно из сильнейших щитовых заклятий. Только их можно было использовать в коридорах академии, и только это не позволило драке перерасти в форменное смертоубийство: опомнившиеся демоны, подхватив изрядно побитого и переломанного вожака, сообразили выставить щиты перед минотаврами. Не всем помогало, конечно, рогатики пробивали магию голой силой.

— Леонт, ты должен спеть, иначе пострадают не только виноватые, — осторожно обнимая сирина, вкрадчиво зашептал ему на ухо китсунэ. — Спой им, успокой.

Леонт посмотрел, как студенты разбегаются, сообразив, что лучше не встревать, как Менедем снова добрался до Клейта, чья модная алая рубашка его предсказуемо бесила.

— А зачем?

— Видишь ли, если ты не успокоишь минотавров, наш с тобой рогатенький красавчик вылетит из академии, не успев сказать «му-у-у», а нам это не выгодно. Ну же, птичка, тебе не жаль бедняжку? Он ведь заступился за тебя.

Это подействовало, Леонт набрал побольше воздуха в грудь и запел. Минотавры сразу повернулись к нему и побрели как коровы на лугу, покачивая рогами, покорные и притихшие.

— Вот умница, вот молодец, пернатенький, — китсунэ ласково гладил мягкие перышки между лопаток, пользуясь тем, что поющий сирин ни на что не отвлекается. Когда пламя в глазах минотавров окончательно угасло, прошептал: — Хватит, не зачаровывай их совсем.

Леонт умолк. Минотавры потрясли головами и повернулись уже к вбежавшим преподавателям.

— Что здесь происходит?! — невысокий сухопарый мужчина с заплетенной в косичку бородкой, в строгом костюме и очках обвел всех кинжально-острым взглядом.

Идзуо плавно соскользнул с подоконника, развеивая щит изящным движением пальцев, поклонился:

— Директор-сама, произошло прискорбное нарушение правил внутреннего распорядка, и зачинщик всего безобразия — вот этот демон. Дело в том, что он на протяжении нескольких лет издевался над нашим другом, но вчера перешел все границы, заставив невинного сирина произнести недостойную повторения фразу и сделать нечто, выходящее за рамки его здравомыслия и понимания, шантажируя единственной ценностью, что осталась у Леонта от родителей. К сожалению, кто-то, кроме нас, стал свидетелем этому и распустил порочащие честь сирина слухи. Ками-сама, я нижайше прошу вас отыскать клеветника и наказать его по всей строгости Устава Академии, — Идзуо низко склонился перед директором, молитвенно прижав сложенные у груди руки.

— Так-так, — опешил тот. — Минуточку, давайте по порядку. Кто кого шантажировал?

— Клейт из рода Асперионов шантажировал сирина Леонта, ками-сама, — снова поклонился Идзуо.

— Это правда? — директор обратил загорающийся золотым пламенем взгляд в сторону Клейта.

Тот с хрипом дышал, но был в сознании, убить демона даже минотавру-полубогу проблематично.

— Я не думал… что этот пернатый… согласится, господин директор…

— Итак, несмотря на имеющиеся взыскания, вы все-таки продолжаете задирать своих товарищей… И что же вас на этот раз заставили сделать? — взгляд перешел к Леонту.

Идзуо снова сделал шажок вперед, заслоняя собой сирина, кланяясь и улыбаясь:

— Ками-сама, позвольте моему другу не повторять этого, дабы не осквернять свои уста еще раз подобной мерзостью, тем более мерзостной, что произнести ее заставили чистое дитя неба.

— Идемте со мной, Леонт, — по лбу и щекам директора на миг пробежали золотистые всполохи, затем погасли.

Сирин просеменил к нему, опустив голову и пряча лицо в прядях пушистых, вьющихся волос, собранных на затылке скромным костяным гребнем.

— Итак, рассказывайте, — директор сотворил завесу магии, отсекшую их от всех остальных.

— Владыка, я… Идзуо все верно рассказал. Клейт отобрал у меня мамин медальон и пригрозил, что, если я не сделаю… и не скажу… кое-что, он бросит его в унитаз, — запинаясь и сглатывая, прошептал сирин.

— И что именно он потребовал сделать и сказать?

Белая кожа сирина покрылась некрасивыми пятнами румянца на скулах, стали четче видны венки. Он еще больше опустил голову.

— Пройти в спортзал… раздеться и сказать, что хочу, чтобы меня… — голос сорвался на чуть слышный писк и умолк.

— Вот как. Что ж, не волнуйтесь, Клейт будет наказан.

— Надолго ли? — шепнул Леонт. — Потом он еще больше разозлится на меня и в самом деле утопит медальон… Это все, что у меня осталось от родителей. Совсем все…

— Я наложу заклинание на медальон, — директор успокаивающе погладил сирина по голове. — Его нельзя будет украсть или потерять. Но это все, что я могу для вас сделать.

— Я понимаю, Владыка, и благодарю, — Леонт поклонился ему.

Все знали, что сирины очень привязаны к своим родителям, пока не построят собственную семью. Но и то, что отец Клейта был самым щедрым спонсором академии, тоже следовало учитывать. Демонское братство было в академии самым крупным, здесь учились отпрыски самых благородных семей этого мира. Ангелы, изначально бывшие антагонистами демонам, теперь предпочитали сохранять нейтралитет и не вмешиваться в отношения демонов с народами иных миров. Как именно приструнить Клейта, директор пока не знал, но чаша его терпения понемногу переполнялась. Этот признанный вожак демонов был ему особенно ненавистен из-за личностного аспекта силы — директор был богом справедливого воздаяния.

Он зачаровал медальон сирина, вложив искру личной силы, очень надеясь, что Клейт попытается украсть украшение. Ожоги с его пальцев никогда не сойдут. Цепочка починилась сама, звенья, разорванные грубым рывком, словно срослись и спаялись, как новые.

— Вот и все. Я вижу, в стенах академии у вас, наконец, появились друзья и защитники. Будьте аккуратны с ними. Я бы посоветовал вам осмотрительнее выбирать тех, с кем собираетесь дружить, но не стану. Можете идти, Леонт.

Сирин не совсем понял совет насчет аккуратности. Может быть, директор имел в виду, что не стоит злить Менедема? Да и китсунэ был опасен. В своем мире он считался не то могущественным демоном, не то коварным и злым божком, и такое покровительственное отношение было по меньшей мере странно. Вот Менедем, несмотря на то, что полубог, прост и, если его не злить, дружелюбен, хоть и туповат на первый взгляд. Но зато его всегда можно попросить достать яблоко на высокой ветке, заброшенную кем-то из расшалившихся сильфов на верхушку ленту, или щелкнуть пару орехов.

Сейчас они оба сидели на скамье, ожидая Леонта. Клейта и других пострадавших утащили в медпункт, минотавры разошлись. Сирин осторожно подошел к ним, кашлянул и постарался выразить голосом всю глубину своей признательности:

— Идзуо, Менедем, я очень благодарен вам за помощь и защиту.

Нежный, переливчатый голос бальзамом пролился на души минотавра и китсунэ. Менедем, не размениваясь на слова, просто пригреб Леонта к себе, что-то промычав. Нет, он, остыв от вспышки ярости, прекрасно понял, что проклятый белохвостый лис втянул его в какую-то игру, и надо бы поразмыслить над этим, чтобы не подставить голову под топор, как его незадачливый прародитель. Но китсунэ не давал сосредоточиться, льнул и нашептывал непристойности, отвлекая внимание. Минотавр только фыркал и пытался полегче отпихнуть его.

Не то, чтобы хотелось… Но неприлично же — штаны на паху топорщатся теперь. Голос сирина смыл гадесово наваждение лиса, именно из благодарности за это Менедем и обнимал теперь мальчишку, стараясь не помять его нежные пернатые крылышки.

— Не боись, малой.

— Уже не боюсь, — уверил его Леонт, пытаясь улыбнуться.

— Вот и хорошо. Менедем, мы найдем тебя после занятий, — царственно кивнул Идзуо, вкрадчиво, но так, что не вырвешься, захватил локоть Леонта и поторопился в аудиторию — у него с сирином было занятие по пению.

«Утащила лиска птичку», — подумал минотавр, поднимаясь.

========== Глава вторая ==========

cial Media

На занятиях Леонт старался вникать в слова преподавателя, не отвлекаясь на Идзуо и мысли о том, зачем тот решил с ним подружиться. Старательно распевался, прогревал связки, в том числе и магически, хотя в коридоре уже «прогрелся». А ведь ни единой фальшивой ноты тогда не взял, как ни странно! Это было замечательно, значит, если что-то случится, он сможет нормально спеть. Сокашники на него косились, однако благоразумно помалкивали. Сплетни ходили о многих, порой и более страшные и странные. О том же китсунэ рассказывали такое, что дыбом стояли волосы, шерсть, перья и чешуя, но рассказывали тихо и с оглядкой: на первом курсе Идзуо голыми руками вырвал язык задиравшему его русалу. Русала спасли, возможность говорить — нет, видно, кроме физического воздействия лис применил и проклятье из богатого арсенала своей расы. А тут сирин… Подумаешь, секса затребовал. Тут порой многие на стенку лезут. Кому-то нельзя, но, насмотревшись на более раскрепощенных сокашников, хочется. Кому-то можно, но только с противоположным полом, а в академии учатся только парни. Кому-то просто не дают. Тот же Менедем — вряд ли он спокойно находил себе партнеров первые пару лет. Это потом уже стал легендой, как ненасытный, замечательный любовник, несмотря на размеры. В общем, от перешептываний Леонт был избавлен, а вот от проблемы в лице двух новых друзей — нет.

Занятие по вокалу закончилось, но лис и не подумал отлипнуть, наоборот, дождался, когда Леонт соберет сумку, и снова прихватил под руку, утаскивая к очередному кабинету.

— Я бы и сам дошел, — пробормотал Леонт, засмущавшись.

— Я даже не сомневаюсь, пернатенький, — в своеобычной манере усмехнулся ему китсунэ. — И даже знаю, докуда. Вон до того коридора. А там тебя ждут очень злые за своего главнюка демоны. Иногда они меня поражают своей тупостью и недалекостью: сдал Клейта я, а злятся на тебя.

— И что делать? — сирин перепугался.

— Ничего, — китсунэ показал острые, как иглы, зубки, — пока я с тобой, они не сунутся.

Леонт покивал, опасливо косясь на тот самый коридор.

— Не смотри туда, глупый, спровоцировать хочешь? — зашипел, как змея, китсунэ.

Леонт прижался к его боку. С одной стороны, Идзуо был и сам не подарок — опасен, к тому же лис, а Леонт, хоть и человекоподобная, но все равно птица. С другой, рядом с ним было почему-то спокойнее. Неизвестно еще, что задумал он, но хотя б заступается.

Они так и проходили под руку до конца дня. Вернее, первых два занятия, а потом Идзуо встречал Леонта с его занятий и провожал к другому кабинету, а сам мчался на свои пары. После четвертой к ним присоединился Менедем, молча, словно всегда тут был — за спинами пернато-хвостатой парочки. С ним стало совсем спокойно, Леонт расслабился. Вечером его проводили в столовую, накормили и вернули в комнату.

— Запрись и никого не впускай. Вообще никого, ясно? — велел китсунэ. — Утром мы зайдем.

Минотавра не спросили, но он не возмутился. Ясно же, что сегодня первую половину ночи не будет спать ни он, ни Идзуо, ни их крыло общаги. Соседи провожали их ненавидящими взглядами, шипя проклятия. Менедем решил, что пойдет к ректору и согласится на домик на отшибе студгородка. Пусть от него до учебных корпусов идти полчаса скорой минотаврской рысью, но зато он никому не станет мешать. Но сегодня соседи все-таки потерпят, потому что сам минотавр терпеть уже не мог.

Идзуо терся об него своим хвостом, боком, заводил одним своим видом, ясно и четко говорящим всем вокруг, куда и зачем он идет, и сколько удовольствия от этого получит. Синие глаза прикрывались в предвкушении, а на губах растекалась медом улыбка. Менедем не понимал, зачем это нужно лису, но покувыркаться еще ночку был совсем не прочь.

Между их мирами не было противостояния, но и торгово-дипломатических связей тоже было очень мало. Для минотавров мир китсунэ был странной экзотикой, редкостной и непонятной, лисы-оборотни были закрыты и самодостаточны. Менедем знал, что недавно они пережили войну между двумя родами оборотней. Китсунэ победили, но Идзуо, который у них был то ли принцем, то ли сыном принца, сплавили подальше, на нейтральную территорию. Записать Идзуо себе как еще одну победу минотавр был не прочь. Но утром придется расстаться… Ни к чему продолжать отношения дольше необходимого. А пока… Он отпер дверь, зачарованную только на его кровь, подхватил лиса, едва та захлопнулась за их спинами, и понес на ложе.

Через минуту сыгравшийся оркестр соседей вместе с их спевшимся хором принялся под стук со всех сторон желать им много всего нехорошего. Идзуо стонал и хохотал, но остановиться не мог, было слишком хорошо. Слишком, чтобы продолжать эти встречи. Но как отказаться? Он избалован вниманием, властью и потаканием своим прихотям. Он не желал выпускать из рук эту рогатую загадку, ведь секрет Менедема еще не разгадан.

— Если еще раз сегодня будете трахаться — трахалку оторву, — заорали сверху.

Идзуо взвыл и от смеха пополам с наслаждением кончил бурно и продолжительно. Менедем задумался, сможет ли ехидна оторвать ему член, решил, что злить лишний раз не стоит. Когда выкупанный лис уютно свернулся клубком у него под боком, словно так и надо, и спокойно уснул, минотавр поднялся и сел за стол, придвигая к себе чернильницу и кипу листов тонкой бумаги.

«Прекраснейшей из смертных, королеве Аспасис мой привет и любовь.

Как ваше здоровье, драгоценная матушка? Все ли в порядке дома? Здоровы ли мои сестры и брат? У меня все хорошо, благословением богов».

Он запечатал послание и отправил его вместе с магическим вестником. После просмотрел несколько бумаг, спрятал в зачарованную опять же на свою кровь шкатулку и с чистой совестью улегся, обнимая любовника. Он теплый, жаль, что завтра придется его выставить… Никаких близких отношений… Все равно они обречены на провал. Рано или поздно он вернется к себе, а китсунэ — к себе, обоих ждет династический брак. Да и миры — они настолько различны, что он бы не смог представить Идзуо в коротком хитоне и плаще среди золотых прибрежных дюн его родного острова. Как и себя в этих его многослойных одеждах среди цветущих деревьев или где они там живут, лисы.

Утром оказалось, что, отыгрывая свою роль недалекого глупого минотавра, с трудом осиливающего программу одного года за три, он не может внятно объяснить Идзуо, почему им не следует продолжать спать вместе.

— Ну… Соседи жалуются…

— Хорошо, я попрошу кого-нибудь навесить на твою комнату заглушек, — беспечно отмахнулся лис.

Менедем тяжело вздохнул и задумался. Что же китсунэ от него нужно? Только ли в сексе дело?

— Менедем, я сегодня не успею провести Леонта на пару по межрасовому праву, ты не мог бы?..

— Да, могу, — сразу согласился минотавр.

— Спасибо, мой герой, — лис повесился ему на шею, чмокнул в нос и умчался.

Менедем вздохнул и пошел искать птицу. Зачем Идзуо сирин? Только ли потому, что он экзотичен? Или из-за его магии? Надо будет потом разобраться с этим всем. Пока же он постучал в двери комнаты Леонта и на робкий вопрос, кто, прогудел:

— Менедем, птица. Тебе пора на занятия, я пришел вместо Идзуо проводить.

Леонт сразу же выскочил, видимо, минотавр внушал ему доверие. До колокола, возвещающего начало занятий, оставалось совсем немного времени, а сирин так смешно семенил в своих длинных одеждах, что Менедем просто подхватил его, усадил на плечо, велел держаться за рога и прибавил шагу. Задуматься о том, как это выглядит, он не успел. Их провожали странными взглядами. Опустив птицу на пол у порога его аудитории, минотавр пообещал, что зайдет за ним после колокола, посоветовал ждать и никуда не уходить одному, может, если не успеет он, примчится Идзуо.

— И никому не давай свои перья, — напоследок сказал он, проведя широченной ладонью по крылу сирина. — Они очень красивые, лучше им быть на твоих крыльях, чем в чужих руках.

— Но… — Леонт опешил. — Ведь… Да, ты прав, — он вспомнил, что теперь под защитой.

Голоса Менедем не приглушал, все, кто зарился на перья сирина, прекрасно слышали его в гулкой аудитории. Можно было быть уверенным: больше никто не подойдет и не выдернет внаглую перо из крыла.

Клейта на занятиях не было, остальные демоны зло поглядывали, но не приближались. Менедема же перед его аудиторией перехватил дух-посланник и передал приказ директора явиться пред его светлы очи. Минотавр что-то промычал и поплелся в указанном направлении.

В просторном кабинете, светлом и золотистом от обилия полированной бронзы и дерева, его уже ждали.

— Проходите, студент, — кивнул директор.

— А что случилось? — Менедем не понимал, в чем причина его вызова сюда.

— На вас жалуются, Менедем. Вы возмущаете спокойствие общежития.

Минотавр приободрился и отбросил маску. С директором не было нужды в ней, этот мужчина и так знал его, его ситуацию и причины.

— Господин директор, я как раз собирался просить вас предоставить тот дом, о котором вы говорили год назад.

— Вы все-таки готовы перебраться туда? Отлично… Одна проблема решена.

— Есть еще какие-то? — поинтересовался минотавр, следя, как по мановению руки директора на столе разворачивается свиток приказа о заселении Менедема в означенный дом, прикреплении к оному двух духов-служителей и выдаче всего необходимого для обитания вне общежития.

— Ваш курс обучения… Сколько вы намерены еще затягивать его?

Менедем опустил голову.

— Я не знаю. Срок моего изгнания еще не окончен.

— Что ж… Тогда продолжайте. Только не бодайте больше демонов.

— Если эти демоны не станут приставать к тем, кто слабее — обещаю, и кончиком рога не трону, — усмехнулся минотавр. — Ну и красные рубашки… Он здорово рисковал, и не только из-за меня.

— Я напомню правила поведения в академии, — уверил директор.

— Тогда я могу идти, господин директор?

Менедема отпустили, видимо, больше никаких претензий к нему не было. У двери его ожидал один из духов-служителей, сообщивший, что все вещи студента Менедема перенесли в дом, там навели порядок и скоро закончат обставлять и раскладывать все по местам.

— Благодарю, ты свободен.

Пора было идти на занятия, а потом еще и птицу ловить.

В обеденный перерыв он встретился с Идзуо, тот, выпытав, что минотавр переселился, загорелся отпраздновать его новоселье.

— Му-у-у-у! — больше ничего Менедем придумать не смог. — Зачем?

— Затем! Решено, я достану немного вина, вечером можно будет украсить дом живыми звездами, — так называли магических светляков. — Пернатенький, хочешь с нами?

Леонт поперхнулся своим яблочным соком и мучительно закашлялся. Идзуо похлопал его по спине.

— Хочешь или нет?

— Я… кха…

— Ты никуда не выходишь из общежития, только в сад, и то редко, — усмехаясь, говорил лис. — Так нельзя. С нами тебя никто не тронет, а о репутации не беспокойся, мы пригласим еще кого-нибудь, все будет пристойно: танцы, песни, немного вина, сладости.

— Тогда я согласен, — осмелел Леонт.

— Вот и чудесно. Менедем, рогатенький мой, ты ведь проводишь птичку на занятия? Мне нужно все организовать, полагаюсь на тебя, — китсунэ собственнически, но очень ласково почесал минотавра за ухом, не дав ему вставить и слова, снова чмокнул в нос и испарился.

Менедем только моргал. Что это сейчас было? Как это понимать? Леонт даже рассмеялся, глядя на его морду:

— Кажется, один белохвостый лис решил прибрать тебя к рукам. Они такие… наглые, но обаятельные, эти китсунэ.

— Зачем меня прибрать? — минотавр уставился на него.

— Ты красивый, сильный, умный и надежный.

Теперь подавился глотком воды Менедем, едва не расплескав всю ее из широкого серебряного кратера.

— Я — какой? — прокашлялся он.

Леонт повторил, наивно хлопая серебристыми ресницами.

— Что не так?

— Я — тупой и злобный минотавр, птица.

Сирин улыбнулся и покивал:

— Хорошо-хорошо, Менедем, как скажешь.

— Так ты придешь ко мне? Не знаю, зачем вечеринка, но будет здорово, наверное.

— Конечно, я приду. И даже не потому, что мне скучно или нечем заняться, а потому что у меня все перышки в крыльях целые.

Леонт привстал и легонечко коснулся губами теплой бархатистой шерсти на морде минотавра.

— М-м-му? — растерялся тот.

Леонт развеселился, чмокнул еще и в широкий, чуть влажный нос.

— Ты замечательный, знаешь? Я совсем не удивлен тому, что Идзуо пытается не выпустить тебя из рук.

— Но зачем я ему… он шутит. Точно. Шутит.

— Он, конечно, злобный и жестокий маленький бог, но не думаю, что вот так можно шутить. Да и в чем соль шутки? Я слушаю его голос, в нем нет никакого дурного намерения.

Это Менедема немного, но успокоило. Может, Идзуо и впрямь не шутит. Причины и цели его поведения пока оставались за гранью его понимания, но можно будет напоить лиса и выспросить у него все. Интересно, насколько китсунэ устойчив к алкоголю? Были у Менедема небольшие запасы вина, привезенного с родины, из винограда, который целовало жаркое солнце, напитывая своей силой. А пока что надо бы выяснить размах праздника, который решил закатить Идзуо.

— Ну, будут Талион и Гиперис, — начал перечислять китсунэ, загибая украшенные длинными отполированными до блеска коготками пальцы, — Киоши и Аяно от меня, Витольд, Фламена и Морганис.

Он перечислил практически всех, с кем Менедем общался более-менее близко и дружески.

— Погоди… И твои лисы тоже будут, да?

— Они будут танцевать для нас.

Менедем просиял: танцы — это хорошо. Несмотря на кажущуюся неповоротливость, минотавры были не только отличными бойцами, но и прекрасными танцорами. На его родине даже устраивались специальные Игры, где главным был посвященный его отцу танец: лучшие девушки танцевали с избранными воинами, чтобы затем подарить им ночь любви. Женщин у минотавров не было, они всегда брали в жены человечек.

— А ты будешь танцевать для меня, лис?

— А я буду танцевать только для тебя, — улыбнулся тот.

— Почему? — тупо спросил минотавр. — Я же не особенный.

— Глупенький мой рогатик, — рассмеялся китсунэ, но, как всегда, ничего больше не сказал, только погладил жесткую курчавую гриву Менедема. — Собираемся после занятий в холле первого учебного корпуса.

— Хорошо. Мне надо что-то принести или купить к празднику?

— Я договорился, что каждый из гостей принесет что-то из пищи родного мира. Поэтому мне стоит поторопиться, чтобы успеть приготовить свое любимое блюдо, — лукаво подмигнул Идзуо. — Увидимся после занятий, Менедем.

— Хорошо… Так мне ничего не надо делать?

— Наслаждаться!

Китсунэ уже умчался, только хвост мелькнул, а Менедем еще пару минут стоял, изображая статую, и думал. Что он вообще делает? Зачем согласился? Так ничего не придумав, он побрел к домику. Конечно, просто так сидеть он не стал, сгонял одного из духов на местный рынок «Двенадцати порталов», куда привозили все, что только было возможно протащить через портал, из всех миров. Их было на самом деле больше, но название не меняли уже пару веков, и все привыкли. Он же хозяин дома, а какой же хозяин оставит гостей голодными, без сытного стола и радушных объятий? Будет все — и фрукты, которые любят близнецы Талион и Гиперис, тоже минотавры, и запеченная с чесноком и травами кабанятина для Витольда, и сладости для Фламены, и ореховые булочки для Морганис. А китсунэ, кажется, любят рыбу и птицу? Знать бы, что именно готовит Идзуо… Ну, много — не мало, пусть будет еще рыба.

Он едва-едва успел приготовить все необходимое, чтобы встретить гостей, как полагается: невысокий стол, за которым полагалось сидеть на пышных подушках, чаши для омовения рук, кратеры для вина. Раз уж это его пир, то пусть все будет в традиции его мира, а минотавры не пользовались приборами, предпочитая есть руками или пить из пиал.

— Рогатик, мы пришли! А ты готов? — весело воскликнул Идзуо.

Менедем поспешил открыть двери, приветствуя друзей.

— Мой дом открыт для вас, — проговорил он ритуальную фразу.

И они все хлынули в его дом, шумные и веселые. Скромно себя вел лишь Леонт, улыбаясь застенчиво, еле-еле продвигаясь в дом. Идзуо подтолкнул его:

— Не пугайся, пернатенький, здесь тебя никто не обидит.

— Ага, — Менедем сгреб сирина, посадил на сгиб руки.

Леонт терялся в чувствах, в эмоциях. С одной стороны, ему было страшно: он впервые за два года в академии куда-то пришел, где будут веселиться и общаться. С другой, Идзуо и Менедем пообещали ему защиту и уже доказали, что могут защитить его. Однако… кто защитит глупого сирина от них, случись что? А он уже видел амфоры и кувшины с вином на столе.

— Тебе налить чего-нибудь? — спросил минотавр. — Можем и разбавить.

— Я-а-а… я никогда раньше не пил вина, — растерянно сказал Леонт.

— Тогда я налью тебе немного кносского и разведу родниковой водой.

На это Леонт согласился, решив, что будет растягивать это вино как можно дольше.

Наконец, все расположились за столом: как сказал Менедем, он не может заставлять гостей танцевать и веселиться на пустой живот. Каждый принес понемногу, но стол ломился от блюд, и минотавр был горд собой: все было так, как это принято у него на родине. Горящие глаза близнецов это подтверждали. Все они соскучились здесь. Но, если Талион и Гиперис могли уехать на каникулы домой, то Менедем был лишен и этой привилегии. Десять лет он в глаза не видел ни мать, ни родной остров.

— У вас отличный праздник, — вежливо сказали оба китсунэ, улыбаясь.

Вернее, говорил один парнишка, девушка молчала, улыбалась и старалась не поднимать глаз. На этот вечер все пришли в тех одеждах, что были приняты у них, и минотавры щеголяли почти обнаженными телами, прикрытыми мягкими складками коротких, до середины бедра, туник ярких цветов, Витольд — кожаными штанами и расшитой жемчугом рубахой, Фламена — ярко-желтым пышным платьем и кружевами, Морганис — почти такой же туникой, как у минотавров, но более скромной — до пят, и покрытой сверху клетчатой шалью. Киоши и Аяно были в своих привычных одеяниях, многослойных, со странными рукавами, широкими поясами и прочими атрибутами. Менедем углядел на них беленькие носочки и усмехнулся: смотрелось обворожительно. Сирин тоже блистал, рискнув надеть самое красивое, что у него было: темно-зеленый, с синими и изумрудными искрами, наряд был расшит золотыми цветами и птицами.

— Какие же вы сегодня все красивые, мои глаза радуются, — Менедем не преминул поделиться с гостями счастьем.

После того, как был утолен первый голод после целого дня занятий, а отличное, густое темное вино позволило расслабиться, Идзуо незаметными жестами приказал своим спутникам начать играть и танцевать. Их танцем залюбовались все, ибо было на что посмотреть. Плавность и изящество движений завораживали настолько, что Менедем потерял ощущение времени. Была в танце китсунэ магия, но навеянное ею наваждение разбила Фламена, наколдовав себе звенящие браслеты и маленький бубен, закружилась, зажигая гостей жаждой движения. Все решили, что это вечеринка, отчего бы и не сплясать. Веселье, радость, гостеприимство хозяина и друзья вокруг… Даже тихие и слегка пришибленные этим весельем (кроме Идзуо, конечно) китсунэ стали больше улыбаться. Хотя они не танцевали, только их господин, вместо привычного строгого наряда вырядившийся в гораздо более свободный, позволявший и Фламену в танце закружить, и с близнецами побеситься. Леонт тоже позволил себе поплясать в удовольствие, вспомнив танцы своей родины.

Вино, которое минотавры неустанно разбавляли, все равно к ночи закончилось, опустел стол с едой, да и гости уже подустали. Первыми откланялись китсунэ, хотя Идзуо, подмигнув Менедему, шепотом посоветовал тому не расслабляться, он проводит своих и вернется. Следом и все остальные потянулись в общежитие. Остался только Леонт, в одиночку идти боявшийся.

— Я могу проводить тебя, — Менедем подумал и добавил: — Или ты можешь остаться на ночь. На чердаке есть еще одна маленькая комната, там стоят чары полога безмолвия, и мы не потревожим тебя.

— Правда, можно остаться?

Возвращаться к себе сирин все-таки слегка побаивался.

— Правда, пернатенький, — Менедем погладил его пушистые волосы, улыбаясь. — Здесь много лучше, чем в общаге. Воздух свежий, птицы поют, деревья шелестят.

— Тогда я останусь, если и правда можно.

— Я могу дать тебе химатион, искупаешься и укутаешься в него.

Леонт закивал, радуясь, что не придется возвращаться в общагу.

В легкий плащ минотавра он смог обернуться три раза, даже с крыльями. От выпитого вина и теплой воды его так развезло, что до чердака он не добрался, уснув на сложенных в один угол подушках. Менедем с легкой улыбкой смотрел на него, любуясь выскользнувшей из-под ткани длинной и крепкой ногой с круглой аккуратной коленкой и тонкой щиколоткой.

— Красиво, — протянул он, кивая на сирина вернувшемуся Идзуо.

— Нежная птица, которая вынуждена оставаться в одиночестве или полюбить клетку, чтобы петь, — китсунэ присел рядом с подушками, невесомо проводя кончиками пальцев по гладкой, словно шелк, ноге сирина.

— Не буди его. Он так изящно спит. И почему клетка? Может, он полюбит кого-то всем сердцем, а его полюбят в ответ.

— Много ли ты встречал таких пар? — китсунэ оставил в покое сирина и скользнул к разлегшемуся на низком ложе минотавру.

— Я их встречал, это главное.

— Что ж, надежда — это последнее сокровище, которым владеет живой, так говорят у нас.

Он развязал пояс и сбросил кимоно, под которым предсказуемо ничего более не было. Минотавр протянул к нему руки, ухмыльнувшись.

— Ты безумно притягателен, — перекидывая ногу через его бедра, прошептал Идзуо. — И сводишь с ума меня. На риторике я думал вовсе не о том, как словами подчинить себе толпу, а о том, как приду к тебе и коснусь твоего тела… Танцуя, я представляю себе, как ласкаю тебя, и только тяжелая ткань кимоно прикрывает мой позор.

Менедем тяжело задышал, слова китсунэ словно прямо в душу проникали.

— Я хотел бы быть с тобой всегда. Забрать себе без остатка… Накормить тебя персиками бессмертия, чтобы быть уверенным, что ты мой до конца вечности…

Идзуо изогнулся, словно змея, и язык его запорхал по пришедшему в полную готовность члену минотавра, словно змеиное жало, неторопливо, нежно.

— Я бы тебя угостил… амброзией… Но ты моим не будешь, — нечленораздельно изъяснился Менедем.

— Прости за это, — печально согласился китсунэ, и больше не проронил ни слова, занявшись тем, зачем пришел.

Они оба старались сохранить тишину и не разбудить сирина, но это было попросту невозможно. Леонт приоткрыл глаза, разбуженный очередным стоном Идзуо, повернул голову и уже не смог отвести взгляда, словно зачарованный, глядя на то, как извивается в крепких объятиях минотавра изящное тело китсунэ, как скользит по постели, бьется от переполняющего душу наслаждения пушистый длинный хвост, и его черная кисточка словно рисует невидимыми чернилами знаки страсти. Внутри стало как-то горячо и немного тяжело. Сирин прикрылся ладонью, потом понял, что внимания на него не обращают. Им было не до него, а Леонт всей душой впитывал то, что видел, зная, что спеть об этом сможет только в полном одиночестве — это не должно было выйти за пределы этого дома. Все, что было меж ними раньше, было словно преддверие, нарочито-яркая занавесь, цепляющая глаз и скрывающая то, что за ней надежнее тяжелой двери. Все настоящее было здесь и сейчас. Горячечный шепот китсунэ — ни минотавр, ни сирин не понимали его языка. Рваный ритм движения, когда любовники почти замирали, силясь переждать подступающий оргазм, протянуть время, и снова начинали двигаться, медленно, ускоряясь и опять замирая. Леонт даже о себе забыл, настолько это зрелище его захватило. И когда оба кончили, испытал что-то, похожее на чувство зависти и тоски. Может быть, у него тоже когда-нибудь будет так? Ведь будет же?

— Мы разбудили птицу, — тихо прошептал в ухо минотавру Идзуо, он еще не отдышался и совершенно не хотел вставать, выпуская его из себя.

— Леонт, мы потревожили тебя? Поднимешься наверх? — пророкотал Менедем.

— Я… д-да, я поднимусь… — пролепетал сирин, бочком пробираясь к двери.

Выскользнул из комнаты и мигом взлетел по узкой лесенке на освещенный магическим фонариком чердак. И только там позволил себе, сбросив плащ, упасть на приготовленную для него постель и заняться изнывающим от нереализованного желания телом. Рукоблудие сиринам не запрещалось, вернее, теперь не запрещалось.

— И ведь точно не спать там лег, — пробурчал Менедем.

— Ничего, завтра все равно выходной. Отоспится утром, — улыбнулся Идзуо.

Минотавр пригреб его к себе, притиснул, пытаясь показать, как не хочется отпускать. Когтистые пальцы расчесывали его челку, перебирали гриву, и ему уже не хотелось докапываться до правды — зачем он китсунэ сдался. Можно ведь просто наслаждаться тем, что есть.

— Давай спать? Во мне много вина и танцев…

— Не боишься, что хвост приклеится? — пошутил Менедем. — Я отнесу тебя в душ.

— Неси, — согласился Идзуо.

Хвост он отмывал тщательно, потом сушил, расправляя. И косился на минотавра, улыбаясь. Про себя он загадал: если Менедем сейчас уснет вот в такой позе, как лежит: вытянув руку и откинув голову чуть в сторону, открывая горло, он откроется ему тоже. Однажды он расскажет ему все. Минотавр медленно моргал, потом закрыл глаза, задышал тише и медленнее. И прикрыться не подумал. Физической угрозы от любовника он не ждал. Хотя уж кто-кто, а он должен знать, как смертельно опасны могут быть лисы… Идзуо лег на откинутую руку, зажмурился, чувствуя растущий ком в горле. Его пригребли.

— Спи, — хрипло и сонно прошептал Менедем.

Он уткнулся носом в плечо минотавра и вдохнул его запах, терпкий, резковатый, с травяной горчинкой от шампуня и мыла. Спать с ним было уютно. И жаль, что это все так ненадолго… Идзуо решительно оборвал мысли. Хватит, он не будет думать о грустном. Все будет так, как ему быть должно, и изменить течение реки времени не в силах даже боги, что уж говорить об одном маленьком китсунэ? У них все будет так, как предначертано заранее. Может быть, птица тоже присоединится к ним, ведь треугольник всегда очень устойчив, как ни поверни. Он видел пока еще слабый интерес Менедема к сирину, пока только готовность любоваться красотой. Но если показать, что он ничего не имеет против… Но все равно, это ненадолго, и Менедем останется со своей птицей один, даже если и согласится… Мысли роились, словно дикие пчелы, были так же злы и горьки и больно жалили.

— Спи, — снова прогудел Менедем. — Не верти хвостом.

— Я просто думаю…

— О чем? — минотавр перекатился, навис над ним, влажный нос захолодил кожу на груди, в контраст к нему широкий язык Менедема был горячим.

— Глупости всякие, — Идзуо сразу засмеялся, потеребил уши минотавра.

Они были мягкие, бархатные, и очень нежные — слабое место у любого минотавра. Поэтому во младенчестве многим из них купируют уши. А еще слабое место — нос. Если потянуть за кольцо-украшение, Менедема можно в считанные секунды поставить на колени. Поэтому Идзуо ласкал его уши очень бережно, показывая, что не хочет навредить никоим образом. Язык минотавра скользил по телу ниже и ниже, целоваться и он, и его сородичи не умели, хотя о поцелуях знали. Но когда у тебя вместо человеческой — бычья голова, кое-что становится недоступным. Хорошо хоть к ласкам это не относилось.

— Теперь ты успокоился и будешь спать? — Менедем счел, что приласкал лиса достаточно.

— Не-ет, — протянул Идзуо, мягко и ненавязчиво направляя его еще ниже.

Минотавру ничего другого не оставалось, как забрать в рот член китсунэ, продолжив ласки. Со стороны выглядело это угрожающе для самой нежной части Идзуо. Он закрыл глаза, отрешаясь от того, что видел, застонал тут же — то, что чувствовал было стократ прекраснее. Менедем не зря числился среди самых потрясающих любовников академии. Соскользнуть в немедленный оргазм теперь не позволял уже он сам, заставляя Идзуо извиваться и умолять, царапать простыни и пытаться ухватиться за ускользающее чувство реальности. А ведь минотавр практически ничего не делал, только осторожно ласкал пальцами изнутри и языком снаружи. Наконец, он сжалился над китсунэ, позволив тому бурно кончить, понадеявшись, что измотал лиса достаточно для спокойного сна без лишних мыслей. И верно: Идзуо уснул, даже толком не отдышавшись, словно погасили магический фонарик.

— Вот и славно, — усмехнулся Менедем, аккуратно обтирая его влажной салфеткой.

Во рту остался привкус меда и корицы — такая вот у китсунэ была на вкус сперма. Сам минотавр засыпал и просыпался легко, так что вернулся к прерванному сну почти сразу же.

========== Глава третья ==========

Утро для обоих наступило достаточно поздно, впрочем, и Леонт отсыпался на чердаке и даже не думал пока вставать. Менедем тихонько проверил его, юноша спал, трогательно распустив крылья и хвост, раскидав обнаженные руки и ноги в стороны, как морская звезда. Минотавр улыбнулся от такой милой картины и тихо спустился вниз.

Разбудил сирина запах приготовленной минотавром каши.

- О, моя богиня! Чего еще я о тебе не знаю? - китсунэ наворачивал круги вокруг столика, на который Менедем составлял тарелки с молочным варевом, испускающим аппетитный парок, с золотыми солнышками масла в каждой тарелке, и облизывался.

- А чего ты обо мне не знаешь? - поинтересовался Менедем. - Привет, птица.

- Ой, доброе… утро? - полувопросительно поздоровался Леонт, бурно краснея и отводя взгляд от абсолютно не стесняющегося наготы Идзуо.

- Что ты умеешь готовить, конечно же! - возмутился тот. - Утро-утро, пернатенький, правда, скоро будет полдень.

- А я кашу приготовил, садитесь есть, - прогудел минотавр.

Упрашивать себя Леонт не заставил, каша выглядела и была аппетитной, в меру сладкой, наполнила желудок приятной тяжестью. Снова потянуло в сон, но Леонт, встряхнувшись, умылся еще раз и принялся мысленно подбирать слова к просьбе довести его до общежития.

- А теперь можно и прогуляться, чтобы каша не залеживалась, - предложил Менедем.

Сирин был ему очень благодарен: он не любил просить, а тут и не понадобилось.

- Можешь у меня поселиться, если утром не будет слишком далеко идти на учебу, - продолжил тем временем минотавр.

- Но это… Это будет неправильно понято… - пролепетал ошарашенный Леонт.

Идзуо фыркнул:

- Птичка, какая разница, как это будет воспринято другими? Главное, что правду будем знать мы трое, остальные утрутся.

- Но я… А можно?

Леонт решил, что с этими двумя ему и впрямь будет спокойно.

- Почему нет? С директором я договорюсь, думаю, он не откажет, - пожал плечами Менедем.

Он и сам не заметил, когда разлетелась его тщательно выпестованная маска добродушного и недалекого увальня. Быть собой в компании этих двоих оказалось так же естественно, как дышать.

- И я, правда, не буду вас стеснять? - уточнил сирин.

- Пушистенький, ты замечал за нами стеснение? - Идзуо приобнял его, провел щекой по нежной щеке юноши, вдыхая аромат его тела. Те же терпкие травяные нотки от мыла, чуть заметно пахнет молоком и цветами яблони. И последнее - это собственный аромат Леонта, и - богиня, спаси! - он вызывал желание не меньшее, нежели запах Менедема.

- Я не пушистый, - возразил сирин, но не отстранился.

- Еще какой пушистый, словно одуванчик, - рассмеялся китсунэ.

Впрочем, смех прозвучал слегка принужденно. Идзуо старался унять тело. Минотавр и сирин ничего не заметили, собираясь уходить.

- Лисеныш, ты с нами? - окликнул Менедем.

- Нет, я проведаю своих. Предупрежу, что не приду ночевать.

- А где ты будешь ночевать? - удивился Менедем.

- Иногда ты меня удивляешь очень сильно, - задумчиво сказал Идзуо. - У тебя, Менедем. Я буду ночевать с тобой. Пока не выгонишь, - добавил он через паузу.

- А…. Не, не выгоню, - довольно заявил минотавр с масляной ухмылкой во всю пасть.

- Вот и славно, - рассмеялся лис, заметив замешательство, мелькнувшее в глазах Леонта, сообразившего, что жить он, похоже, будет с двумя помешанными на сексе парнями.

Идзуо уже давно скрылся за деревьями, умчавшись в общежитие, Менедем медленно шагал рядом, приноровившись к семенящим шагам сирина, а Леонт думал, что это будет трудно - не свихнуться от того, что тело бунтует, чувствуя мощную энергию секса, исходящую от этих двоих.

- Может, я тебя понесу? - не выдержал минотавр.

- А? - Леонт вскинул голову, глядя на него, вынырнув из своих мыслей.

- Говорю - тебя донести? Быстрее будет.

- Как тогда? - улыбнулся сирин.

- Ага, - Менедем подхватил его и усадил на плечо, как ребенка, кажется, даже не чувствуя веса тонкокостного сирина.

Леонт осторожно придерживался за загнутый мощный рог, чувствуя желание никогда не слезать с этого надежного плеча. Он много времени проводил в библиотеке, помимо программы изучая быт, нравы и обычаи рас, населяющих миры, соединенные Большой Сетью - так назывались магические порталы, стационарные и мобильные, установленные между всеми двадцатью с лишком мирами. И минотавр его устраивал вполне как партнер… если б не ограничение на любовь, а вот что такое - любовь? Как понять, что уже можно? Когда были живы родители, он спрашивал: как? Откуда они узнали, что любят друг друга? Мама смеялась, ерошила ему челку и говорила, что он все поймет сам. Отец, делая серьезный вид, хотя глаза тоже лучились смехом, утверждал, что это будет похоже на удар крылом под дых. А теперь спросить не у кого, и никакие крылья под дых не прилетают. Леонт шмыгнул носом.

- Что ты? - тут же отреагировал минотавр, снимая его с плеча и перехватывая, как ребенка. Поблизости нашлась скамейка, и он уселся, так и держа на руках сирина, поглаживая между крыльев широкой ладонью. - Что случилось, айдони?

Кажется, на его языке это значило “соловей”. Леонт улыбнулся, хотя совладать с дрожащими губами было трудно.

- Просто нервничаешь, - догадался минотавр. - Не бойся, тебя теперь никто не посмеет обидеть.

- Почему вы так обо мне заботитесь?

- Потому что ты красивый и маленький.

- Я не маленький, я уже почти взрослый!

- Взрослый - это я, пушистенький, - Менедем и сам не заметил, как перенял привычку китсунэ называть всех вокруг так забавно-ласково.

Леонт привалился головой к его плечу, чувствуя себя под защитой. Менедем обнимал его, думая, как же давно он сам был таким - маленьким, неуверенным, брошенным всеми. Великий бог, Колебатель Земли, увидев его мать, замужнюю, но все равно прекрасную царицу Аспасис, скорбящую лишь о том, что ее чрево не может выносить дитя, снизошел к ней в образе минотавра, подарив царице не только долгую ночь ласк, но и пробудив ее чрево к жизни. И родился Менедем - старший, признанный царем Ахелаем лишь под давлением жрецов, царевич. А после него - брат и трое сестер. Царь утешился тем, что нарек наследником Пеласгира, Менедема же отдал на воспитание в семью обычного сотника. Царице было запрещено видеться с сыном, но она и сестры все равно убегали и играли с ним, рассказывая, что он - их любимый старший братик. Когда Менедему исполнилось девятнадцать, а Пеласгиру - семнадцать, между ними случилась ссора, и здоровяк-минотавр ранил брата. Мать умолила царя не казнить сына-полубога, взамен отправив его в Академию.

С Пеласгиром, кстати, Менедем тогда помирился и подружился, хотя у них и было совсем мало времени, чтобы узнать друг друга. Иногда младший царевич писал ему, иногда писал Менедем. Брат вырос и сейчас уже стал совсем взрослым мужчиной, женился и уже воспитывает сына… А Менедему намекнули на то, что его ожидает участь младшего супруга. Это ничуть не радовало, и мать затягивала его пребывание в Академии, как могла и умела. Кому он достанется, Менедем предпочитал не думать. Ведь наверняка ничего хорошего царь не придумает. Что ж, еще три года есть, пятый курс он должен закончить. Почему именно три? Просто он решил, что должен остаться в академии до тех пор, пока не выпустится второкурсник Леонт. Побудет три года его телохранителем, и баста. Всю жизнь от судьбы не побегаешь.

- Идем? - минотавр поднялся.

- Идем, - успокоившись, Леонт, тем не менее, совершенно не желал покидать его уютных объятий. И расцеплять руки, сжавшиеся в замок на его шее, отрываться от его плеча, где так уютно устроилась голова…

Менедема его вес не отяжелял, так что он попросту донес сирина до общежития.

- Пока я тут хожу и договариваюсь, собери вещи, ладно? Ну и двери - никому, кроме меня или лиса.

Сирин закивал, он не горел желанием с кем-либо общаться. К счастью, вещей у него было немного, хоть в чем-то плюс отсутствия денег. Больше места занимали книги и тетради, так маг он или не маг? Вещи упаковались в компактный чемоданчик, и он посмеялся невесело: с ним он и приехал в академию, с ним же и уедет - все помещается.

В дверь грохнули несколько раз.

- Открывай, птица, это я.

На переселение сирина смотрели с любопытством: куда это он? Слухи разлетались со скоростью магических вестников.

- Наверное, минотавр все-таки с ним переспал.

- Да нет, лис, говорю тебе.

- Идиоты, если бы он с кем-то переспал, он бы уже не пел.

- А никто и не слышал пока, чтобы он сегодня пел.

- Ну и услышим чуть позже.

- Завтра на занятиях услышим.

Кто-то уже делал ставки на то, будет птица петь или нет. Тотализатор в академии вообще был частой забавой. Ставили на все, что возможно: мало кто из студентов был стеснен в средствах. Менедем, краем уха услышавший споры, только пофыркал: вот молодежи делать нечего. Он волновался, как воспримет эти слухи и споры Леонт, но сирин был спокоен, улыбался легко и чуть заметно, поблагодарил духа-прислужника за поставленный в чердачную комнатку шкаф и стол с небольшим удобным креслом. Теперь там было очень уютно, на треугольном окошке появились золотистые занавеси, на дощатом полу - пушистый ковер. Как видно, Менедем был достаточно состоятелен, если смог заказать это все.

- Ну зачем ты?.. - протянул Леонт, рассматривая комнатку.

- Жить нужно в удобном и красивом месте, - пояснил минотавр.

- Д-да… наверное, ты прав… - Леонт вспомнил дом, в котором он с родителями жил в Ирайе, просторный, светлый, с прекрасным садом и удобной террасой. Этот дом пока оставался закрытым чарами, и он сможет войти в него не раньше, чем ему исполнится двадцать пять. Значит, через три года. Как раз к окончанию академии.

- Не «наверное», а просто прав, - наставительно заметил Менедем. - Распаковывай вещи и обживайся пока.

- А я точно…

- Точно не стеснишь. Не думай об этом, птица. Через час обед будет, ты мясо ешь?

- Я все ем, - Леонт улыбнулся. - Все-все.

- Вот и отлично. Я на рынок схожу, если белохвостый придет, посидите вдвоем, потом мне готовить поможете.

- Хорошо. Он тоже с тобой живет?

- Идзуо - как ветер, живет там, где хочет. Удержать невозможно, остановить трудно, можно только принять как данность, что сегодня он нежен, как дуновение Зефира, а завтра режет, как Борей.

- Ты так красиво говорить умеешь, оказывается, - решил Леонт.

- М-му-у… - Менедем подавил желание побиться о стену рогами, понимая, что вчистую сдает себя, с потрохами.

- Я никому не скажу, - засмеялся Леонт. - Обещаю.

- Не говори, пожалуйста.

Сирин не придумал ничего лучшего, чем обнять минотавра, успокаивая. Если Менедему зачем-то нужно, чтобы его считали тупым, как пробка, то пусть. Он не станет ломать его десяток лет выстраиваемую легенду.

Менедем погладил его по волосам, потом по спине.

- Устраивай себе гнездо, я пойду готовкой займусь.

Прислуживающий дух перенес в комнату Леонта и все его подушки - маленькие, в ярких нарядных наволочках. Леонт сам шил их и вышивал, времени хватало не только на уроки, но и на рукоделье, он же никуда не ходил и ни с кем не общался близко. Сирин занялся украшением комнаты, раскладыванием своих вещей в шкафу и на полках. Времени это заняло немного, но комната сразу стала выглядеть так, словно Леонт в ней все время жил. У низко расположенного окна оказался удобный подоконник, под которым дух-прислужник положил подушку для сидения, туда сирин и сложил все свое рукоделье. Потом упал на кровать и раскинул руки, глядя в обшитый светлым деревом потолок. Как странно… Он будет жить с кем-то… И не просто с кем-то чужим, как в общаге, а с другом. С двумя друзьями. Которые меж собой еще и любовники. В памяти сами собой всплыли увиденные ночью картинки. Леонт застонал: прощай, покой. Хотя, Менедем говорил, вроде, на комнате полог безмолвия стоит? Вот и славно, главное, самому не думать, чем они там занимаются, не представлять. Тогда все будет совсем хорошо.

Он подумал и спустился вниз. Там было две комнаты и кухонька. Вторая комната была совсем маленькой, там помещались только большой стол, книжный шкаф и кресло. Такой себе рабочий кабинет. В гостиной-спальне стояло низкое ложе, отгороженное сейчас аккуратной ширмой, раздвижной столик и подушки. Больше ничего и не было, Менедем, наверное, не очень любил, когда под ногами путаются лишние предметы. А вот кухня сирину понравилась, особенно своими запахами, Менедем успел ее обжить. Сейчас на ней дух-прислужник неторопливо чистил клубни местного овоща, укладывая идеально очищенные кругляши в прохладную воду. Наверное, хозяин приказал.

Леонт прошелся по дому, выглянул на улицу, оценив траву и кусты рядом. Красиво, зелено и тенисто. Здесь будет хорошо жить. Он вдохнул напоенный ароматами согретой солнцем травы воздух и тихо запел-закурлыкал, выплескивая из груди скопившиеся эмоции. Только допев песню, он заметил, что его внимательно слушает Идзуо. Лис молчал, улыбался и не двигался с места, прислоняясь плечом к коре яблони, усыпанной почти созревшими плодами.

- Ой… Я не увидел, что ты здесь, - сирин сразу же попятился в дом.

- Твой голос завораживает даже днем, - дав ему войти, Идзуо тоже прошел внутрь, в комнату, непринужденно расположился на одной из подушек.

- Я сирин, мы умеем… Мы всегда должны… Ну, чтобы, если что…

- Ты боишься меня? Почему?

Леонт покачал головой.

- Я не боюсь.

- Тогда зачем шарахаешься? Я не собираюсь тебя кусать, - Китсунэ усмехнулся.

- Извини. Я пойду к себе.

- Что тебя так смущает? - Идзуо поднялся, в два скользящих шага оказался рядом, приподнимая когтистыми пальцами голову сирина под подбородок, заглядывая в светлые глаза.

- Я не знаю, - пролепетал Леонт.

- То, что мы с Менедемом любовники?

Губы китсунэ были очень близко.

- Наверное, - сирин пытался отстраниться.

- Жаль, что ты не сможешь к нам присоединиться.

Идзуо отпустил его, не дав шарахнуться, бережно и осторожно.

- Не могу, - пробормотал сирин. - Мне нельзя.

- Я знаю. Потому и жаль.

Леонту тоже было жаль, но он этого не показал, просто убежав наверх. Объясняя ему правила поведения для юных сиринов, родители призывали набраться терпения. Ну, или хорошо смазывать руки, чтоб не появлялись мозоли. И сейчас ему придется найти побольше крема для рук. Лучше бы прямо сейчас - слова и действия Идзуо взбудоражили не на шутку. Сирин только надеялся, что китсунэ не решит подглядывать. Но следить за дверью у него не было ни малейшего желания да и сил. Он разделся в мгновение ока, распластал крылья по постели и провалился в чувственное наслаждение, оглаживая себя, оттягивая момент, когда пальцы коснутся члена и сожмутся вокруг него кольцом. Через пару минут он уже хрипло постанывал, выгибался, разведя колени и поднимая бедра, чтобы развернуть напряженный хвост.

Идзуо не преминул подглядеть. Как же красиво выглядит птица… Так и хочется войти в его комнату, помочь ему руками или не только ими… Но нельзя, нельзя. Любой, кто коснется птицы с такими намерениями, не будучи его супругом, будет проклят. Пусть большая часть проклятья и падет на утратившего чистоту сирина, но и его любовнику не поздоровится.

Идзуо бесшумно спустился вниз, чтобы не мешать Леонту. Снова устроился на подушке, откинувшись на стену. Стоило прикрыть глаза, как на обратной стороне век вырисовывался образ сирина, сливаясь, сплетаясь воедино с первым - образом минотавра. Они были бы идеальным треугольником: с крепким основанием и равными по силе сторонами… Судьба смеялась над ним, показывая, что могло бы быть, но никогда не будет. Богиня была жестока в своем наказании. Но вдруг… Может быть, попытаться? У него еще есть год на то, чтобы все взвесить и решить. Этого хватит.

- А, ты уже вернулся, - вошедший Менедем кивнул ему. - Я приготовлю мясо, ты будешь?

- О, да, ты еще спрашиваешь?! После того, как я попробовал твою рыбку… Ведь вчера ты готовил рыбу сам, я прав? Конечно же, я буду!

- Тогда помой овощи, ладно?

Идзуо с энтузиазмом закивал. Он не умел готовить, как и шить, вышивать или ткать. Его обучали только сугубо мужским занятиям, он мог охотиться или воевать, слагать стихи, рисовать и магичить. Так что научиться чему-то новому от минотавра он был только рад. Вот почему народ Менедема не считает для мужчины-аристократа зазорным заниматься приготовлением пищи?

На кухне места хватало обоим, дом словно бы расширился после возвращения минотавра. Директор без напоминания сообразил, что там, где хватает места для одного минотавра, для него ж с сирином может оказаться маловато.

- Ты будешь говорить о переезде сюда с директором? - словно между прочим поинтересовался Менедем, не отвлекаясь от готовки.

- Да, конечно, - Идзуо закивал. - Нам будет очень хорошо вместе.

Минотавр усмехнулся тому, сколько убеждения в собственной правоте звучало в голосе китсунэ.

- Тогда я прикажу приготовить для тебя место в шкафу.

- У меня не очень много вещей… Часть отдам молодежи, пускай хранят.

- Хорошо. Постель у меня только одна, - задумчиво протянул Менедем.

- Меня это не смущает, - с придыханием произнес Идзуо.

- О, я заметил. Потерпи до вечера, - Менедем провел щекой по его щеке, наклонившись. - Немного осталось.

- Я пойду и соберу вещи, - Идзуо поспешил заняться делами, чтобы потом не отвлекаться ни на что.

- Поспеши, у меня почти все готово. Осталось только поджарить мясо, а это недолго.

Китсунэ умчался. Все приготовления к переезду заняли у него сорок минут. Большая часть вещей была оставлена в комнате, все равно, никто ее не отнимет. Духи-прислужники перенесли все, что он собрал, позволив ему налегке вернуться к дому минотавра. Там уже вовсю пахло вкуснейшим обедом, из открытого окна слышался тихий смех сирина и густой бас Менедема, что-то ему объясняющего.

- А вот и я, вы ведь соскучились по мне? М-м-м, а я как раз тарелку принес!

- Садись, мы тебя ждали, - кивнул минотавр.

Вещи китсунэ пока никто не разбирал, они стояли в углу комнаты, сложенные в аккуратные коробки.

- Едим, потом Идзуо обживается, и займемся домашними заданиями, идет?

- Идет, - согласились оба в голос.

Мясо получилось обалденно вкусным, с хрустящей корочкой и нежным соком внутри, отваренные клубни со свежим “зеленым” маслом тоже таяли во рту, оставляя восхитительный привкус мелко нарубленной зелени.

- Где ты научился так готовить? - полюбопытствовал Идзуо, облизываясь, но понимая, что в него больше не влезет ни кусочка.

- Приемный отец научил. Я воспитывался в семье обычного воина, вместе с его детьми.

- И мужчины у вас готовят? - продолжал китсуне.

- Когда как. У нас считается, что мужчина должен уметь все.

- Здорово…

Леонт молча улыбался.

- Ты расскажешь о своем мире? - Идзуо потерся о плечо минотавра щекой.

- Вечером, перед сном - расскажу, - согласно кивнул Менедем.

Леонту тоже хотелось объятий, но он только тихо вздохнул про себя. Впрочем, и ему немного ласки перепало: минотавр погладил по кудрям и крыльям.

- Заниматься можем здесь. В кабинете места для всех мало, а обеденный столик раздвигается.

Этим они и занялись. Письменной работы было немного, Идзуо и Леонт быстро расправились со своими, Менедем старательно портил домашнее задание. Сирин открыл, было, рот, но стушевался под насмешливым взглядом Идзуо и не спросил, зачем минотавру то, что он вытворяет. Наверное, если делает, значит, так надо.

- Я тоже закончил, - наконец, сказал Менедем.

Духи принесли с кухни местный терпко-горький напиток насыщенно-зеленого цвета, который тонизировал и снимал усталость, как родной Идзуо чай. Но этот невозможно было пить без сливок и доброй ложки местного же тягучего белого меда. И тарелочки хрустящего сахарного печенья.

- Пойдем во двор? - предложил Менедем.

Там, под яблонями, была мелкая густая травка, можно было бросить пару циновок и подушек и уютно устроиться всем вместе, чтобы послушать рассказы хозяина дома. Лис и птица сразу согласились. Расспросить Менедема о родине хотелось обоим. Он первым устроился на сооруженном ложе, незаметным движением пальцев выплетая согревающее заклятье. Идзуо мысленно восхитился: вот тебе и легенда Академии - дурачок, который десять лет четыре курса мучит! Да он тут уже преподавать должен!

- Садитесь, что ли. Спрашивайте, я в рассказах не силен.

- У вас там есть море? - сразу спросил Леонт.

- У нас там, скорее, есть острова, - усмехнулся Менедем. - Много-много островов в большом-большом океане. Кто-то говорит, раньше это был один материк, но Колебатель Земли за что-то разгневался на людей и расколол его на множество островов. Хотел, должно быть, утопить вовсе, да пожалел. На каких-то островах живет много людей, как на моем родном – Паргосе. Это столица.

- А минотавров много?

- Не так, чтобы много… На Паргосе - около тысячи, отборное царское войско, Эгида.

- А как выглядит девушка-минотавр?

- Никак. Их не существует.

- А откуда берутся минотавры? - подскочил Идзуо.

- Рождаются у пары “минотавр - человечка”.

- А если от другой расы? - лис расправил хвост.

- Обычно, никто не рождается. Минотавр способен зачать дитя только человеческой женщине, - усмехнулся Менедем. - Были попытки и с другими расами, но, видать, магии не смешиваются.

Его осматривали с восторгом, потом принялись трогать в четыре руки, потеряв страх.

- А рога… Ух, они, правда, такие тяжелые…

- Они еще и очень острые, - Менедем аккуратно снял с одного рога наконечник и позволил потрогать острие.

- А зачем они вам такие вообще? - заинтересовался Леонт.

- Сражаться. Когда-то очень давно, говорят, одна из прародительниц народа, как и моя мать, была супругой царя, в которую влюбился Колебатель Земли. Он сошел к ней в облике быка, и она родила первого минотавра. Ее супруг велел запереть мальчика в построенном специально для него Лабиринте. Мало кто знает, но у нашей расы есть возраст, когда мы чрезвычайно вспыльчивы. Чтобы пережить его, требуется помощь старших. Он же был первым и одиноким, так что его все боялись.

- И что с ним случилось? - затаил дыхание Леонт.

- Он охранял сокровищницу царя, устроенную в том же Лабиринте. Царь же придумал жестокую игру: в Лабиринт запускали нескольких смельчаков, которые должны были победить Минотавра и найти сокровище. Но никто не мог сравниться с ним по силе, а острота его рогов превосходила остроту их бронзовых мечей. Однажды в лунную ночь Минотавр вышел из лабиринта, чтобы подышать воздухом на берегу моря. Там его увидела дочь рыбака и не испугалась. Она тайно стала его женой, он каждую ночь приходил к ней. От них и пошли минотавры. Алкиноя увезла царевича на лодке на остров Кеклис, где у них родились еще сыновья. За увезенное из сокровищницы царя золото они купили молодых рабынь, чтобы сделать их своими женами. Именно поэтому цари Паргоса считают, что раса минотавров принадлежит им, во искупление той кражи лучшие из лучших и служат в Эгиде.

- И что, это всегда вот так? Навечно? Это же давно было… - возмутился сирин.

- Ну, как бы, у нас очень консервативное сообщество, - усмехнулся Менедем. - Например, хоть я и старший признанный сын царя, наследником мне не бывать.

- А почему это? - удивился теперь лис.

- Потому что на троне Паргоса никогда не сидел минотавр. Я не хочу говорить об этом, ребята. У меня хороший брат, который станет отличным правителем, и закроем на этом тему.

Они закивали.

- А какая у тебя родина? - Леонт перевел взгляд на Идзуо.

- У нас маленький мир, - улыбнулся тот. - И тоже весьма традиционный. Патриархальный уклад, масса правил, запретов и предписаний.

- А у нас… У нас просто: все можно, только когда есть супруг.

- Почему? То есть, мы знаем о проклятии, всех студентов предупреждают, чтобы не трогали сиринов. Но откуда проклятье взялось? - полюбопытствовал Идзуо.

- От любвеобильности… И от самопожертвования. Раньше сирины пели для всех, растрачивая себя. И сексом занимались тоже без разбора. Богиня решила, что нужен порядок, пока сирины не умерли от истощения сил… Наши супруги формируют связь, которая нас держит, восполняя нашу магию. Поэтому и секса нельзя, запрещено тратиться.

- Но вы же поете в юности гораздо больше, чем после брака, я читал выборки статистики, - заметил Менедем.

- Понимаешь, есть песня, а есть Песня… Просто петь можно, сколько угодно.

- И что такое эта… Песня?

- Песня рассвета, Песня красоты и гармонии. Мы вносим в мир порядок и доброту.

- Поговорим об этом в следующий выходной. Солнце уже село, - Менедем вытянул руку, и с его ладони сорвался целый рой золотистых светляков, рассевшихся на деревьях вдоль дорожки, освещая ее.

- Какое классное заклинание, - восхитился Леонт. - А я так не умею…

- Его учат на третьем курсе, - рассмеялся Идзуо.

С его ладони слетели зеленоватые светляки. Менедем добавил голубых, китсунэ - красноватых. Сад сиял, словно на его ветки осыпались все звезды с небес, превратившись в драгоценные камни. Леонт замер, восторженно глядя на все это.

- Так красиво… Я тоже так хочу уметь.

Менедем обнял его, подставляя под ладони сирина свои.

- Тогда представь, как у тебя в ладони копится энергия. Мыслеобраз - капелька. Мыслеслово - “танти”. Множащему учить тебя не буду, а то так можно и истощение заработать, если по неопытности перестараться. Попробуй.

Сирин попытался, светлячок сорвался с руки, упал рядом.

- Молодец. Только сильно много энергии вложил, вот он и не летит.

- Я научусь еще, - уверил сирин, прижимаясь к минотавру.

Китсунэ нагло влез третьим в объятия Менедема, собственнически обвил хвостом талию сирина и довольно заурчал.

- С вами так здорово, - бесхитростно признался минотавр.

- Нам с тобой тоже, красавчик, - тихо рассмеялся Идзуо.

И даже Леонт угукнул, покраснев и спрятав лицо в плечо Менедема.

- А теперь идем спать, завтра вставать придется раньше, до учебы еще добираться, - распорядился Менедем.

- Да-да, спать, - хитро ухмыльнулся лис, поднимаясь и поднимая разнежившегося в чужих руках Леонта. - Детишкам пора, а взрослые как-нибудь разберутся, когда лечь.

- Я не ребенок!

- Доброй ночи, пернатенький, - Идзуо прижался к нему, прошептал эти три слова так, словно в них содержался призыв к немедленному сексу.

Леонт возмущенно посмотрел на него, но промолчал.

- Идзуо, тебе не стыдно - дразнить его? - хмыкнул минотавр, успокаивающе погладил юного сирина по спине. - Иди, Леонт, для тебя душ свободен.

- Пускай привыкает. Он же такой соблазнительный, я не могу удержаться.

Менедем покачал головой, про себя подумав, что в эту игру можно играть и вдвоем, и, судя по выражению лица, Леонт именно так и решил поступить. Так что покоя в доме не будет никому. Леонт умчался в душ, Менедем принялся отвлекать лиса на себя. Они не услышали, как сирин выскользнул из душа, на ходу вытирая волосы и топорща перышки на крыльях, машинально заглянул в комнату и замер в проеме, сглатывая и цепляясь руками за косяк. Оторваться от зрелища того, как движется бронзовое, чуть блестящее бисеринками пота в ложбинке позвоночника и над поджарыми ягодицами тело минотавра, крепко-накрепко обхваченное белыми ногами китсунэ, с которых даже таби снять ему не позволили, было невозможно. Может, согласиться уже на проклятье… Хотя нет, нельзя, у него и так ничего нет. Он смотрел, впитывая каждый миг подсмотренного чужого наслаждения, пока не стало больно от собственного возбуждения. Потом взлетел в комнату, закрыл дверь и привалился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Неужели он поступил слишком глупо, согласившись жить здесь? Это же просто пытка… Смотреть и… Да и ничего, просто смотреть. Он не слышал их сейчас, зачарована комнатка была на совесть. Но воображение дорисовывало все, чего не видел, подсовывало картинки того, как все это могло бы выглядеть, будь Леонт на месте Идзуо. Или даже на месте Менедема… Ему понадобится много мази для рук, очень много. Впрочем, можно хотя б опыта теоретически набраться. Было немного жаль, что практики, даже с самим собой, набраться нельзя - это уже было нарушением чистоты тела. Жрецы богиню любви и на рукоблудие с трудом умолили.

Когда же придет это самое, крылом по затылку. Сирин вздрогнул, внезапно подумав: а если никогда? А если он какой-то ущербный? Неправильный? Если он просто не способен почувствовать то самое “особенное”? Он всхлипнул. Как бы узнать, нормальный ли он? Пообщаться с богиней в Ее храме, когда отправится на каникулы домой? Точно, так он и сделает! Решено! Но до каникул еще надо дожить, учебный год только начался. И нужно, чтобы терпения хватило до его конца. Побольше мази, поменьше подглядываний и полог безмолвия - залог успешной учебы без лишних мыслей.

В этот вечер он оторвался на всю неделю, как ему казалось. Ладони ощутимо побаливали, когда вытирал их и ложился спать, опустошенный и вымотанный.

А на следующее утро, когда они втроем умылись, поели и быстрым шагом домчались верхом на минотавре до академии, Леонта так и завалили вопросами.

- Было или не было?

В первые мгновения он ошалело моргал, не понимая, чего от него хотят.

- Что было-то? Чего не было?

- Секс? Петь можешь?

- А… Ни-ничего у меня ни с кем не было! - возмущенно вскрикнул он, вырываясь из кольца доброхотов.

Все разочарованно загудели и разошлись. Первая же пара по пению подтвердила его слова: голос лился свободно, ничем не сдерживаемый, даже словно бы приобрел пару новых обертонов. Идзуо слушал и ухмылялся, жмурясь. Какая прекрасная птица. Сам он тоже немного изменился для тех, кто его знал четвертый год. Стала более плавной походка, спокойнее поведение, иногда он словно бы уходил куда-то в себя, слегка улыбаясь. Все удивлялись переменам, но не спрашивали, нрав у Идзуо вряд ли стал кротким.

Время летело, незаметно и неостановимо. Созрели яблоки, они втроем не поленились снять плоды, переложить соломой в корзинах и перетаскать все на чердак, где, кроме комнатки Леонта, была и кладовая. Теперь в доме оглушительно пахло яблоками и обещало пахнуть так до того момента, как будет съедено последнее, и немного после того. Они привыкли вставать раньше и кататься на плечах минотавра, который без натуги поднимал обоих, вышагивая, словно амфороносец на празднике воды.

- Тебе не тяжело? - спросил как-то сирин.

- Ничуть, вы оба легче тех корзин с яблоками.

- Ты очень сильный, - Леонт погладил его плечо тонкими пальцами.

- Очень, - поддакнул Идзуо, не терявший никогда шансов снова прикоснуться, облапать, приласкать.

Менедем только посмеялся.

- Держитесь крепче.

Осень тянулась и тянулась, чтобы в какой-то момент оборваться, словно полет уставшей птицы, укутаться белым мехом явившейся зимы.

========== Глава четвертая ==========

Все шло своим чередом, Идзуо и Леонт учились, Менедем тщательно выстраивал график сдачи и завала предметов. Ему нужно было точно рассчитать так, чтобы за три года закончить два курса.

— Помочь? — Идзуо бесцеремонно склонился над ним, лизнул ухо.

— Чем же, мой белохвостый? — минотавр с хрустом потянулся и неожиданно сгреб китсунэ, роняя себе на колени.

— А чем угодно, — беспечно засмеялся лис.

Менедем порадовался тому, что Леонт решил сегодня пораньше лечь спать, умаявшись на занятиях, да и вообще зимой чувствуя себя немного сонным. Он уложил Идзуо прямо поверх бумаг, все равно ничего важного там не было, задрал к поясу его кимоно и приподнял одну согнутую ногу, чуть отодвинувшись от стола. Горячий язык коснулся длинных изящных пальцев, лишенных всегдашней защиты тонких носочков-таби, скользнул между ними. Лис засмеялся-застонал, моментально воспламеняясь. Никто, даже сам Менедем, раньше не ласкал его так. И ведь, казалось бы, это всего лишь стопа… Но нежный язык скользнул от пальцев к подъему, провел по своду стопы.

— О-о-о… Хочу тебя! Как же я тебя хочу, мой рогатик!

— Нетерпеливый какой, — пробормотал Менедем, продолжая изощренно издеваться над любовником, обласкивая его ногу под коленкой, где нашлась еще одна «горячая» точка тела китсунэ.

— И еще какой! — хныкнул лис. — Мне тебя всегда мало.

— Тс-с, терпи, и воздастся тебе.

Язык уже коснулся того места, где нога переходит в промежность, упорно не касаясь ничего иного, только этой нежной кожи. И переметнулся на другую сторону, обдав звенящие от напряжения яйца китсунэ жарким выдохом, чтобы медленно опуститься по уже этой ноге до кончиков пальцев ног. Китсуне решил, что он попросту рассыплется в пепел от этой ласковой пытки. Наверное, только чудо удерживало его тело от воспламенения и всего прочего, когда Менедем развел его согнутые в коленях ноги и велел придержать. А сам принялся вылизывать его между ног, начав почему-то с ягодиц, а не с того, что требовало немедленного внимания.

Любовники у Идзуо были и раньше, но с Менедемом сравнивать даже не хотелось. Он взвыл, не приглушая голос, не хватало сил на это, когда язык легко соскользнул между ягодицами и прошелся до самого подхвостья, медленно, словно ощупывая все на своем пути. Хорошо, что нет соседей, а у птицы полог безмолвия. К оками гордость, он извивался, умолял и требовал, и снова умолял срывающимся голосом. Пока не пережил что-то, очень похожее на оргазм, не кончив при этом.

Менедем довольно ухмылялся: лису будет, что вспомнить. Он позволил ему отдышаться и продолжил ласкать, уже посерьезнее, потом поднялся, встал на подушку коленями — как раз на нужной высоте, потянул Идзуо на себя, медленно насаживая на член и не позволяя дернуться. Китсуне был прекрасен вот таким, распаленным страстью, что-то хрипло бормочущим на родном языке. В его глазах можно было рассмотреть свое отражение, они были словно темные зеркала. Красиво, да и сам он был очень красивым. Даже почти любимым, хотя никаких чувств Менедем себе позволить не мог. Все что оставалось — это дарить любовнику всего себя без остатка, потому что, как он подозревал, супруг это «все» возьмет и сам, не спрашивая разрешения и не глядя на то, хотят ему отдать или нет.

После того, как они отдышались от оргазма, минотавр поволок лиса в душ. Сам китсунэ стоять отказывался. Он и заснул, не дождавшись укладывания в постель, на руках у Менедема. И проснулся утром всклокоченный, с залежанным хвостом и помятым со сна лицом. Но счастливый до неприличия.

— Одеваемся и выбегаем, сегодня много снега, так что я могу и застрять, — предупредил минотавр.

Оба мелких верещали, как белки, когда минотавр пер по заметенным ночным снегопадом дорожкам, почти по бедра утопая в рыхлом снегу. Тот просил потише, «а то уши в трубочку сворачиваются», и обещал притопить обоих в белой мерзости, если будут прыгать у него на плечах. Но не делал этого, конечно же, оберегая больше сирина, не успевшего толком привыкнуть к снегу за два года. Тот поджимал ноги и побаивался даже коснуться лишний раз холодной замерзшей воды. Когда жил в общаге, зимой на улицу вообще практически не выходил: крытые переходы между корпусами и студгородком позволяли не касаться внешней среды. А сейчас так не получалось, до дома приходилось ждать «носильщика» — иногда у Менедема было на одну пару больше.

К счастью, никто больше не приставал к сирину, все смирились с этой странной троицей. Демоны обходили за десяток шагов, недобро зыркая на минотавра. Менедем игнорировал: им хватало ума никак не задевать сирина.

После промежуточного экзамена директор снова вызвал минотавра к себе.

— Я смотрю, вы решили вопрос со временем пребывания в академии?

— Да. Еще три года… А потом выпуск.

— Что ж, мне даже жаль, что такой способный студент покинет стены академии. Вы могли бы поступить в аспирантуру и впоследствии стать преподавателем «малых чар и плетений», у вас ведь к ним настоящий талант.

— Правда? — Менедем задумался. — Что ж, если все сложится… Не станем загадывать…

— Я мог бы написать супругу вашей матушки, к примеру, после промежуточного экзамена пятого курса. Полугода, думаю, ему хватило бы на обдумывание?

— Думаю, что да, — кивнул минотавр.

— Я не ошибусь, если предположу, что для вас преподавание стало бы вариантом лучшим, нежели возвращение домой?

Менедем очевидного скрывать не стал:

— Намного, господин директор, намного.

— Я постараюсь его убедить. В конце концов, иметь в родичах преподавателя нашего вуза считается престижным, он учтет это, надеюсь.

Менедем тоже надеялся. Что ж, теперь у него был неплохой стимул для того, чтобы сдать все предметы блестяще согласно плану. И пускай на выпускных экзаменах все удивятся. Он написал матери и брату с просьбой выяснить настроение царя и перспективы. Ответ пришел довольно скоро. Царь был бы весьма не прочь не видеть пасынка как можно дольше, даже если придется оставить того на должности преподавателя. Выдавать его замуж младшим супругом было чревато проблемами: он прекрасно помнил нрав Менедема, да и любого минотавра. А проблемы преподавателей его касаться не будут.

Менедем пожал плечами и решил, что тянуть три года не стоит. Портить свои работы и тупить у доски он перестал. Преподаватели нарадоваться на него не могли.

— И что случилось? Такой умный, оказывается, юноша.

Сам Менедем помалкивал, когда не просил о пересдаче предыдущих «хвостов» и оценок, которые считал неприемлемыми. В итоге, обучение с пересдачами он заканчивал блестяще, по его оценкам. Оставался последний курс, на лето все студенты разъезжались по своим мирам, и Менедем исключением не был. Леонт рвался в храм богини Гармонии, намереваясь достать Ее, но выяснить все интересующие его вопросы. Идзуо скучал по матери, да и по дому тоже. Менедем проследил за тем, чтобы они ничего не забыли и без приключений шагнули в арочные проемы Сети. Оставалось только ждать их обратно и скучать.

Но перед тем он ненадолго вернулся домой и сам. Выдержал торжественное представление в тронном зале, равнодушный снаружи и полный скрытого опасения взгляд царя, покинул это сборище и отправился в Гранатовую палату, ждать мать и, может быть, брата. Они пришли вдвоем, сразу же принялись расспрашивать о его намерении стать преподавателем.

— Я не хочу следовать планам царя и становиться младшим супругом, — на вопрос о причинах ответил минотавр. — Это главная причина. Вторая — мне нравятся чары.

— Но мы могли бы его переубедить… Я думаю.

— Не стоит. Я хочу преподавать, и совсем не хочу вступать в полемику с царем Ахелаем.

— И ты уверен, что это то, чего тебе хочется? — царица погладила сына по ушам, бережно касаясь.

— Уверен, матушка. Это еще и шанс на счастье в личной жизни, не подконтрольное никому, — Менедем прикрыл глаза.

— И на примете уже кто-то есть?

— Двое. Правда, если сирин может и согласиться, то китсунэ, скорее всего, так же спутан обязательствами, как любой наследник, — вздохнул Менедем.

— Сирин? Китсунэ? Кто это?

Минотавр принялся обстоятельно и неторопливо описывать своих соседа и любовника.

— Мне кажется, что они оба весьма милы, — решила мать. — Ты приведешь их познакомиться?

— Может быть, однажды, — сказал Менедем. — Проще закатить огромную глыбу на гору Фарос, чем убедить того, в чьей власти твоя жизнь, что ему стоит позволить тебе самому управлять ею.

— Ты об Ахелае?

— Я в общем, — минотавр осторожно опустил рогатую башку на ее плечо, шумно и благодарно вздыхая: — Спасибо, матушка.

Его почесали меж рогов.

— Что же мне еще делать? Ты же мой сын.

Пеласгир чуть ревниво нахмурился, но Менедем только фыркнул: кому и ревновать, да только не брату, он с матерью проводит времени в разы больше.

— Я не хотел бы показываться на глаза Ахелаю. Если дом на Адрасте никем не занят, каникулы проведу там.

— Не занят.

Когда Менедем выпустил мать из объятий, его поймал брат, тоже обнял.

— А теперь расскажи, на ком ты женился? — минотавр потискал его, сдерживая силу, хотя Пеласгир был тоже не тростинкой.

— На принцессе Кадайе. Милая и очень красивая.

— Кадайя? Не помню такую… Ну, надеюсь, ты счастлив, брат.

Похоже, эти слова послужили спусковым заклятьем: Пеласгира прорвало на то, чтобы похвастать своей супругой, своим сыном и тем, как он на самом деле счастлив. Менедем кивал, угукал, поглядывая на посмеивающуюся мать. Значит, царица одобряет этот брак, невестку и любит внука. Замечательно. Он был искренне рад за брата — хоть кто-то женится по любви, что просто отлично.

— А когда сын немного подрастет, думаю, что отец сразу забудет про планы отдать тебя кому-то.

— Нельзя сбрасывать со счетов то, что он просто меня не любит, брат. Пока я далеко, с глаз долой, как говорится, из памяти вон. Потому я и ухватился за предложение продолжить обучение в аспирантуре и в дальнейшем стать преподавателем в академии.

— Если тебе нравится там, почему бы и нет? Опять же, у тебя там личная жизнь.

— Через год она закончится, хотя от недостатка любовников я никогда не страдал.

— Не увлекайся, — с упреком посмотрела мать. — Помни, что ты — царевич.

— Матушка, я помню это, — покачал рогами Менедем.

Иногда ему было грустно от того, что мать пыталась воспринимать его как обычного человека. Вот только человеком, и тем паче обычным он не был.

— Что ж, хороших тебе каникул, милый, — его поцеловали в нос.

В родном мире Менедем провел немного времени — ровно столько, чтобы хватило насладиться белоснежными пляжами уединенного островка Адрасте, чистейшим морем, беседами с несколькими магами, с которыми он переписывался во время обучения, сестрами, братом, знакомством с его очаровательной супругой и маленьким сыном.

Мать все время тратила на уговоры царя и навещала сына редко. Наконец, Ахелай махнул рукой:

— Как хочешь, это твой сын, не мой.

Получив столь обнадеживающее известие, Менедем просиял и даже устроил маленький симпосион для близких и друзей. Про себя посмеявшись, что только женщина может так качественно и быстро вынести мозг, выесть его, а остаткам позволить с собой согласиться.

— Ты прямо сияешь, — заметил кто-то. — Хорошие вести?

— Отличные, — согласился Менедем. — Для меня — так просто начало новой жизни.

Все вежливо посмеялись: чего только он не скажет порой. Доказывать и уверять минотавр не стал, это касалось только его и… тех, кто будет с ним рядом теперь, когда он официально свободен от нависавшего над холкой лабриса долга. Наверняка сирин и лис обрадуются. Да, даже сирин, Менедем почему-то был уверен. Еще он решил предложить юному Леонту союз, как только тот перешагнет порог совершеннолетия и сможет отвечать сам за себя. Может быть, он не ответит отказом. Он с радостью предложил бы то же и китсунэ. Но тот ясно дал понять, что они вместе лишь до окончания Идзуо учебы. Это Менедема печалило. Но, наверное, Идзуо тоже был кому-то обещан. Что ж, еще год у них есть. И за этот год нужно успеть многое. Например, заняться сексом так, чтобы потом всю жизнь вспоминать.

Каникулы пролетели быстро. Менедем вернулся в академию гораздо раньше остальных студентов, оккупировав библиотеку, заняв по привычке самый дальний и закрытый от остального читального зала стеллажами стол. Директор был столь любезен, что проработал для него индивидуальную программу подготовки не только к пятому курсу, но и к аспирантуре.

«- Вы можете сдать экзамены за первый год уже летом после выпуска, как я вижу.

— Да, господин ректор.

— Значит, так мы и поступим».

Дома он тоже навел уют, прибрался, освежил постели и наложил заклинание запаха осенних листьев на воздух. Чтобы вернувшиеся лис и птица поняли, что их здесь ждали и им очень рады. Шкафы для книг Менедем тоже расширил, они перешли на курс старше, будет еще больше учебников, бумаги и писанины, нужно все это куда-то складывать упорядоченно.

К тому дню, когда традиционно прибывали студенты, он еще и немного вкусностей приготовил, ведь оба не раз говорили, что им нравится стряпня минотавра.

Первым из портала вывалился задумчивый и тихий Леонт, увидел Менедема, засиял и кинулся ему на шею.

— Привет.

— Здравствуй, пушистенький, — тот обнял его, осторожно и ласково, тронул влажным носом в щеку. — Как отдохнул?

— Неплохо, а как ты? Я так рад встрече. Я соскучился!

— Я тоже. Все — тоже, и отдохнул, и соскучился. Подождем Идзуо, надеюсь, он тоже хотя бы вспоминал нас.

Лис выскочил из портала, как всегда, не обращая внимания на своих сородичей, тащивших за ним его и свои вещи.

— Рогатик! Крылатик!

— Хвостатик!

Ответный возглас обоих прозвучал в один голос, и причина была видна невооруженным глазом: Идзуо щеголял уже не одним, а двумя хвостами, что значило, кажется, его второе совершеннолетие — магическое.

— Теперь я смогу вас обоих ими гладить, — Леонта обняли первым, затормошили. — Птичка!

— А у меня для вас обоих есть подарки! — вспомнил Леонт, когда его, наконец, отпустили, и он перестал пунцоветь от смущения. — Вот, я сам сделал!

Подарками оказались подвески-серьги из каменных кружочков-пластинок с пуховыми перышками сирина. Идзуо вручили сапфировые, а Менедему достались изумрудные.

— Красота какая, — лис немедленно их вдел. — У меня тоже подарок есть… Вино из лепестков вишни.

— Очень кстати. А я приготовил праздничный обед. Идем? — Менедем, у которого уши были не проколоты, свой подарок спрятал, решив попросить Идзуо вечером о любезности — проколоть ему уши. Почему-то именно ему он доверял.

Леонт ухватился за свою тощую сумку, в которой так и лежала смена белья и запасные штаны.

— Идем.

Прибывающие студенты проводили глазами неспешно шагающего минотавра, без особой натуги несущего на плечах сирина и китсунэ. Опять эта троица вернулась, ну и ладно. С открытыми ртами смотрели лишь первокурсники.

Остаток дня прошел в атмосфере праздника. Заглянули на огонек друзья, но ненадолго — всем нужно было разложить вещи, навести порядок, приготовиться к первому дню занятий — старшекурсникам бездельничать не дадут, загрузят с первой же пары.

— Как хорошо вернуться домой, правда? — радовался Идзуо, безо всякого вина уже захмелевший от радости.

— Ты даже не представляешь, как ты прав, — отозвался Менедем, а потом рассказал об ожидающих его переменах в жизни. — Вот так. Года через три у академии появится новый преподаватель.

Его бросились поздравлять, Леонт объятиями, Идзуо — недвусмысленными прижиманиями.

Ближе к ночи, выпив вина, да и чувствуя усталость от эмоций, Леонт убрел в душ и к себе в комнату, оставляя китсунэ и минотавра наедине. Однако стоило ему опустить голову на подушку, сон сбежал, заставляя снова и снова прокручивать в мозгу то, что он узнал за каникулы. Он все-таки явился в храм и расспросил аватару богини обо всем, что ему хотелось узнать. Гармония, видимо, была в отличном настроении, потому как отвечала весело и с улыбкой.

«- Для расы сиринов тройственные союзы — редкость, однако случаются, если достижение гармонии требует именно этого. Присмотрись к ним обоим, не торопись искать в себе пламя любви, иногда оно приходит не сразу, а рождается уже в союзе, вырастает из крепкой дружбы и взаимоуважения.

— То есть, если они предложат, я могу соглашаться? — с замиранием сердца уточнил Леонт.

— Не вижу препятствий к тому. Единственное, что я посоветую тебе: внимательно поразмысли, сможешь ли ты прожить с ними всю свою жизнь. Союз ваш будет неразрывным и вечным, ведь заверять его будут, скорее всего, боги всех трех миров.

— Я обдумаю, — Леонт низко склонился перед богиней».

И вот теперь он думал, взвешивая все «за» и «против». Потом поднялся и бесшумно спустился вниз. Впрочем, мог хоть прыгать по лестнице — его бы не услышали. Менедем и Идзуо восполняли нехватку друг друга в организме всеми силами. Леонт полюбовался немного, затем вышел из дома, посидеть под яблонями и подумать. Там он и задремал, сквозь сон услышав тяжелые шаги Менедема и почувствовав, как его бережно поднимают на руки и уносят в дом. Полностью он не проснулся, но это не помешало ему сомкнуть руки на шее минотавра так, что тому не оставалось ничего иного, кроме как унести его не на чердак, а в комнату. Третьего в их постели Идзуо принял с тихим смешком:

— Кажется, малыш кое-что решил за летние каникулы, мой рогатенький.

— Наверное, — промямлил тот. — Но ты же все равно уйдешь от нас…

— Я бы с радостью остался, — улыбка Идзуо померкла, он вздохнул. — Ты даже не представляешь, с какой радостью. Но это невозможно. Я — единственный наследник.

— Я понимаю, тебе нужно продолжать род. Дадут жену…

— И вертись, как хочешь, да-да, — Идзуо снова усмехнулся. — Я уже знаю даже, кто будет эта несчастная.

— Почему несчастная?

— Потому что две лисы в одной норе… неважно, рогатенький, просто прими как данность.

— Хорошо. Но ведь пока ты с нами?

— С вами. Богиня, как же это хорошо звучит, — промурлыкал китсунэ, укладываясь на минотавра без зазрения совести и обвивая хвостами и его, и сирина, который сразу вцепился в хвост и улыбнулся во сне.

========== Глава пятая ==========

Комментарий к Глава пятая

“Скучать по вас” и “скучать по вам” - равнозначные формы, первая считается несколько устаревшей, но используется одинаково часто со второй. НЕ НАДО ЭТО ИСПРАВЛЯТЬ! В конце концов, авторы тоже не идиоты, правда? И в учебники, словари и прочее заглядывают.

Утро принесло сирину немало смущения, хотя неловкости он почему-то не испытал, проснувшись в тесных объятиях двоих взрослых во всех смыслах мужчин. Он завозился, пытаясь выбраться, на что Идзуо сразу же отреагировал.

— Куда ты, птичка?

— А… ну-у-у… — Леонт покраснел так, что выглядывающие из волос ушки просто засветились.

— Для этого не обязательно сбегать в ванную, — шепотом промурлыкал китсунэ. — Мы не тронем тебя, но посмотреть… М-м-м, не лишай нас такого праздника, пернатенький.

Леонт заалел еще больше, но потом все-таки согласился порадовать их интересным зрелищем. Они в самом деле не коснулись его даже пальцем, но взгляды были красноречивее ласк и слов. И казались едва ли не вещественнее, чувствуясь на коже обжигающими поцелуями. Леонт не смог длить свое удовольствие долго, а оргазм был бурным, после него на сирина словно пуховая перина упала. Он даже не сопротивлялся, когда его взялись обтирать в четыре руки.

— Он просто прелесть, — Идзуо облизывался узким длинным языком.

— Да вы оба прелести, — прогудел Менедем, усмехаясь. — Ну, подъем, через полчаса нам выходить, я сейчас быстро разогрею завтрак, а вы умывайтесь.

В аудиториях их встречали сокурсники, радовались, расспрашивали о каникулах и делились своими подробностями отдыхов. Пока что настроение у всех было светлым и позитивным.

Несколько дней спустя все втянулись в учебную рутину. Преподаватели не щадили юные и не очень юные мозги студентов, вдалбливая в их головы знания и требуя их понимания. В жизни самой необычной троицы академии изменилось мало что. В основном, то, что Леонт все чаще позволял себе касаться китсунэ и минотавра, не шарахался от объятий и не старался из них выбраться поскорее. Оба слишком хорошо держали себя в руках, чтобы это можно было счесть нарушением запрета.

— Это невозможно, — жаловался Идзуо по вечерам. — Столько задавать на дом — это жестокость.

— Терпи, последний курс, — подбадривал Менедем.

Леонт только вздыхал, представляя, как будет корячиться над заданиями сам через два года.

— Вот именно, последний, — ныл Идзуо еще больше. — А задают так, словно четыре года ничего не давали.

Потом и ныть стало некогда и не оставалось на нытье сил и желания. До промежуточной аттестации дожили каким-то чудом. И благодаря прислуживающим духам, готовившим и убиравшимся в доме — на это тоже не было сил даже у стожильного Менедема, из которого преподаватели, получив добро директора, тянули эти самые жилы, как заправские палачи.

— М-м-му, — выл минотавр порой на все вопросы, тупо мотая головой. — Не помню, не учил, не проходили.

Преподавателей это не останавливало, и бедняга впрягался снова, зарываясь в учебники и справочные материалы по кончики рогов. Домой он приползал и падал безвольной тушей, не откликаясь даже на тормошения Идзуо.

Зато короткие пост-аттестационные каникулы они провели, практически не выбираясь из постели: сначала отсыпались, потом занимались сексом так, что искрило и магия волнами прокатывалась по дому, цепляя и Леонта. Сирин за эти каникулы извел три банки мази, зато от мозолей все-таки оказался избавлен.

После каникул учебный процесс покатился своим чередом, но тут снесло башку Клейту, то ли на почве переработки, то ли просто демону надоело быть паинькой. Для начала он решил снова поиздеваться над сирином. Если его запугать, ничего он своему быку не расскажет. Он даже вроде бы все учел, и то, что Леонта теперь не провожали с пары на пару, успокоившись тем, что больше никто не приставал, и то, что старшие были заняты, проводя большую часть перемен и даже обеденного перерыва в библиотеке. Не учел он только того, что сам сирин окажет сопротивление и пугаться откажется. А после попытки снова сорвать с его шеи медальон, ладонь словно окунули в черное пламя Бездны.

На вопль Клейта примчались преподаватели, которые сразу же отправили его к директору. И неразлучная парочка пятикурсников, которые принялись успокаивать и утешать Леонта, трясущегося в отходняке.

— Все, он больше тебя не тронет, — Менедем гладил его по волосам.

Так и случилось: в академии Клейт больше не появился, был отчислен за систематические нападения на младших студентов.

— Мне наплевать, сколько его отец вкладывает в ремонт академии, — директор был непреклонен.

Справедливость восторжествовала, и он смог вздохнуть свободнее, и без того на беднягу давила необходимость лавировать между долгом и аспектами собственных сил. Теперь ничто не мешало ему начать чистить академию дальше, были отчислены еще несколько демонов, остальные присмирели.

Трое студентов ни о чем таком не задумывались, они просто изо всех сил учились, поддерживая друг друга. Снова незаметно пришла зима, укутывая земли академии снежным покрывалом, и Леонт практически перебрался спать в постель Менедема и Идзуо, привыкнув не просыпаться даже от их утренних постельных игр. Менедем подумал и предложил перенести спальню на чердак, а в комнате устроить нормальные рабочие места для всех троих, собрав библиотеку в одном месте. Это оказалось лучшим выходом — просто занять чердак огромной постелью, на которой было уютно всем. Дом стал еще более желанным для возвращения с учебы.

Как почти признанный мастер чар и плетений, обустройством занимался минотавр, навешав на помещение несколько сплетенных в единый конструкт чар: тепла, тишины, свежести воздуха и чистоты. Идзуо и Леонту осталось только восхищаться своим рогатеньким и тому, как искусно он дурачил народ, прикидываясь тупым. К слову, резкое «поумнение» Менедема отметили все однокурсники.

— И на кой ты так прикидывался? — спрашивали они.

Минотавр отмалчивался и фыркал. Рассказывать всем и каждому о том, что и зачем было сделано, он не собирался.

Зима укатилась под натиском весеннего тепла, обманчивого и зыбкого, как мираж. Из-за него простудились сразу китсунэ и сирин, однажды явившись на занятия с температурой и безголосыми, что немедленно породило слухи о сработавшем проклятии сирина.

— А почему тогда минотавра не тронуло?

— А он, наверняка к нему и не лез, только китсунэ и огреб.

Менедем, оттащивший обоих болезных в лазарет, по пути прочел им пару нотаций о недопустимости пренебрежения своим здоровьем, на что оба только слабо улыбались: заботливый минотавр был забавен и очень умилял, как только может умилять здоровенная машина смерти, кудахчущая над двумя оболтусами. В лазарете в них влили жутко горькие лекарства и прочитали вторую нотацию. Менедему пришлось оставить их на ночь под присмотром целителя, и он извертелся на широченной постели в одиночестве. Понимание того, что эти двое стали ему очень и очень дороги, обрушилось на него всей своей полнотой, вызывая тоскливое мычание: Идзуо присвоить он бы все равно не сумел. Как бы ни старался. Но уж Леонта он точно никому не отдаст и не отпустит. Осталось дождаться двадцать пятого дня рождения птицы, чтобы по всем правилам попросить его согласия на брак. И тогда они попытаются обрести счастье. Без Идзуо. Но как же так, почему нельзя забрать и лиса?

В следующие несколько недель Менедем зарывался в книги выше рогов в поисках хотя бы какого-то варианта. Но тщетно: все, что было о мире китсунэ в библиотеке академии, а она была крупнейшей во всех мирах Сети, доказывало одно — мир этот насквозь патриархален, и даже совершеннолетние дети подчинены родителям без права на самостоятельные решения. Никаких уловок, никаких возможностей обойти закон. Менедем совсем отчаялся и выставил Идзуо прочь.

— Если ты проживешь здесь еще немного, отрывать тебя будет все равно что вырвать сердце.

— Не говори так, — китсунэ потянулся к нему, коснулся губами носа. — Не говори так, особенно потому, что это правда. И мое сердце останется здесь, с тобой.

Они оба понимали, что Менедем прав, и китсунэ подчинился его решению. Без него дом, казалось, опустел. Леонт старался ластиться, обнимал минотавра, пытаясь помочь. Студенты шептались, видя, что троица распалась. Китсунэ перестал появляться на занятиях иначе, чем в окружении своих слуг, ни с кем не общался, держа на лице маску отстраненной холодности. Менедем тоже ни с кем не общался, он ушел с головой в занятия. А Леонт просто тосковал, ему не хватало лиса, которого он уже видел своим мужем.

Он даже о собственном дне рождения забыл за всеми этими переживаниями. Напомнили появившиеся с утра у постели подарки, доставленные духами-служителями. Дежурное поздравление от сотрудников посольства, на сей раз дополненное свидетельством о полном совершеннолетии и просьбой прибыть для передачи прав собственности в ближайшее время. Небольшой презент от Идзуо с открыткой, заполненной бисерным почерком лиса с пожеланиями всех благ. И припиской: «На праздничном вечере буду, не сомневайся». И принарядившийся Менедем, который, слегка мыча от волнения, сделал Леонту предложение руки и сердца по всей форме. Вот это был всем подаркам подарок. Магия внутри сирина отозвалась бурно и ликующе, и это, в самом деле, до боли напоминало удар крылом в солнечное сплетение: перехватило дыхание, на глаза навернулись слезы.

— Ты чего? — заволновался Менедем, не зная, нормальна ли такая реакция.

Леонт только повесился ему на шею и разразился слезами, не в силах даже ответить.

— Так ты согласен? — минотавр поглаживал его по спине.

— Да! Да-да-да! Я согласен! — прорвало сирина.

— Вот и славно, — Менедем вытирал ему слезы. — Ну не плачь, не плачь.

— А Идзуо? — всхлипывая, но уже успокаиваясь, пробормотал Леонт.

Менедему пришлось, скрепя сердце, объяснять, почему триада между ними невозможна.

— Жаль, у нас был бы такой крепкий союз…

— А уж мне-то как жаль, — вздохнул минотавр.

Но на празднование дня рождения и помолвки сирина китсунэ был приглашен единогласно. Компания собралась та же, что и два года назад на новоселье. Менедем расстарался так, что стол потрескивал под тяжестью блюд с угощением и кувшинов с вином. Идзуо посматривал на них, но пока что не подходил. Менедем усиленно общался с гостями и на лиса не смотрел. Леонт метался от одного к другому, пытаясь скрасить пролегшую между любовниками пропасть.

— Не надо, пернатенький, — наконец, улыбнулся ему лис. — Менедем прав, нам лучше забывать о том, что было в эти два года. Мне остался месяц вольницы, и это будет больно — привыкать к строгим рамкам. А сейчас я пытаюсь вернуться к ним сам.

— И никак нельзя сделать так, чтобы остался с нами? — жалобно спросил сирин.

— Можно, — со всей убийственной серьезностью заявил китсунэ. — Если я отрекусь от крови и рода, разорву все связи со своей семьей и своим миром. Только все равно выйдет ненадолго — вряд ли я тогда проживу дольше пары-тройки лет.

— Не надо, — испугался Леонт.

— Спасибо, пернатенький. Я буду скучать по вас*, знаешь, я ведь тоже не бессердечная тварь. Вернее, я стану таким, уехав домой, потому что мое сердце останется здесь, с вами. Там оно мне будет не нужно.

— А приезжать ты не сможешь?

— Прости, малыш, это вряд ли. Но писать буду, если хочешь.

— Очень хочу, — закивал Леонт.

— Значит, договорились, — улыбнулся китсунэ.

Праздник прошел неплохо, к его концу только Менедем, пожалуй, мог похвастать тем, что почти трезв. Виновник торжества уснул, пьяно посапывая, на подушках, гости потихоньку откланялись, остался только Идзуо, в ультимативной форме отославший своих назад, в общежитие. Менедем взял сирина на руки, унес наверх, раздел, уложил отсыпаться, сам спустился вниз. Нужно было еще прибраться. Лиса он заметил, только когда тот шагнул к нему навстречу, запуская острые коготки в плечи:

— Менедем…

— Что? — минотавр отстранил его.

— Не отталкивай меня, прошу. Один раз, еще один раз, пожалуйста…

На бледном лице китсунэ жарко горел хмельной румянец, блестели глаза.

— Зачем? Это не даст ничего ни одному из нас, кроме боли.

— Менедем, пожалуйста… Я… Подари мне немного любви, именно мне… настоящему…

Идзуо отошел на шаг, резко, яростно дернул широкий пояс праздничного кимоно, повел плечами, стягивая с них прохладный шелк. Его облик подернулся туманом, преобразился.

— Мне настоящей, Менедем.

— А… — минотавр разглядывал Идзуо. — Так ты женщина?

— Я родилась такой, но отцу-императору был нужен наследник, а древнее проклятие нашего рода — только один ребенок. Сына, несмотря на сотни наложниц и пятерых жен, император не получил, поэтому меня воспитывали, как мальчика, а когда пробудилась магия, заставили принять мужской облик. Китсунэ императорской крови могут менять облик по желанию. Мне же запрещено принимать истинный.

— Так у тебя будет муж или жена?

— Очевидно, жена, рогатенький.

— А от меня-то ты чего хочешь?

— Хочу хотя бы один раз побыть настоящей с тем, кого люблю.

Менедем задумался, затем все-таки кивнул:

— Идем.

Что ж, последний раз так последний.

Было до нервной дрожи странно слышать знакомый голос, чувствовать запах, по которому страшно соскучился, но видеть и касаться женского тела, такого мягко-упругого там, где у Идзуо были крепкие юношеские мускулы. Однако эта форма китсунэ возбуждала ничуть не меньше той, второй. И на ласки отзывалась так же горячо и страстно. Заминка случилась только один раз, когда Менедем понял, что никто из мужчин Идзуо в этой форме прежде не касался.

— Не вздумай остановиться, — зашипела китсунэ, впиваясь когтями в его плечи, — не вздумай!

Минотавр повиновался, надеясь, что не причинит лисе особой боли. Он так и не понял после, было ли ей больно или нет. Но твердо знал, что в конце она стонала и вскрикивала от наслаждения.

— Все хорошо? — неуклюже спросил Менедем после того, как отнес ее в душ.

— Все, — улыбнулась китсунэ, обнимая его.

Она ускользнула на рассвете, пока он спал. Или уже он — Менедем не знал, как теперь лучше думать об Идзуо. Леонту он не рассказал ничего, тот сам понял, что эти двое в последний раз переспали. Ни на минотавра, ни на китсунэ он за это даже не думал обижаться, прекрасно понимая все. А с Идзуо они больше не встречались, тот каким-то образом умудрился сдать экзамены раньше остальных, поставив на уши всех преподавателей и ректора, получить свой диплом и исчезнуть из академии.

Менедем учился ровно, готовясь к экзаменам, Леонт тоже перестал думать о лисе, погрузившись в учебники. Свадьбу по обоюдному согласию решили назначить через месяц после выпускного Менедема. Как раз будет время отоспаться и все подготовить, известить приглашенных, решить все вопросы с наследством Леонта и все такое.

— Ты ведь со мной будешь ходить по всяким таким учреждениям? — жалобно спросил сирин.

— Конечно, пушистенький, на растерзание бюрократам я тебя не оставлю, — пообещал минотавр.

Единственное, что осталось у них на память об Идзуо — привычка называть друг друга вот так ласково. Отказаться от нее не смогли ни сирин, ни минотавр.

К экзаменам Леонт уже не хотел секса, свадьбы, ласк и ягодных пирогов — только забиться под кровать и валяться. На вытянутый билет он первые минут пять смотрел тупо и равнодушно, очнувшись только от покашливания кого-то из комиссии.

— Что же вы, юноша?

— А… Сейчас, простите, — он посмотрел на билет. — Я могу отвечать?

— Конечно.

Ничего сложного в билете не было: несколько легких чар, один средней сложности конструкт, задание на репликацию простейшего заклятия — тех самых светлячков. Ну и песня, вернее, Песня, крохотный кусочек из гармонизационного многоступенчатого заклинания, часть которого изучали на третьем курсе. Леонт про себя поблагодарил Менедема за занятия и приступил к показу и рассказу. Экзаменаторы одобрительно кивали, радуясь его уму и знаниям. Из аудитории он вышел с таким чувством, что еще немного — и взлетит, несмотря на то, что крылья сиринов для полета не предназначены.

— Сдал? — встретил его минотавр.

— Ага-а-а, — Леонт расплылся в улыбке и осел на землю в полуобмороке от того, что отпустило напряжение последних дней.

Менедем едва успел подхватить его, унес на воздух, решив, что и без целителя справится, здесь всего-то нужно было время и покой.

— Вот же нежная моя птица.

Минотавр расплылся в улыбке: да, теперь уже точно его.

Свои экзамены он сдал блестяще, было бы странно, будь это иначе. И осталось лишь решить все бумажные проблемы.

— Будет скучно, — протянул Леонт. — Много времени в очередях, очень много.

— Ничего, мы справимся.

— А куда деваться-то?

Сирина пугали очереди, потерянное время и скучные чиновники. Когда эпопея с документами на наследство и все прочее началась, он страшно удивился: никто за мифическими дополнительными справками его не гнал, никаких подписей и печатей из дополнительных учреждений не посылал, и вообще, чиновники были сама любезность. При виде огромного минотавра, сопровождающего посетителя, особенно. Через три дня он получил свой ключ для снятия печати с родительского дома и счета и разрешение на брак.

— А… что, уже все? Вообще все?

— Все, пушистенький. Можем отправляться и смотреть твой дом, если хочешь.

— Очень хочу. Тебе там понравится, правда-правда.

— Ну, тогда показывай дорогу, птица моя, — Леонта снова подняли на плечо, несмотря на его смущение.

Дом был светлым, красивым, полным солнца. И вызывал у Леонта тоску по родителям. Он сжал свой медальон, вздохнул, но все же нашел силы достать магический ключ и снять печати с дверей.

— Вот… теперь это будет наш дом?

Менедем кивнул и погладил его по плечу.

— Я привыкну, — пообещал Леонт. — Они бы этого хотели.

Теперь, когда у него был дом и достаточно денег, чтобы ни в чем не нуждаться, сирин растерялся. Нужно было готовиться к свадьбе, а он понятия не имел, что делать. Но Менедем не дал ему совсем расклеиться, взявшись за выяснение всех сопутствующих столь важному в жизни каждого сирина событию мелочей. Оказалось, что дом стоит украсить, чем Леонт и занялся, выбирая цвета лент и узоры. Минотавр занимался закупками всего остального, рассылкой приглашений: следовало почтить вниманием друзей покойных родителей Леонта, пригласить и тех, кто принимал в судьбе сирина и его будущего супруга посильное участие, например, ректора академии, их общих друзей, мать, брата и сестер Менедема. Идзуо, немного поколебавшись, Менедем тоже отправил приглашение.

К назначенной дате все было готово, дом радовал букетами и лентами, обновленной обстановкой, накрытыми с помощью духов-прислужников столами. Леонта за несколько часов до церемонии две почтенные дамы увели готовиться к церемонии, Менедемом занималась матушка, пока ее не сменил едва не с боем брат.

— Ну, ты рад? — Пеласгир закончил заплетать буйную гриву минотавра в церемониальную косу и украсил ее золотой заколкой с символами Колебателя Земли.

— Даже не представляешь, насколько, — признался Менедем. — Сгораю от нетерпения.

— Главное, не сгори в пепел, братишка, — рассмеялся Пеласгир. — И поаккуратнее со своим будущим мужем, здоровяк, он выглядит хрупким.

— Я буду с ним нежней, чем с перышком. Он ведь такой… — Менедем не смог найти слов.

— А тот второй? — Пеласгир заметил, как помрачнел брат и зачастил: — О, прости, я забыл, что ты говорил тогда…

— Не надо о нем, — отрывисто сказал минотавр.

На свадьбу Идзуо, как он и думал, не явился, да и вряд ли этого стоило ждать, памятуя слова китсунэ о том, что дома он будет, словно в золотой клетке.

Церемония захватила так, что про лиса Менедем и не вспоминал. У него было его сокровище, его маленькая птица. Леонт растерянно улыбался и прижимался к теперь уже мужу. Не обошлось и без божественного вмешательства. Прямо после слов о том, что Менедем берет в супруги Леонта, с ясного неба раздался громовой раскат, а вода в озере у храма взбурлила и замерла гигантской волной, на которой застыла колесница из перламутра. Бог, давший Менедему жизнь, выбрал для появления на его свадьбе облик минотавра, в котором, вероятно, и снизошел когда-то к царице.

— Отец, — Менедем поклонился ему, за ним склонился и Леонт.

Богиня не могла проигнорировать появление чужака в своем мире и выслала свою аватару, чтобы узнать, что там за шум. При виде красавца минотавра аватара весьма заинтересованно прищурилась. Выглядел Колебатель Земли весьма гармонично. Бог тоже не преминул оглядеть крылатую красавицу. Но потом все же вернул свое внимание сыну и его супругу.

— Благословляю, — громыхнул его голос, похожий на вечный шум прибоя.

— Благословляю, — не осталась в долгу красавица, решив выставить себя в выгодном свете.

Гости бурно возрадовались: раз уж сами боги благословили этот союз, никаких сомнений в правильности происходящего не оставалось.

— А теперь мы уединимся, — громогласно объявил Менедем.

Леонта хотелось поскорее унести ото всех, остаться с ним вдвоем, как и раньше. Остальные могли наслаждаться праздничным ужином, а для них двоих в спальне был накрыт отдельный небольшой столик: силы все же следовало подкрепить перед самой важной частью свадебного обряда.

— Не боишься? — минотавр погладил его по волосам, красиво заплетенным.

— Н-нет, — Леонт сглотнул и уже более уверенно ответил: — Нет, только не тебя. Я столько раз видел, как ты занимаешься этим с Идзуо и завидовал ему…

— Я буду очень осторожен, поверь мне.

— Я тебе верю. И… можно, я тебя поцелую?

Нет, он знал, что минотавры не целуются, но сам-то мог и хотел попробовать, как это — коснуться губами чужой кожи с полным на то правом и не рискуя отхватить проклятье.

— Можно, конечно же. Тебе теперь все можно, что только захочешь.

Сирин, внезапно оробев, протянул руки и погладил его по морде, словно впервые, изумляясь шелковистой короткой шерсти и длинным ресницам, пощекотавшим ему ладони, дотронулся до ушей, в которых минотавр неизменно носил зачарованные подвески с перышками. Потом, наконец, решился и коснулся губами бархатистых губ, не умеющих складываться для поцелуя. Менедем наслаждался этой застенчивостью, не препятствуя супругу изучать себя и трогать. Поцелуй был забавным и очень теплым. Леонт, осмелев, завел руки за его мощную шею и расстегнул богатое ожерелье из филигранных золотых пластин, украшенных драгоценными камнями всех оттенков синего и зеленого. Это был подарок матери Менедема, а ей достался от самого Колебателя Земли. За ожерельем последовала тяжелая фибула, скрепляющая на плече его плащ, и пояс, сделанный под ожерелье.

Минотавр понимал, что сирину сперва нужно привыкнуть к его телу, потрогать и осмотреть.

— Ты такой чудесный, — тихо пророкотал он.

Леонт покраснел, на секунду уткнулся лицом в его плечо.

— Менедем, я… я ничего не умею, ты… научишь меня?

— Конечно. Я всему научу, обещаю.

Вопреки своим словам, Леонт все же немало почерпнул, подсматривая за Менедемом и Идзуо. Например, он знал, от каких ласк минотавр начинал издавать забавное почти жалобное мычание, а от каких превращался в неостановимое божество секса. Вид его члена все-таки поверг сирина в кратковременный ужас: он же его пополам порвет! Как-то при подглядываниях все казалось не таким уж страшным. Идзуо спокойно принимал это чудовище и только требовал еще.

— Не бойся, — Менедем не торопился пустить его в ход, вместо этого разделся, отбросив одежду на низкое кресло у кровати, и принялся раздевать Леонта, время от времени осторожно касаясь его кожи носом или языком, поглаживая кончиками пальцев.

Сирин пытался перестать бояться, получалось плохо. Его одежда последовала туда же, куда и остальная, минотавр опустил его на постель, нависая огромной глыбой.

— Я не сделаю тебе больно, Леонт. Никогда. Доверься мне.

— Я доверяю тебе, — кивнул сирин. — Ты же знаешь это.

— Закрой глаза. Прислушивайся к своему телу.

Леонт последовал совету. Тело горело. Особенно там, где его касался длинный язык Менедема или его пальцы. А касались они, кажется, везде, от мочек ушей до подмышек, от груди до кончиков пальцев ног. Страх отступил, просыпалось любопытство и желание почувствовать в себе член минотавра. Идзуо же почему-то на него напрыгивал каждый раз при удобном случае. Но Менедем не торопился, разве что в том, как призывал с прикроватного столика красивую баночку с мазью. И ее использовать пока тоже не спешил, предпочитая ласкать ртом, немного опасаясь, что Леонт откроет глаза и испугается: зрелище минотавра, делающего минет, почему-то многих пугало.

Сирин приоткрыл глаза, ахнул и зажмурился. Это было так волнующе, особенно если смотреть и чувствовать разом. Потом он ощутил осторожное прикосновение к своей девственной заднице. Теплое и влажное. Стоило только представить, что именно касается его, возбуждение скакнуло на высшую отметку. Менедем настроение супруга тоже уловил, однако все еще медлил, опасаясь ему навредить.

— Постарайся не дергаться, ладно? И если станет больно или неприятно — сразу скажи…

Он снова провел кончиком пальца по плотно сомкнутому анусу супруга, размазывая нежную мазь, потом решился, начиная готовить его к соитию. Анатомию сиринов он изучил в том объеме, что был доступен в библиотеке, поэтому знал, что чувствительных зон в их теле довольно много, главное, их правильно стимулировать. Книги не врали, Леонт стонал и вздрагивал от прикосновения к каждой описанной в них точке. От возбуждения он уже не обращал внимания на то, сколько там пальцев использует Менедем, и пальцы ли. Он только вцеплялся в простыни и выгибался, подкидывая бедра, стремясь навстречу движениям минотавра. Тот радовался, но не забывал и об осторожности. Покалечить мужа в первую ночь совсем не улыбалось.

Готовым он счел его только тогда, когда почувствовал, что пальцы не встречают особого сопротивления, входя в его тело. Еще нанес на свой член мази и принялся осторожно втискиваться. Десять лет развития самоконтроля теперь почему-то не казались достаточным сроком. Стонущий Леонт, разметавшийся под ним, спокойствия тоже не добавлял своим видом. Одно радовало: стонал он не от боли, уж это-то Менедем понял бы. Так что он продолжил двигаться короткими плавными толчками, позволявшими сирину приспособиться, принять и привыкнуть.

Леонт решил, что секс — это самое прекрасное в жизни, особенно это мнение укрепилось, когда минотавр взялся ласкать член самого сирина. Ему хватило немногого, предел возбуждения был перейден почти сразу, и он с протяжным криком кончил, забившись под супругом. Минотавр решил не отставать и долгий рев возвестил всем гостям, что брак можно считать свершившимся. О «пологе тишины» они просто забыли за всеми хлопотами. Сил у Менедема еще хватило на то, чтобы аккуратно перевернуться, не отпуская Леонта, чтобы не раздавить его своим весом. И дальше обоих сморил краткий сон, позволяющий вернуть силы.

— Вот и славно, — тихо засмеялась мать Менедема.

========== Глава шестая ==========

От вездесущих слуг и соглядатаев было негде скрыться. Тонкие стены из узорных циновок, рисовой бумаги и расписного шелка не давали чувства уединения и безопасности, а накладывать «полог тишины» запретил император. С момента возвращения Идзуо домой запреты множились, как комары в жаркий летний день. Наследнику запрещено одеваться легкомысленно, и вот он вынужден напяливать не одно, а три кимоно, и каждое украшено золотой нитью, шелковой вышивкой, золотыми подвесками на подоле… Наследник обязан выглядеть опрятно — и вот его волосы, привычные к свободе, жестко утянуты в сложную прическу, которую не позволено разбирать даже на ночь, а спать приходится на деревянном подголовнике, чтобы не повредить укладку. Наследнику не стоит общаться с теми, кто ничего не смыслит в истинных традициях и ценностях — и Идзуо строжайше запрещено писать друзьям и создавать магических вестников, а написанные им письма перехвачены и показательно сожжены Императором на одном из утренних приемов. Повторять не пришлось, Идзуо повиновался. Наследнику много что положено и гораздо больше запрещено… Идзуо ненавидел все происходящее, но даже заплакать было нельзя. Не по статусу. Не по традиции.

Хвала богине, он был хотя бы избавлен от требования белить лицо и красить губы. Но все остальное ничуть не перевешивало этого крохотного плюса. А кроме всего прочего Идзуо заживо пожирала тоска. Он почти видел ее, огромную змею-тоску, заглатывающую его, как удав заглатывает маленькую лягушку. Когда скроется последняя лапка, все будет кончено. Он даже знал, когда именно это произойдет: до его бракосочетания оставалось чуть меньше года. Император постановил, что его высочеству наследнику следует сначала вникнуть в дела, от которых он был оторван пять лет. А еще — соблюсти хотя бы минимальные приличия и чистоту тела в это время. С этим были проблемы.

Идзуо все чаще просыпался в истинном облике, не понимая, в чем причина этого. И меняться становилось все тяжелее. Радовало хотя бы то, что в момент пробуждения он был в своей комнате один, запретив слугам спать у двери. И у него всегда было несколько минут на то, чтобы привести себя в порядок прежде, чем кто-то из этих сторожей входил к нему. Но и после ощущение похмелья, причем, довольно жестокого, не оставляло его по меньшей мере пару часов.

Магический вестник с приглашением на свадьбу Менедема и Леонта прилетел две недели назад. Сегодня они сочетаются законным браком, и маленькая птица, наконец, получит свое большое рогатое счастье… Идзуо пришлось до крови закусить щеку, чтобы этой болью приглушить боль внутри. Он не имел права даже послать подарка тем, кого любил, а приглашение до него дошло лишь потому, что Императору вздумалось показать, что он обо всем осведомлен: и о том, с кем наследник жил последние два года, и о его сердечных привязанностях. Изысканная вышла насмешка. Он с трудом удержал лицо тогда.

А потом больно стало уже не морально, а вполне физически, словно магия переворачивала внутренности. К горлу поднялась тошнота, и он кинулся к выходу на террасу, зажимая рот рукой. Повезло: никого нет, никто не увидит его позор. Кажется, вчера рыба показалась ему несвежей? Или соус… Неважно, главное, он явно отравился. Противоядие глотать пришлось быстро и по возможности незаметно. Через считанные мгновения его стошнило уже им. Это было невозможно, лекарство должно было впитаться сразу и избавить его от симптомов отравления, а не исторгаться прочь!

— Ничего не понимаю, — пробормотала китсунэ.

Когда до Идзуо дошло, что его облик снова сменился, захотелось побиться головой о сосновую опору террасы. Да что же это вообще такое? Надо вернуться в мужской облик, как можно скорее. На все его попытки тело реагировало остро-негативно. Когда тошнить стало нечем, не осталось даже желчи, только сухие позывы, он прекратил пытаться и вернулся в постель, сворачиваясь в клубок под одеялом. Ему нужно было подумать, а лучший способ остаться в одиночестве — сделать вид, что еще спит. Получилось — слуги заглянули и удалились бесшумными тенями.

Идзуо прикрыл глаза, погружаясь в подобие медитативного транса. Познание самого себя всегда было первым, чему обучали китсунэ еще до пробуждения магического дара. Он привычно соскользнул в мыслеобразы, всегда помогавшие ему держать свое сознание запертым от проникновения эмпатов и телепатов. Это была крохотная беседка посреди заросшего лотосами пруда, куда добраться можно было только на лодке… или по широченным листьям лотосов, что было доступно только ему самому. Он видел мирно покачивающуюся у противоположного берега лодку — ему она была не нужна. И, тем не менее, в беседке он оказался не один. Там стояла колыбель, в которой кто-то недовольно хныкал.

Идзуо осторожно приблизился, отчаянно страшась заглянуть в простенькую ивовую плетенку. Хныканье стало громче, пока не прозвучало басовитое «Му-у-у!», продравшее по хребту дрожью.

— Ничего не понимаю, — но внутрь он все-таки посмотрел.

У маленького минотавра была белоснежная шерстка, черная челка и пронзительно-зеленые глаза. Точь-в-точь, как у Менедема. При виде Идзуо он расплакался, завозился в колыбели. Было странно видеть такого ребенка. И странно не видеть рожек, наверное, они пробьются позже. Лис машинально протянул руки и аккуратно поднял малыша, устраивая тяжелую головенку на сгибе руки. И только потом понимание всего происходящего навалилось, и от позорной истерики удержала только теплая тяжесть маленького тела на руках. Кроха-минотавр довольно засмеялся и стал ловить лиса за край одежды, привлеченный ее яркостью.

— А ведь твой папочка, скотина рогатая, говорил, что между минотаврами и женщинами иных магических рас союзы заведомо бесплодны…

Ребенку это было неинтересно, он смеялся и пытался поймать теперь подвеску на шпильке Идзуо. Потом, утомившись, затих, зевнул и закрыл глаза. Китсунэ вышвырнуло в реальность, словно пробку из бутыли с забродившим соком винограда. Она прижала руку к животу. Значит, там у нее минотавр. С белой шерсткой. Хотелось одновременно и рыдать, и смеяться. У нее есть частичка Менедема, безумно любимого рогатого поганца полубога. Семя которого оказалось столь сильным, что пустило росток новой жизни в ее лоне. А еще у нее есть нешуточная возможность лишиться этого подарка судьбы, потому что Императору не нужна опозоренная дочь, ему нужен послушный его воле сын! Как сохранить ребенка в тайне, чтобы не вытравили? Нет, только не это, это ее дитя, его нужно сберечь любой ценой. По подсчетам выходило, что сейчас ему чуть меньше двух лун от зачатия. Значит, еще пять или шесть лун ей нужно продержать все в тайне. А за это время отыскать несколько доверенных слуг, которые будут держать язык за зубами и помогать скрывать младенца… Или которые помогут передать малыша в приемную семью… Нет, нельзя! Никто не согласится взять его такого.

— И я сама тебя никому не отдам, не волнуйся, Широ. Никому…

Идзуо горячо взмолилась Богине о защите.

— Милосердная, помоги! Мне нужно создать иллюзию того, что я выгляжу так, как того желает Император, и прожить под нею до того дня, как я рожу.

Богиня Идзуо услышала, судя по всему. Во всяком случае, когда не удалось перекинуться обратно, никто ни слова про облик наследника не сказал, да и обращались как к мужчине.

Идзуо со страхом ждала разоблачения, но время шло, а ничего не происходило. Тошноту удавалось сдерживать или переживать в одиночестве рано утром, больше беременность пока никак на ней не сказывалась. Идзуо не собиралась ждать, когда скажется так, что она не сумеет запахнуть кимоно или сесть в седло без помощи. Ее изощренный мозг искал способы улизнуть из самого сердца Империи, из-под носа отца, не получив при этом проклятий. Наконец, она решилась открыться одному старому оборотню, которому за время учебы привыкла доверять. Отчаяние придало сил и изворотливости, чтобы зачаровать одну из служанок, а та уж отправила коротенькое послание целителю академии, написанное рукой Идзуо:

«Улисс, спасите меня!»

Целитель думал недолго, через три дня от директора пришло приглашение для Идзуо, составленное на восьми страницах заковыристейшим языком, из которого было понятно лишь то, что явиться нужно срочно, это будет огромной честью и без Идзуо на мероприятии вообще никак не обойдутся. Сказать, что Императора это порадовало, было невозможно, скорее, он был раздражен и раздосадован тем, что наследник снова на некоторое время ускользнет из-под его влияния в чрезмерно вольную по нравам академию, в чужой и чуждый мир, полный соблазнов и разврата. Однако академия имела немалый вес в среде обучения, поэтому наследника пришлось отпустить. Чтобы показал пример подрастающему поколению. Хотя он уже сожалел, что согласился на включение прежде закрытого для всех пришельцев извне мира в Великую Сеть. Насколько было проще держать молодых оборотней в руках, когда им некуда и незачем было стремиться вне мира.

Идзуо улепетнула очень быстро, не забыв прихватить побольше ярких нарядов и драгоценностей — в некоторых случаях ими можно расплатиться. Вперед, на свободу. Втайне она надеялась, что ей помогут остаться там, на свободе, навсегда. Но крайним случаем оставалось отдать сына на воспитание Менедему и Леонту, а самой вернуться в мужской облик, считай, навечно, вступить в заведомо бесплодный брак — ведь ребенок у нее уже будет. Или — что не менее вероятно — оставить дитя любимым потому, что она умрет.

В академии ее встретил Улисс, сразу же потащил в лазарет, осматривать, приговаривая:

— Вы не стесняйтесь, я в прошлом и военный целитель, я и роды принимал.

— Может быть, вы тогда объясните, как так вышло, что я сумела забеременеть от минотавра? — чуть язвительно спросила Идзуо.

— Мне нужно подумать… А от какого минотавра?

Может быть, целитель Улисс и не имел в виду ничего оскорбительного, так что возмущенную реплику лиса проглотила.

— А вы разве не помните?

— Ах, от этого. Он же полубог, их семя прорастет даже в камень, что ему законы для людей и прочих минотавров.

— То есть, он был в курсе того, что я могу забеременеть? — Идзуо ждала ответа, желание выцарапать бесстыжие зенки Менедему крепло, но рассыпалось, как карточный домик от короткого смешка:

— Менедем-то? Вряд ли, он мало интересовался подобным. Как и женщинами в целом.

Улисс велел ей раздеться, принялся осматривать, водить ладонью над ее животом.

— Хорошее будет дитя, очень любит жизнь.

Рос маленький минотаврик быстрее обычного ребенка, уже сейчас, на исходе третьего месяца, у Идзуо заметно подрос животик, да и груди увеличились.

— Малышу потребуется ваше молоко. Ничье другое он не примет, даже коровье или козье.

— А ему много надо? — опасливо спросила китсунэ.

— Могу сказать только одно: он будет осушать обе груди за раз, после чего спокойно спать несколько часов. Но кормить вам придется лет до двух.

— А молоко будет успевать вырабатываться?

— Думаю, вполне, ваше тело уже подстраивается под нужды вашего ребенка.

Идзуо с тоской подумала, что обстоятельства, почему-то, не спешат последовать примеру ее тела.

— Что же мне делать… Я не могу вернуться домой с младенцем на руках. И не вернуться я тоже не могу — отец проклянет меня, и это значит смерть года через три…

— Родовые проклятия сильны, но и их можно снять. Обратитесь к специалистке по проклятиям, думаю, Вандра вам поможет.

— То есть, вы считаете, я не должна возвращаться?

— Я считаю, вы должны связаться с отцом ребенка, — твердо ответил целитель. — Он может помочь вам. Да что там, он должен вам помочь.

Идзуо закивала, решив, что вместе они смогут что-то придумать.

— И еще одно. Я не досконально знаком с особенностями минотавров, однако совершенно точно знаю, что рождение детей у них проходит легче, если мужчина и женщина состоят в законном браке.

— Я поговорю с Менедемом.

— Он в академии, кстати, в крыле преподавателей.

— Что ж, мне в любом случае следовало туда пройти, — пробормотала китсунэ, поправляя одежду.

Целитель погладил ее по голове и открыл дверь.

— Он вам обрадуется.

Вот в последнем Идзуо отчего-то сомневалась. Каждый шаг в крыло преподавателей давался ей с трудом, словно неуверенность в том, как примет ее появление Менедем, как отреагирует на новость о том, что она беременна, стала гирями на ее ногах.

Минотавр сидел в кабинете и что-то писал. При виде Идзуо он изумленно заморгал.

— Идзуо?

— В женской ипостаси меня лучше называть Идзуне, — ляпнула китсунэ, но сделала вид, что так и надо. — А где директор-сама?

— Его дверь следующая по коридору, — вежливо ответил минотавр.

— А ты… уже стал аспирантом?

Она не могла бы объяснить, почему тянет время, не говоря ему самого важного. Может, так повлияли слова целителя Улисса о том, что Менедем не интересовался женщинами?

— Да, теперь продолжаю обучение. А ты как? — он смотрел вежливо и без проблеска былого чувства.

— Я… Мне нужно сказать тебе кое-что… — Идзуне прикусила губу и попыталась увидеть в зеленых глазах хотя бы намек на то, что три месяца назад он любил ее. — Я противна тебе в этом облике, да?

— Нет, с чего ты это взяла? — удивился минотавр. — Ты прекрасна. И хвосты у тебя красивые, пушистые.

— Но ты… злишься.

— На что мне злиться? А ты в женском облике… Отец смирился? — минотавр вышел из-за стола, подошел к Идзуне.

— Я не могу принять другой сейчас. Император не знает…

Идзуне тянуло к нему с безумной силой, вжаться в крепкую грудь, обнять руками и ногами, и хвостами вдобавок, и не отпускать, даже если будут резать на части.

— Почему-у-у? — Менедем ничего не понимал, продолжал ее оглядывать, потрогал уши, вспоминая, какие они мягкие и мохнатые.

— Потому что я беременна. У меня даже иллюзия не выходит…

— Беременна? А почему твой отец не знает?

— Потому что, узнав, он заставил бы меня убить ребенка. Нашего ребенка, Менедем, неужели ты не понимаешь? — Идзуне отшатнулась, глядя ему в глаза. — Он, как и ты, ненавидит притворство, и все мои иллюзии стекают, словно вода по гусиному перу! Я видела его — у Широ твои глаза… Только то, что я хотела спасти его жизнь, позволило мне извернуться и суметь написать целителю Улиссу.

От радостного рева минотавра подпрыгнули коллеги в соседних кабинетах, а директор облился водой из графина. Идзуне не удержалась на ногах, но ей повезло больше преподавателей: ее подхватили на руки.

— Поставь! Поставь немедленно! Менедем, меня сейчас…

Похоже, малыш Широ не очень любил не только иллюзии, но и внезапную встряску и громкие звуки, что и выразил, заставив Идзуне исторгнуть скудный завтрак и выпитую у целителя воду. Духи все прибрали, а Идзуне Менедем утащил домой, где их встретил ничего не понимающий Леонт.

— Идзуо! Ты снова с нами? Ты надолго?

После всего пережитого китсунэ, и без того с трудом сдерживавшаяся, просто разрыдалась, ненавидя себя за постыдную женскую слабость, но понимая, что это лишь следствие ее состояния. Ухаживать за ней взялся сирин, принес воды, притащил какие-то фрукты. Менедем разрывался надвое: он не закончил свою работу, но и бросать мужа и Идзуне вот так не хотел и не мог.

— Иди уж, иди, мы сами разберемся, — Леонт поцеловал его в нос и вытолкал за двери.

Вернее, сделал вид — толкнуть огромного минотавра он бы физически не смог. Потом подсел к бледной и еще всхлипывающей лисе и взял ее тонкие кисти, поглаживая.

— Я соскучился, Идзуо.

— Называй меня Идзуне, Леонт. Так правильнее.

— Хорошо. Ты обещал писать и не писал.

— Я писал. Письма перехватили и сожгли.

— А что случилось? Почему ты плачешь?

— Ничего страшного, пернатенький. Это все гормоны.

— Потому что ты в женском облике?

— Ты не удивлен. Подсматривал?

Леонт покраснел и отвел глаза.

— Подсматривал, — кивнула Идзуне, уже улыбаясь.

— Вы были с Менедемом просто… просто ух! Слов не хватает. Почему ты уехал..а? И расстались вы — он потом, как в воду опущенный ходил, только учебой и спасался.

— Мне надо было уехать, — Идзуне обняла его хвостом. — Я же была наследницей Империи. А теперь отец проклянет меня, я умру через три года.

— Что?! Почему?! Только за то, что ты снова приехала сюда? Ну нет, не может быть! — Леонт крепко сжимал ее руки, серо-голубые глаза наполнялись слезами.

— Поговорю с профессором Вандрой, она может подсказать что-то.

— Так что случилось? Все не просто так. Я чувствую от тебя что-то… странное.

— Я беременна от Менедема.

Леонт открыл рот, уставившись на живот лисы, пытаясь представить внутри маленького минотавра.

— Я назвала его Широ. Это значит «белый».

— Белый минотаврик. Ух ты… так здорово… А когда он родится?

— Он растет быстрее, чем обычно развиваются дети китсунэ, поэтому я не знаю. Может быть, еще полгода, может — меньше. Должно быть, скоро начнет толкаться, и тогда ты сможешь почувствовать его. Если, конечно, меня не вынудят вернуться домой… — Идзуне передернуло.

— Мы тебя не отдадим, — заявил Леонт.

— Если бы все было так просто… У Императора есть власть приказывать. Всем, от последнего нищего водоноса до своего отпрыска. Такова магическая сила императорского слова. Как твоя, пернатенький, только немного другого направления. И если он явится сюда и прикажет… я могу отрубить себе мечом ноги, руки, но поползу хоть на ушах, исполняя приказ.

— Но он ведь этого не сделает, правда?

— Я не знаю, малыш. Только надеюсь… Пусть лучше проклянет на расстоянии, я бы предпочла умереть на ваших руках, если не получится снять проклятье, чем продолжать бессмысленное существование в своей золоченой клетке, зная, что Император почти бессмертен.

— И никто не может отменить его слова? Совсем-совсем никто?

— Только Богиня, но она редко вмешивается в дела земных существ. И Она уже помогла мне наложить иллюзию, когда я узнала о беременности и том, что больше не могу принимать мужской облик.

— Но ведь все равно должен быть какой-то выход, — Леонт шмыгнул носом. — Хотя я знаю, какой. Сюда твой отец точно не явится, это не его мир.

Идзуне стерла с его глаз слезинки.

— Ты стал таким красивым, малыш. Просто расцвел.

— И ты тоже. Ой, ты есть хочешь, наверное?

— Немного. Кое-что Широ явно не слишком любит, — улыбнулась лиса. — Например, осьминогов и острые соусы. И рис.

— А что любит? У нас есть рыба. И мясо.

— Я попробую понемногу и того, и другого, если ты не против.

Леонт притащил ей тарелки с едой, уставив ими поднос. Он видел, что за три месяца Идзуне снова спряталась в крепкую броню, трещины по которой пошли только здесь, в мире, где ей было хорошо и свободно, рядом с Менедемом и — он смел надеяться, — с ним самим. Слишком выверенными были ее движения, слишком прямой — спина, словно за ней каждое мгновение следили чужие глаза.

— Сейчас я еще принесу яблочный сок, он вкусный.

— Постой! Не надо суетиться вокруг меня, Леонт. Я буду рада, если составишь компанию.

Сирин плюхнулся рядом и взял себе кусок рыбы. Широ благосклонно принял пищу, отправившуюся в желудок его матери, и не стал буянить. Но Идзуне от переживаний и усталости стало клонить в сон, и она даже не успела намекнуть о том, что хочет лечь, уснув на полуслове, благо, Леонт устроил ее в настоящем подушечном гнездышке за столом.

Леонт радовался: у них будет маленький белый минотаврик. Он плохо представлял себе, как они смогут жить в этом домике вчетвером, но зато отлично видел мысленным взором, как будет уютно малышу в просторной детской их дома в его мире. Наверное, он отправится с Идзуне туда, а Менедем останется тут работать. Возможно, не сразу: сперва им нужно будет выждать, чтобы Император сделал свой ход. Вот странно: Идзуне никогда не называл его отцом, словно это было табу. Или словно тот был для него столь же «родным», как царь Ахелай для Менедема? Надо будет потом расспросить, когда Идзуне проснется. Пока же он сидел рядом с китсунэ, потихонечку выбирая многочисленные тяжелые шпильки с подвесками, просто шпильки, искусственные цветы из тончайших пластинок драгоценных камней и металлов. Разбирал жесткие от какого-то фиксирующего состава прядки, думая, что просто обязан помыть их, когда Идзуне проснется, наверное, у него от такой церемониальной прически голова болит.

Проспала Идзуне до вечера, Менедем вернулся как раз к ее пробуждению.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он.

— Спасибо, отлично, — уверенно, как он привык, улыбнулась китсунэ, совершенно не жаждавшая расстроить еще и минотавра тем, что вполне может не дожить даже до малого совершеннолетия сына.

— Она говорит, что умрет через три года, — сирин ее сразу же сдал.

— Что?! Это еще почему?!

— Менедем, не ори, ты пугаешь сына, он пугает меня, я лишаюсь вкусного обеда, чуешь взаимосвязь?

— Почему? — повторил минотавр уже тише.

— Ох, как я не люблю рассказывать одно и то же десять раз… — вздохнула лиса, но Менедем смотрел слишком требовательно, а Леонт — жалобно. Пришлось подчиниться и рассказать о проклятии и возможности того, что ее силой увезут отсюда.

— Надо что-то придумать…

— Я заберу ее в свой мир, — предложил Леонт.

— А если он явится и туда? Лучше переждать всем вместе, здесь мы можем попросить помощи ректора, он, как-никак, бог.

— Тогда надо еще увеличить площадь домика, — решил минотавр.

С этим согласились единогласно.

Сперва Менедему пришлось снять абсолютно все чары со всех помещений дома, потом обойти его по периметру, нанося на стены глифы привязки конструкта расширения пространства, затем создать небольшую проекцию, в которую все трое могли внести свои коррективы. По итогам вышел дом для всей их семьи, с детской, с двумя — на всякий случай — спальнями, гостиной, кухней и рабочей комнатой.

— Так, теперь тихо, постарайтесь мне не мешать. Первый раз такое делаю, — усмехнулся Менедем, концентрируя магическую силу на кончиках пальцев и даже рогов.

И сирин, и китсунэ залюбовались тем, как филигранно сплетаются магические потоки, преобразуя обычный, казалось бы, дом в нечто новое. Передвигались стены, разрастаясь, словно живые, прорезались окна, чем-то схожие с сотами: строгие шестигранные рамки складывались в рисунок, вписанный в прямоугольник основной рамы, затягивались, словно тонким льдом, разноцветными стеклышками. В кабинете окна были обычные, чтобы днем не требовалось дополнительное освещение.

Когда Менедем закончил, Леонту пришлось его отпаивать водой. Выхлебал минотавр мало не два ведра. Через пару минут на дорожке, ведущей к дому, возник в малом телепорте директор академии, поинтересовался, что за всплески магофона. Минотавр принялся бурно жестикулировать, объясняя, что у него скоро будет сын, поэтому дом нужен побольше. А еще не мог бы директор поспособствовать как-то при встрече с Императором. Тот покивал: целитель Улисс не утаил от него причину вызова китсунэ, как и того, чем это грозит юной лиске.

— Я думаю, вам следовало бы заключить брак-триаду как можно скорее, Менедем. Тогда, если боги благословят, а один так точно, — он усмехнулся, — Императору не останется иного выбора, кроме как отступить.

— Мы немедленно отправимся заключать его.

На помощь отца Менедем уповал отчаянно. Был еще ненулевой вариант, что богиня гармонии тоже снизойдет до мольбы одного из своих детей.

— Вам тогда лучше отправиться на берег моря, я открою вам телепорт и прослежу, чтобы все было исполнено по обряду, — сказал директор.

По какой причине он так болеет за успехи и в учебе, и в личной жизни своего студента, он старался не думать.

Собрались все трое быстро, переодевшись по принципу: лишь бы красиво смотрелось.

— А твой отец нас точно благословит? — шепотом уточнил Леонт.

— Точно, — кивнул Менедем.

Вместе с директором отправился еще и целитель Улисс. Рисковать здоровьем будущей матери ни он, ни директор не хотели. Да и свидетелей требовалось минимум двое, ну и что, что один из них бог? Не такой уж и сильный, да и опыта немного. Но благословить триаду он решил твердо. Когда еще доведется такое? Редкость же.

Как и ожидалось, на свадьбу явился Колебатель Земли, который пропустить такое важное событие в жизни сына никак не мог. Немного у него было детей, особой любвеобильностью на земле он не отличался. Снисходил лишь до тех, кто желал не божественное дитя, почести, славу и прочее, а просто ребенка. Таких было мало, и они обычно понимали, что маленький полубог — это большие проблемы.

— А я-то думал, где ты потерял третьего, — прогрохотал его голос над пустынным пляжем, и на песок хлынула волна, вынося перламутровую колесницу. Колебатель Земли сошел с нее, внимательно глядя изменчивыми, словно море, глазами на китсунэ. — А вас тут, оказывается, уже не трое, а четверо… Тем более благословляю.

— Я тоже благословляю, — директор кивнул. — Надеюсь, это защитит вас…

— Ой, ну как же, свадьба — и без меня? — с упавшей на волны радужной дуги почти скатилась крылатая богиня Гармонии, торопливо и чуть кокетливо поправила одеяние. — И я благословляю! Деточка, ты такая миленькая с пузиком. А роди-ка еще и моему певцу детеныша.

— Но я…

— Да, у вас будет очень миленькая птичка или лисичка, думаю.

— Но мне же…

— Ой, детка, ну неужели ты думаешь, что снять какое-то глупое проклятье, нарушающее гармонию, для меня трудно?

Идзуне решила смириться и не протестовать, тем более, что двое детей — это прекрасно.

— А если меня проклянет Император?

Боги переглянулись.

— Как думаешь, сможем ее защитить? — задумчиво сказала Гармония.

— Ох уж мне эти дети божественной крови со вседозволенностью… Конечно, мы все-таки не смертные, отразим проклятие. Это же наши миры, так? — Колебатель Земли кивнул.

— Спасибо, отец, — Менедем шагнул вперед, чтобы поклониться, но бог удержал его, обнял, потрепал по густым волнам гривы.

— Береги свою семью, сын.

— И ты тоже береги, — Гармония улыбнулась сирину. — Они у тебя очень гармоничные.

Оба шагнули назад, обнимая в четыре руки Идзуне, как в данный момент самую уязвимую часть их триады. И единственную, что осталась без покровительства своей Богини. После принесения клятв боги кивнули друг другу. Теперь тронуть лису не посмеет никто рангом ниже чистокровного божества, а Император все-таки смертный.

— Я думаю, нужно как-то украсить их, — усмехнулась Гармония, касаясь кончиком пальца лба каждого в триаде.

От ее прикосновения по каштановой шерстке минотавра, по светлой коже китсунэ и сирина зазмеились золотые узоры, сплетаясь в центре в трехлепестковый цветок.

— Мне нравится, — согласился Колебатель Земли.

Справедливость только тихо хмыкнул, отказываясь комментировать откровенные заигрывания старших богов.

— Думаю, нам пора назад.

Менедем обнял Леонта и Идзуне и шагнул в открытый портал.

— Надо будет сегодня сделать праздничный ужин.

— Мы тебе поможем, — пообещала Идзуне и широко зевнула, не успев даже прикрыться ладонью.

— Отсыпайся, хвостатик.

Директор попрощался с ними у дома Менедема, прихватил целителя и удалился, решив не открывать портал, а прогуляться пешком — слишком хорошо было среди деревьев в этой части академии. Менедем и Леонт провели Идзуне на второй этаж, в просторную спальню с ложем, которого все так же хватало на троих, ужин было решено перенести на завтрак или на обед.

— А ты, правда, родишь мне маленького сирина? — затормошил жену Леонт.

— Да-да, пернатенький, только дай мне хотя бы этого родить сначала, — сонно усмехнулась китсунэ.

Леонт улегся рядом с ней, замурлыкал песенку, усыпляя. Менедем пришел чуть позже, лег с другой стороны, осторожно укладывая голову так, чтобы касаться носом плеча лисы, чувствовать ее запах.

— Все хорошо, хвостатенькая?

— Да, — пробормотала пригревшаяся Идзуне.

Впервые за более чем полгода ей было действительно хорошо и спокойно, и она не боялась за будущее свое и ребенка, не кусала губы, чтобы не плакать, не сходила с ума, понимая, что потеряла все, ничего не обретя взамен. Мужья обнимали ее с обеих сторон, даруя уверенность в будущем.

Император понял, что его обманули, не прошло и луны. Ну, правда же, выписывали у него сына на единовременное проведение какого-то мероприятия, а прошел уже не один день, и строптивый мальчишка не вернулся. Его императорское величество выслал недвусмысленный приказ вернуть наследника, в ответ прилетел магический вестник, вместо письма принесший простенький артефакт-запись с голосом Идзуне.

«Я никогда не вернусь, ваше величество. Моя судьба — здесь, рядом с теми, кого я полюбила всем сердцем и кому я буду счастлива подарить детей. Прощайте!»

Матери Идзуне послала куда более обстоятельное письмо и гораздо более тайного и защищенного вестника, созданного не без помощи Менедема. Императрица супругу, пышущему гневом, не сказала ничего, вестника отправила обратно с пожеланием счастья.

В храмовый комплекс, где издревле проводились все ритуалы, Император бежал аж бегом, вернее, подгонял носильщиков паланкина, чтобы бежали, грозя всеми мыслимыми карами. Доставили его туда напуганные слуги и впрямь в рекордные сроки. До самого храма, правда, пришлось ему идти ножками по пологой и очень, очень длинной лестнице, ведущей зигзагами на вершину крутого холма, поросшего густым лесом. Боги даже от своих детей требуют покорности и смирения.

Ему давно не приходилось преодолевать этот подъем, на середине него Император подумал, не отступиться ли, он все равно почти бессмертен, может быть, Богиня подарит ему все же милость и даст настоящего сына… Но оставить без наказания непокорную дочь? Нет уж. И он продолжил путь. В самом храме было все, что необходимо для подготовки к ритуалу, а с собой у него была прядка волос Идзуне. И вот вскоре запылали угли на алтаре, к своду храма поднялись тонкие сизые дымки воскуряемых благовоний.

— Проклинаю тебя, непокорная! Пусть удача отвернется от тебя навеки, а жизнь твоя истает, как этот дым благовоний.

Ниточки дыма взбаламутились, словно кто-то перемешал их в воздухе взмахом веера, соткали силуэт сидящей в позе лотоса женщины с лисьей мордой вместо лица и девятью хвостами.

— Зря, сын мой.

Император склонился в церемониальном поклоне перед богиней-матерью, приветствуя ее, как и положено вежливому сыну.

— Зря, говорю тебе, слышишь? — богиня капризно ткнула далеко не призрачной сандалией в его плечо. — Глупый мальчишка! Избалованный глупый ребенок! Хоть бы спросил сначала!

— Но почему, матушка? Она сбежала, покрыв позором всю нашу семью.

— Позор, позор… Чушь! Она нашла свое место в мире, и мне воистину жаль, что этот мир — не мой.

Император растерялся.

— Но… Кто теперь продолжит мой род?

— Сам продолжишь. Ты же с такой мыслью шел ко мне?

— Я хотел просить о милости, это правда.

— Ну так я тебе ее дарую. Однако с условием: ты зачнешь сына только тогда, когда научишься понимать, что иногда нужно не только брать, но и отдавать. Все, ступай.

Император поклонился снова и поспешил вниз, недоумевая, что имела в виду богиня. Та же уронила морду в ладони и горестно застонала:

— Чем я думала, отдавая его на воспитание людям?! Какой феерический дурак получился-то… Ладно, еще не все потеряно… Надеюсь.

Она вздохнула и растаяла, решив навестить богов в мире, где сейчас живет внучка.

Конечно, как она и думала, ускользнувшее от ее рук проклятье перехватили на самой границе сферы Жизни боги мира-Перекрестка, где располагалась академия. Сейчас оно, как дымная змея, бросалось на непроницаемые стенки своей тюрьмы в руках сияющего молодого бога, чья кожа и волосы отливали золотом, а блики на чуть заметных чешуйках давали понять, в какой аватаре он предпочитает воевать. Ну и еще о том, что сейчас Справедливость зол и определенно готов наносить свой аспект и причинять воздаяние направо и налево.

— Любезный, отдайте мне это, — она вильнула сразу всеми хвостами.

— С чего бы? — рук у бога стало на четыре больше, две натянули лук, наложив яростно горящую стрелу, еще две обзавелись копьем и мечом.

— Я его уничтожу, — пояснила она.

Справедливость смерил ее подозрительным взглядом и кивнул, но оружие не опустил, даже передав ей шар. Богиня раздавила проклятие, сдула с ладоней сверкающую пыль.

— Вы пришли сюда только для этого? — лук вместе с руками, его державшими, пропал, как и остальное оружие, но богиня не сомневалась, что этот молодой, но уже очень грозный бог и голыми руками способен стереть ее в порошок.

— Посмотреть на внучку, если честно.

— Идем, я провожу к ней, — кивнул он.

Богиня направилась следом за провожатым, не забывая рассматривать и сам мир. Перекресток был небольшим, очень зеленым, со множеством водоемов, горами, долинами, лесами и пустынями. Но одинаково уютным в любом уголке.

— С Идзуне ведь все в порядке, правда?

— Ее не дадут в обиду ее супруги.

— Это хорошо.

— Зачем вообще было пугать бедную девочку проклятьем?

— Сына воспитывали люди, что поделать.

— Это не оправдание.

Богиня фыркнула:

— Я не намерена перед тобой оправдываться.

— Ну, конечно, любимая отговорка. «Я не виновна в том, что его таким воспитали чужаки». А кто его отдал чужакам? Впрочем, казните себя сами. Вот они, — Справедливость указал вниз.

— Какие милые, — умилилась богиня, спускаясь.

Ее внучку окружали заботой и любовью, кормили с рук фруктами и сладостями, на что Идзуне только закатывала глаза и усмехалась, даже не думая протестовать. В академии начался учебный год, и это был первый выходной. Менедем уложил рогатую голову на колени супруге, отдав свою гриву в ее цепкие ласковые ручки, отдыхал. Леонт, тоже уставший за неделю, тем не менее находил силы ухаживать за обоими. Идзуне в эту неделю пережила несколько неприятных дней — Широ что-то не нравилось, и он активно об этом заявлял.

— Какая прелесть, — решила богиня, проявившись. — Девочка, вы так красиво смотритесь, такие у тебя мужья.

Мужчины тут же вскочили, настороженно замирая, готовые оградить Идзуне от незнакомки хоть своими телами.

— Благодарю, всемилостивая, — китсунэ тоже поднялась, придерживая живот.

Богиня погладила ее по животу всеми своими хвостами.

— Хороший будет мальчик. Зачатый в любви.

— Вы же не оставите его без матери? — звонко, срываясь на смешной писк, выкрикнул сирин, отгораживая жену крылом. — Эти ваши проклятья! Идзуне не заслуживает такого!

— Не оставлю, я уничтожила проклятие, — лисица-богиня фыркнула. — А ты такой храбрый.

— Я вовсе не храбрый, — стушевался юноша и покраснел.

— Больше проклятие тебе не грозит, девочка. Живи спокойно.

— Благодарю, всемилостивая, — китсунэ поклонилась, изобразив хвостами что-то, схожее с фигурой танца.

— Я буду навещать тебя.

— Конечно, ками-сама, как пожелаете.

Богиня засмеялась и улетела на легком облачке.

— Это твоя бабушка? — пробормотал Леонт.

— Ну, по крови — да, это богиня-мать Императора.

— А она милая. У тебя будут хвосты? Девять штук?

— Для этого мне придется прожить тысячу лет, — рассмеялась лиса. — По хвосту в столетие-полтора.

— Тебе двести лет?

— Двадцать один год! — оскорбленно задрала нос Идзуне.

— И у тебя уже два хвоста?

— Ну, с одним я родилась, — принялась загибать пальцы китсунэ. — Второй отрастает после магического совершеннолетия, это двадцать лет. Дальше все идет медленнее, так что третьим я обзаведусь хорошо, если лет в триста.

— Я не доживу, — огорчился Леонт.

— Вот глупостей не говори, — фыркнули одновременно минотавр и китсунэ.

— Я попрошу богиню принести персик бессмертия. На самом деле, бессмертия он не дает, но срок жизни сравнится с нашим, — пояснила Идзуне.

— Я люблю персики, — обрадовался сирин.

========== Глава седьмая ==========

Жизнь потекла своим чередом, у минотавра и сирина были не менее напряженные будни, чем всегда, а вот китсунэ первое время маялась от безделья, пока не вспомнила, что ребенку, вообще-то, полагается нашить всяческих распашонок и пеленок. Нужных навыков у нее, конечно же, не было, Идзуо воспитывали как мальчика, а мальчику не полагалось уметь держать в руках иголку с ниткой. Однако существовали бытовые чары и конструкты, облегчавшие жизнь, и их следовало найти и выучить. С этим трудностей не возникло. Дело осталось за малым: сходить на рынок «Двенадцати Порталов» и купить лучших и мягких тканей. Идзуне честно собиралась дождаться супругов, но зуд в одном месте не дал.

Рынок обрушился всей своей массой звуков, запахов и красок, торговцы зазывали во всевозможные лавки. Китсунэ аж пошатнулась, ступив на ровные плиты рыночной площади. Завертела головой, пытаясь понять, куда ей нужно. Все яркие краски сливались воедино, мешая понять, что тут вообще есть.

— Ох, зря я сюда пришла… Надо было ждать рогатика и пушистика, — пробормотала Идзуне, осторожно присаживаясь на каменную скамью у стены, здесь таких было много, для удобства покупателей.

Реки существ разных рас текли мимо, не задерживаясь.

— Девушка, вам помочь? — рядом остановилась какая-то женщина, вроде бы из числа людей, высокая, мускулистая.

— М-м-м… Я… Наверное, — сдалась Идзуне, не привыкшая к тому, что женское тело, да еще и в положении, столь слабое. — Если проводите в тканевые ряды, я буду вам очень благодарна.

— Идем, — кивнула та, протягивая руку.

Возле края кованого наруча виднелся бугристый шрам, уходящий под металл. За спиной женщины покоился двуручный меч устрашающего вида.

— А вы из какого мира? — поинтересовалась Идзуне, опуская ладонь на запястье, которое было не уже, чем у Менедема.

— Гург его знает, как называется. Отсюда попасть можно, все, что знаю. Тара Убийца Богов, — представилась она.

— Бр-р-р… Я Идзуне. А зачем вы их убиваете? — поежилась лиса.

— Иногда они наглеют, так что приходится, — хмыкнула Тара. — К тому же, мне можно, я вроде как дочь богов, рожденная специально для этого дела.

— Да тут в кого ни плюнь — в полу-, четверть-, или даже в целого бога попадешь, — фыркнула китсунэ.

— Что поделать, любят боги это дело. А вот и тканевые лавки.

— Спасибо, Тара. Дальше я справлюсь.

Женщина с сомнением оглядела округлившуюся и немного отяжелевшую фигурку китсунэ, покачала головой:

— Бошку бы оторвать твоему мужу, девочка, что отпустил тебя одну. Давай-ка, покупай, что надо, а я тебя провожу домой.

Идзуне принялась покупать, вернее, на руки Таре принялись сгружать ткань, стоило сказать, что нужно шить что-то ребенку. Торговцы были опытными. Глаза китсунэ раскрывались все шире, на пятом куске легкой, мягонькой байки она решила, что хватит. Над ней посмеялись:

— Красавица, первый ребеночек, небось, да? Это ты ему только распашонок да чепчиков нашьешь, а еще пеленки, а ползунки? Да и простынки нужны, наволочки. Или денег не хватит?

— Деньги есть, — пробормотала она.

Тара приняла еще несколько рулонов.

Не так уж и дорого вышло, и Идзуне даже выбрала кусок подбитого птичьим пухом шелка, чтобы сшить себе зимнее кимоно. Те, что у нее были с собой, скоро явно станут малы. Тара стояла терпеливо, только разок оскалила зубы в сторону мальчишки, близко подобравшегося к кошельку лисы. Воришку как ветром снесло. Китсунэ вошла во вкус, накупила к ткани ниток, тесьмы, кружева, углядела нитки, которыми вышивал Леонт, набрала и их целый кулёк.

— Уф-ф! Кажется, все.

— Показывай дорогу, — велела Тара.

На ее беду, идти пришлось через ряды, где торговали сладостями, и Идзуне не смогла пройти мимо такого искушения. Сладости любили оба ее мужа, да и ей сейчас вдруг остро захотелось во-о-он того громадного карамельного скарабея на палочке. Тара вздохнула и послушно приняла на руку корзину конфет.

— Я тебя дома покормлю, вместе с Менедемом и Леонтом, они, наверное, уже вернулись, — щебетала лиска, когда не облизывала леденец. — Познакомлю с ними, вот увидишь, они у меня оба такие лапочки!

— Ладно-ладно, — посмеивалась Тара. — Иди, знай.

— Нам вон туда.

— Перекресток? Так ты из академии?

— Ну, да, а я разве не сказала?

— Нет, не сказала. Ладно уж, может, и обойдется…

— А? Что обойдется?

— Не хочу встречаться с бывшим мужем, — пояснила Тара.

— О. А кто твой бывший муж? А почему бывший? А вы давно расстались?

— Директор академии — мой бывший муж. Понимаешь, быть Убийцей Богов и женой бога — это неправильно, поэтому мы и расстались.

— Глупости какие! Ну, то есть… Он же Справедливость-сама, ему же видно, правильно ли ты поступаешь, или нет, разве не так?

— Не знаю, — хмыкнула Тара.

— То есть — ты не знаешь? — заморгала китсунэ. — Это же очевидно!

— Девочка, я убиваю богов, я оружие, наделенное разумом, а он занимается делами академии, нам просто некогда видеться и тем более, выяснять, кто прав и где справедливость.

— Но ведь вы как-то же повстречались и жили?

— Сама удивляюсь, как мы это смогли целых пять лет.

— Так мало? — непритворно удивилась Идзуне. — Впрочем, прости, это не мое дело. А вот и наш дом.

На широкое крыльцо, появившееся после перестройки, выскочили оба ее супруга, услышав голос. Менедем стряхивал с рук остатки поискового конструкта и дышал паром, явно злился и переживал.

— Держи, — ему на руки Тара сгрузила все покупки.

— Благодарю, что помогли и сопроводили нашу супругу, госпожа.

— Мне было не в тягость, — она кивнула им и направилась обратно к переходу на перекресток.

— Ой, а как же обед? — пискнула ей вслед китсунэ, но Тара только помахала ей рукой, не оборачиваясь.

Менедем проводил ее взглядом, тряхнул челкой, глянул на Идзуне и кивнул:

— Иди в дом, гулена.

— Просто вас не было, а я так хотела купить ткань, — лиса направилась внутрь.

— Ты хоть записку в следующий раз оставляй, — укоризненно сказал минотавр. — И вообще, лучше уж дождись нас, вместе пойдем. Рынок «Двенадцати Порталов» — не самое безопасное место во всей Сети.

— Но мне повезло, встретила Тару.

— Повезло. В самом деле, повезло. Ходят слухи о пропавших девушках и юношах.

— А зачем их похищают? — несколько наивно спросила Идзуне.

— Если бы нашли хотя бы что-то, мы бы знали. Но поисковые ритуалы не говорят ничего, кроме того, что похищенных больше нет в живых.

— Это странно. И очень страшно. Больше не стану в одиночку ходить на рынок.

— Вот и умница, хвостик. Вот и молодец, — с облегчением выдохнул Менедем.

Когда он расслабился, это было почти зримо: словно в доме рассеялась наливавшаяся грозой туча, так и не разразившаяся громами и молниями.

Леонт принялся разбирать покупки.

— Ты будешь шить все ребенку? Я могу тебе помочь?

— Если хочешь, пушистенький, — Идзуне потерлась о его щеку своей, улыбаясь.

— Хочу, — Леонт обрадовался, что может быть полезен.

— Так, шить будете после того, как мы пообедаем, а потом Леонт напишет домашние задания, — качнул рогами Менедем. — Идите-ка руки мыть, у меня все готово уже.

Семейство с радостью повиновалось, привлеченное запахами обеда. Идзуне выбросила из головы все страхи и тяжелые мысли. Что может случиться с нею, если даже отцовское проклятье от нее отвели? Ни-че-го страшного больше не будет.

Следующий месяц она прилежно сидела дома, шила и украшала кружевами и ленточками одежду для сына, выбираясь только прогуляться с супругами по парковым дорожкам или по берегу моря, куда портал открывал Менедем, освоивший этот сложнейший конструкт, подвластный практически только богам. На берегу моря было спокойно и тихо, а еще очень красиво. Море всегда приносило ей самые красивые витые раковины. Оно любило ее и дома, и здесь. Хотя китсунэ к морской стихии не имеют никакого отношения. Сирин моря побаивался, а вот минотавра море приводило в умиротворение: это была родственная ему стихия.

— Как ты себя чувствуешь? Широ еще не пинается? — каждый день спрашивал Леонт.

Но наступил и этот день, и успокаивать перепугавшуюся до полусмерти Идзуне примчался даже целитель Улисс. А потом все втроем они сидели и ждали, прижав ладони к животу лисы, в чью же ладонь ударит крохотная пяточка. Широ радостно отзывался на их голоса, безошибочно отвечая тому, кто говорил. Отцу он радовался больше всех, видно, очень хотел скорее выбраться и повстречаться.

А на следующий день китсунэ пропала. Менедем и Леонт с полудня чувствовали себя не в своей тарелке, так что после занятий рванули домой бегом, даже не рысью — галопом. А дом был пуст. На рабочем столе остались разложенные лоскутки и ленты, все было так, словно Идзуне просто вышла на секунду, например, за чаем, и сейчас вернется. Менедем бросился чертить поисковую схему. Леонт просто кусал костяшки пальцев и ждал, когда муж закончит.

Один за другим загорались символы и фигуры схемы, вот вспыхнул зеленым показатель жизненной активности, заставив Леонта украдкой выдохнуть: жива. Жива и здоро… Зеленый выцветал, перетекая в желтый.

— Что это? Что с ней и где она?

— Точных координат нет, только направление на миры демонов, — прорычал минотавр. — Она ранена или без сознания.

— Как она туда попала… И в каком именно она мире?

— Леонт, в кабинете на столе белый кристалл. Активируй и вызови директора.

Сирин метнулся в указанном направлении и быстро вызвал директора, появившегося моментально.

— Идзуне украли. Она в опасности. Координат нет, даже кровный поиск не дает точности. Скорее всего, это какое-то скрывающее плетение высшего, божественного порядка, — отчитался Менедем, кивком указав на схему, все еще питаемую его силой и переливающуюся разноцветьем огней.

Справедливость долго разбираться не стал, сразу вжал ладонь в схему, перебрасывая себя и Менедема прямо к Идзуне, пробивая плетение. Взгляд минотавра выцепил из возникшей вокруг круговерти света, цвета и звука серебристый мех, испачканный алым, и разум Менедема на время отключился, позволяя действовать телу и рефлексам. Он смахнул с рогов наконечники — вокруг были враги, и он не намеревался кого бы то ни было щадить. Главное для него было пробиться к жене. Справедливость перешел в боевое состояние, тоже не собираясь останавливаться, пока мертвым не рухнет последний демон.

Минотавр, добравшись до связанного, как запутавшаяся в перерезанных нитях марионетка или попавшая в паутину бабочка, тела китсунэ, вынырнул из своего кровавого безумия, разорвал голыми руками веревки, даже не заметив их магической составляющей, и бережно взял Идзуне на руки.

— Хвостик?

Она что-то слабо прошептала.

— Все будет хорошо, Идзуне. Мы скоро будем дома. Все хорошо, — повторял он, бережно держа ее в объятиях одной рукой, второй выплетая доступные сейчас плетения: сканирующее, бинтующее на рассеченные веревками запястья и щиколотки, согревающее.

Справедливость оторвался от уничтожения демонов, поставил портал обратно в академию. Менедем рванул в него ласточкой, его маленькой лиске была нужна срочная помощь, и он помчался в лазарет. Там, передав Идзуне в заботливые руки Улисса, он сможет связаться с Леонтом и сказать, что ее нашли.

Справедливость задержался, огляделся, пытаясь понять, что хотели сделать с лисой. Неподалеку темнели грубо обтесанные глыбы какого-то древнейшего святилища, целый мегалитический комплекс, в центре которого неприятно пульсировало багровое сияние, глухое и словно бы грязное.

— Что ж, кажется, пора позвать на помощь, — пробормотал он и позвал уже громче: — Тара!

Убийца Богов выдвинулась из воздуха через три мгновения, она умела порталы делать совершенно прозрачными.

— Ушам не верю, ты меня позвал, — глухо хохотнула, не глядя на него, все ее внимание сразу приковало свечение за мегалитами.

— Наслаждайся, дорогая.

Меч Тары уже был у нее в руках, засветился в противовес багровому сиянию голубым, запульсировали руны, заставляя Справедливость вздрогнуть — этот меч не просто убивал богов, он необратимо разрушал их связи с тканью миров, не давая шанса возродиться даже с помощью самых верных прислужников.

Он отступил, как и всегда — слишком страшная мощь таилась в этом простом на вид куске железа. Вернее, в теле Тары, что, впрочем, было одним и тем же. Три года вынашивала Безымянная богиня дитя, три года же ковался и закалялся меч. Родились они одновременно, связанные неразрывной, страшной связью живого и неживого в единое целое.

Любить такую, как Тара, было не под силу богам и смертным. Не всем богам, если быть точнее. Но даже ее супруг отступил в ужасе перед собственной смертью. Тара хмыкнула. Горько было поначалу, когда поняла, что происходит, почему Справедливость шарахается. Потом стало безразлично. Ну, почти. Все-таки, кое-какие чувства у нее оставались, пусть и закованные в броню и спрятанные в самый дальний угол того, что заменяло ей душу. Но сейчас все ее внимание сосредоточилось на том сиянии, из которого медленно формировалась фигура какого-то из демонических божеств, которые десятками призывались и десятками уходили в небытие. Пока он еще не на этом плане и не в Бездне…

Он был гораздо сильнее всех прочих, с кем она прежде вступала в схватку. Его оружие, шипастая цепь, даже задело ей плечо, однако лишь сильнее раззадорило Убийцу Богов. Меч рассек тело божества, заставляя пространство вокруг содрогаться от его предсмертного беззвучного вопля.

— Как ты? — вопрос прозвучал неожиданно, и еще неожиданнее было прохладное прикосновение к раненому плечу, убирающее боль.

— Как и всегда, я не сломана, значит, все еще полезна моей матери. Что ты делаешь?

— Тш-ш, не дергайся, я всего лишь сращиваю сломанную ключицу. Мне вот интересно, — Справедливость скривил рот в подобии усмешки, — когда твоя мать решит, что ты сломана?

— Когда я не смогу больше убивать. Ты меня не боишься?

— Детка, я бы не хотел порезаться твоей железякой, поэтому не размахивай ею. И не дергайся, иначе кость срастется криво.

Тара усмехнулась и принялась терпеливо ждать, когда ей закончат сращивать кость и залечивать саму рану.

— Я не хочу продолжать старый спор, — ее бывший муж упорно не смотрел в лицо, только на плечо, словно ему зачем-то требовался визуальный контроль магического исцеления. — Тот, что по поводу «боюсь ли я тебя». Тебя — нет, твоего меча — да. И не говори, что вы — одно целое.

Справедливость уже не первое столетие искал способ разорвать связь Тары и ее клинка. Потому что Тару он любил, ее мать — люто ненавидел, собственный аспект в споре с самим собой не принимал во внимание категорически. Безымянная богиня прекрасно знала об его отношении, но ее это не волновало. Безымянную, как и ее сестру-близнеца, первых богинь всех миров, вообще мало что волновало. Если Справедливость сумеет лишить Убийцу Богов силы, удачи ему в этом, есть брат Тары, который займет ее место. Во вселенной всегда будет Убийца Богов. Так же как будут Боги, Безымянные Сестры и Бездна.

— У тебя еще есть земляничный чай? Я могу сделать перерыв в истреблении богов.

— И любимые твои творожники тоже найдутся.

— Тогда идем в твою академию? — предложила Тара.

— В наш дом, Тара, если ты еще помнишь, что такой был.

— Открой портал, — она убрала меч за спину, руны погасли, превращая его в обычное и ничем не примечательное оружие.

Они оба были «красавцы» — в крови, всклокоченные, хотя Таре было проще, у нее были короткие волосы, да и крови поменьше. Справедливость пробросил портал, выводящий на отдаленный, затерянный в океане Перекрестка остров, где был выстроен когда-то им самим просторный дом. Тогда он мечтал о детях, о тихих вечерах в кругу семьи рядом с любимой женой. Жизнь оказалась жестока — жена у него была, но речи о детях не шло.

— Почему не женился повторно? — спросила Тара, ставя меч в угол комнаты и накидывая сверху свой плащ.

— Потому что у меня есть ты, — не поворачиваясь к ней, он прошел к двери в купальню, парой скупых жестов заставляя дом ожить, воду — согреться, ванну — наполниться, продукты — расконсервироваться.

Тара разделась, бросив одежду прямо на пол, позволяя заклинаниям почистить ее и заштопать, спустилась в исходящую паром воду. Плечо уже не болело: муж был всегда хорош в исцелении, и что ж ему так не повезло родиться с аспектом высшего воздаяния? Справедливость и Смерть не всегда оказываются на одной стороне, как ни прискорбно сознавать это.

— Я разогрею еду и поставлю чай, наслаждайся, — улыбнулся мужчина и вышел, оставив ее в клубах ароматного пара.

А ведь надо было понять, что все не просто так. Она же всегда легко читала по его глазам и лицу… Когда по телу прошла болезненная дрожь, а потом бросило в жар, лишающий сил, Тара выругалась, помянув Бездну. Пришлось выбраться из бассейна, на это сил еще хватало, затем Тара без сил распростерлась на полу.

— Ко мне, — прохрипела она, протягивая руку.

Меч рванулся из рук Справедливости, угрожающе замерцал. Бог только крепче стиснул руки, все восемь, на рукояти и лезвии, своей силой раскаляя металл.

Тару выгнуло.

— Пе.ре…стань!

Сейчас, когда меч казался белым осколком солнечного луча, Справедливость четко видел нити связи его и Тары. Но оторвать руки от металла не мог, оставалось только одно: он поднял руки и рванул первую нить зубами. Нить дрогнула и порвалась с тихим звоном. Тара смогла вдохнуть немного воздуха, хотя боль никуда не девалась. Горело все, казалось, еще немного — и ее тело потечет каплями расплава, то ли металла, то ли плоти.

Справедливость рванул очередную нить, та, словно мстя ему, ударила по лицу, разрывая кожу и мышцы до кости, через левую глазницу. Его это не остановило. Следующие три нити рвались даже легче, словно его кровь разъедала связи. Когда лопнула последняя нить, меч перестал светиться, а Тара все-таки смогла застонать, переживая отголоски боли. В комнате что-то рухнуло, будто с крыши на булыжники уронили дубовый шкаф. Она медленно подтянулась, села, затем поползла на четвереньках, не рискуя подниматься на ноги, проверить, что там рухнуло.

На паркете валялся бесполезной железякой меч, рядом, в расплывающейся луже крови — муж. Беглый осмотр показал, что красавцем ему уже не быть, такие раны даже боги не могут исцелить бесследно, да и руки придется долго лечить, ладони сожжены до костей. Но он был хотя бы жив. Тара припомнила заклинание остановки крови, набросила на Справедливость. Магия в ней осталась, это радовало. Портал тоже открылся послушно, так же и закрылся — куда-то идти пока не было сил. Кровью муж не истечет, можно и стазис набросить, вот так. А самой, наконец, выкупаться и одеться во что-то нормальное.

Когда она вернулась, умытая и переодевшаяся в платье, которое муж в бесполезной надежде покупал ей, Справедливость уже очнулся. Улыбаться ему было явно очень больно, но он все равно улыбался:

— Такая красивая, детка.

— Лечись, — Тара повертела меч в руках, пожала плечами и отправила матери.

— И бессердечная.

— Шут гороховый.

— У меня руки болят, конструкты выплетать, даже вербально.

— А я не умею лечить, только кровь останавливать, что и сделала. Так что найди среди своих восьми две наименее пострадавшие.

— А ты в порядке? — обеспокоился Справедливость.

— Я переживу. Спасибо, — она все-таки села рядом, погладила его по щеке.

Он шевелил пальцами, их — коричневые, в корке, куски прожаренного до горелости мяса — окутывало свечение, впитывалось, исцеляло, оставляя немного лоснящуюся розовую кожицу на месте отваливающихся струпьев. Следы ожогов останутся, наверное, на вечность. Под ее ладонью рана на щеке тоже затянулась, срослось разорванное веко и кожа на лбу. Вот только глаз почему-то не восстановился, видно, Безымянная взяла свою плату.

— Наденем тебе повязку, будешь выглядеть истинным воином, — Тара наклонилась, поцеловала Справедливость.

— Да какой из меня воин, — однако же, ему было приятно, а о горах трупов демонов, оставшихся в том мрачном мире, откуда спасли китсунэ, он даже не вспомнил.

— В академии тебя подождут пару часов?

— В академии без меня обойдутся, думаю, и подольше, например, пару дней.

Тара приспустила с плеча платье, обнажая перечеркнутое шрамами тело.

— Не быть мне соблазнительницей, — хмыкнула она.

— Для меня ты все равно прекрасна, Тара. И я говорил тебе это тысячи раз, — он провел ладонью по ее плечу.

Платье отправилось на пол довольно скоро. Сейчас, когда не было меча, словно стальная ловушка, прятавшего все ее чувства, Тара с удивлением обнаружила, что соитие — это не механическое движение мужчины вперед-назад с довольным сопением, и нет нужды притворяться, что это приятно.

— Надо почаще этим заниматься.

— Правда?

Ее слова вызвали прилив энтузиазма в супруге.

— Правда, — усмехнулась Тара.

— Станешь моей женой опять? Ну, то есть, мы, вроде как, не разрывали брачные узы… — стушевался Справедливость.

— Стану, — решила Тара.

— А боевку преподавать пойдешь?

— Пойду, а твоим студентам это необходимо?

— Есть несколько рас, представители которых сетовали, что у нас в академии такого предмета нет. Под клятвы о неприменении знаний в стенах академии — почему бы и нет?

— Хорошо, я согласна.

Он обрадовался, Тара это видела. Одинаково обрадовался ее согласию вернуться в семью и учить. И тут ничего не поделать было — академия была для него не просто местом работы, но и его детищем. Не так долго она существовала, всего-то около тысячелетия, он гордился ею, дорожил и старался сделать лучше, еще лучше, и еще. Что ж, она готова была помочь, теперь, когда не было собственных дел. Странно это было — хоть кричи: как это — у нее нет дел? Никого не надо убивать? Она больше никому ничего не должна? Но отсутствие меча убеждало: да, никому и ничего.

Муж принес заваренный травяной напиток и расконсервированные булочки.

— Прости, что имеется. Вечером вызову парочку духов-служителей, чтобы приготовили ужин. Или ты сейчас голодна?

— Нет, не очень. Я рассчитывала лишь на чай.

— Ты знаешь, я в этом доме не появлялся с того дня, как ты ушла…

Тара натянула платье обратно.

— Так переживал?

— Ты знаешь, что да. Ушел с головой в работу… Но я всегда знал, где ты.

— И продолжал меня бояться.

— Не тебя.

Она взяла чай, уселась в кресло.

— Но теперь все будет хорошо?

— А ты мне родишь троих детей? — он забавно приподнял бровь.

— Что, сразу? — насмешливо спросила Тара.

— Ну-у-у… Можно не сразу. Но троих — обязательно!

— Рожу, — согласилась она.

Менедем приказал одному из духов-служителей сообщить Леонту, что Идзуне найдена и в лазарете. Сам же не мог заставить себя отойти от койки, пока целитель Улисс не рявкнул на него, указав на лавочку у стены:

— Не путайся под ногами!

— А что с ней? Что они с ней сделали?

— Ничего, просто ничего не успели. Темные эманации есть, но фоновые, магическое истощение — из нее выпили много сил. Стресс, конечно. Предвосхищая твой вопрос: ребенок в порядке, большая часть ее сил ушла на щит для плода.

— То есть, вы ее восстановите?

— Через два дня будет уже в норме.

Минотавр облегченно выдохнул: все-таки успели. Волновал один вопрос, как могли похитить лису. Ответ на этот вопрос мог знать ректор, все-таки, он там дольше пробыл. Менедем твердо решил выспросить у него, не откажет же Справедливость тому, над кем лично принял кураторство?

Ректора не было, секретарша сообщила, что не знает, когда тот будет. Оставалось только ждать и сидеть рядом с койкой, бережно держа в руке тонкую прохладную ладонь жены. В лазарет примчался Леонт, устроился рядом, отмахнувшись от целителя:

— Я знаю, что делать.

И тихонько запел. Улисс не стал протестовать, зная, что сирины умеют исцелять пением.

Леонт замолчал как раз когда Менедем хотел остановить его, чтобы не перенапрягся. Идзуне заворочалась, застонала, затрепетали ресницы.

— Все хорошо, мы здесь, — Леонт погладил ее по руке.

— Широ? — ее ладонь немедленно дернулась к животу.

— С ним все хорошо, хвостик. Ты его уберегла.

— Тогда я посплю еще немного, ладно?

— Спи, мы будем рядом.

— Целитель Улисс, может, мы…

— Ни в коем случае. Еще два дня я пронаблюдаю.

Целителю пришлось довериться.

Два дня спустя Улисс отпустил Идзуне домой, а дом этот Менедем, психанув, превратил в неприступное гнездо, опутав целой сетью заклятий, завязанных на кровь их троих, чтобы никто чужой даже на десять шагов не смог приблизиться.

— Как ты вообще там оказалась? — допытывался Леонт.

— Я… я шила, в дверь постучали, я думала, это вернулись вы, хотя было еще рано, но, может, отменили пару? Открыла, а мне в лицо брызнули чем-то… Дальше не помню. Только знаю, кто стоял за дверью, — она зашипела, аккуратные ноготки, уже приведенные в порядок, превратились в когти.

— И кто же? — Менедем старался говорить тише.

— Клейт. Он и еще двое, из тех, что были его вечными подпевалами в академии.

— Надеюсь, я его прикончил… А иначе придется вернуться.

И он ничуть не шутил. Разве что приуменьшал: «прикончить» было немного не тем словом, которым он бы обозначил процесс и результат.

— А как узнать, жив он или нет? — спросил Леонт.

— Можно и узнать, — в глазах Менедема медленно разгорался хищный огонек. — Где-то у меня сохранилась рубашка, в которой я был в тот день, когда немного пободал эту тварь.

— Ты что, не постирал ее и не выкинул?

— Ну… никогда не знаешь, когда пригодится кровь врага, — глубокомысленно заметил минотавр. — А я все-таки далеко не светлое создание.

— Давай посмотрим, — загорелся сирин.

Рубашка в закромах Менедема действительно сохранилась, аккуратно сложенная и под заклятьем стазиса. Пятна казались еще свежими — «пободал» он демона тогда знатно, даже с накладками на рогах. Схема поисковика была вычерчена, еще когда они искали Идзуне, он только сменил привязку к новой цели. И она показала, что Клейт мертв.

— Ну вот и хорошо, — Менедем сжег рубашку бездымным голубоватым пламенем, выкинул пепел на улицу. — Значит, все правильно сделали.

— Ага, — закивал сирин.

========== Вместо эпилога ==========

Широ запросился на свет в начале зимы, поздно-поздно ночью, или, скорее, очень ранним утром. Идзуне переполошилась, считая, что это еще рано, Менедему пришлось успокаивать ее. Он отнес жену на руках в лазарет, под неусыпный надзор целителя Улисса. В качестве тяжелой артиллерии была призвана царица Аспасис, которая сама носила и рожала минотавра.

— Все нормально, — заявила она. — Давай, девочка.

Китсунэ кусала губы, но Аспасис запретила ей.

— Лучше кричи, так легче.

Целителю она одним только взглядом приказала замереть на месте и не отсвечивать. Каким бы там ни был его опыт, но роды — это женская магия, и мужчине в нее вмешиваться нечего.

— Давай, милая. Он знает, куда ему надо, я помогу, и ты помогай. Дыши-ка, раз, два, три… Тужься.

Менедем и Леонт бегали за дверями и переживали.

— Молодец, хвостик, — царица легко переняла обращения сына и зятя, вытерла с лица Идзуне пот, смочила искусанные губы влажным платком. — Раз, два, три, давай.

Наконец, крик маленького минотавра огласил комнату. Почти такой, как она помнила по той самой первой медитации: басовитый и немного недовольный. Как же, он же устал, протискиваясь по узкой трубе на свет, а тут оказалось холодно и очень ярко.

— Какой красавчик, — усмехнулась Аспасис. — Крепкий мальчишка, прямо как его отец. А мастью в тебя, хвостик.

Ребенка положили на руки матери, Широ сразу затих. Мокрый, в розоватых разводах по белоснежной шерстке, он крепко сжимал кулачки и сопел трогательно-розовым носиком. Потом высунул язычок и лизнул ее грудь, причмокнул. Молоко ему понравилось, он затих, присосавшись. Даже глазки прикрыл, а ресницы у него были густые, щеткой, черные, словно подкрашенные.

— Девичья погибель будет, — довольно улыбнулась царица, нажала на живот Идзуне, выгоняя послед, обмыла.

Отцам позволили посмотреть на мать и сына, оба расплылись в улыбках.

— Ух, не могу молчать! — заявил Леонт, сжимая руки у груди. — Я должен об этом спеть!

За окнами занимался яркий, золотисто-розовый рассвет, и встречала его Песнь Счастья, единственная, которой никто и никогда не учит сиринов.

Content

Поющий на рассвете (СИ)