Остин Райт

Американец Остин Райт (1922–2003) переживает второе рождение в литературе. Недавнее переиздание его книги «Тони и Сьюзен», написанной двадцать лет назад, вызвало бурю восторженных откликов. История непризнанного писателя, пославшего свою рукопись бывшей жене, с которой он не виделся много лет, поражает необычным стилем и изобилует загадками. Она читает этот странный роман, пытаясь заново осмыслить связывавшие их отношения.

Изумительно написано. От кровавой истории о мести такого обычно не ждешь. Прекрасная книга.

Сол Беллоу

Жутко, поучительно, совершенно великолепно.

Донна Леон

Затягивает… Приковывает… Гипнотизирует…

New-York Times

Шедевр. Блистательный, умный, волнующий роман… Остин Райт — чудесный рассказчик, чудесный писатель. После «Тони и Сьюзен» Райта хочется читать еще и еще.

Chicago Sun-Times

Два романа в одном: два замечательных романа о мести. От обоих сердце рвется из груди — а потом замирает.

New-York Newsday

Тони и Сьюзен

Прежде

Все началось с письма, которое Эдвард, первый муж Сьюзен Морроу, прислал ей еще в сентябре. Он написал книгу, роман, и может, она его прочтет? Сьюзен была поражена, потому что, не считая рождественских открыток со словами «С любовью» от его второй жены, никаких известий об Эдварде она не получала уже двадцать лет.

Она поискала его среди воспоминаний. Она помнила, что он хотел писать — рассказы, стихи, очерки, все, что состоит из слов, — это она помнила хорошо. Это было главной причиной возникших между ними сложностей. Но она думала, что потом он оставил писательство, решив заняться страхованием. Оказывается, нет.

В кажущееся ныне неправдоподобным время их брака стоял вопрос, надо ли ей читать написанное им. Он новичок, она — более строгий критик, чем ей бы хотелось. Положение было щекотливое: она смущалась, он обижался. Теперь в письме он говорил: но уж эта книга, черт возьми, хороша. Он столько узнал о жизни и писательском деле. Он хочет доказать ей это, пусть прочтет, увидит, пусть судит сама. Лучшего критика, чем она, у него не было, писал он. И она может ему помочь, так как ему кажется, что роману, при всех его достоинствах, чего-то не хватает. Она поймет, она подскажет. Не спеши, писал он, набросай несколько слов — что в голову придет. Подписано: «Твой Эдвард, который по-прежнему помнит».

Подпись ее рассердила. Она слишком о многом напоминала и ставила под угрозу заключенный с прошлым мир. Ей не хотелось вспоминать, не хотелось соскальзывать в те малоприятные переживания. Тем не менее она попросила его выслать книгу. Она устыдилась своих подозрений и возражений. Почему он просит ее, а не кого-нибудь из новых знакомых? Почему обременяет: как будто «что в голову придет» не есть то же самое, что вдумчивые суждения. Но отказать она не могла — не то показалось бы, что она до сих пор живет прошлым. Посылка пришла через неделю. Ее дочь Дороти принесла ее на кухню, где они ели бутерброды с арахисовым маслом, — она, Дороти, Генри и Рози. Посылка была густо заклеена. Она извлекла рукопись и прочла титульный лист:

Эдвард Шеффилд

Ночные животные

роман

Хорошая машинопись, чистая бумага. Она задумалась о смысле заглавия. Оценила жест Эдварда, примирительный и лестный. Она испытала легкий стыд, настороживший ее, и поэтому, когда ее нынешний муж Арнольд пришел вечером домой, смело объявила:

— Я сегодня получила письмо от Эдварда.

— От какого Эдварда?

— Ну, Арнольд.

— А, от Эдварда. Так. И что же этот недоумок имеет сообщить?

Это было три месяца назад. На душе у Сьюзен беспокойно — прихватит и отпустит, разобраться не получается. Когда она не беспокоится, ее беспокоит, что она может забыть, о чем беспокоится. А когда знает, о чем беспокоится — понял ли Арнольд, что она хотела сказать, или что хотел сказать он, когда сказал, что хотел сказать этим утром, — даже тогда она чувствует, что дело в чем-то другом, более важном. Между тем она хозяйничает, оплачивает счета, прибирается и стряпает, занимается детьми, трижды в неделю ведет занятия в местном колледже, а ее муж в это время чинит сердца в больнице. Вечерами она читает, предпочитая это телевизору. Читает она, чтобы отвлечься от себя.

Ее тянет открыть роман Эдварда — она любит читать, хочет верить, что он способен расти, — но три месяца не может за него взяться. Отсрочка оказалась ненамеренной. Она положила рукопись в шкаф, забыла про нее и потом вспоминала в самое неподходящее время — покупая продукты, отвозя Дороти на урок верховой езды, проверяя работы первокурсников. Расправившись с делами, забывала.

Когда не забывала, то пыталась освободить голову, чтобы читать роман Эдварда как полагается. Трудность заключалась в воспоминаниях, просыпавшихся, как древний вулкан, с рокотом и землетрясением. Вся эта забытая близость, их бесполезное знание друг друга. Она помнила его самоупоенность, тщеславие, а также его страхи — а вдруг он ничего собой не представляет, — но обо всем об этом надо забыть, если она хочет, чтобы ее оценка была справедливой. Она решительно настроена быть справедливой. Чтобы быть справедливой, она должна отречься от воспоминаний и притвориться посторонним человеком.

Она не могла поверить, что он хочет, чтобы она просто прочла его книгу. Тут, наверное, что-то глубже, какой-то новый выверт в их мертвом союзе. Она задумалась, чего, по мнению Эдварда, недостает его книге. Из письма следовало, что он не знает, но она подумала — нет ли там тайного смысла: Сьюзен и Эдвард, сокровенная любовная песнь? Дескать, прочти и, разыскивая недостающее, найди Сьюзен.

Или ненависть, что представлялось более вероятным, хотя они избавились от нее сто лет назад. Если она злодейка, то там недостанет предназначенного ей яда, вроде белоснежкиного красного яблочка. Любопытно будет узнать, сколько иронии на деле содержит письмо Эдварда.

Но даже внутренне приготовившись, она по-прежнему забывала, не читала и со временем утвердилась в мысли, что потерпела фиаско. Она стыдилась этого и одновременно гордилась своим неповиновением, пока за несколько дней до Рождества не получила от Стефани открытку с припиской от Эдварда. Он приедет в Чикаго, говорилось там, тридцатого декабря, на один день, остановится в «Мариотте», надеюсь, увидимся. Она встревожилась, потому что он захочет поговорить о своей нечитаной рукописи, затем успокоилась, поняв, что время еще есть. После Рождества: муж Арнольд уедет на съезд кардиохирургов, на три дня. Тогда и прочтет. Это займет ее, поможет не думать о поездке Арнольда, и ей не придется чувствовать себя виноватой.

Интересно, как сейчас выглядит Эдвард. Она помнит его светловолосым, птицеподобным — с крючковатого носа постреливают глаза, — невероятно тощим — руки как плети, острые локти, гениталии на фоне костлявого таза кажутся больше, чем они есть. Тихий голос, рубленая, нетерпеливая речь, словно он думает, что большая часть того, что ему приходится говорить, — глупости, которые и говорить-то не стоит.

Может, он стал степенным или чванливым? Наверно, прибавил в весе и поседел, если только не облысел. Она гадает, что он подумает о ней. Ей бы хотелось, чтобы он отметил, насколько она стала терпимее, легче, великодушнее и насколько больше она всего знает. Она боится, что его обескуражит разница между двадцатью четырьмя и сорока девятью годами. Очки она поменяла, но при Эдварде она вовсе не носила очков. Она пополнена, грудь увеличилась, впалые щеки округлились, и бледность на них сменилась румянцем. Волосы — при Эдварде длинные, прямые и шелковистые — теперь прибранные, короткие и с сединой. Она сделалась здоровой и крепкой, и Арнольд говорит, что она похожа на скандинавскую лыжницу.

Сейчас, когда она совсем готова к чтению, она задается вопросом, что это за роман. Как будто путешествие неведомо куда. Хуже всего, если роман не удался: это, может быть, задним числом ее оправдает, но создаст неловкость в настоящем. Но даже если он и удался, она все равно рискует: задушевная прогулка по незнакомому сознанию, необходимость раздумывать над символами, более внятными другим, чей ей, иметь дело с замкнутым кругом навязанных ей чужаков, вживаться в чужой обиход. А проводником — Эдвард, из-под власти которого она в свое время с таким трудом освободилась.

Сколько малопривлекательных перспектив: заскучать, оскорбиться, попасть под сентиментальные излияния, отяготиться унынием и мраком. Что занимает Эдварда в сорок девять лет? Наверняка она может сказать лишь, чем этот роман не будет. Если Эдвард не переменился самым коренным образом, книга не будет ни детективом, ни историей бейсболиста, ни вестерном. Не будет она и кровавой историей о мести.

Что остается? Она выяснит. Она приступит в понедельник вечером, назавтра после Рождества, когда Арнольд уедет. Чтение займет три вечера.

Чтение первое

1

Этим вечером Сьюзен Морроу садится читать рукопись, и ее, как пуля, поражает страх. Первое мгновение напряженной сосредоточенности проходит, не оставшись в памяти, и остается неясный испуг. Опасность, угроза, беда — она не знает что. Пытаясь вспомнить, о чем думала, она возвращается мыслями на кухню, к сковородкам и прочей утвари, к посудомоечной машине. Потом — к тому, как задохнулась от страха на диване в гостиной. Дороти, Генри и друг Генри Майкл играют в кабинете на полу в «Монополию». Она отклоняет приглашение поиграть с ними.

Рождественская елка, открытки на камине, игры, наряды, оберточная бумага на диване. Беспорядок. В доме замирает воздушное движение аэропорта О’Хара — Арнольд уже в Нью-Йорке. Не в силах вспомнить, что ее напугало, она старается не думать об этом, кладет ноги на кофейный столик и, дохнув на очки, протирает их.

Беспокойство не оставляет ее, оно неизъяснимо сильно. Поездка Арнольда — если в этом дело — вызывает у нее апокалиптический ужас, но она не находит разумных оснований для этого. Авиакатастрофа? Но авиакатастроф не бывает. Съезд хирургов ничем не грозит. Арнольда будут узнавать в лицо или опознавать по имени на бедже. Он, по обыкновению, будет польщен, обнаружив, как высоко его ставят, и придет в наилучшее расположение духа. От собеседования с Вашингтонским институтом кардиологии худого не будет — если, конечно, ничего не сладится. Если же вдруг сладится, то ее ждет совсем новая жизнь и возможность переехать в Вашингтон, если она пожелает. Он сейчас с коллегами и старой гвардией, с людьми, которым можно доверять. Наверное, она просто устала.

И все же она откладывает Эдварда. Читает другое — газету, передовицы, кроссворд. Рукопись противится ей, или она противится рукописи, не начинает читать, боясь, что книга заставит ее забыть опасность, в чем бы она ни состояла. Рукопись такая тяжелая, такая длинная. Книги всегда поначалу ей сопротивляются, потому что требуют так много времени. Они могут похоронить ее мысли, иной раз навсегда. Она может дочитать другим человеком. В данном случае все хуже, чем обычно, так как возвращение Эдварда из небытия несет с собою новые отвлекающие сюжеты, никак не привязанные к тому, о чем она думает. И он тоже опасен — он разгрузил свой разум, сбросил бомбу, которую в себе носил. Не важно. Если она не вспомнит причину своего волнения, книга его затушует. Тогда она не захочет отрываться от чтения. Она открывает папку, глядит на заглавие — «Ночные животные». Перед нею возникает туннель в домик зоопарка; пройдя по нему, она видит в тусклом сиреневом свете стеклянные вольеры со странными маленькими существами — огромные уши, большие глаза, ночь вместо дня. Ладно, начнем.

Ночные животные 1

Мужчина по имени Тони Гастингс с женой Лорой и дочерью Хелен ехал ночью на восток по федеральной трассе в северной части Пенсильвании. Они направлялись на отдых в свой летний дом в штате Мэн. Ночью они ехали потому, что поздно собрались, а потом еще задержались, меняя в пути колесо. Придумала это Хелен, когда они, пообедав где-то на севере Огайо, сели обратно в машину.

— Давайте не будем искать мотель, — сказала она, — давайте ехать всю ночь.

— Ты серьезно? — спросил Тони Гастингс.

— Ну да, а что?

Это предложение возмутило его чувство порядка, всполошило его привычки. Он был профессор математики и гордился своей правильностью и здравомыслием. Полгода назад он бросил курить, но и после этого иногда держал в зубах трубку ради придаваемой ею солидности. Его первая реакция на предложение была: не дури, но он подавил ее, желая быть хорошим отцом. Он считал себя хорошим отцом, хорошим преподавателем, хорошим мужем. Хорошим человеком. Но при этом ощущал в себе сродство с ковбоями и бейсболистами. На лошадь он никогда не садился, в бейсбол не играл с детства, особенно кряжистым и сильным тоже не был, зато носил черную бороду и считал себя натурой легкой. Он настроился на мысль об отдыхе и приволье ночного шоссе, на это неожиданное развлечение, и окрылился, сбросив гнет ответственности — не надо выискивать место для ночевки, останавливаться у вывесок, подходить к конторкам и спрашивать комнаты, он воодушевился идеей ехать в ночь, махнув на свои привычки рукой.

— Готова будешь в три часа меня сменить?

— Когда скажешь, папочка, когда скажешь.

— Лора, ты что думаешь?

— А у вас силы к утру останутся?

Он знал, что экзотическая ночь сменится жутким днем и он намучается, борясь с неурочным сном и восстанавливая привычный режим, но он был ковбой в отпуске, и момент располагал к безответственности.

— Хорошо, — сказал он. — Поехали.

И вот они ехали — мчались по шоссе в медленно сходивших сумерках, минуя фабричные города, плавно вписываясь на скорости в изгибы дороги, по длинным ее подъемам и спускам, мимо пашен, и закатывающееся позади солнце вспыхивало в окнах ферм среди высоких лугов перед ними. Все трое, упоенные новизной, делились восторгом от красоты пейзажа в этом угасании дня, в этих косых солнечных лучах, подкрасивших и преобразивших желтые поля, зеленые леса и дома изменчивым свечением; асфальт тоже менялся — в зеркале серебряный, по ходу — черный.

В сумерках они остановились заправиться, а когда вернулись на дорогу, папа Тони увидел впереди на обочине автостопщика, по виду бродягу. Он начал разгоняться. Автостопщик держал в руках табличку с надписью: «Отбангорьте».

Дочка Хелен закричала ему в ухо:

— Ему в Бангор, папа. Давай подвезем.

Тони Гастингс прибавил газу. Автостопщик с длинной светлой бородой имел на себе комбинезон без поддевки и хайратник. Он проводил Тони взглядом.

— Ну папа.

Он оглянулся, чтобы убедиться — дорога свободна.

— Ему надо было в Бангор, — сказала она.

— Ты хочешь провести в его обществе двенадцать часов?

— Ты никогда никого не подвозишь.

— Чужие люди, — сказал он; он желал предостеречь Хелен против опасностей этого мира, но все равно получилось занудство.

— Не всем так хорошо живется, как нам, — сказала Хелен. — Тебе не стыдно их бросать?

— Стыдно? Ни капли.

— У нас есть машина. У нас есть место. Нам по пути.

— Ох, Хелен, — сказала Лора. — Не будь ребенком.

— Мои школьные приятели ловят машину до дома. Что бы они делали, если бы все были такие, как ты?

Недолгая тишина. Хелен сказала:

— Этот парень был очень милый. По нему видно.

Тони припомнил бродягу и развеселился:

— Который хотел меня отбангорить?

— Папа!

От наступавшей ночи веяло бесшабашностью, авантюрой, неведомым.

— Он держал табличку, — сказала Хелен. — Это было вежливо, он поступил предупредительно. И у него была гитара. Ты что, не видел гитару?

— Это была не гитара, а автомат, — сказал Тони. — Все бандиты носят автоматы в футлярах для инструментов, чтобы их принимали за музыкантов.

Жена Лора положила ему руку на затылок.

— Он был похож на Иисуса Христа, папа. Ты что, не видел, какое у него благородное лицо?

Лора засмеялась.

— Каждый, кто отпустил бороду, похож на Иисуса Христа, — сказала она.

— Я об этом и говорю, — сказала Хелен. — Если он отпустил бороду, значит, он свой человек.

Лорина рука на его затылке и посередке, меж ними — голова Хелен, приникнувшей с заднего сиденья к переднему.

— Папа?

— Да?

— Это ты неприлично сейчас пошутил?

— Ты о чем?

Ни о чем. Они молча ехали в темноту. Потом дочка Хелен запела костровые песни, мама Лора стала ей подпевать, даже папа Тони, который не пел никогда, добавил басу, и они с музыкой проследовали по грандиозной пустой трассе до штата Пенсильвания, а краски все сгущались и наконец слепились во тьму.

Затем была настоящая ночь и Тони вел в одиночестве, никаких голосов — только шум ветра, заглушавший шум мотора и колес; его жена Лора молча сидела в темноте рядом с ним, а его дочь Хелен скрылась на заднем сиденье. Машин было немного. Редкие огни на встречной мерцали сквозь деревья на разделительной полосе. Иногда, когда полосы расходились, огни шли вверх или вниз. На своей полосе он время от времени видел красные огоньки машин впереди, порой в его зеркале возникали фары и его нагоняла легковушка или грузовик, но потом дорога надолго пустела. Ничего не светилось и по сторонам от дороги — он не видел, что там, но воображал сплошной лес. Он радовался, что защищен от дебрей машиной, и что-то напевал про себя; через час он думал выпить кофе, а пока что наслаждался хорошим самочувствием, бодрый, сосредоточенный — в темной рубке своего корабля со спящими пассажирами. Он радовался, что не взял автостопщика, радовался любви своей жены и веселому нраву своей дочери.

Званием автомобилиста он гордился и на дороге был склонен к фарисейству. Он старался держаться 65 миль в час. На длинном подъеме он увидел две пары задних фар рядом друг с другом, они закрывали оба ряда. Одна машина пыталась обогнать другую, но не могла, и ему пришлось убавить скорость. Он перестроился в левый ряд за обходящей. Пробормотал: «Давай, поехали», — ибо как автомобилисту ему была присуща и невыдержанность. Тут ему пришло в голову, что левая машина не пыталась обогнать другую, а вела с нею беседу — и действительно, обе машины ехали все медленнее.

Черт, уйди с дороги. Одним из его фарисейских правил было никогда не сигналить, но он все же дал один короткий гудок. Машина перед ним вырвалась вперед. Он прибавил скорости, проехал мимо другой и вернулся в правый ряд, чувствуя себя несколько неловко. Самая медленная машина отстала. Машина перед ним, ушедшая было вперед, снова сбавила ход. Он подумал, что ее водитель дожидается второй — продолжить свои игры, и поменял полосу, чтобы проехать, но машина перед ним вильнула влево, и ему пришлось тормозить. Потрясенный, он понял, что водитель собирается играть в игры с ним. Машина еще замедлилась. В зеркале он увидел далекие фары третьей машины. Счел за лучшее не сигналить. Они ехали тридцать миль в час. Он хотел перейти в правый ряд, но передняя машина опять его подрезала.

— Ой-ой-ой, — сказал он.

Лора шевельнулась.

— Неприятности у нас, — сказал он.

Теперь передняя машина ехала чуть быстрее, но все равно медленно. Третья оставалась еще далеко. Он посигналил.

— Не надо, — сказала Лора. — Он этого и хочет.

Он ударил по рулю. Подумал и вздохнул. Сказал:

— Держись, — нажал на газ и ушел влево. На этот раз удалось. Другая машина погудела, и он погнал вперед.

— Дети, — сказала Лора.

— Вот уроды, — проговорила Хелен с заднего сиденья. Он не знал, что она не спит.

— Мы оторвались? — спросил Тони. Другая машина ехала немного позади, и ему стало легче.

— Хелен! — сказала Лора. — Нет!

— Что? — спросил Тони.

— Она показала им палец.

Другой автомобиль был большой старый «бьюик» с помятым левым крылом, темный — синий или черный. Он не посмотрел, кто в ней. Они догоняли. Он поехал быстрее, восемьдесят, но их фары не отдалялись, висели у него на самом хвосте, впритык.

— Тони, — тихо сказала Лора.

— О боже, — сказала Хелен.

Он поддал еще.

— Тони, — сказала Лора.

Они не отставали.

— Пожалуйста, веди нормально, — сказала она. Третья машина была очень далеко, ее фары надолго пропадали на изгибах и появлялись, когда дорога шла прямо.

— Когда-нибудь им надоест.

Он сбавил скорость до прежних шестидесяти пяти; другая машина держалась так близко, что вместо фар он видел в зеркале лишь яркий свет. Машина посигналила и сместилась обходить.

— Пропусти его, — сказала Лора.

Машина поехала рядом, прибавляя ходу, когда он разгонялся, и убавляя, когда убавлял он. В ней было трое парней, разглядеть их как следует он не мог — только одного, на сиденье рядом с водителем; у него была борода, и он ухмылялся.

Он решил ехать ровно шестьдесят пять. По возможности не обращать на них внимания. Парни рывком оказались перед ним и притормозили, вынудив притормозить и его. Когда он попытался объехать их, они рванулись влево и загородили ему дорогу. Он вернулся в правый ряд, и они дали ему поравняться с ними. Они обогнали его и мотнулись между рядами. Потом перешли в правый, вроде как уступая ему, но когда он хотел проехать, они вильнули в его сторону. В приступе ярости он не пустил их; звучное металлическое громыхание, встряска — и он понял, что он их стукнул.

— Вот черт! — сказал он.

Другая машина шарахнулась, словно от боли, и он прошел. «Так им и надо», — сказал он, — сами напросились, но еще он сказал: «Вот черт», — и поехал медленнее, раздумывая, что делать; медленнее поехала и машина за ним.

— Что ты делаешь? — спросила Лора.

— Мы должны остановиться.

— Папа, — сказала Хелен. — Нельзя останавливаться!

— Мы их стукнули, надо остановиться.

— Они нас убьют!

— А они останавливаются?

Он думал покинуть место аварии и гадал, отрезвит ли их происшествие с их машиной, можно ли это допустить.

Потом он услышал Лору. Хотя он и гордился своими добродетелями, за более состоятельными этическими суждениями он обычно обращался к ней, а она говорила:

— Тони, пожалуйста, не останавливайся. — Ее голос был глух и тих, и он запомнил его надолго.

Так что он ехал как ехал.

— Ты можешь свернуть на ближайшем повороте и сообщить в полицию, — сказала она.

— Я видела их номер, — сказала Хелен.

Но другая машина опять его догнала, она ревела слева, бородатый парень высунул руку в окно и то ли махал ему, то ли грозил кулаком, то ли куда-то указывал и кричал, и их машина, выехав вперед, сошла с прямой и потеснила его, намереваясь столкнуть с дороги.

— Господи, — сказала Лора.

— Тарань их! — закричала Хелен. — Не давайся, не давайся!

Деваться ему было некуда; еще удар, несильный, со скрежетом, в левое переднее колесо; он почувствовал, что что-то вышло из строя, по рулю прошла судорога; другая машина придержала его. Его машина трепетала, как смертельно раненная, и он сдался, съехал на обочину, готовясь остановиться. Другая машина остановилась перед ним. Третья, та, что отстала, показалась и пронеслась мимо.

Тони Гастингс начал открывать дверь, но Лора коснулась его руки.

— Не надо, — сказала она. — Сиди в машине.

2

Это конец главы, и Сьюзен Морроу прерывается поразмышлять. Все серьезнее, чем она ожидала, и она испытывает облегчение, радуется уверенности письма, тому, как хорошо Эдвард освоил писательское дело. Она втянулась и тревожится за Тони и его семью, оказавшихся на этом пустынном шоссе перед лицом такой угрозы. Будет ли он в безопасности, если не отопрет дверь? Она сознает: вопрос не в том, что он может сделать, чтобы их обезопасить, а в том, что уготовано ему по сюжету. Тут власть принадлежит Эдварду: все зависит от того, что он придумал.

Ей нравится, что Эдвард относится к Тони с иронией, — это говорит о зрелости, о способности смеяться над собой. Ее осаждают запретные вопросы, например: не Стефани ли с рождественских открыток так нежно положила руку на шею Тони? Не из семейной ли жизни Эдварда взялась Хелен? Она одергивает себя: не путать Тони с Эдвардом, вымысел есть вымысел. И все-таки фамилия Тони заставляет ее задуматься — нарочно ли Эдвард назвал его в честь городка, где они с ним выросли.

Интересно, как Стефани находит Эдварда-писателя. Она помнит, что, когда Эдвард сказал ей о своем желании бросить учебу и писать, у нее было чувство, что он ее предал, но признать это она стыдилась. После развода она прослеживала отказ Эдварда от этой мечты по реляциям своей матери. И, констатируя постепенное превращение Эдварда-поэта в Эдварда-капиталиста, сочла свои сомнения оправданными. От стихов — к спортивной журналистике. От спортивной журналистики — к преподаванию журналистики. От преподавания журналистики — к страхованию. Он был кем был и не был кем не был. Деньги восполнят утрату грез. Стефани, похоже, будет ему во всем опорой. Так Сьюзен предполагала — но, по всей видимости, заблуждалась.

Она прерывается, чтобы устроиться поудобнее. Кладет папку на диван рядом с собою, поднимает глаза на две картины, пытаясь увидеть их заново — абстрактный пляж, коричневые геометрические фигуры. Монопольный торг на полу в кабинете; у друга Генри Майка грубый смех. На сером ковре в гостиной Джефри вздрагивает во сне. Марта подходит к нему, фыркает, запрыгивает на кофейный столик, подвергая опасности фотоаппарат Дороти. Что?

Грозное неопознанное чудовище, возникшее в ее сознании, когда она собралась приняться за чтение. Усыпила его книга или нет? Читай дальше, и все. Абзацы и главы о пустынном ночном шоссе. Она думает о Тони: длинное худое лицо, на нем — крючковатый нос, очки, мешки под грустными глазами. Нет, это Эдвард. Тони носит черную бороду. Она должна помнить про черную бороду.

Ночные животные 2

Передняя дверь старого «бьюика» открылась, и вышел водитель. На руке Тони Гастингса лежала рука его жены Лоры — то ли чтобы сдержать его, то ли чтобы придать ему храбрости. Он ждал. Другие мужчины в машине смотрели на него через окна. Разглядеть их он не мог.

Водитель подошел не спеша, вразвалочку. На нем была расстегнутая донизу бейсбольная куртка, руки в карманах. У него был высокий лоб с глубокими залысинами. Он посмотрел на перед машины Тони и встал у его окна.

— Здорово, — сказал он.

Тони Гастингс закипел от пережитого, но страх был сильнее злости.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Останавливаться положено, когда такое дело.

— Я знаю.

— Почему не остановился?

Тони Гастингс не знал, что ответить. Не остановился он потому, что боялся, но он боялся это признать.

Мужчина наклонился и глянул в машину, на Лору и Хелен позади.

— Ну?

— Что?

— Так почему?

Вблизи мужчина обнаружил большие зубы в маленьком рту со срезанной челюстью. Над маленькими щечками пучились глаза, волосы за лысым лбом были зачесаны наверх. Он что-то жевал; рот у него до конца не закрывался. Слева на его куртке была кудряво вышита стилизованная буква «Y». Тони Гастингс был худой, никаких мускулов, только черная борода и мягкое нервное лицо. Он держал руку на ключе в зажигании. Окно было полуоткрыто, дверь заперта.

Твердым голосом заговорила Лора:

— Мы собирались сообщить в полицию.

— В полицию? Место аварии покидать нельзя. Закон такой. Это преступление.

— Мало ли чего от вас ждать, на пустой дороге, — сказала Лора. Ее голос был громче обычного, и Тони различил в нем знакомую высокую ноту, звучавшую, когда она говорила резко, вызывающе или испуганно.

— Чего-чего?

— Ваше поведение на дороге…

— Эй, Турок! — позвал мужчина. Правые двери другой машины открылись, и вышли двое. Они никуда не торопились.

— Я вас предупреждаю, — сказала Лора.

— Готовься, — шепнула она Тони.

Мужчина положил руки на полуопущенное стекло, просунул голову в машину и осклабился:

— Что ты сказала? Ты меня предупреждаешь?

— Не лезьте к нам.

— Ну как же, мадам, у нас тут авария, сообщить надо.

У двух других был фонарик, и они изучали перед машины Тони — опирались на капот, приседали, скрываясь из виду.

— Ладно, — сказал Тони, думая: ладно, хотите протокол — будет вам протокол. — Обменяемся данными.

— Это какими же данными ты хочешь обменяться?

— Именами, адресами, номерами страховки. — Лора больно ткнула его локтем, сочтя, что называть себя этим гопникам — плохая мысль, но протокол есть протокол, иначе он не умел.

— Во как, номерами страховки? — Мужчина рассмеялся.

— Вы не застрахованы?

— Ха-ха.

— Я сообщу в полицию, — сказал Тони. В своем голосе он услышал слабину.

— Точно, сообщим копам, точно, — сказал мужчина.

— Тогда поехали к копам. Давайте, — сказал Тони.

— Отлично ты придумал, мужик. Как мы, вместе поедем? А если ты от нас свалишь? Это же ты, блядь, виноват.

— Еще разберемся! — сказала Лора.

— Эй, Рэй, — сказал один из мужчин впереди. — У него колесо спустило.

— Да ладно вам, — сказал Тони.

Рэй пошел посмотреть. Двое засмеялись.

— Правда, что ли?

— А как же.

Кто-то пнул колесо, сидевшие в машине почувствовали удар.

— Не верь им, — сказала сзади Хелен.

Все трое подошли к водительскому окну. Один, с черной бородой, был похож на киношного бандита. Другой, круглолицый, был в очках в серебряной оправе.

— Да, командир, — сказал Рэй. — Спустило у тебя правое переднее колесо, точно говорю.

— Как надо спустило, — сказал киношно-бородатый.

— Точно спустило, — сказал Рэй. — Ты его, наверно, убил, когда нас с дороги спихивал.

Кто-то гоготнул.

— Это не я, это вы…

— Молчи, — сказала Лора.

— Не верь им, папа, не верь им, они врут, это уловка.

— Что? — сказал Рэй уже резче. — Ты мне не веришь? Думаешь, я вру? Ну, бля.

Он махнул остальным отход.

— Не спустило у тебя колесо — давай езжай. Заводи и езжай. Поезжай к черту, езжай отсюда. Никто тебя не держит.

Тони колебался. Он понял, что значили вибрация машины и тряска в руле после второго столкновения, когда ему пришлось остановиться. Он откинулся на сиденье и пробормотал:

— Черт возьми!

— Вот что, — сказал Рэй. — Мы тебе его починим. — Он посмотрел по сторонам. — А, ребята?

— Ну так, — сказал один из них.

— Чтобы ты понял, что мы свои люди, мы тебе его починим, тебе ничего делать не придется. А потом мы с тобой вместе поедем к копам и сообщим о нашей аварии.

— Не верь им, — тихо сказала Хелен.

— Инструменты есть, мистер? — спросил бородатый.

— Не выходи из машины, — сказала Хелен.

— Не надо, — сказал Рэй. — Наши возьми. Давайте, начали.

Трое мужчин направились к багажнику своей машины, а Тони с женой и дочерью смотрели, не отпирая дверей, смотрели, а мужчины доставали инструменты, домкрат, монтировку.

— Запаска есть? — спросил мужчина в очках. Вместе со вторым они засмеялись, Рэй нет. — Без запаски колесо не починишь.

Рэй не смеялся. Он не улыбался. Он смотрел в окно и молчал. Потом сказал:

— Ключи от багажника дашь?

— Не надо! — сказала Хелен.

Мужчина посмотрел на нее долго и пристально:

— Ты что о себе думаешь, блядь?

Тони Гастингс вздохнул и открыл дверь.

— Я сам открою.

Он услышал позади стон Хелен:

— Папа.

И мягкий голос Лоры:

— Все хорошо, главное — не волнуйся.

Он вышел, открыл багажник и при свете фонарика, который держал бородатый, вытащил чемоданы и коробки, чтобы добраться до запаски. Он смотрел, как двое ее вынимали; Рэй стоял рядом. Они подставили домкрат под колесо, и бородатый сказал:

— Это, пускай женщины с машины выходят.

— Давай, — сказал Рэй. — Пускай выходят.

— Разве это обязательно? — спросил Тони.

— Выходят пускай. Мы тебе колесо чиним, так что выходят пускай.

Тони заглянул к жене и дочери.

— Все хорошо, — сказал он. — Они просто хотят, чтобы вы вышли, пока они чинят колесо.

И они вышли и встали рядом с Тони у двери машины. Он подумал, что, если эти люди опасны, лучше быть рядом с машиной. Мужчины взялись за работу — подняли машину, стали откручивать спущенное колесо.

— Эй ты, — сказал Рэй. — Подойди.

Тони не двинулся с места, и он подошел сам. Сказал:

— Думаешь, тебе все можно, блядь?

— Что это значит?

— «Что это значит?» Думают, им все можно, блядь?

— Кто?

— Эти, твои бабы, суки твои. И ты. Думаете, вы такие особенные, можете долбануть чужую машину и сбежать к копам, нарушить закон.

— Слушайте, вы там в те еще игры играли.

— Да.

Все время, пока шла работа, мимо на полной скорости проезжали легковушки и грузовики. Тони Гастингс надеялся, что хоть одна машина остановится, он хотел, чтобы между ним и этими дикими людьми, способными неизвестно на что, был кто-нибудь цивилизованный. Один раз какая-то машина замедлила ход, он решил, что она останавливается, шагнул вперед, но что-то схватило его за руку и отдернуло назад. Рэй оказался перед ним, загородил, и машина проехала. Чуть позже он увидел мигающие синие огни приближавшейся полицейской машины. Они едут нам помочь, подумал он и выбежал ей навстречу; машина ехала быстро. Она не притормозила, и он вдруг понял, что она не остановится. Все равно он замахал руками и крикнул, когда она пролетала мимо. Он услышал и крик родных женских голосов — но машина уносилась на ста милях в час, поблескивая на прощание огоньками.

— Вот и все твои копы, — сказал Рэй. — Надо было тебе их остановить.

— Я пытался, — сказал Тони. Сраженный, он думал о чужом бедствии, привлекшем внимание полиции — в отличие от его бедствия, незамеченного в ночи.

Мужчины работали с удовольствием. Они смеялись, и он понял, что один из них прежде работал в автомастерской. Один Рэй не смеялся. Тони Гастингсу не нравилось выжидательное выражение на зауженном, без подбородка, лице Рэя. Этот человек озлоблен, сказал он себе; его же собственная злость уже успела раствориться в странности происходящего. Он подумал: они хотят показать мне, что на самом деле не те, кем выступали поначалу. Они хотят показать мне, что они все-таки порядочные люди. Он надеялся, что все кончилось.

3

Сьюзен Морроу откладывает страницу. В ее жилище возвращается покой — гудит холодильник, негромко переговариваются и смеются за игрой в «Монополию» дети в соседней комнате. Здесь, в этом зеленом анклаве извилистых улочек, все мирно, все тихо. Здесь безопаснее. Она выгибается дугой, потягивается; порыв пойти на кухню за еще одной чашкой кофе. Не поддавайся. Возьми лучше мятную конфету — на столе, под Мартиным хвостом.

Однажды она тоже ехала всю ночь — Сьюзен, Арнольд и дети — на Кейп-Код. Арнольд умнее Тони Гастингса, попал бы он в такую передрягу? Он уважаемый человек, он мог бы сделать этим людям шунтирование за починку колеса — помогло бы это ему? Еще он — мальчишка с широкой улыбкой и светлыми волосами, который двусмысленно шутит и ждет, что будет. Сегодня Арнольд в гостинице — она совсем забыла про это, беспокоясь за воображаемого Тони, — в тропическом бамбуковом баре, в темном подвальном этаже, выпивает с врачебной братией. Не смотри.

Кошка Марта разглядывает ее, тихо недоумевая. Каждый вечер Сьюзен вот так сидит, карауля освещенные плоские белые страницы, как будто там что-то есть, но Марта видит, что там ничего нет. Караулить — это Марта понимает, но что можно караулить у себя на колене и как можно караулить с таким расслабленным видом? Марте самой случается караулить часами, и тогда шевелится только ее хвост, но она всегда караулит что-то: мышь или птицу, настоящую или примстившуюся ей.

Ночные животные 3

Мужчина с треугольным лицом по имени Рэй — рот маловат для подбородка, волосы на полулысой голове зачесаны наверх — стоял, держа руки в карманах, и смотрел, как другие работают. Он притопывал ногой, как в танце. Я должен помнить, что этот человек столкнул меня с дороги, сказал себе Тони Гастингс и помнил. Мужчина все приговаривал «блядь», как под музыку. Притопывал ногой и приговаривал «блядь», глядя то на жену и дочь Тони, стоявших рядом у задней двери машины, словно говорил это им, то на Тони — глядел, приговаривая, на Тони, словно — ему. Напевал так, чтобы было слышно, не громче: блядь, блядь, блядь.

— Чего смотришь? — спросил мужчина.

— Чего вы там добивались, на дороге? — спросил Тони.

Появился грузовик, проехал, шумя. Если мужчина и ответил, Тони его не услышал. Легковушки и грузовики проезжали раз в три-четыре минуты, может, чуть реже. Пока мимо едут машины, с нами ничего не случится, подумал Тони, не представляя, чего именно с ними не случится.

— Ишь ты, — сказал мужчина.

— Что?

— Законопослушный водитель.

— Что?

— Других слов не знаешь, кроме «что»?

— Послушайте…

— Я слушаю.

Пойманный врасплох, он не мог говорить, он не заготовил под свои переживания речи.

— Чего вы там добивались, на дороге? — через некоторое время спросил мужчина.

— Мы просто едем, куда нам надо.

— А куда вам надо?

Тони не сказал.

— А куда вам надо?

— Мы едем в Мэн. Мы просто едем в Мэн.

— Зачем вам в Мэн?

Тони не хотел отвечать.

— Зачем вам в Мэн?

Он чувствовал себя мальчиком перед задирами. Мужчина шагнул к нему:

— Я спросил, зачем вам в Мэн?

Мужчина был так близко, что Тони слышал запах лука и чего-то сладкого и спиртного, они стояли лицом к лицу, и, хотя мужчина был худой, Тони знал, что тот может стереть его в порошок. Он отступил назад, но мужчина придвинулся. Это все разница в возрасте, сказал себе Тони, но не добавил, что не дрался с детства, а тогда — ни разу не победил. Я живу в другом мире, едва не сказал он себе.

Он не хотел говорить, что в Мэне у них летний дом.

Мужчина подался вперед, и Тони пришлось податься назад. Лучше ему меня не трогать, сказал он себе. Мужчина взял Тони за грудки и слегка тряхнул.

— Так зачем вам в Мэн?

Пустите меня, должен был сказать Тони.

— Пустите меня, — сказал он. В его голосе была беззащитность ребенка под пыткой.

В ночи зазвенел голос Хелен:

— Отстань от моего папы!

— Пошла на хер, детка, — сказал мужчина. Он отпустил Тони, хохотнул и направился к женщинам. Перепуганный, дрожащий, силящийся разогреть свою заячью кровь до нужного градуса, Тони пошел за ним.

— Зачем вам в Мэн? Твой папа мне не говорит, так что ты мне скажи, хорошо? Чего там у вас в Мэне?

— А тебе что? — сказала она.

— Да ладно, милая, мы хорошие. Колесо вам чиним. Мне сказать можно. Зачем вам в Мэн?

— В летний дом, — сказала она. — Все? Доволен?

— Твой папа думает, что он лучше меня. Как тебе это?

— Так и есть, — сказала она.

— Твой папа меня боится. Он боится, что я ему просраться дам.

— Ты вшивая жалкая дрянь, — сказала она. — Ты подонок, гад. — Она говорила высоким, громким, исступленным голосом, почти кричала.

Мужчина злобно шагнул к ней. Лора встала у него на пути, и он ее оттолкнул. Он схватил девочку за плечи, прижал к машине, и в ту же секунду Лора накинулась на него — била, царапала, оттаскивала, пока он не развернулся и не толкнул ее, свалив с ног. Прошипел: «Сука!» Как-то встрял Тони, к которому пришли силы, но мужчина махнул рукой, как ломом, и отбросил его. Как от удара ломом, засаднил его нос. Мужчина посмотрел на них троих и сказал:

— Смотрите, сукины дети, нечего со мной так говорить.

Мужчины при колесе глядели, прервав работу. Когда Тони Гастингс увидел, как его жена Лора упала, когда услышал, как она вскрикнула от потрясения и боли своим самым своим голосом, который он так хорошо знал, и увидел, как она — в дорожных слаксах и темном свитере — садится, и смотрел, как она с трудом встает на ноги, то подумал: плохо, плохи дела, — словно объявили о начале войны. Как будто до сих пор, за всю его счастливую жизнь, с ним никогда не случалось ничего действительно плохого. Он вспомнил, как подумал, когда его заячья кровь ударила ему в голову, он бросился на мужчину и тот отшвырнул его кулаком, как ломом: это не юнец-задира. Тут бьют по-настоящему.

Мужчина посмотрел на него недовольно.

— Боже ты мой, мы же вам колесо чиним, блядь, — сказал он. Он отошел к остальным. Они уже заканчивали — затягивали болты. — А как сделаем, скажем копам про эту аварию, которую вы устроили.

— Нам надо будет найти телефон, — сказал Тони.

— Правда? Ты хоть один телефон тут видишь?

— Какой впереди ближайший город?

Двое надели колпак. Они откатили спущенное колесо к машине Тони и положили его вместе с домкратом в багажник.

— Зачем тебе город?

— Сообщить в полицию.

— Ага, — сказал мужчина. — И как ты собираешься это сделать?

— Поедем в участок.

— Уедем с места аварии?

— А вы как хотите, — дожидаться, пока опять поедет полицейская машина?

Одна из-за тебя уже проехала, припомнил он.

— Папа, — сказала Хелен, — у дороги есть телефоны. Аварийные, я видела.

Он вспомнил: да.

— Не работают они, — сказал Рэй.

— Они только для аварийки, — сказал мужчина в очках. Бородатый ухмылялся.

— В Бэйли надо ехать, иначе никак, — сказал Рэй. — С этих телефонов копов все равно не вызовешь.

— Ладно, — сказал Тони решительно. — Поедем в Бэйли и там сообщим.

— И как ты предлагаешь туда добираться?

— На наших машинах.

— Да? На какой?

— На обеих.

— Не, мистер. Ты меня не разводи, блядь.

— В чем дело?

— Откуда я знаю — вдруг ты умотаешь, а я на бобах останусь?

— Вы думаете, что мы не поедем в полицию?

— Откуда я знаю, что поедете?

— Не беспокойтесь. Я намерен сообщить об этом.

— Ты даже не знаешь, где Бэйли.

— Показывайте дорогу, мы поедем за вами.

— Ха! — Мужчина посмеялся. Потом вроде бы задумался, глядя в ночной лес, будто у него явилась мысль. Он подумал еще, и на секунду показалось, что он забыл всех вокруг, замечтавшись о чем-то своем. Он сумасшедший, подумал Тони; это прозвучало новостью. Потом мужчина вернулся. — А если ты отвалишь и где-нибудь там развернешься?

— У вас хорошо получается не давать другим оторваться, — сказал Тони. Мужчина посмеялся снова. — Ладно, мы поедем первыми, а вы — за нами. Так у нас не очень-то получится от вас сбежать.

Теперь улыбались все трое, словно все это говорилось в шутку, и даже Тони слегка улыбнулся.

— Хер тебе, — сказал мужчина. — Ты поедешь в моей машине.

— Что?

— Ты поедешь с нами.

— Нет уж.

— Твою машину может повести Лу. Он законопослушный гражданин. Он будет с ней осторожен.

Стон Хелен:

— Нет.

— Так не пойдет, — сказал Тони.

— Почему это?

— Хотя бы потому, что я не оставлю вам свою машину.

Мужчина притворился удивленным:

— Не оставишь? Что, думаешь, угоним? — Потом сказал: — Хорошо. Ты езжай в своей, а девочка поедет с нами.

Тревожный выкрик Хелен. Она пошла к машине, но мужчина ее не пустил.

— Нет, не поедет, — сказал Тони.

— Поедет-поедет, — сказал мужчина. — Ты же поедешь с нами, сладкая? — Он взялся за ее клетчатую рубашку повыше груди, и они немного потягались друг с другом.

— Тони, — сказала Лора. Она смотрела на него, а мужчина — на них обоих. Потом она закричала: — Не трогай ее!

— Перестаньте, — сказал Тони, борясь с дрожью в голосе.

— Ей нравится, — сказал мужчина.

— Не нравится! — сказала она.

— Да нравится, сладкая, ты просто не понимаешь.

— Тони, — негромко повторила Лора. Он напряг мускулы, сжал кулаки и шагнул к мужчине, но бородатый удержал его за руку. Он попытался освободиться. Мужчина по имени Рэй заметил это и повернулся к Тони, оставив девочку. Та вырвалась и побежала вперед по дороге.

— Хелен! — позвал Тони.

— Кто у вас в семье главный? — спросил Рэй.

Не твое дело, подумал он, но ничего не сказал. Он смотрел, как его дочь бежит по обочине шоссе.

— Хелен, Хелен!

Рэй скалился громоздкими зубами, не помещавшимися во рту. Ярдах в пятидесяти от них она села на камень у самой обочины. Он видел, что она плачет. Ненадолго сделалось тихо.

Рэй кивком дал сигнал остальным, они отошли к его машине и устроили совет. Тони ощущал ночь, холод и горную ясность звезд. За его спиной земля сходила в черный лес — он не видел в нем ни зги. Встречную полосу скрывали деревья; дорога там шла на подъем. Проезжая по ней, машины обдавали деревья белым светом, и среди ветвей как будто мелькали призраки. Держа совет, мужчины оживились, махали руками, смеялись, а Хелен сидела на камне у дороги, обхватив голову руками.

Появилась машина. Когда она приблизилась, Хелен вышла на дорогу и бешено замахала. Машина прибавила скорости и проехала мимо.

Тогда Лора обратилась к Тони.

— Давай, — сказала она, — подберем ее по пути. — Она села в машину. Но, пойдя к водительской двери, Тони увидел, что Хелен возвращается, а трое мужчин стоят между ней и машиной.

В руках она держала палку.

Приближалась еще одна машина. Хелен уже подходила к машине троицы, и, когда фары оказались совсем близко, выбежала на середину дороги, размахивая над головой руками и палкой. Машина затормозила. Это был грузовичок-пикап; он остановился в двух шагах перед нею. Водитель перегнулся через сиденье и выглянул в правое окно.

— Убиться хочешь, что ли? — спросил он.

Это был старик в бейсболке. К нему подошли все кроме Лоры, которая осталась в машине.

— Эти парни… — сказала Хелен.

— Все путем, — сказал Рэй. — Она чуток не в себе.

— Не путем, спросите папу.

— А? — сказал старик.

— Нам нужна помощь, — сказал Тони.

— Чего говоришь?

— Колесо спустило, — сказал Рэй. — Мы им его починили. — Он кивал и улыбался, у него были зубы грызуна. — Все схвачено.

— А? — сказал старик. — Она убиться захотела?

Рэй завопил:

— Все путем! Все схвачено!

Тони выступил вперед.

— Простите… — сказал он.

Он услышал крик Хелен:

— Помогите, пожалуйста!

Старик посмотрел на Рэя, тот смеялся и махал монтировкой.

— Чего говоришь? — Старик оттопырил рукой ухо.

— Все в порядке, — громко сказал Рэй.

— Нет, нет! — вскрикнул Тони. Кто-то тянул его за руку назад. Старик посмотрел на них всех. Лицо у него было растерянное и несчастное, но, возможно, оно у него всегда было такое. В замешательстве он посмотрел на рэеву монтировку.

— Значит, все в порядке, — сказал он вдруг. Голос у него был сердитый; он отодвинулся от окна, включил сцепление пикапа и отъехал.

За своей спиной Тони услышал крик Хелен:

— Бога ради, мистер!

— Что ты, милая? — сказал Рэй. — Не нужен тебе такой — глухой да старый.

Стремительное движение — Хелен метнулась мимо дернувшихся мужчин к машине, на заднее сиденье, и захлопнула за собою дверь. Снова сделалось тихо, Рэй держал Тони за локоть, некрепко, Лора и Хелен ждали его в машине.

— Ладно, — наконец сказал Рэй. — Поедем на обеих машинах.

Наконец облегчение — от того, что страшный сон закончился, наскучив исчерпавшей себя игрой, они, верно, поняли, что больше им делать нечего. Он понимал, что в полицию они не поедут, но ему было все равно, он был рад просто от них отделаться.

Только Рэй держал его за локоть. Он двинулся вперед и почувствовал, как хватка усилилась, не пустила его.

— Тебе не туда, — сказал Рэй.

— Что?

Теперь — настоящий страх, поражающий гром первого ядерного предупреждения во время войны.

— Разделимся, — сказал Рэй. — Ты поедешь в моей машине.

— Нет уж.

Он увидел, что происходит у его машины: мужчина в очках подбежал к водительской двери и открыл ее, прежде чем Лора, слишком поздно понявшая, в чем дело, смогла дотянуться с соседнего сиденья и ее запереть; мужчина держал дверь открытой, заклинив ее поставленной в машину ногой, а Рэй говорил:

— Никуда не денешься.

— Я не оставлю свою семью.

— Я сказал, мистер, никуда не денешься.

Итак, теперь принуждение творилось открыто. Товарищи Рэя, один — с ногой в двери машины Тони, смотрели на Рэя в ожидании решения или приказа. Тот немного подумал. Он отпустил Тони и сказал:

— Поедешь с Лу.

Рэй пошел к машине Тони, Тони пошел было за ним, но бородатый дотронулся до него.

— Не стоит, — сказал он. Он что-то держал в руке, Тони не видел что. Тони стряхнул его руку и пошел за Рэем. Он увидел, как человек с ногой в машине тянется отпереть заднюю дверь и Хелен, сидящая возле нее, пытается ему помешать. Он увидел борьбу: Хелен пыталась укусить мужчину в очках за руку, тот отпер дверь и оказался внутри. Он побежал за Рэем, думая: я ударю его в спину, я собью его с ног и сяду в машину, но что-то тяжелое ахнуло его по голеням, он прянул вперед и упал, ссаднил руки и колени об асфальт, ушиб подбородок; он поднял взгляд и увидел, как Рэй садится за руль.

Со свирепым ревом машина завелась, взвизгнули колеса — она отвернула с обочины и понеслась прочь. Он увидел охваченные ужасом лица жены и дочери, обращенные к нему из пронесшейся мимо машины, он услышал стремительное диминуэндо скоростного гула, с которым машина удалялась вперед по дороге; маленькие задние огоньки мельчали и сходились, пока не исчезли.

Потом несколько мгновений были лишь тишина леса и какой-то далекий шум грузовика, почти неотделимый от тишины. Тони глядел на невидимую дорогу, где пропало все, что он любил, и старался найти способ не признавать того, о чем сказал ему внутренний голос.

Бородатый, которого звали Лу, смотрел на него сверху. В руке он держал монтировку.

— Давай, — сказал он. — Садись-ка в машину.

4

Сьюзен потрясена. Они похитили семью Тони, — она же, беспомощная, знала, что так и будет. Она противится этому, она не должна была этого допустить. Они должны были сесть в машину, когда Хелен убежала вперед по дороге, отъехать прежде, чем мужчины что-нибудь предпримут, подобрать ее по пути. Они сбили его с ног, подсекли его. Они насели на него так же, как Эдвард наседает на нее. Она смотрит, как машина Тони с бесценным грузом пропадает из виду, и делит с ним его стыд и ужас.

Она опомнилась в теплой маленькой гостиной, в соседней комнате идет игра, придорожные дебри далеко. Она ощущает брешь, кого-то не хватает. Не Арнольда, она знает, где он. Рози, дитя мое, Рози, где она? Холодный вечер пронзает ей сердце сосулькой паники: почему ее здесь нет? Но Сьюзен Морроу знает, где Рози, она сегодня ночует у Кэрол. Так что дело не в ней. И не в Арнольде с его бамбуковым баром. Где он отдыхает (без Мэрилин Линвуд) с доктором Дружищем, доктором Светилом, доктором Новичкам и доктором Стажером после дня докладов и обсуждений.

Ей хочется знать, случаются ли такие кошмарные вещи в жизни. Она слышит ответ Эдварда: в газетах об этом пишут каждый день. У ее дорогого бывшего на нас планы. Планы Эдварда ужасают ее, но она не боится.

Ночные животные 4

— Ты веди, — сказал мужчина по имени Лу.

— Да, ты.

Непривычность чужой машины, раненый метал визжащей двери, водительское сиденье с драной спинкой, педали слишком близко. Мужчина дал ему ключ. Тони Гастингса била дрожь, обезумев от спешки, он стал нашаривать зажигание.

— Справа, — сказал Лу.

Машина не заводилась, наконец он включил сцепление — он давно не ездил с ручной передачей, — и машина заглохла.

Лу, мужчина с черной бородой, сидел рядом с ним и ничего не говорил. Когда Тони наконец стронулся с места, он поехал как мог быстро, сил у этой машины, трещавшей и стенавшей на ветру, было достаточно, но им владело отчаяние, потому что он понимал: чтобы настигнуть задние огни другой машины с ее форой, одной только скорости мало.

Светящийся зеленый указатель съезда с шоссе, Он замедлил ход. Следующий указатель направлял на Бэр-Вэлли и Грант-Сентер.

— Этот съезд? — спросил он.

— Не знаю, наверно.

— На Бэйли сюда? Почему на указателе не сказано «Бэйли»?

— А чего тебе Бэйли?

— Мы разве не туда едем? Мы разве не там сообщим?

— Ну да, точно, — сказал Лу.

— Так что, сюда? — Они доехали до съезда и почти остановились.

— Да, наверно.

Знак «Стоп».

— Налево или направо?

Дорога была узкая. Темная заправка и сливающиеся с лесом черные поля. Мужчина решил не сразу.

— Давай направо, — сказал он.

— Я думал, Бэйли — ближайший город, — сказал Тони. — Почему на указателях Бэр-Вэлли и Грант-Сентер, а не Бэйли?

— Странно, а? — сказал мужчина.

Дорога была узкая, она вилась по полям и рощицам, вверх и вниз по холмам, мимо редких темных ферм. Тони ехал как мог быстро, резко тормозя на неожиданных изгибах, — гнался за машиной, которой не видел, а разрыв между ними рос, счет шел на мили и еще мили. За все время им не встретилось ни одной машины. Они подъехали к знаку ограничения скорости, указателю «Каспер» и маленькому поселку, где все было темно и закрыто.

— Вот телефон, — сказал он.

— Да, — сказал Лу.

Он поехал медленнее.

— Слушайте, — сказал он. — Где этот чертов Бэйли?

— Едь давай, — сказал мужчина.

Перекресток, дорога пошире, указатель на Уайт-Крик, ряд автомастерских, придорожных закусочных, магазинчиков, все закрыто.

— Налево, — сказал Лу, и они проехали и этот поселок.

Прямая дорога, потом развилка, одна дорога уходила вниз, они поехали по другой — снова вверх по холмам и лесу.

— Вон церковь, — пробормотал Лу.

— Что? — На прогалине была маленькая церковь с маленьким белым шпилем. К дороге с обеих сторон подступал лес. Там, где дорога заворачивала, стояла светлая машина. Она была похожа на его машину, потом он уверился, что это, ей-богу, она. — Это моя машина! — сказал он и остановился за нею.

— Не останавливайся на этом чертовом повороте.

— Это моя машина.

Как бы то ни было, в ней никто не сидел. В лес шла тропка, поднимавшаяся к трейлеру в деревьях; одно его окошко тускло светилось.

— Не твоя это машина, — сказал мужчина.

Тони Гастингс попытался сдать назад, чтобы посмотреть на номер, но затруднился с задним ходом.

— Не возвращайся на поворот, черт!

Тони подумал: я не встретил ни единой машины с тех пор, как съехал с шоссе.

— Не твоя это машина. У твоей машины четыре двери.

— А у этой нет?

— Ты совсем, что ли? Не видишь?

Приглядываясь, пытаясь рассмотреть машину за человеком, сидевшим справа от него, который говорил ему, что у этой машины не четыре двери, и предлагал ему посмотреть самому, он осознал, что паника туманит его разум и, возможно, зрение, и поехал дальше.

Извилистая дорога ведет через лес чуть вверх, потом спускается к Т-образному перекрестку. Они повернули направо и опять поехали в гору. Мужчина спросил:

— С чего ты взял, что это была твоя машина?

— Похожа.

— Без никого. Что думаешь, они там на гулянку пошли в этот трейлер?

— Я не знаю, что думать.

— Чего, страшно, мистер?

— Мне хотелось бы знать, куда мы едем.

— Чего, боишься, мои кореша чего-то мутят?

— Мне хотелось бы знать, где Бэйли.

— Знаешь, мой кореш Рэй — его лучше не злить.

— О чем вы говорите?

— Вот тут, притормози вот тут.

Прямая дорога, по сторонам — лес и глубокие канавы.

— Смотри, тут повернуть надо.

— О чем вы говорите, тут ничего нет.

— Вот тут вот, поворачивай тут.

Грязная дорога без указателя, не дорога даже, а дорожка, направо в лес. Тони Гастингс остановил машину.

— Что происходит? — спросил он.

— Поворачивай сюда, я сказал.

— Идите к черту, я туда не поеду.

— Слушай, мистер. Никто так не ненавидит насилие, как я.

Бородатый мужчина непринужденно развалился на пассажирском сиденье, закинув руку на спинку, и смотрел на Тони.

— Ты хочешь увидеть жену с ребенком?

Дорога — дорожка — скоро превратилась в узкий проселок с травяной бороздкой посередине. Она змеилась лесом среди больших деревьев и валунов, и машина тряслась и дребезжала по камням и колдобинам. Я никогда не был в похожем положении сказал себе Тони, ничего такого скверного никогда и близко не было. У него возникло слабое воспоминание о том, что такое набег больших соседских мальчишек, — воспоминание это он создал для того, чтобы убедиться: сейчас все совсем иначе, ничего подобного за всю его цивилизованную жизнь не случалось.

— Чего вы от нас хотите? — спросил он.

Фары осветили стволы деревьев, прошлись по ним полукругом — машина поворачивала. Мужчина ничего не сказал.

Тони спросил снова:

— Чего вы от нас хотите?

— Черт, мистер. Я не знаю. Рэя спроси.

— Рэя здесь нет.

— Это точно. — Мужчина хохотнул. — Ну, мистер, вот что. Я ни хера не знаю, чего мы хотим. Сказал же — это Рэй решает.

— Это Рэй вам сказал завезти меня на эту дорогу?

Мужчина не ответил.

— Рэй — веселый парень, — сказал он. — Его уважать надо.

— Вы его уважаете? За что?

— За то, что кишка у него не тонка. Надо ему чего сделать — он сделает.

— Знаете что? — сказал Тони. — Я его не уважаю. Я его вот ни на столечко не уважаю. — Он подумал, оценит ли человек с бородой его кишку после этих слов.

— Не волнуйся. Он от тебя этого и не хочет.

— И правильно делает.

Он увидел в листве лису с цветными ювелирными глазами — попавшись на секунду в поток света, она повернулась и исчезла.

— Вряд ли тебе надо волноваться за жену с ребенком.

— О чем вы говорите? — Этой ночью отовсюду накатывало смятение. — Почему я должен волноваться?

— Тебе не страшно?

— Конечно страшно. Мне черт знает как страшно.

— Да уж понимаю.

— Что он с ними делает? Чего он хочет?

— Чтоб я знал! Он любит посмотреть, чего он может. Говорю же, нечего тебе волноваться.

— Вы хотите сказать, что это игра. Большой розыгрыш.

— Это не совсем игра. Я бы так не сказал.

— А что тогда?

— Черт, мистер, ты меня не спрашивай, что он придумал. Это всегда разное. Всегда что-то новое.

— Тогда почему вы говорите, что мне нечего волноваться?

— Он еще ни разу никого не убивал, я об этом. По крайней мере, я не знаю, чтоб убивал.

Это заверение потрясло Тони.

— Убивал! Вы говорите об убийстве?

— Я сказал, что он не убивал, — сказал Лу. Говорил он очень тихо. — Если б ты меня слушал, услышал бы что я говорил.

Они выехали к полянке, где колея пропадала в траве.

— Ну надо же, — сказал Лу. — Кажется, дорога вся вышла.

Тони остановил машину.

— Не видать их, — сказал Лу. — Неужели я ошибся. Тебе, наверно, лучше выйти.

— Выйти? Зачем?

— Тебе пора выходить. Ясно?

— Давайте вы скажете зачем?

— У нас и так уже проблем хватает. Делай, что говорю, и все, лады?

Когда вас грабят на улице, мудрость заключается в том, чтобы не сопротивляться, отдать бумажник, не ерепениться под дулом пистолета. Тони Гастингс размышлял над обратной мудростью: когда непротивление становится самоубийством и терпимость — попустительством? Где в событиях наиближайшего прошлого был миг, когда он мог овладеть преимуществом, и может ли этот миг еще настать?

Двое мужчин на передних сиденьях машины: один, справа, велит другому, за рулем, выйти, тот не хочет. Тот, что за рулем, разменял пятый десяток, интеллигентной наружности, кабинетного склада, его уму открыто многое, но он не дрался с детства и не припомнит, чтобы хоть раз побеждал. Другой мужчина носит черную бороду, на нем джинсы, и он кажется уверенным в себе. Кабинетный мужчина не вооружен ничем, кроме авторучки и очков для чтения. Бородатый оружия тоже не предъявил, но, похоже, знает, что он в состоянии добиться своего. Вопрос: как поступить кабинетному мужчине, чтобы его не выкинули из машины?

— Я просто тебе говорю, что делать, и тогда будет без никакого насилия.

— Каким насилием вы мне угрожаете?

Бородатый вышел из машины справа. Он обогнул машину сзади и подошел к водительской двери. Те секунды, которые у него это заняло, Тони Гастингс восхищался его убежденностью в том, что Тони не уедет или его не собьет. Трогайся и езжай — его рука была на рычаге переключения передач, мотор работал. Само собою, на полянке придется разворачиваться. Металлический взвизг, дверь распахнулась — у его локтя стоял Лу.

— Пошел! — сказал он.

Тони посмотрел на него:

— Я тут не останусь.

Было еще не поздно — если действовать внезапно. Мужчина взял его за руку бульдожьей хваткой, Тони включил сцепление и хотел переключить скорость но мужчина рванул, и Тони задом выпал из машины на землю.

— Гляди убьешься, — сказал мужчина. Он сел в машину, захлопнул дверь, дернул машину вперед, быстро сделал пару поворотов и утрясся по дорожке по которой они приехали. Стоя в траве, Тони смотрел как прыгали, вспыхивая среди ветвей, кляксы света — даже когда машины и след простыл; потом он остался один в покое и первозданной темноте ночи.

Она откладывает рукопись. Ну и дела, все хуже и хуже. Тони Гастингсом она возмущена, с другой стороны — что бы она сделала на его месте? Она бы на нем не оказалась, говорит она.

Она думает встать. Сделать что-нибудь перед следующей душераздирающей главой. Но ей не хочется двигаться. Не отвлекайся, посмотрим, что дальше.

Что станется с человеком, которого только что бросили в лесу и чья жена, дочь и машина попали в руки бандитов? Нельзя ничего сказать, не зная этих бандитов, не зная, чего они хотят. Но тут — вымысел, что меняет постановку вопроса. Это путь куда-то, проложенный Эдвардом. Вопрос перед Сьюзен — хочу ли я этим путем идти? Как она может иначе? Она попалась, совсем как Тони.

На монопольном полу кто-то пукнул. Друг Генри Майк хрюкает, хе-хе, Сьюзен заглядывает к ним — посмотреть. Видит со спины своего любимого сына Генри, его широкий толстый зад, слишком толстый, бедный мальчик. Ее золотоволосая Дороти, годом старше, шлепает его по руке.

Ничего не в порядке, все наперекосяк. Схожу-ка я в туалет, говорит Сьюзен. Что бы ей ни пришлось потом говорить Эдварду, она, во всяком случае, сможет сказать, что ее зацепило.

5

Этот перебой в чтении — умышленный: ей не очень-то надо в туалет. Она спускается по лестнице из темноты. В коридоре наверху нет света, нужна стремянка из подвала. Не сегодня. Поперек комнаты лежит на спине Генри, выбывший из игры, чешет, задрав свитер, живот, а Майк со злодейским смехом движет свою фишку по доске.

Генри припевает:

— Какая разница, какая рааазница?

— Не нуди, — говорит Дороти.

Марта улеглась на рукопись, упирается, когда Сьюзен пытается ее подвинуть. Сьюзен вспоминает дивный отрезок летнего шоссе — дорога нисходит с холма в долину с фермами и отлого вздымается к лесной гряде. Она любит эту диковатую природу, любит лесистые кряжи, длинные долины, блаженные подкрепления в маленьких уютных закусочных у дороги, особенно после долгого изнурительного, дня езды по плоским Индиане и Огайо. Тут она отдыхает душой. Она вспоминает пение в машине — Дороти, Генри и Рози сидят сзади, Джефри перебирается с колен на колени, Марта где-то в ногах. «Где ты, где ты, лагерь мой?»

Сгони Марту; та обиженно встряхивается и припускается на кухню. Сьюзен вспоминает: озеро, сверкающая утренним светом паутина под склонившимся к воде деревом, Арнольд и Генри бредут к плоту, вода Арнольду по самую шею, у него красные веснушчатые, мягкие, пухлые плечи, он поддерживает Генри обеими руками под живот, и мальчик закидывает голову, как гагара, а Дороти плавает под водой в двадцати футах от них.

Она вспоминает лесной домик Эдварда времен его раннего писательства. Пастельные впечатления. Короткие исповедальные стихи сплошь из умолчаний. Ностальгические зарисовки, утрата и печаль. Смерти отца. Сцены в населенной призраками заводи. Меланхолический секс в пасторальном лесу. Непросто было читать Эдварда в ту пору.

Это — другой разговор. Она, Сьюзен, признаёт: она в плену, во власти Эдварда, хочет она того или нет. Следуя за Тони его страшной дорогой, она понимает, что видит то, что хочет показать ей Эдвард, чувствует то же, что и он, — и ничего от оставшихся в ее памяти обид, Эдвардом причиненных. Эдварду, зажатому и нервному, капризному и сварливому, еще предстоит появиться в этом пустынном пенсильванском пейзаже, где она и Тони смотрят вместе с ним в лицо натуральному кошмару, творимому этими ужасными людьми (которых он придумал). Ссориться с ним пока что нет оснований, и она ему за это благодарна.

Ночные животные 5

Тони Гастингс долго стоял на месте, глядя вслед машине; стемнело уже окончательно. Тьма была кромешная, он напрягал глаза, кое-как различая тени, но ничего не видел, он будто ослеп. Боже мой, сказал он, они уехали без меня. Что же это за шутка?

Теперь в ночном лесу было тихо, он не слышал ни звука. Вскоре слегка прояснело, не сильно, но все же, — стало хотя бы яснее, чем до этого. Он стоял на прогалинке среди деревьев, видел над головой небо. Он увидел несколько звезд, немного, неярких, — не то, что должно быть в горах. Он отличал верхушки деревьев от неба, но внизу по-прежнему был непроницаемый мрак, занавес вокруг арены.

Не думают же они, что я без фонарика отсюда выберусь, сказал он. Хороша шутка.

Тишина начала расслаиваться. Он различил далекое движение, не звук, но копию звука, и опознал грузовики на шоссе в милях от него. Он не понимал, где звучит слабое посвистывание — в траве с насекомыми или у него в ушах. На завесе вокруг арены проступили очертания. Он увидел стволы деревьев и промежутки между ними. Он рассмотрел черную дыру, в которую канула машина. Он рассмотрел дорогу.

Чего ты ждешь, спросил он. Глупо было думать, что они вернутся. Он, собственно, так и не думал. Задача была ясна: его бросили в чаще — шалость в духе студентов-второкурсников, — и ему придется выбираться самому. Доехали за ночь до Мэна, называется.

Вопрос был только в том, найдет ли он в темноте, куда идти. Нет, вопрос был не только в этом. Поскольку теперь он видел, он двинулся в лес к дороге. Он подавил порыв побежать — слишком далеко. Выровнял шаг, пошел спокойно.

Дорога пересекла деревянным мостком узкий ручей и продолжалась, петляя в деревьях, виляя туда-сюда, вверх-вниз по холмам, через чащобы и открытые сосновые рощи. Лора и Хелен ждут его в полицейском участке в Бэйли, где бы это ни было. Тревожась за него, брошенные им на произвол судьбы. Эта мысль привела его в исступление. Как их оповестить? Я цел, я иду, я в лесу, вам лучше поспать, потому что путь неблизкий. Рано или поздно кого-нибудь отправят его искать, но пройдут часы, прежде чем там поймут, что это нужно сделать, и никто не сообразит искать на этой неприметной дорожке.

Никто за мной не придет, сказал он. Я иду, я иду. Если он сядет и будет ждать, он никогда не выберется. Точно самая его жизнь зависела от этого пути через лес.

Он брел вперед, пытаясь держать шаг. Держать шаг было трудно, дорога была ухабистая и невидная в темноте, он спотыкался о камни, попадал ногами в ямки и рытвины, иногда деревья сдвигались так, что тропа почти пропадала. Он совсем не помнил, как они ехали. Сбившись с дороги, он попал в лабиринт, понял, что сбился, по какой-то поросли под ногами, на ощупь нашел дорогу и так же держался ее, осторожно пробуя ногами края дороги и выставив руки для защиты глаз. Было бы проще тоже поспать, дождаться дня. Но ему пока что нужно было выйти из леса, а потом будет новое «пока что», а Лора и Хелен все ждут.

Оскорбленный и сверх всякой меры униженный. Гнев сосредоточился в его кулаках, выровнял его шаг, бросил вызов слепоте его ступней, пальцев и пяток. Он составил опись идиотских выходок разбойных подонков, которые всерьез гоняют на слабо по шоссе, хватают университетского профессора и бросают в лесу. Которым кажется, что это весело. По-мужски. Круто.

Тони Гастингс был оскорблен, но униженным быть отказывался. Меня зовут Тони Гастингс, сказал он. Я преподаю математику в университете. На той неделе я поставил троим студентам «неуд» за курс. Пятнадцать других я осчастливил оценкой «отл.». У меня есть ученая степень. На Рэя, Лу и Турка найдется управа: закон. Видит бог, я мирный человек, я не люблю конфликтов. Закон законом, но, если что, я им сам покажу, этим парням, которые играют на дороге в пиратов.

Возмущение спасло его от слез. Это из детства, когда большие мальчики сдергивали с него шапку, толкали его в ручей и убегали, пока он вылезал. Он им покажет.

Отяжелевшими ногами он, спотыкаясь, преодолевает новые мили, которые пролегли между ним и его целью. Время держит его в тисках и дает ему в долг часы из тайного запаса. Если утро настанет прежде, чем он выйдет, если он ляжет и закроет глаза…

А если они решат, что больше ждать не могут? А если подумают, что он сбежал? Он должен оповестить их, пока они еще там.

Соберись, друг. Говори с ним, успокой его. Кроме того, что ты сейчас делаешь, ты ничего сделать не можешь. Они дождутся. Пусть твоя надежда даст им поспать сладким сном, пока ты выбредаешь отсюда.

Выбредаешь куда? Что за полицейский участок? Над этим вопросом, сказал он себе, ты думал не слишком серьезно. Зная наверняка, что ни в каком участке они его не ждут. Зная это с самого начала, но отводя мысли к другим вещам. Теперь пошли доводы. Они не повезут Лору с Хелен в участок по той же причине, по которой оставили тебя в лесу. Они оставили тебя в лесу, потому что не собирались везти Лору с Хелен в участок. Тони Гастингс знал это с самого начала, но понял лишь сейчас; в его вены впрыснулась ртуть, все схватило холодом, и гнев превратился в ужас. Ведь если они не собирались везти Лору с Хелен в участок, то куда же они собирались их везти?

Соберись, друг, сказал он. Кроме того, что ты сейчас делаешь, делать нечего.

Спустя несколько секунд он увидел в деревьях впереди лучи белого света, они поднимались и исчезали, словно кто-то размахивал фонариком. Потом услышал машину — она скулила на буграх и поворотах дороги. Да, машину, они возвращались. Затянувшаяся глупая шутка кончилась, они возвращались — он так и знал, надо было только запастись спокойствием, — и весь его гнев и весь ужас растаяли в облегчении. Слава богу, сказал он.

Близившийся поток белого света, от которого по лесу играли немыслимые тени ветвей и кустов, вдруг стянулся в бешеный белый глаз, показавшийся на одно мгновение и пропавший — мгновение это молнией озарило весь лес вокруг, деревья, кусты, валуны и Тони Гастингса тоже и заодно высветило в его сознании команду: прячься!

Он побежал к дереву, которое увидел при вспышке, со всех ног, — успеть, прежде чем фары возникнут снова, — потом кинулся по открытому месту к валуну неподалеку, пока струя света дергалась за подвернувшимся ей каменистым гребнем. Затем на миг весь лес озарился снова, но лишь на миг: тут же стало темным-темно — он услышал, как машина встала, фары погасли. Они меня видели, сказал он.

Он стоял за валуном, внутри у него бился испуг. Видели, когда посветили сюда в первый раз, и теперь ждут, чтобы я показался. Я боялся не зря.

— Эй, мистер! — Голос был близко, отдавался от деревьев. — Тебя жена зовет.

Он не шевелился. Подумал: правда или нет? Должно быть, правда — если она не там, то где?

— Мистер? Тебя жена зовет.

Музыка, заманивающая в ловушку.

— Мистер?

— Твою мать!

Включились фары, лесная земля осветилась, как съемочная площадка; он был скрыт валуном и его тенью. Машина завелась и вот уже ехала по дорожке туда, откуда он только что пришел.

Она была похожа на его машину. Он смотрел на ее силуэт в разливе света на деревьях перед нею. Он вглядывался, щурился — там они? Увидел две мужские головы — шишки на свету, — две, всего две, он был уверен, что всего две.

И все же он мог ошибиться — нелегко было определить меру человеческого присутствия в этой машине, присматриваясь против света и стараясь при этом не высовываться. Он вышел на дорожку, слушая стихающий шум; тьме постепенно возвращались тишина и чистота. Что же ты? — спросил он. Почему ты к ним не вышел?

Он проклял себя за трусость, потом послушал тишину. Оцепенев, гадал — теперь куда?

6

Беспощадный телефон вторгается в чтение, набрасывается на Сьюзен в лесу. Это Арнольд отзванивается из нью-йоркской гостиницы. У нее заходится сердце. Говорит, что любит ее, как будто думает, что без этого нельзя. Двухминутный нескладный разговор с нервными паузами, — чужие люди, женатые двадцать пять лет. Его собеседование завтра. Запиши: Вашингтонский институт кардиологии. Все говорят «Вики». Должность директора. Когда она кладет трубку, ее колотит, как после ссоры, хотя никакой ссоры не наблюдается. Ей ведь должно полегчать, правда?

Тем временем Тони Гастингс стоит один на травянистой дороге в лесу — она забыла про это из-за какого-то телефонного звонка. Она тонет в диване, пробует снова войти в Эдвардов лес, но ее все еще бьет дрожь от звонка Арнольда. Она читает следующий абзац, и в голове у нее ничего не остается. Пробует еще раз.

Ночные животные 5

(продолжение)

Думай, сказал он. Ты не думаешь. Куда идти? Ведь если это была его машина? А Лору и Хелен он в последний раз видел в ней. И если Лора и Хелен были в ней сейчас? Мистер, тебя жена зовет.

Думай. Зачем парням в его машине ехать на то уединенное место, где они его оставили. Они везли к нему жену с ребенком. Он должен был их ждать. В траве, там, где его бросили. Вместо этого — он тут: малодушно спрятался за валуном, не вышел к ним. Лора и Хелен ждали его в машине, а он не пошел. И они поехали дальше, глубже в чащу, с похитителями, преданные, брошенные. Стыд, за ним боль, словно он отрекся от них и потерял их навсегда.

Иди за ними. Торопись. Он посмотрел туда, куда они уехали, откуда он пришел. Невозможно, он не может двинуться. Никаких слов, это инстинкт, как тот яркий свет, которым вспыхнуло «прячься». Ты сошел с ума, сказал он.

Какие-то слова, объяснявшие, почему он не может идти, все же последовали. Их там нет, гласили они. Ты пойдешь за Рэем и Турком, обратно в их садистские лапы. И опять выпутывайся как хочешь. В машине были всего две головы, Рэя и Турка.

Он развернулся и пошел прежним путем. Дорога стала легче — шире, меньше ям и камней, не так напирал подлесок. Но он волок за собою тяжкую цепь скорби, тянувшую его назад. Он протестовал. Он сказал: если бы они были в машине, они бы тоже звали его. Она бы сказала: «Тони?»

Он пошел быстрее, рассуждая. О злом умысле, сказал он, говорило то, что они пытались тебя выманить. Это говорило и о глупости: неужели они думали, что сумеют обдурить тебя, если выключат фары и двигатель, что ты подумаешь, будто их нет — после грома и молнии, с которыми они появились?

Ему показалось, что они идут по его следу, таясь в темноте. Приближаются. От этого он пошел еще быстрее. От этого он задумался, зачем они поехали туда, как будто впервые задавшись этим вопросом. Да, сказал он, почему? Что такого на той полянке, чтобы одному из них меня там оставлять и потом привозить остальных?

Явка? Убежище? Он искал объяснений, но ум противился этому усилию. Вернулись за ним? Он отверг эту мысль, когда они заметили его у дороги, а потом уехали. Последовали еще вопросы — он не знал, что они у него были. Вопрос о том, что это все-таки за игра. Угон? Может быть, в лесу есть место, где они хотят на время спрятать его машину. Ладно, это гипотеза, но зачем они тебя туда отвезли?

Чистая злобность, садистское возбуждение, вот и все, сказал он. Тупая бесовская радость разделить семью, растасовать ее по дебрям подальше друг от друга — насколько позволит ночь. Посмотреть, сколько они будут друг друга искать. Что-то в этом роде. Были и худшие варианты.

Были. Он знал это, знал точно, его ум привык осмыслять самое страшное, крайности. Его жизнь была вереницей неслучающихся катастроф. Ведь если в машине действительно были только Рэй с Турком, то где Лора и Хелен?

У него в мыслях по-прежнему был несуразный образ полицейского участка, его жены и дочери за столом, с кофе, в ожидании новостей, но нет, вместо него явился другой образ, образ трейлера над поворотом лесной дороги с тусклым светом за оконной занавеской. Трудно было удержаться от слез во время этой речи, которая теперь звучала как мольба, на манер молитвы. Если изнасиловали, молился он, если так случилось, что изнасиловали, Боже, пусть это будет самое страшное, пусть не будет ничего страшнее.

Эхом к Богу: пусть они будут злобными и жестокими, если иначе нельзя, но положи им предел, рубеж, который они не перейдут, даже они, пусть они не будут безумны, не будут психопаты.

Он увидел, что деревья впереди редеют, в просвете было ровно и пусто; он понял, что там мощеная дорога, он почти вышел. Через миг он оказался на воле. Встал на дорогу и огляделся. Дорога шла прямо, по обеим сторонам стоял лес. Он заметил сломанные ворота у въезда в лес, белый щиток, криво повисший на столбе, и попытался мысленно сфотографировать их, подумав: установить, где я, будет нелишне. Он пошел налево, откуда они ехали с Лу, понимая, что идти придется долго, прежде чем ему хоть кто-нибудь встретится. Потом он услышал за спиной в лесу машину. Опять увидел приближавшийся издалека свет в деревьях. Опять сигнал тревоги: прячься в кювет. Он не подчинился. Ты должен встретить их лицом к лицу, ты должен их спросить, сказал он. Ты не должен так их бояться. Он стоял на дороге и ждал. Машина выехала из леса и свернула направо, от него. Он почувствовал разочарование и облегчение.

Потом она остановилась. Они меня увидели, сказал он. Машина развернулась и поехала в его сторону. Он ждал у дороги. Я спрошу, где Лора и Хелен, сказал он. Спрошу, как они намереваются поступить с моей машиной. Машина медленно приближалась, и вдруг поехала уже не медленно, завизжали колеса, она разогналась, фары разошлись, как челюсти. Он прыгнул, не глядя, в кювет и упал как будто на ножи; машина обдала его гравием.

С пронзительным скрежетом машина остановилась. В красно-белом свете поднялось и рассеялось облако дыма. Открылась дверь. Вышел мужчина, встал на обочине, посмотрел назад, — смутная тень. Тони Гастингс не двигался. Он и не знал, мог ли двигаться. Его держали ножи, ветки, колючая проволока. Колючки царапали глаза. Мужчина сделал несколько шагов в его направлении. Посмотрел; казалось, прошло много времени. Он пошел назад к машине.

— Хер с ним, — сказал он. Слова прозвучали далеко и негромко, но Тони их ясно разобрал.

Он боялся, что они переставят машину и найдут его с фарами: двигаться он так и не мог. Но машина развернулась на безопасном расстоянии и проехала над ним, набирая скорость.

Он не знал, сильно ли поранился. Ему расцарапало лоб и кожу вокруг глаз, и он порезал обе ладони. Что-то рассекло ему голень сквозь штанину, и какая-то штакетина ударила в живот.

Он распутал державшую его колючую проволоку, проверил ноги, встал. Спустя несколько секунд выкарабкался на обочину. Дорога, лес, ночное дымчатое небо почти без звезд — все было тихо, только на шоссе чуть слышно шумели грузовики.

Они пытались меня убить, прошептал он. Эта мысль прорезалась через верхние пласты мозга в глубинные его области, прежде казавшиеся ему недостижимыми для мысли. Он повторил: на самом деле пытались. А если они на самом деле пытались меня убить, добавил он. Он не договорил. Мыслей страшнее у него не было никогда, и куда бы он ни взглянул, он повсюду видел спящий мир, дорогу, лес, небо, рок.

7

Глава кончается, Сьюзен, не желая прерываться, поднимает глаза посмотреть, где она находится. На полу в соседней комнате Дороти с золотыми волосами лежит навзничь, подняв руки, локоть грязный. Грудь. Друг Генри Майк смотрит на нее глазами-щелками. Хорошо бы она двинулась, что-нибудь сделала. Поскрипывающий голос Майка отзывается Рэем из книги. Через три года Дороти пойдет в колледж. В Нью-Йорке Арнольд в бамбуковом баре с кем? С доктором Стажером?

Ночные животные 6

Он быстро шел по дороге, понимая: если не идти быстро, эта дорога не кончится никогда. Пустая, темная и, несмотря на черневшую вокруг листву, помертвелая. Дорога повернула, стала спускаться, лес возвысился. Он подошел к развилке, которой по поездке с Лу не помнил. Наугад повернул направо, под горку, все незнакомо. Услышал, как на холм въезжает машина. Увидел приближавшийся свет и подождал в лесу, пока машина проедет. Это не была машина Лу, не была это и его машина, но мало ли что — он решил, что разумно будет не рисковать. Но «разумно» казалось пустым словом в этом угнетенном мире, где он — беглец, боящийся машин и людей, как изгой, отринутый родом человеческим.

Все же он всматривался вперед. Куда ты идешь, спросил он. В полицию. В какую полицию? В полицию Бэйли. Как ты ее найдешь? Телефон, первый же дом. Люди. Что угодно, лишь бы с людьми.

Воображая телефонную будку, он поискал в кармане мелочь. Итак. Соедините меня, пожалуйста, с полицейским участком Бэйли. Прошу прощения, меня зовут Тони Гастингс из Огайо, я попал в беду. Помогите! Чего говорите? Помогите!

Зачем телефонная будка? Не нужно никакой телефонной будки, сойдет любая ферма. Прошу прощения, могу я воспользоваться вашим телефоном? Батюшки, мистер, вы меня до чертиков перепугали, не видите разве — ночь на дворе.

Меня зовут Тони Гастингс, я профессор математики из университета, о котором вы никогда не слышали. Спускай на него собак, нечего тут чужим шастать, когда ночь на дворе.

Вновь став Тони Гастингсом, он попытался заглянуть дальше временных затруднений. Придется ли арендовать машину на остаток пути. Позвонить Роджеру Макэллену, сказать, чтобы не отпирал дом еще день-другой.

Прошу прощения полиция пожалуйста я звоню узнать моя жена с дочкой у вас? Чего говорите?

Трое парней, звать Рэй, Турок и Лу. У Рэя мерзкое глумливое лицо, треугольное, маловато подбородка, зубы больше рта, наполовину лысый, приложите его хорошенько. Учтите возможные обвинения. Похищение людей, хулиганские действия. Угон автомобиля? Изнасилование?

Чего говорите, начните сначала, Христа ради. Прошу прощения, Тони Гастингс, профессор, Огайо, направлялись в Мэн, ехали ночью, напоролись на этих парней на шоссе, они забрали мою жену и ребенка, нет, это не обычное ДТП.

Если глядеть дальше: что нам делать по приезде, зависит от того, когда мы приедем. Может быть, я еще подумаю, брать у Джейка Малкольма кэтбот напрокат или нет. О, глупая слепая надежда. Прошу прощения, я не хотел вас напугать, у меня чрезвычайная ситуация, позвольте?

Никакое затруднение не может считаться временным, пока оно не преодолено. Всякое затруднение потенциально постоянно.

Дорога шла круто под уклон, изгибалась, он не помнил, чтобы поднимался по ней. Да, он точно идет не тем путем, вероятно, с развилки. Искать прежний бессмысленно, он уже слишком далеко, к тому же не помнит сделанных ими поворотов — а если бы и помнил, куда бы этот путь его привел? Не к поселку, сгодится любой поселок, любой участок, если ты не найдешь Бэйли. Прошу прощения, не могли бы вы связаться с другими участками по телетайпу-компьютеру-телефону. Потому что, хотя мы специально не договаривались, полицейский участок — это само собою разумеющееся место сбора, тем более что там мы и должны были встретиться.

Дорога выровнялась, и деревья по сторонам кончились. Черные поля. Фермерские угодья, ложе долины, он видел расплывчатый кряж в другом ее конце. Появилась машина, огни приближались издалека. Тони Гастингс упал в канаву и переждал. Отбангорьте меня. Много лет назад или сегодня вечером он не подобрал автостопщика, Хелен сделала ошибку, захотела его взять. Он никогда не думал, что она получит такой урок. Тут же еще одна машина. Он устал прятаться от машин. В каждой машине с фарами он видел врага, но он также помнил, что он все еще Тони Гастингс. Он стоял у дорожки, ведущей за ограду, готовый, если машина притормозит, убежать в поле, заросшее вроде бы кукурузой с него ростом. Машина промелькнула мимо.

Большой коробчатый контур впереди у дороги превращался в дом, но облегчение родилось и умерло, поскольку окна не горели, а он не отважился бы ночью будить незнакомую семью. Дорога уперлась в другую, пошире. Слева вдали он увидел свет. Может, там, сказал он, наконец-то.

Он пошел быстрее: ясность цели придала ему сил. Ею оказался прожектор — он бдел высоко на углу сарая и амбара, освещая часть двора между сараем и домом. Сам дом был темен, как и первый.

Он увидел блеклый красно-синий свет пивной рекламы в боковом окне, но другого света в этом окне не было. Он спросил, не простительно ли человеку в отчаянном положении разбудить спящего незнакомца — если положение это достаточно отчаянно? Но он знал, что на одиноких фермах люди держат дробовики на случай ночных незнакомцев (которые могут оказаться Рэем, или Турком, или Лу).

Домов стало больше, пройдя один, он видел следующий, все темные, только во дворах светили прожекторы. Он услышал собачий лай за освещенной свиной кормушкой. Увидел в поле темные силуэты, похожие на камни, и понял, что это коровы. Он отметил, что стал лучше видеть. В кучке деревьев запела птица, дрозд, и он понял, что черное небо выцветает.

Убывание тьмы означало рассвет, ночь кончалась. Это принесло отчаяние: заря, как фотограф, запечатлела его ночной кошмар и сделала его явью. Это принесло облегчение. Умиротворение здравым смыслом.

Здравый смысл, сказал он. Вспомни, сколько раз ты боялся трагедии, потому что Хелен запаздывала домой или Лора вовремя не позвонила. Вспомни ураган. Ведь этих несчастий не произошло — его отец с матерью после этого жили-поживали, его семья по-прежнему состоит из него, Тони, его жены Лоры, его дочери Хелен.

Здравый смысл, однако, в чем? Они попортили мне машину и столкнули меня с дороги. Они разлучили меня с семьей и увезли ее. Они бросили меня посреди леса. Они пытались переехать меня, насмерть.

Он прислушался к ужасной новости, звучавшей у него в голове. Их нет в живых, услышал он. Повтор: Лоры и Хелен нет в живых. Эти люди их убили. Так говорит здравый смысл. Ты знаешь это, ты знал это с самого начала, ты узнал это, когда увидел, как их увозят. Вопрос лишь в том, убиты ли они уже или пока нет. Дана ли отсрочка, можно ли еще их спасти.

Он специально вызвал в памяти картины: Лора стоит у машины в своих дорожных слаксах и темном свитере, Хелен в красном платке на голове сидит на камне у дороги, их лица глядят на него из окна уносящейся машины.

Теперь, хотя на небе еще было темно, отчетливо виднелись поля, купы деревьев, кряжи вокруг долины, дома и сараи. В деревьях пели дрозды. Он увидел приближавшуюся машину. Огни, неспящие люди. Хватит прятаться от машин, сейчас это казалось сумасшествием. Прошу прощения, мистер, ближайший поселок, полиция. Для этого существовал ритуал, надлежащий жест. Он выставил большой палец, и машина промелькнула мимо.

Другая машина в другую сторону, он перешел дорогу и снова выставил палец. Без толку. Потом еще машины. Люди, вставшие с зарей. Ритуальный жест не действовал. Когда появилась очередная машина, фургон, несколько минут спустя, он замахал руками над головой: помогите, помогите. Фургон посигналил.

В голове у него гудело, шумело в ушах, бессонная ночь буравила в черепе дыры. Холодно освещенный двор был такой же, как те, что он уже видел, но в этом доме горел свет — на втором этаже и внизу, в глубине. Он стоял перед ним, сердце у него колотилось.

Он ступил на невысокое крыльцо. В двери было оконце, за занавеской виднелся угол освещенной кухни в глубине дома. Он повернул ручку звонка, тот затрезвонил. Под дверью залаяла ожившая собака. На кухне появилась, щуря глаза, сухопарая женщина в переднике. Остановилась и стояла. Рядом с нею появился мужчина в клетчатой рубашке, седой. Он подошел к двери. Отодвинул занавеску и выглянул. Сказал что-то через стекло. Из-за собачьего лая Тони Гастингс его не услышал.

Тони прокричал затверженные слова:

— Прошу прощения, сэр.

Женщина встала за спиной мужа, нагнулась, и собака замолчала. Мужчина приоткрыл дверь на пару дюймов.

— Прошу прощения, сэр, могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Зачем?

— Я попал в аварию.

Мужчина изучал его лицо.

— Ранило кого?

— Нет. То есть… Я не знаю. Мне нужна помощь.

— Есть с вами кто?

— Нет, я один.

— Ну ладно, входите, что ли.

Они зажгли свет в коридоре. Телефон стоял на столике у двери. Собака была черно-белая, принюхивалась к нему и виляла хвостом; женщина держала ее за ошейник.

— А покорябало вас, — сказал мужчина. — Где была эта ваша авария?

— Я не знаю, — сказал Тони Гастингс.

— Не знаете?

— Я полночи оттуда шел.

— Заблудились, а?

— Я не местный.

— Ну садитесь. Переведите дух. Чего было-то? Один ехали да заснули по дороге?

— Нет, нет, жена с ребенком.

— Жена с ребенком, — сказала женщина. — Ранило их?

— Он их в машине оставил, — сказал мужчина. — Чего, «скорую» хотите?

— Не так, — сказал Тони Гастингс. — Не так было.

Он изыскивал убедительные слова, чтобы произвести свой кошмар на свет.

— Может, вы в ванную хотите, сполоснуться? — сказала жена.

— Может, он сначала позвонить хочет, — сказал мужчина. — Его в машине ждут.

— Хуже того, — сказал Тони Гастингс. — Я не могу объяснить. Это была не авария. Не совсем. Нам встретились эти парни. Жена с ребенком. — Давай, математик, объясняй. — Они их забрали. В смысле я их потерял.

Мужчина и его жена смотрели на него.

— Чего потеряли?

— Жену с ребенком.

— Как это так, потеряли жену с ребенком?

— Мы наскочили на этих парней на дороге. На этих бандитов. На эту шпану. Они столкнули нас с дороги.

— Вот же сукины дети, чтоб им, — сказал мужчина.

— Трудно объяснить. Они забрали мою жену с ребенком. На моей машине. Они завезли меня в лес. Я полночи оттуда шел. Я не знаю, где они. — Он чувствовал, что подступают слезы. — Я не знаю, как их искать.

— Вот те раз, — сказал мужчина. — Как же вы такое дозволили?

Он помотал головой, отогнал слезы. Мужчина с женой переглянулись.

— Кому позвонить? — спросил мужчина.

— Гамильтону? — спросила жена.

— Да он не вставал еще.

— Так поднять?

— Хочешь его за этим с постели поднимать?

— Кто такой Гамильтон?

— Шериф.

— В Грант-Сентере кто-нибудь уже наверно проснулся, — сказала жена.

— Думаешь? До восьми никто тебе работать не будет.

— Тюрьма, — сказала жена. — Тюрьма всю ночь работает.

— Там один ночной охранник. Он ничего не сделает.

— Тогда буди Гамильтона. Чего это шериф должен спать всю ночь?

— Полиция штата, — сказал мужчина. — Там всю ночь работают.

— Вот правильно, — сказала жена.

— Полиция штата. Вот я б куда позвонил, если б такое дело было.

— Ладно, — сказал Тони Гастингс. — Как с ними связаться?

— Посмотрите на «Пенсильвания», — сказала жена.

— Полиция штата. Отборные ребята, профессионалы. Они вам помогут. Лучше них никого.

— Позвоните, а потом сполоснетесь, — сказала жена. — Я вам поесть сделаю. Вы, поди, намаялись.

— Шериф все одно мышей не ловит. Полиция штата — вот кто нужен. Элита. Самые отборные.

Дружелюбия не было, были настороженность и сознание долга. Она ушла на кухню. Мужчина продолжал глядеть на Тони.

— Послушать хочу, что вы тут копам скажете. Не пойму: вы сказали, они посадили вашу жену с ребенком в машину и увезли. Они что, пистолетом вам угрожали?

— Пистолета не было, — сказал Тони.

— Ну чтоб я понимал, как вы им это спустили.

— Чтоб я тоже.

Впрочем, сам-то он вполне понимал, ведь это случилось с ним. Сделать так, чтобы хоть кто-нибудь еще понял — вот что будет трудно.

8

Следуя за Тони Гастингсом по проселочной дороге на гибельном рассвете, Сьюзен Морроу думает — вытерпит ли она то, что скоро будет. Как и Тони, она перебирает возможные варианты. В отличие от Тони, она знает: этими событиями правит и другая сила — судьбоносная рука Эдварда. Что будет с Лорой и Хелен, зависит от того, какая это история. Поэтому, пока Тони борется за надежду, Сьюзен, читая, держит в голове Эдварда, готовящего нечто нестерпимое. Но, даже боясь, она ободряет его, говорит: хорошо, Эдвард, ты молодец. Она болеет не только за Тони, но и за Эдварда, думает, как он будет развивать действие, чтобы его не запороть.

Ночные животные 7

Тони Гастингс в доме. Он сидел на колченогом стуле при телефоне у двери, а старый фермер искал телефон полиции штата. Думал, что сказать, он полночи об этом думал. Он подумал: я должен помнить о Тони Гастингсе. О математике, профессоре, который продумывает лекции и во все вносит ясность. Имитируй Тони Гастингса. Боялся, что в полиции не станут слушать, если не поймут, псих, шутник, ханыга.

Безымянный, жалкий, еле живой. Но все уже лучше — дом, стул, ухо буравят телефонные гудки, старый фермер и его жена смотрят.

Томный голос сказал:

— Полиция штата, говорит Морган.

Потрясение от необходимости говорить. Но Тони Гастингс воскресал и выстраивал: кто-когда-где-что-почему.

— Прошу прощения, сэр, меня зовут Тони Гастингс. Я профессор университета из Огайо, здесь проездом. Я ищу жену с дочерью. Миссис Тони Гастингс. Она не звонила?

Молчание на том конце, Морган соображает, плохое начало.

— Что случилось, профессор?

Вернись в цивилизованный мир, Тони. Кто-когда-где-что-почему? Попробуй что.

— Мы попали в переделку на шоссе. Я думаю, что мою жену и дочь увезли.

Снова твердое молчание.

— Вам нужна «скорая»?

— Нет, мне нужна помощь, мне нужна помощь.

Молчание говорило само за себя. Начни с того, что твоей аудитории, полиции штата, уже известно:

— Мы ехали по шоссе…

— Погодите секунду. — Он потонул в тишине, его пока не впустили, но предоставили вторую попытку. Он понял, однако, что ему не обязательно говорить то, что он говорить боялся. Подошел другой человек.

— Это сержант Майлс. Чем могу помочь?

— Да, меня зовут Тони Гастингс.

— Да, Тони. Что у вас стряслось?

— Мы попали в переделку на шоссе. Я думаю, что мою жену и дочь похитили.

Опять молчание, достаточное, чтобы Тони обратил на него внимание.

— Ладно, Тони, успокойтесь. Назовите свое имя и адрес. — Потом: — Имя вашей жены? И откуда вы звоните?

Он взглянул на старого фермера.

— Я в доме Джека Комбса в Бэр-Вэлли.

— Ладно, Тони, не спешите, скажите мне точно, что, как вы думаете, произошло.

Пусть скептические паузы, покровительственные «Тони», ввернутое «как вы думаете», — все равно Тони Гастингс наконец-то чувствовал себя в безопасности, он вернулся в знакомый мир — организованный, оснащенный необходимым оборудованием, с цивилизованными людьми, которые позаботятся о нем и защитят от кошмара. Любопытный старый фермер и его жена, слушавшие его, больше не были недоброжелательны, в доме было тепло, снаружи свет уже добавлял бледной зелени расстилавшемуся за дорогой полю.

Он вернулся в мир, у него был рассказ, невидимый слушатель приготовился его записывать, и двое других стояли в коридоре, поскольку сесть им было некуда.

Он начал.

— Вчера вечером, в одиннадцать с небольшим. Ехали по шоссе в Мэн. На нас напала другая машина и столкнула с дороги.

Он рассказал все, на это ушло несколько минут. Он рассказал о столкновении и как им пришлось остановиться. Как парни починили колесо и увезли Лору и Хелен на его машине, принудив его ехать с Лу на чужой. Он рассказал, как Лу заставлял его петлять по дорогам и в конце концов направил по травянистой колее в лес, где и выбросил вон из машины. Как он шел оттуда один в темноте, увидел другую машину, которая ехала ему навстречу, но спрятался от нее, и как, когда она появилась опять, его хотели сбить. И как он прошел многие мили, прежде чем ему попался дом, дом Джека Комбед, в котором горел свет.

Рассказав, он словно обезопасился. В полиции теперь знали, угроза развеялась, он вернулся из диких мест к пяти тысячелетиям прогресса в теплом доме, соединенном телефоном с компьютером, радио и обученным специалистом. Теперь ничего плохого случиться не могло. В теплом фермерском доме, где пахло завтраком. Но тут же безумная мысль, которая все никак не уйдет: ты их пока не нашел.

Сержант Майлс задавал вопросы. Где вы съехали с шоссе? Тони не мог ответить. Опишите этих троих. Он охотно это сделал. Опишите их машину. Это было труднее. Номер? Вам что-нибудь запомнилось, когда вы ехали с Лу? (Он вспомнил маленькую церковь. Он вспомнил трейлер над изгибом горной дороги со светом в окошке.) Вы уверены, что они хотели вас сбить? Вы сможете найти дорогу обратно в лес оттуда, где вы сейчас? Ох, как хорошо было выслушивать вопросы, он и не знал, сколько потерял жизненных сил, но сейчас они возвращались.

Наконец сержант сказал:

— Спасибо, Тони. Мы разберемся и перезвоним.

— Подождите!

— Что?

— Я не могу здесь остаться.

— А-а. Погодите минуту. — Телефон умер.

Он взглянул на хозяев, те отвели глаза. Чужие люди на краю деревни ранним утром, милостиво разрешившие ему позвонить, не могу здесь остаться — но где он может остаться, если его жена с дочерью пропали, машины он лишился и при нем лишь одежда и кошелек?

Щелкнув, телефон воскрес.

— Тони? Вот что. Мы пришлем за вами человека. Подождете у нас.

— Ладно.

— Человек будет где-то через полчаса.

Значит, они его заберут, они о нем позаботятся, хорошие полицейские, утешители, отцы. Тони хотел торжествовать, но на него смотрели фермер с женой.

— Я вам покушать сделаю, — сказала миссис Комбс.

Она славно кормила его за столом в шахматную клетку, при резком свете голой лампочки; муж ушел делать раннюю работу в амбаре, ради которой он поднялся и включил замеченный Тони свет. Глядела она подозрительно, на слова благодарности не отвечала, и он ел в тишине.

— Сама я никогда не разъезжала, — сказала она. — Нездешний народ другой. Поди знай, на кого напорешься.

Он кивнул с набитым ртом. Порицание под видом сочувствия, да, мэм, только уж вышло так, что это в ваших местах я напоролся на этих, поди знай на кого. И все равно спасибо за хороших полицейских и добрых, даром что подозрительных, хозяев.

Когда за ним приехала полицейская машина, уже совсем рассвело, хотя утреннее солнце было еще за горой. Сбоку на машине была официальная эмблема, на крыше — прожектора. Полицейский — крупный юноша с курчавыми каштановыми усиками и широким лбом. Он напоминал напоминавшего ребенка студента, который в том году все являлся к нему в кабинет за помощью. Тони не помнил, как его звали.

Он сказал:

— Я офицер полиции Тэлбот. Сержант Майлс сказал мне вам сказать, что о вашей жене и дочери не сообщали.

Разочарование. Он понял, что с минуты на минуту ждал известия о звонке Хелен и Лоры. Подумал: еще нет восьми, большинство магазинов и контор не открылись.

Крупный юный студент в форме выключил двигатель и поговорил в микрофон. Рация огрызнулась темными мужскими машинными голосами. Тэлбот был серьезен, мрачен. Он сказал:

— Вы точно не обговаривали место встречи?

— Обговаривали — полицейский участок в Бэйли. Только вместо этого меня отвезли в лес и там бросили.

— Что такое Бэйли?

— Они сказали, что это ближайший город. Мы должны были ехать в полицию Бэйли.

— Ни разу не слышал ни о каком Бэйли. Никакой полиции Бэйли уж точно нету.

Плохо, плохо — хоть эта новость и не слишком нова.

— Этого я и боялся.

Они завелись, полицейская машина поехала в сторону, противоположную той, откуда пришел Тони. Он неожиданно испугался, как будто что-то оставил. Он тут же перестал ориентироваться, не запоминал ни повороты, ни частые поселки, которые они проезжали. Словно поездка на этой непроницаемой, безопасной машине отстранила кошмар и в то же время закрыла путь, ведший к нему и, соответственно, обратно к жизни. Он вспомнил, как Майлс спросил, сможет ли он найти дорогу туда, где был, от дома Комбса, и подумал: не следовало бы попросить Тэлбота помочь мне ее вспомнить? Но не попросил — это вдруг показалось ему чем-то неприличным.

Желто-зеленые окрестности свежо блистали в утреннем свете. Дороги под солнцем сияли чернотой. Машина стремительно взмывала высоко на холмы, с которых открывался вид на широкие долины, пестревшие полями и рощами, спускалась в перелески, петляла, взбиралась по длинным прямым склонам, сбрасывала скорость перед поселками и проезжала россыпи ферм, сараев, кукурузные поля и другие поля, с коровами и загонами для свиней и овец перед новым склоном, и темные лесочки на вершинах холмов. Он подумал: как тут было бы красиво, если бы он мог сказать это Лоре.

Полицейский участок находился на окраине города в новом одноэтажном кирпичном здании, огороженном проволочной сеткой. Перед оградой были коровы, а через дорогу — мотель. Тони Гастингс прошел за Тэлботом по коридору, мимо доски объявлений, через кабинет с конторкой в другой кабинет с двумя столами. Из-за стола в дальнем углу поднялся мужчина.

— Я лейтенант Грейвс. Сержант Майлс ушел домой.

Лейтенант Грейвс был маленький человек с круглыми скулами, подбородочком, как у белки из мультфильма, и черными усами подковой. То ли глаза, то ли контур лица делали его отчасти похожим на Рэя в ночи. Нельзя на него смотреть, сказал Тони. Он боялся, что лицо лейтенанта изгладит лицо Рэя из памяти. Тони сел на стул у стола, и лейтенант Грейвс стал читать лежавший перед ним на столе рукописный документ. Читал он медленно, и это было долго. Потом он попросил Тони повторить свой рассказ. Он записал его в блокнот с желтой линованной бумагой, хотя Тони и не понял, как тот сумел вместить его в эти немногие вымученные слова. Когда рассказ кончился, Грейвс повторил вопросы, которые задавал сержант Майлс. Он долго сидел, взявшись за подбородок.

— Ну, — сказал он, — мы уже объявили обе машины в розыск. Это должно что-нибудь дать. Не знаю, что нам еще сейчас делать — ждать только.

Он посмотрел на Тони:

— Так, машины у вас нет. Остановиться есть где?

— Нет.

— Через дорогу мотель. — Он написал то-то на карточке. — Вот номер такси, пригодится. Деньги?

— У меня есть кредитки. Чековая книжка в чемодане. А он в машине. И вся одежда.

— На Халликот-стрит есть банк. Работает с девяти.

— Спасибо.

— Еще рано. Судя по всему, они где-нибудь спят.

— Где?

Лейтенант подумал. Кивнул.

— Честно скажу, это не очень хорошо — что никто не звонит. Но знаете, что я думаю. Может, они их где-то оставили, как вас оставили, и им идти далеко. На машину вашу нацелились, дело ясное.

— Я тоже так думаю, — сказал Тони, подразумевая, что он на это надеется, и не желая говорить, что думает на самом деле. Лейтенант постукивал по лбу карандашом, словно тоже думал другое.

— Остановитесь в мотеле?

— Наверное.

— Мы позвоним, если что выяснится.

Тони Гастингс пошел через улицу в мотель.

— Без машины? — спросила толстая женщина.

— Угнали.

— Ну надо же! Вот зачем вы в полиции были. Что оставите в залог?

— Кредитку.

В мотеле пахло пластиком и кондиционером, задернутые плотные коричневые шторы создавали в комнате ненастоящую темноту. Не раздеваясь, он лег на кровать, и тут же вернулась ночь с ветром и вихрем галактических облаков. Рэй сидел на радиаторе, смеялся и говорил: не бери в голову, друг, мы так, шутковали. Но это был сон, потому что он уже не спал и шел по двору полицейского участка, у которого видел свою свежевымытую, блестящую на солнце машину, благополучно возвращенную. Его сердце забилось, и он вошел. Лора и Хелен сидели на скамейке в коридоре, вот они, и они вскочили и побежали к нему, улыбались с облегчением, обнимали его, целовали и говорили: с нами все хорошо, они просто хотели познакомить нас со своими друзьями в трейлере, и Тони Гастингс прижимал их к себе и говорил: это ведь не сон, да? Это не может быть сон, потому что слишком реально для сна.

Ужасный звонкий телефон на столике у самого уха. Он схватил его, чтобы унять звон, сердце рвалось наружу.

— Тони Гастингс? Лейтенант Грейвс. Плохие новости.

Он увидел широкую сетку, натянутую меж деревьев, — ловить, что свалится с высоких ветвей.

— Вашу машину нашли в реке у Топпинга. Видно, они хотели от нее избавиться.

Все полотно сетки в белых узелках, ячейках, звеньях, перетяжках.

— А моя жена, моя дочь?

— О них пока ничего.

Паданцы, тела.

— В машине их не было?

— Машина пустая. Ее сейчас вытаскивают.

Он взглянул на часы. Он проспал полчаса, было всего девять двадцать пять. Такими ли видятся лейтенанту Грейвсу худшие из плохих новостей?

— Как по-вашему, что это значит?

— Не знаю, что это может значить.

Тишина, пока снимают и скатывают сетку.

— Сэр, мы передаем это дело лейтенанту Андесу. Он хочет сориентироваться. Может он заехать за вами через какое-то время?

Тело Тони Гастингса набито мешками с песком.

— Я уже готов, — сказал он.

9

Если Сьюзен хочет узнать, что было потом, ей придется читать дальше. Она слышит, как прекращается игра в «Монополию». Резкоголосый Майк рывком ставит мягкогрудую Дороти на ноги, толстый Генри тяжело встает сам. Из гостиной — в коридор.

— Спокойной ночи, миссис Морроу. — У него острый нос, острый подбородок, бледное лицо и оскаленный рот. В коридоре Дороти кладет локоть Майку на плечо и развязно ему ухмыляется. В Сьюзен Морроу есть пуританская жилка, ей хочется, чтобы какие-то вещи творились не у нее на глазах, чтобы не нужно было ничего говорить. Кто-то кому-то дает по ребрам. Уй! мудила. В коридоре сопение и хихиканье, а ну-ка перестал. Есть в Сьюзен Морроу пуританская жилка: раз твои друзья не понимают, чего нельзя говорить при…

Из-за угла, гнусаво и громко:

— Спокойной ночи, миссис Морроу, чудный вечер. Хоо-хо-хо.

Сьюзен нужна еще одна глава, придется посидеть. Сказать Эдварду: сочинить ты умеешь.

Ночные животные 8

Полицейская машина перед мотелем, за рулем мужчина в форме, справа от него другой, одетый в обычный коричневый костюм. Мужчина в костюме спросил:

— Тони Гастингс?

На нем была шляпа, и он вывернул руку из полуопущенного окна, чтобы пожать руку Тони. Тони сел назад.

— Здрасьте, — сказал он. — Я Бобби Андес. Разбираюсь.

— Вы нашли мою машину?

— Другие нашли, — сказал Андес.

— В реке?

— Слушайте, Тони, как вы думаете, сможете восстановить, как шли ночью?

— У меня все спуталось. Могу попробовать.

— Я хочу убедиться, что все понял, — сказал Бобби Андес.

Он был толстый и маленький, зато шляпа большая, и голова тоже; круглые щеки в черных перчинках после бритья. По телефону его назвали лейтенантом Андесом.

— Двое из этих парней увезли вашу жену и дочь на вашей машине. И вы должны были встретиться в полицейском участке в этом самом Бэйли, которого не существует.

— Верно.

— И они называли друг друга Рэй и Турок?

— Да.

— И вы поехали на их машине с третьим, которого они звали Лу.

— Да.

— Как вышло, что вы так разделились?

— Я так с тех пор и пытаюсь понять.

— Они силой попали в вашу машину?

— В принципе да.

— В принципе?

— Ну да, силой. Можно сказать, что силой попали.

— Ваши жена с дочерью пытались им помешать?

— Можно сказать да, они пытались им помешать.

— А вы пытались им помешать?

— Я мало что мог сделать.

— У них было оружие?

— У них было что-то, что — не знаю.

— Вы это видели?

— Я это ощутил.

— Ладно, — сказал Бобби Андес. — Вот что. Если мы отвезем вас назад к дому Джека Комбса, вы сумеете восстановить свой путь?

— Как я сказал, могу попробовать.

— Ну ладно, попробуете. Поехали.

Мужчина в форме вел довольно быстро, и Тони Гастингс не мог уследить за дорогой. Все молчали. Они проехали задами Грант-Сентера, мимо заправок и рядов подержанных машин, по улице с внушительными белыми домами и сводами тенистых деревьев. Дальше на открытое шоссе, прямо — в долину, к плоским полям, щедро расцвеченным оттенками зеленого; теперь солнце стояло высоко и пара домовых крыш на холме в другом конце долины отражала его, как зеркала. По радио переговаривались полицейские голоса, и Тони не представлял, где он. Бобби Андес убавил звук. Он сказал:

— Давайте еще кое-что разъясним. Вы говорите, этот парень по имени Лу завез вас в лес и оставил там?

— Он меня заставил вести.

— Но он заставил вас доехать туда и потом оставил?

— Да.

— А когда вы шли оттуда, вы увидели, что они возвращаются?

— Да.

— Уверены, что это они были?

— Вполне уверен.

— Которая это была из машин?

— Думаю, моя.

— С Рэем и Турком?

— Думаю, да.

— Откуда вы знаете?

— Вид, звук. Не знаю.

— Вы их рассмотрели в темноте?

— Не очень хорошо. Они выключили фары, остановились и позвали меня.

— Что они говорили?

— Они говорили — мистер, тебя жена зовет.

— Почему вы к ним не пошли?

Тони был рад усилиям, которые ему приходилось делать, объясняя, но ему не понравилось, что лейтенант своими вопросами вынудил его втиснуть все в стандартную колею. Он попытался придумать, как сказать, почему он к ним не пошел.

— Я побоялся.

— Как вы думаете, они были с ними?

— Кто?

— Ваши жена и дочь.

Он вздрогнул от воспоминания. Это было у рекламного щита с ковбоем, сверкавшего в солнечном свете на краю поселка. Он сказал:

— Не знаю. Тогда я так не думал.

— Вы думали, они где?

— Я думал, что если бы они были там, она бы что-нибудь сказала.

— Но у вас не было догадок, где они?

Тони Гастингс попытался вспомнить, что он тогда думал. Что они в полицейском участке в Бэйли. Что они в трейлере у поворота за занавеской на тускло освещенном окошке. Что их оставили где-нибудь в лесу, как его. Или что похуже.

Он сказал:

— Я не помню, что думал.

— Хорошо. А потом, чуть позже, машина опять появилась. Тогда что случилось?

— Я решил к ним подойти, но они попытались меня сбить.

— Где это было?

— На магистрали, где дорожка вышла из леса.

У Бобби Андеса был блокнот, он что-то в нем написал.

— То есть один парень вас завез и оставил. А другие туда явились, приехали, а потом уехали.

— Кажется, так было.

— Как по-вашему, что это значит?

— Я не знаю, что это может значить.

— Что же, думаю, хорошо бы нам найти эту лесную дорогу. А вы?

Что они думали найти? Вдруг — нет, не вдруг, он видел это с самого начала, но это тоже было открытие — Тони Гастингс заметил, что пещера, в которой пребывала его надежда, холодна, необитаема, разграблена, вместо будущего — пустота, как будто эти люди помогали ему искать то, чего больше нет. Он почувствовал это, возвращаясь по своему пустому следу — пустому следу, ведущему к пустым дорогам, пустому лесу, пустым машинам. Притворные поиски, чтобы можно было сказать, что искал, делал что мог. Ведь ты не знал, что еще делать. Ты понял, что не знаешь, что еще делать.

Он подумал, зачем они остановились перед этим домом — маленьким, кирпичным, с белым наличником на окне, грязным двором и сараем.

— Ладно, — сказал Бобби Андес. — Готовы показывать?

Он подумал — если он не сразу узнал дом Комбса солнечным утром, то как же узнает ночную дорогу? Пусть она и врезалась глубоко в сны, которых он еще не успел увидеть.

— Я пришел по этой дороге, — сказал он.

Они шли по обратному следу. Тошнотворная неотступная паника — хоть бы помедленнее, — потому что все было ему незнакомо, даже самый вид долины был не тот, что он создал в воображении из зыбких ночных теней. Сейчас эта долина была узкой и неровной, дорога поворачивала чаще, чем он думал, фермы были маленькие и все уменьшались, шоссе раз за разом утыкалось в лес, в его косые выступы, и все-таки паника отпускала время от времени, когда он что-нибудь узнавал — как правило, проезжая или уже проехав это место, когда он видел его сзади, то есть так, как видел тогда, — почтовый ящик, поломанную изгородь, дом с крыльцом и сарайчиком для инструментов, узкий мосток через ручей.

Дорога выбралась из долины в лес, и он вспомнил тяжесть в ногах, с которой сюда пришел. Деревья тут были ветхие, он этого не знал, дальше они были толще и выше — высокий лес на склонах бесконечного холма; не знал он и этого. Они уперлись в другую дорогу на склоне — этот перекресток должен был остаться отметкой в памяти, но он его не узнал. Они поднялись выше и остановились, и тогда он вспомнил, как спускался, и вывел из этого, что теперь им нужно повернуть налево.

Справа появилась еще одна дорога, повела вверх, развилка, памятная ему по его кошмарному сну наяву, как вероятная точка отклонения от пути, проделанного с Лу, пути, на котором были затерянная церковь, горный поворот и тускло освещенный трейлер. Сейчас это не очень походило на развилку, дорога наверх была поуже и поворачивала резко — неудивительно, что он ее пропустил.

Все это время Лора с Хелен мысленно спрашивали его: куда ты идешь? Он пытался изъять их из прошлого и будущего, где они беззаботно занимали свое привычное место, болтали и шутили, и поместить в настоящее, вопрос был — где же вы и что сейчас делаете? Он прислушался, пытаясь увидеть или услышать что-нибудь, и в безмолвии услышал, как их безмолвие громом потрясло тишину, и увидел их недвижимые лица, застывшие в обломке мрамора. Он пытался оживить их — ведь они же должны где-нибудь быть, претерпев мучительное неведомо что, как он, — и беспрестанно помещал их за каждый поворот: вон они! Идут посреди дороги, мать и дочь, джинсы платок дорожные слаксы темный свитер. Почему их тут нет? То, что ищешь, никогда не находится, когда ищешь, а если находится, то это называется чудо. Еще одна причина для ужаса, как будто поиски его жены с дочерью на этих пустых дорогах, где их явно не было, с очевидностью доказывали, что их там и не будет.

— Вот! — сказал Тони Гастингс.

Раньше, куда раньше, чем он полагал, сломанные ворота, покосившийся белый щиток, запомненные, чтобы признать лесную дорогу, которая, как оказалось, и дорогой-то не была, — дорожка, тропка, колея.

Они остановились. Лейтенант сделал запись в блокноте.

— Это вас сюда привезли, да?

Тони Гастингс увидел канаву, колючую проволоку, кусты в канаве — мельче, ближе к дороге, чем когда он прыгнул туда в своем кошмаре.

— Хотите заезжать? — спросил водитель.

Бобби Андес посмотрел на Тони.

— Надо это? — спросил он.

Тони Гастингс застыл, оцепенел, не хотел, боялся.

— Что мы там будем искать?

Бобби Андес еще раз на него посмотрел. У него были волосы в ноздрях и розовые наплывчики в уголках влажных глаз.

— Хорошо, — сказал он. — Поглядим другие достопримечательности на вашем маршруте.

— Там особо нечего смотреть было, — сказал Тони.

Они развернулись, и Тони во второй раз оставил горную просеку, во второй раз терзаясь тем, что разъединяется с любимыми, которые там томятся и которых он трусливо бросает. Умоляя их его понять.

Они остановились на пересечении с дорогой, ведущей вверх.

— Я где-то сбился, когда шел, — напомнил он, — но думаю, это могло быть здесь.

— Это существенно, — сказал Андес. Эта дорога идет через кряж из соседней долины.

— Если он пришел по ней, то, возможно, он шел от выезда с Бэр-Вэлли, — сказал водитель.

— Давайте посмотрим.

Дорога изогнулась и сейчас же пошла вниз. Они повернули; между деревьев вверху стоял старый белый трейлер.

— Вот этот трейлер! — сказал он.

Машины рядом не было.

— Проезжай, не тормози, — сказал Андес. Они ехали быстро, и трейлер быстро исчез из виду.

Трейлер, похоже, стоял там не один год — вокруг, плотно обступив его, вырастали молодые деревья.

— Точно? — спросил Андес.

Потом маленькая белая церковь.

— Это тот, что я видел, я уверен. Не знаю, следует ли из этого что-нибудь.

— Как было? Ваш парень тут остановился?

— Нет, мне показалось, что там стоит моя машина. Он сказал, что это не она, а я легко мог ошибиться.

— Поглядим.

Они съехали в поселок с теплицей, который Тони узнал.

— Выезд с Бэр-Вэлли, все за это, — сказал водитель.

Указатели на шоссе, потом въезд на автомобильный мост. Они снова остановились.

— Как вы думаете, сможете найти место, где остановились?

— На шоссе? Это будет трудно.

— Ну все равно наудачу б искали.

— Что?

— Улики, по которым на них можно выйти, отпечатки шин, следы — что-нибудь такое.

— Это было на обочине.

— Да.

Они стояли на проселочной дороге у выезда на шоссе. Бобби Андес думал. Он сказал:

— Они приехали, а когда вас увидели, то выключили фары и вас позвали? Зачем им фары выключать было?

— Чтоб я знал! Может, они думали, что смогут ко мне подкрасться.

Андес невесело хохотнул:

— Они заехали, потом выехали и попытались вас сбить?

— Да.

Он постукивал по блокноту.

— Ужасно не хочется этого говорить, но нам, наверно, надо проверить ту горную дорогу.

Тони Гастингс сжался, как будто услышал нечто убийственное.

— Поезжай через Маккоркл, — сказал Бобби Андес шоферу. Он обернулся и объяснил Тони: — Поедем другим путем, чтобы не проезжать мимо трейлера. Вдруг там кто-то есть и два раза увидит полицейскую машину.

Они быстро поехали по автостраде к склону кряжа. Прошло немало времени, прежде чем Тони смог спросить:

— Что вы думаете найти на той дороге?

— Узнаем, когда узнаем, — сказал Бобби Андес. — Думаю, что ничего.

10

Наверху шумит вода, Дороти принимает душ. Сьюзен Морроу пролистывает вперед, стараясь не видеть слов, обнаруживает совсем рядом заголовок «Часть вторая». Как все это грустно, думает она, какие грустные новости ждут впереди, уже совсем скоро. Никто о них не говорит, но все ожидают. Она нашаривает какую-нибудь лазейку, которую Эдвард мог оставить, но найти эту лазейку ей не под силу. Между тем, несмотря на грусть, Сьюзен чувствует энергию текста и не понимает, в ее ли собственном восприятии дело, или в самой книге, в азарте с удовольствием пишущего Эдварда? Ей приятно, что Эдвард пишет с удовольствием, это ее воодушевляет. Она ждет ужасной находки, против которой восстает всем сердцем, ждет не дождется.

Ночные животные 9

С чего бы Тони Гастингсу страшиться возвращения на ту лесную дорожку? Причины не было, и, следовательно, не было страха. Всего лишь иррациональный осадок, оставшийся после ночи. Теперь бояться нечего, он в безопасности на заднем сиденье удобной полицейской машины с двумя должностными лицами (представителями вновь принявшей его в свое лоно цивилизации), которые все делают для него, для того чтобы помочь ему вернуть утраченное.

Недавно построенная магистраль с машинами длинной дугой поднимается на лесистый кряж. На самом верху сувенирная лавка, вымпелы и резные деревянные совы. Почему он так боится? Нет причины. Они просто проверяют возможные варианты. Скорее уж есть причина надеяться. Если Лора и Хелен были в той заехавшей машине, если их там оставили, как его, если предполагалось свести там их троих. Но тогда они должны были бы к этому времени выйти. Вот что было не так с этой мыслью. Если только они не решили поспать, дождаться дня. И все равно, они так давно ездят, теперь почти полдень, они должны были бы уже выйти. По пути Бобби Андес задавал ему дружелюбные вопросы о его жизни. О его работе. О его доме в Мэне. О его счастливом браке. О его единственном ребенке. Единственный ребенок Бобби Андеса. Почему у Бобби Андеса больше не было детей? Это не нарочно. В смысле, мы ничего нарочно не делали, чтобы больше не рожать. А вы?

Машина остановилась на ровном участке дороги, лес тянулся чуть ниже по обе стороны, кроме этого места, где… Он не узнал его, потому что они подъехали с другой стороны. Он не понял, как они попали на это направление. В эту сторону уехали те люди после того, как попытались его сбить.

Причина, по которой Тони Гастингс боялся сюда ехать, трепыхнулась в его сердце, стоило водителю повернуть машину и ввалиться через канаву сквозь сломанные ворота в лес. Причина в том, что уже поздно, они проколесили все утро, солнце вон почти в зените — да, уже слишком поздно, чтобы встретить выходящих из лесу Лору и Хелен.

А раз слишком поздно, то незачем сюда и ехать.

— Я просто хочу посмотреть, что у них там, — сказал Бобби Андес.

— Я не видел ничего, кроме деревьев.

— То было ночью.

— Думаете, они там самогонят? — спросил водитель.

Андес засмеялся.

— Может, там дом.

— Мне кажется, меня довезли до конца дороги. Мне не кажется, что там что-то есть.

Тони Гастингсу не казалось, что там был дом, и не верилось, что Бобби Андес думал его обнаружить. Колея была узкая, она извивалась, огибая камни и деревья, машина тряслась и погромыхивала, боже, сказал Бобби Андес. Лес был светлый и воздушный, загроможденный кустарниками и опавшими ветками. Тони Гастингс не мог соединить то, что сейчас видел, ни с чем из того, что запомнил, когда они ехали сюда, светя в деревья фарами, и когда он шел обратно, широко раскрытыми глазами вглядываясь в тени. Он поискал булыжник, за которым прятался, пока Рэй с Турком не проехали. Он увидел несколько подходящих, но ни одного действительно похожего на тот, что он помнил.

Причина, по которой Тони Гастингс боялся ехать в лес, заключалась в том, что это придавало его домыслам состоятельности. В том, что лейтенант Бобби Андес считал, что это нужно. Проверить, отбросить. Езда по этой невыносимой дороге, ежеминутное напряжение плюс напряжение от мысли о предстоящем пути назад превращали в действительность то, что было лишь призрачным сном. Превращали призрачный сон в факт.

Дорогой он снова стал горевать, как накануне, когда чуть не расплакался. Оттого, что сплоховал, когда эти люди его позвали, так как теперь был уверен, что они привезли Лору и Хелен. Живыми или мертвыми. Тогда ему казалось мудрым не дать себя убить, но какая же это глупая мудрость, если их тогда уже убили. А если не убили, и они сидели в машине, и была еще надежда — тем более.

Он увидел деревянный мосток и понял, что за редевшими деревьями впереди — та полянка. Его сердце сжалось. Они только нырнули на мосток и въехали на невысокий крутой пригорок, а он уже чувствовал чистое глубокое облегчение оттого, что увидел достаточно, чтобы знать — там ничего нет. Открылась полянка — это действительно был травянистый островок, пустой, со свежими отпечатками шин, оставленными при разворотах.

— Ой-ой-ой, — сказал водитель.

— Черт, твою мать! — крикнул Бобби Андес.

Тони Гастингс не понял, в чем дело, он был так успокоен и разочарован тем, что ничего не увидел на полянке — ни того, чего ожидал и боялся, ни того, на что надеялся. Он увидел, что там кто-то есть — на кустах за травой висели красный платок, темный свитер, джинсы. Когда Бобби Андес повернул голову, Тони увидел под кустом раздетых любовников, их раздетые спящие тела.

— Спокойно, — сказал Бобби Андес.

Тони удивился, почему они так за него волнуются. Он уже выскочил из машины и быстро шел туда, где лежали любовники, а Бобби Андес с полицейским бежали за ним, кто-то пытался взять его под руку, как будто его требовалось удерживать. В этом не было нужды. Он всего лишь хотел раз и навсегда устранить абсурдное допущение, сделанное его спутниками-полицейскими, и разбудить — хоть они и раздеты — любовников, юношу с девушкой, которых он видел, пусть сами скажут этим людям, что это не они. Юношу с девушкой, хотя он еще не видел, где кто: кто-то лежал на спине, другой — рядом, лицом вниз. Возможно, понял он, приближаясь к ним, они мертвы, а не спят, кто-то мог их убить. Если так, то этим должны будут заняться его спутники, не он.

Это не были Лора с Хелен, потому что эти двое были раздеты и похожи на детей, раскинувшихся и спящих, или оглушенных, поваленных ударом по голове, в коме, или, возможно, мертвых. Он шел быстро, опережая Бобби Андеса, пытавшегося его задержать, потому что хотел убедиться, что это не Лора с Хелен. Он не бежал, потому что знал — конечно, это не они.

Только это были они. Поэтому он и выскочил из машины, даже не дав ей остановиться, он понял в ту же секунду, как увидел их — раздетых спящих детей в кустах, — он знал, что это Лора и Хелен, именно это означало вчерашнее возвращение машины и урок, полученный от Рэя, Турка и Лу, он знал это прежде, чем увидел их, прежде чем увидел красный платок на кусте, прежде чем услышал гневные выкрики мужчин на переднем сиденье, он знал это.

Платок Хелен, слаксы и свитер Лоры. Он спешил, потому что пока не видел их лиц. Они казались слишком маленькими, совсем детьми, и сказать, кто из них какого пола, где юноша, где девушка, он тоже пока не мог.

Они лежали в кусте с переломанными ветками, словно вломились в него и рухнули, и он не видел их лиц, стройная раздетая девушка лежала на спине, отвернувшись, человек побольше лежал рядом лицом вниз, головой вниз так, что ее закрывали плечи и он не видел волос, а ветки мешали ему подойти. «Спокойно!» — его держали.

— Пустите, пустите.

Полицейский держал его, а Бобби Андес рубил ветки ножом и продрался к девушке, встал на колени и бережно приподнял ее голову, он увидел ее лицо сбоку, под углом, и все еще сомневался. Бобби Андес отпустил ее и перемахнул через нее к другой, потянул ее за плечо, переворачивая, — темные волосы, густые темные волосы, как у Лоры, — приподнял ее голову.

Он увидел Лорин рот, приоткрытый, словно в крике, ее щеки и глаза, исковерканные болью, он узнал крик, щеки и глаза, он узнал боль, застывший ум, речь, годы. И Бобби Андес, тоже весь перекошенный, смотрел на него, поддерживая ее голову, чтобы ему было видно. Бобби Андес, чужак из мира людей. Он ринулся вперед — посмотреть, есть ли еще надежда, может быть, еще не поздно, травы охватили ему ноги, он упал, повис на ветвях.

— Это ваша жена?

— Она в порядке?

Ее лицо было бело, глаза неподвижны. Бобби Андес не ответил.

11

Сьюзен Морроу дочитывает до точки, она потрясена. Ты убил их, Эдвард, говорит она, ты взял и сделал это. То, чего, как ей казалось, она не вытерпит. Она ошарашена вместе с Тони, как будто не знала, что так и будет. Чудовищное, нестерпимое преступление — хотя она убеждена, что если бы они остались живы, то она была бы разочарована. Бедный Тони, как же ее удовольствие зависит от его горя. Ей сдается, что боль, воплощенная в Тони, — на деле ее боль, что тревожно. Ее собственная, личная боль, старая или новая, прошедшая или грядущая, она не знает какая. И в то же время сознает, что ее боль, в отличие от боли Тони, не здесь, а где-то еще, и как раз это отсутствие ее боли, столь наглядное, делает момент таким будоражащим. Не совсем понимая, что имеет в виду, она прибегает к критическим оценкам. Оцени, как ведется рассказ, детали поиска, всеобъемлющую иррациональность, отрицание очевидного, оцени это все. Потом можешь критиковать, если, скажем, ты против виктимизации женщин, — но не сейчас, сначала подчинись, оцени, как бы ужасно это ни было.

Следующая страница: «Часть вторая» на чистом листе. Значит, мы читали часть первую, придавая Тони форму, как стеклодув — бутылке. Теперь что? В любом случае — что-то другое, и для Эдварда это риск, сопоставимый с риском начала. Тут она желает ему удачи.

Сьюзен Морроу собиралась остановиться, но это невозможно. К тому же ванная еще занята. Она должна заглянуть во вторую часть.

Ночные животные 10

В рассудке Тони Гастингса звучало «нет!», отрицание билось о непреложный факт, который рассудок ему приготовил. Они вернулись с ним к полицейской машине, держа его под руку, как старика. Он сидел на заднем сиденье, не закрывая двери. Послушал служебную рацию, громкие голоса и полицейского, сделавшего в микрофон отчет, которого он не понял. Он посмотрел на кусты с висящей на них одеждой. Посмотрел на то, что было под кустами, это не изменилось, всякий раз, когда он смотрел, они не менялись, как деревья. И стрекотали в траве кузнечики, и мухоловка с легким посвистом сорвалась с ветки в неподвижный воздух. Он перевел взгляд на полицейского, нагнувшегося на переднем сиденье, чтобы говорить в микрофон, на верхушки деревьев на краю полянки, где увидел ястребиное гнездо, и опять посмотрел на кустарник и увидел их снова — на том же месте, в тех же позах, фотография.

Было только «нет! нет!», его отказ следовать далее за течением времени. Конец будущего. Мгновения отделились друг от друга, время шло дальше без него. Ни одной мысли, кроме «нет». Простите, сказал кто-то, мы не можем их трогать, мы не можем ничего перемещать, пока не приедут. Он ждал, не думая о том, чего они ждут, и не замечая, сколько это длится, лишь глядя вновь и вновь на картину в кустах, ту же всякий раз, когда он смотрел. Бобби Андес и полицейский ходили взад-вперед по полянке, смотрели на землю, осторожно заглядывали в кусты, возвращались к машине и отходили от нее. Потом он не мог вспомнить, ходил ли он тоже.

Словно и не было никакого ожидания, приехали машины, сверкая в деревьях фарами средь бела дня, из них выскочили люди и истоптали полянку, замеряя и фотографируя. Они выстроились так, что за их спинами он ничего не видел, верещали, как воробьи, и он запомнил, как подумал: они мои, моя Лора, моя Хелен. Он увидел, как люди неловко управляются с серым брезентом, и, когда ему опять стало все видно, одежды уже не было и их тоже.

Он увидел спеленатый кокон, который на носилках вынесли из сломанных кустов. Потом увидел второй. Бок о бок. Он подумал, где кто. Сначала решил, что знает, потом понял, что нет, и выяснить может, только спросив кого-нибудь, а тот может неверно понять. Еще подумал, что должен узнать, это ведь его Лора и Хелен, эта мысль прошибла что-то в его горле, и по щекам у него потекло, как у ребенка. Молодой полицейский сказал:

— Давайте я отвезу вас назад.

— Куда?

Он поискал Бобби Андеса, другого полицейского, хоть кого-то знакомого.

— Я отвезу вас в мотель.

— Что я там смогу сделать?

Бобби Андес читал из блокнота на диктофон. Он заметил Тони Гастингса. Он сказал:

— Поезжайте с Джорджем. Мы с вами поговорим днем.

Тони Гастингс собрал мир воедино. Он спросил:

— Я смогу забрать машину?

— Завтра. Я сначала хочу ее осмотреть.

— Можно мне мой чемодан?

— Джордж принесет. — Бобби Андес обратился к Джорджу: — Скажи Максу, что ему нужно его имущество.

Тот, кого Бобби Андес назвал Джорджем, отвез его назад, долгий путь по жуткой лесной колее резал ему рассудок, потом — быстро по проселочным дорогам к мотелю против полицейского участка. Позже Тони Гастингс мог припомнить этого Джорджа только в общих чертах — светловолосым старшеклассником-футболистом в форме. Они не разговаривали. Тони Гастингс вперился в дважды повторявшийся в обоих направлениях лес — фон для разлаженной мысли. После он вспомнил, как его мысль распластывалась поверх больших широколистных деревьев, опавших ветвей, камней с полицейскими голосами по радио. Слово «нет». Из того, что ему думалось, он понимал одно — случилось самое страшное и мир кончился. Не понимал он и того, что чувствовал — если он что-нибудь чувствовал. Утомление и апатию. Он подумал о том, что будет делать. Он подумал, что ехать в Мэн не имеет смысла. Конечно не имеет, как ему это вообще пришло в голову? Что ему делать с августом, с остатком лета? Что ему делать с машиной? Что, когда полицейский оставит его в мотеле? Он подумал, требуют ли его переживания, чтобы он пропустил ланч, но, какими бы ни были его переживания, — а он к тому же не понимал, какие они, — он хотел есть. Он подумал, где ему поесть и какой будет еда. Он подумал, чем занять день, и понадеялся на разговор с Бобби Андесом — хоть что-то. Потом надо будет думать про обед. После обеда — про вечер.

Он понимал, что его утрата тяжка, хоть он и не ощущает ее груза, и он должен кому-то о ней сказать. Разумеется, надо сказать — это его привилегия, как понесшего утрату. Утрату. Он подумал о друзьях и погадал — кому сказать, кто те близкие, которые соберутся вокруг тебя в тяжелый час. Никто, кто захотел бы собраться, ему на ум не пришел, тем не менее кому-то сообщить надо. Кому? Может быть, сестре с братом. Разумеется, сестре с братом. Он обрадовался, что вспомнил о сестре. Насчет брата он был не совсем уверен. Но, задумавшись о том, что ей сказать, он не захотел приносить ей дурную весть, не захотел иметь дела с ее потрясением, не захотел все это выслушивать.

Мысли о скорби напомнили ему о спеленатых коконах, где кто, и от этого воспоминания он опять дал волю слезам.

Он спросил:

— Сможет ли кто-нибудь позвонить моей сестре и сказать ей? И дать мой телефон, чтобы она перезвонила.

Лицо Джорджа недоумевало, почему, если Тони хочет, чтобы сестра ему позвонила, он сам ей не позвонит. Но — только лицо, и он сказал:

— Думаю, да, конечно.

Он взял блокнотный листок, на котором Тони написал цифры.

Он стал думать, не ошибся ли он. Вдруг в панике и ожидании худшего он не подошел к опознанию должным образом, поторопился с выводом. Он понял, что посмотрел только один раз. Недостаточно долго, чтобы увидеть не то, что ожидал увидеть. Вероятность ошибки выросла, как струя фонтана. Надо проверить на Джордже.

— Боюсь, я не вполне уверен, что опознал их.

Джордж понял не в ту же секунду. Досадливо:

— Да?

Тони сконфузился.

— Вам все равно еще в морге смотреть, — сказал Джордж.

В мотеле, перед уходом, Джордж спросил:

— Хотите отменить этот звонок вашей сестре?

— Зачем?

— Пока вы не уверены?

Хотя он уже понимал тщетность этой надежды, крохотная вероятность того, что он ошибся, что сестра может получить ложное известие, которое ему потом придется опровергать, парализовала его. Он не знал, что сказать. Полицейский ждал.

— Нет. Да. Нет.

— Так что?

Погоди и уступи.

— Все-таки сообщите ей.

— Вы уверены?

— Да.

Днем он уснул одетым на мотельной кровати. Потом человек из полиции отвел его в морг для повторного опознания тел. Тел. Они были в холодной комнате с белыми кафельными стенами. Каждое на отдельном столе. Человек отвел простыни, открыв головы. Это были или восковые бюсты серо-зеленого цвета, или его любимые. Лора изображена с иронической злой улыбкой, а Хелен — с надутой гримасой, которая могла бы быть шутливой, но не была. Никаких сомнений.

Его отвели в участок, где он поговорил с Бобби Андесом.

— Новости, — сказал тот. — Сводка из Топпинга, ночью на шоссе еще на кого-то напали, как на вас.

— Возможно, те же парни.

— Проверили номер… — Тони Гастингс смотрел на него. — К сожалению, его сняли с машины на свалке.

Тони Гастингс вдруг понял, что Бобби Андес хочет поймать эту троицу. Для полицейского это логично.

Бобби извинился:

— Если не возражаете, нам бы ваши отпечатки тоже.

— Мои?

— Без обид. Мы нашли несколько отпечатков на багажнике вашей машины, он торчал из воды.

Бобби Андес был явно этим доволен. Он попросил Тони повторить его рассказ. Нападение на шоссе, остановка и спущенное колесо, разделение семьи, поездка в лес, выход оттуда, все. Бобби Андес сочувствовал, он качал и качал головой, и по ходу разговора его сочувствие наполнялось злостью.

— Паскудные ублюдки, — сказал он. — Вонючие сукины дети. — Он бросил ручку и откинулся на стуле. — Всю вашу семью, черт возьми. Только представьте себе!

Тони Гастингсу не требовалось этого представлять. Он был благодарен Бобби Андесу за сочувствие, хотя и удивлен им, а что думать о злости — не знал.

— Звери, — сказал Бобби Андес.

Он сказал:

— У меня были жена и ребенок, она от меня ушла. Дела это не меняет. — Он поднял руки и изобразил, как свертывают шею. Его лицо пошло пятнами. — Мы их возьмем, — сказал он. — Положитесь на меня.

И хвать! — резко сжал кулак.

Спасибо за участие, подумал Тони, но какой с этого прок?

Бобби Андес стал деловой.

— Я бы хотел, чтобы вы задержались до завтра, — сказал он. — У нас есть ордер на осмотр трейлера, и мы ищем улики по вашей машине. Вы нам можете понадобиться.

— Ладно.

— Мы пустим обращение к свидетелям по телевизору. Вдруг ваш глухой старик в пикапе объявится.

— Что он может?

— Свидетельствовать. Кто знает, что он видел. Если только не забоится. Как, продержитесь сегодня?

— Наверное.

— Где поесть, знаете?

— В мотеле, наверное.

— Итальянское любите? Загляните в «Джулио».

— Спасибо.

— И вот еще. Хоук спрашивает, как вы распорядитесь. Похороны. Сами знаете.

Сами знаете. Тони Гастингс не знал. Похороны.

— Я сам этим должен заниматься?

— Подумайте, не к спеху.

— Я никого не знаю, кто занимается похоронами.

— Вы можете все здесь сделать, а потом переправить их. Могу вам кого-нибудь посоветовать.

Переправить их.

Он взял такси до «Джулио» и один съел итальянский обед, предварительно выпив. Выпитое напомнило об одиночестве, и обед был хорош, отчего ему стало еще хуже. Он купил журналов, чтобы перемочь вечер, и вернулся в мотель.

Ему позвонила Пола, его сестра. Она плакала.

— Ох, Тони. Какой ужас! — Когда он услышал «какой ужас», то по старой привычке чуть не сказал: «Все не так уж плохо». Осекшись, не сказал ничего. Она пригласила его немедленно приехать и пожить на Кейпе. Он ответил, что сначала должен сделать распоряжения. Распоряжения. Она сказала, что прилетит на похороны. Потом он должен будет вернуться с нею на Кейп. Похороны. Он был ей благодарен. Она спросила, как он собирается возвращаться домой. Он ответил, что поедет, когда ему вернут машину. Похороны.

— Поедешь сейчас? По-твоему, это безопасно?

Он не был в этом уверен. Сказал:

— Я в порядке. Не надо за меня волноваться.

Ей бы не хотелось, чтобы он ехал так далеко один. У нее появилась идея. Она пришлет Мертона, пришлет его завтра, чтобы он составил тебе компанию в дороге. Она бы сама, если бы не что-то там.

Нет, ему не нужен Мертон. Ему никто не нужен. Он в порядке, может ехать сам. Она не должна волноваться.

Ну, если ты уверен, сказала она. Они увидятся на похоронах. Она прилетит, заберет его, и они вместе улетят на Кейп. Похороны. Она пообещала позвонить их брату Алексу в Чикаго и еще кому-то в Цинциннати — сказать кому-то там, кому надо сообщить. Ну, увидимся в четверг, сказала она. Сообщить. Он провел остаток вечера в мотеле за чтением журналов, а когда пришло время спать, уснул.

На следующий день Тони Гастингс забрал машину у полицейского участка. Ее высушили и вычистили. Она была полна воспоминаниями, но ничего. У Бобби Андеса были еще новости.

— Установили причину смерти.

Тони сел, ждал. Бобби Андес смотрел в сторону.

— У вашей жены перелом черепа. Похоже, ее ударили молотком или бейсбольной битой. Всего один или два раза. Вашей дочери тяжелее пришлось. Ее удавили. Задушили.

Он подождал, пока Тони осмыслит сказанное, это было еще не все.

— Также у нее сломана рука.

— То есть была борьба?

— Похоже на то.

Он смотрел на Тони.

— Еще кое-что, — сказал он. Тони ждал. — Их изнасиловали. — Он подал это, как самое страшное, однако Тони не удивился. И все-таки удивился.

Бобби Андес просиял.

— А ведь знаете что. Кажется, вы были правы насчет того трейлера.

— Что вы имеете в виду?

— Ваши друзья отвезли туда ваших родных, как вы и говорили.

— Откуда вы знаете?

Молоток.

— Мы нашли отпечаток пальца вашей жены на столбике кровати. — Словно это была хорошая новость.

— О боже. А Хелен?

— Ее — нет, только вашей жены.

— Ну а чей это трейлер?

Изнасилование.

— А-а. — Бобби Андес знает свое дело. — Он ни при чем. Живет в Полвиле, пользуется им в охотничий сезон. Туда влезли. Кто-то там жил.

Мрачные, холодные новости, Лора и Хелен в трейлере.

— Черт, — пробормотал Тони.

Борьба.

— Именно. Нашлись и другие отпечатки.

— Где?

— Парочка — в трейлере. Знаете что еще? Отпечатки с машины не ваши.

— Хорошо, — сказал Тони Гастингс. Хорошо. Почему он это сказал? — Вы их сравнили с отпечатками из трейлера? — Тони Гастингс, детектив. Какой с этого прок?

— Пока рано. Так сразу не делается. Нам надо будет сравнить отпечатки из трейлера с отпечатками владельца, посмотреть, различаются ли они. Но я почти уверен. Владельца там не было с прошлой осени. Это нам на руку.

— Наверное. — Тони Гастингс вежлив, но не готов признать, что что бы то ни было может быть на руку. Слишком поздно.

— Мы послали их на проверку. Будем на связи.

Бобби Андес был доволен. Тони Гастингс считал, что слишком поздно. Нескоро он понял, что эти чужие отпечатки на его машине, возможно, сняли подозрения полицейских с него самого.

12

Мрачно, Эдвард, тяжело. И последний абзац такой, что может погубить всю книгу. Определенно, для Эдварда это опасный момент, перепутье, куда идти. Или за злодеями — и тогда будет детектив, или за душой Тони — и тогда будет нечто иное. Сьюзен нравится проблема в этой главе: что делать весь оставшийся день после того, как получил ужасное известие. Что бы делала она, если бы потеряла Дороти, Генри, Рози? Это запретный вопрос, о котором она не смеет думать напрямую, лишь — воображая Тони. Да разве она знает?

У нее уже созрело возражение, которое она может выдвинуть позже (не сейчас): зачем Эдвард изнасиловал этих женщин перед тем, как убить. Преступления против женщин, ненавистное ей клише. Вопрос в том, чего он от нее ждет, не требует ли наслаждаться этим садизмом, что для нее было бы чистым мазохизмом. Она всегда знала, что Эдварду, несмотря на его поджатые губы, по душе жестокость. В его сдержанности, в его нарочитой кротости, в его тайно озлобленном миролюбии — жестокость.

Она вспоминает, что давала ему советы, как надо писать. Какой это теперь кажется дерзостью. Она сказала: тебе надо перестать писать о себе, никому не интересно, как тонко ты чувствуешь. Он ответил: все всегда пишут исключительно о себе. Она сказала: тебе надо знать литературу, писать, держа в голове литературу и жизнь. Многие годы она боялась, что убила в нем нечто, и надеялась, что его обращение к страхованию означало, что он был не против. Но эта книга выглядит ответом другого рода. Она думает, сколько презрения или иронии кроется за его выбором темы, и надеется, что задних мыслей у него нет.

И другое воспоминание всплывает ниоткуда: мальчик и девочка, как брат с сестрой, очень давно, в лодке у берега, в доме над утесом, она не помнит. Он из-за чего-то бросает сигарету шипеть в воде.

Ванная свободна, говорят ей, и весь пол, наверное, залит. Еще одну главу сегодня.

Ночные животные 11

Цивилизованного Тони Гастингса взрастили кроткие люди, мыслящие и образованные, воспитанные и добрые, отец — профессор колледжа, мать — поэт. Он вырос в кирпичном доме с братом, сестрой, с домашними питомцами, они кормили птиц и проводили лето на Кейпе. Он научился ненавидеть предрассудки и жестокость. Молодым человеком был учтив и внимателен к женщинам. Женился по любви, сделался профессором, купил дом, родил дочь и купил летнюю дачу в Мэне. Он читал книги, слушал музыку, играл на пианино и развесил картины своей жены по стенам дома, окруженного лужайкой, на которой рос дуб. Он вел дневник. Иногда он подозревал, что цивилизованность таит в себе великую слабость, но поскольку не мог придумать, как это исправить, то цеплялся за нее и гордился ею.

До того, как все это случилось, он отчаянно боялся, что цивилизация рухнет и он останется среди руин. Ядерная война, или анархия, или терроризм. Какой будет удар для человечества, если все, достигнутое веками труда, уничтожится. Ежевечернее чтение подсказывало ему и другие катастрофы: углекислый газ превращает все в тропики и пустыню, солнце испепеляет нас сквозь исчезающий озоновый слой. И куда более непосредственная возможность в любой момент пасть жертвой техники, например, при сшибке машин на шоссе.

Теперь он думал: я это видел. Я знаю, что там, за стенами Трои. Потрясенный утратой, Тони Гастингс понимал, как важно оставаться цивилизованным — за глазными яблоками у него бомба, которая взорвется, если он не будет осторожен. Ее следует обезвредить бережными ритуальными действиями. Важно помнить, кто он, Тони Гастингс, профессор, живет там-то, сын таких-то, отец такой-то. Повторять свое имя, идя в темноте по дороге. Группировать слова, выстраивая мысль. Осторожно бриться вокруг усов. Готовиться к тому, что придется почувствовать.

В мотеле он читал журналы, потому что было важно поддерживать умственную деятельность. Он не давал воли слезам, потому что было важно владеть лицом. Он не позволил Мертону отвезти его домой, потому что это было важно. Было важно признавать важность вещей, потому что теперь он знал, что все важное — важно, нет ничего важнее важности.

Утром, пока готовили его машину, он позвонил в похоронное бюро Фрэзера и Стовера, которое посоветовал ему Бобби Андес. Он сказал:

— Это Тони Гастингс. Не знаю, говорили ли вам обо мне полицейские.

Этому человеку не говорили. У него был голос певца, добрый и неудивленный. Он сказал:

— Я так понимаю, что вы не хотите кремации?

— Я об этом не думал.

Неправда. Тони вспомнил, что год или два назад Лора сказала: я думаю, нас всех кремируют, когда нас не станет, а Хелен воспротивилась: меня не кремируйте, бога ради. Поэтому он сказал:

— Моя дочь боялась кремации.

— Понимаю, — сказал человек. — Мы подготовим тела и отправим их в Цинциннати, чтобы там занялись церемонией. Кому нам их отправить?

Тони понятия не имел. Где проводить похороны, он тоже не знал. В церковь они не ходили, и он не знал, что делать.

— Не беспокойтесь, — сказал человек. — Мы все устроим, постепенно. В конце концов все уладится.

После «Фрэзера и Стовера» Тони Гастингс позвонил по межгороду Джеку Хэрримэну, который составлял завещание Лоры. Оно было таким же, как у него, каждый оставлял все другому. Для адвоката тут большого интереса не было — платья и обувь, кастрюли и кухонные ножи, краски, холсты, мольберт. Он отразил Хэрримэновы соболезнования:

— Я просто хочу понять, что делать. Заколачивать ли дом.

В чемодане все было сырое, и он разложил одежду сушиться на свободной второй постели в номере. На следующее утро он рано позавтракал и заплатил по счету. Ему показалось странным уезжать, никому ничего не сказав, поэтому он позвонил в полицейский участок и попрощался с Бобби Андесом.

Машина была на ходу, и водить он не разучился. Он направился к шоссе, остро ощущая, что он в машине один. С набрякшими сумками Лоры и Хелен, как будто с телами, в багажнике. Резкая боль: он бросает их, бегство. Это не так, они последуют за ним — на самолете или в грузовике, он не знал как. День собирался быть жарким, небо белое, лесистые кряжи и поля в долинах смазаны, бесплотны, бледны и отуманены. Он вел быстро, но внимательно. Он сказал себе: я переживаю необычайный стресс. Соответственно, я должен быть внимательным к своему вниманию и вести осторожно, и он вел осторожно.

К злому шоссе вернулась невинность. Теперь это была широкая белая дорога, полная грузовиков и обгонявших друг друга легковых. Он не пытался заметить место на другой стороне, где их остановили, и скоро оно осталось позади. Он смотрел на других водителей. Семьи, пары, одиночки, разъездные агенты. Он сказал: езда по шоссе не будет для меня травмой. То, что со мною произошло, — это исключительный случай, один на миллион. Эти водители в основном обычные люди, и, если мне придется остановиться и ждать помощи, мне ничего не будет угрожать. Я не боюсь обгоняющих меня машин, потому что знаю — они просто едут быстрее, чем я, точно так же, как я сам еду быстрее, чем кто-то другой.

Он не позволял налетам смятенной мысли отвлекать его внимание. Пустота в машине — они же здесь проезжали всего три дня назад. Он спустился с лесистых гор на плоские земли Огайо, небо по-прежнему было бело, и в густом воздухе млели далекие моля. Он исправно останавливался выпить кофе, заправиться, поесть, следя, чтобы не остановиться там, где они останавливались раньше.

Его ум работал. На высоковольтных башнях, строем идущих по полю к дымному горизонту, он увидел оттиск ночного поворота с бородатым мужчиной по имени Лу, увидел свою машину у дороги, а Лу сказал ему ехать, не твоя это, у твоей машины четыре двери, и он знал по отпечатку Лориного пальца на столбике кровати, что они с Хелен были тогда там, в трейлере среди деревьев с тусклым светом в окошке, в присутствии двух мужчин, которых звали Рэй и Турок.

Он еще раз прогнал все сначала, бессознательно обходя грузовики и превышая скорость. Их, наверное, только что привезли. Возможно, они стояли у входа, Рэй держал Лору за руку, а Хелен высматривала возможность убежать, и Лора сказала: отпустите нас, что же вы делаете. В эту секунду они, вероятно, услышали подъезжавшую машину, надежда полыхнула и умерла, когда машина проехала мимо, и поблекшая оборчатая оконная занавеска с розанами и листьями, повешенная женой охотника, скрыла сцену от ночи.

Потом он с усилием вызвал следующую картину, пытаясь представить себе, как их мучили — приставил ли Рэй нож к горлу Хелен, чтобы заставить ее мать раздеться, выкручивал ли он Хелен руку, пока не сломал, чтобы вынудить мать повиноваться, или имелся пистолет, хотя Тони его и не видел. Их изнасиловали, сказал Бобби Андес, и представлялась кровать под цветастой занавеской и столбик, в который вцепилась Лора, изо всех сил отталкивая того, кто подминал ее под себя. Крича и дерясь. Изуверы — их острые пальцы вонзались в мягкие плечи его жены, его дочери, валили их, охваченных ужасом, на голый матрас с жестокими пружинами, затопляя ненавистью нежность, которую знал Тони, и неведомое будущее его дочери.

Он вел машину навстречу жаркому сиянию размытого полуденного солнца и не хотел знать, как они погибли, ему было бы легче, если бы там был пробел, наподобие всех прочих пробелов в мировой истории. Но он знал. То были не безымянные жертвы мира, а Лора и Хелен, удар по голове, удушение. И невозможно было не проигрывать все снова и снова: Рэй и Турок (и, возможно, Лу, вернувшийся в трейлер после того, как оставил Тони в лесу) бьют молотком и вдавливают маленькое отбивающееся тело в стену, черт я сказал заткнись.

Он доехал до дома ранним вечером. Он внутренне собрался, завидев дом, безмолвный, как картина самой жизни. Дуб на передней лужайке, в сторонке — пригорок, заросший сиренью, и на нем — дом мистера Гуссерля. Он снова взял себя в руки, когда отпер дверь, вошел, а там никого. Кухня, прибранная перед отъездом, в темной гостиной — две Лорины картины на стене в тусклом сумеречном свете. Ты знал, что будет трудно, сказал он, этого следовало ожидать. Он притащил набрякшие чемоданы и сумки, отнес их в комнату Хелен, бросил на пол. Немного погодя зажег свет.

Зазвонил телефон.

— Вы дома?

— Да.

— В газете написали.

— Да? Кто это?

— Вы нормально добрались?

— Да. Кто это?

Не ответили. Он посмотрел на холодильник. Ему понадобится молоко, сок и хлеб на завтрак. Он не хотел сегодня никуда выходить, не хотел, чтобы кто-нибудь его видел. К черту.

Телефон зазвонил опять, Лиза Макгрегор из «Трибьюн», хочет интервью. Он опустил шторы. Сел в гостиной, глядя на пустое Лорино кресло, не зная, что делать. Пошел наверх и кинул свою одежду, еще сырую, в мешок для стирки. Разделся, сходил в туалет, в темноте добрался до кровати. Ему казалось, что он в узкой колее, и куда бы он ни пошел, его окружало осязаемое отсутствие.

Следующий день он специально занял делами. Он позавтракал в «Кофейне Джека», надеясь, что его никто не узнает. Потом позвонил Биллу Ферману и провел с ним долгий разговор, отчего почувствовал себя цивилизованнее, и позволил Биллу взять на себя устройство похорон и оповещение о них. Разговаривая, он заметил перед домом, в тени дуба, пестрый фургон. Он принадлежал местному телеканалу. Стильная молодая женщина в деловом костюме подошла по дорожке к дому, за ней двое мужчин с аппаратурой. Она хотела, чтобы он высказался. Она спросила:

— Поддерживаете ли вы смертную казнь?

Он сказал:

— Я пока не хочу отвечать на этот вопрос.

После он отправился на Лот Хилл. Мистер Кэмел показал ему участок на холмике с видом на заднюю ограду и череду дворов. Он зашел в похоронную контору, твердь веков, гранит. Равнодушно подсчитал, во сколько все обойдется. Дома он подмел внизу и запихнул одежду в стиральную машину и сушилку. Чистые простыни и полотенца для брата — в гостевую и для сестры — в комнату Хелен, думая: это цивилизованно. Я делаю то, чего раньше не делал, и это хорошо. Он встретил в аэропорту Полу, которая обняла его и плакала, и они дождались самолета Алекса. Этим вечером в доме они были втроем, воссоединившиеся дети своих родителей, хотя взрослая жизнь разлучила их так надолго, что они чувствовали себя чужими. И все же люди в доме и разговор на кухне сыграли свою роль. Будущее было вроде новорожденного дикого зверя, которого они приручали разговором. Как Тони будет теперь жить, оставаться ли ему в этом доме, сможет ли он о себе позаботиться? Пола все спланировала, купила провизии, поговорила с миссис Флейшер. Был аперитив и затем обед, который приготовила Пола, и было много воспоминаний и ностальгии. Они договорились, что, после того как Тони побудет у Полы на Кейпе, она приедет в сентябре помочь ему разобрать вещи. На День благодарения он поедет к Алексу в Чикаго, а на Рождество — опять к Поле в Уэстчестер.

Он сидел в первом ряду унитарианской церковки, прикрытый с обеих сторон Полой и Алексом, в окна тек свет. Озеро, в котором потонуло жестокое воспоминание, и жестокость исчезла. Свет с музыкой и негромкими голосами. Перед ним — две странные продолговатые формы, бок о бок, укрытые белой тканью. Тони Гастингс смутно понимал, что церковь полна людьми и люди украдкой на него взглядывают. Коллеги. Друзья Лоры, он не знал точно, кто там кто. Старшеклассники, друзья Хелен. Потом рукопожатия. Знакомые и незнакомые плакали и обнимали его. Его пробрало поднявшейся в нем волной, и он тоже плакал.

На следующее утро они с Полой заперли дом и улетели на Кейп. Поднявшись, самолет пролетел над городом. Воздух был чист, улицы и дома как на ладони. Он высматривал маленький зеленый уголок на Лот Хилл, но железная капсула уносила его от них, и, возможно, это был и не Лот Хилл. Земля смещалась, и он не мог понять, Лот Хилл это или нет. Потом были белые хлопковые облака и весь мир как море.

Рэй сказал Лу: сукин сын, блядь, ты его отпустил, теперь он донесет, и Лу сказал: черт, да откуда мне было знать, и Рэй сказал: эй, мистер, тебя жена зовет, и Пола сказала: нам будет хорошо на океане, да?

Писатель экономит на том, что известно читателю: Тони живет в Цинциннати, как и Эдвард. От этого у Сьюзен возникает странное чувство, словно она знает что-то такое, чего знать не должна. Ничего. На сегодня хватит, дружище Эдвард. Что тут скажешь? Книга крепко ее держит, это она может сказать честно. Долгое медленное погружение в злую ночь. Тони, который пытается цивилизованно держать себя в руках. Соображение о том, что цивилизованность таит в себе великую слабость. Прочная холодная гладь напряжения и иронии не дает ей определить, отражает ли эта гладь печаль, привнесенную ее воображением, или же сама источает печаль. Ирония наводит ее на мысль об Эдварде, что препятствует печали, потому что от Эдвардовой иронии ей всегда делалось не по себе.

Она кладет рукопись в папку, и даже это кажется насилием — как опускать в землю гробы: образы выходят из книги в дом. Страх и раскаяние. В этом страхе, как в зеркале, отражается страх, с которыотоп

м она начинала читать. Тогда она боялась войти в мир романа и забыть действительность. Теперь, покидая его, она боится, что не сможет вернуться. Книга паутиной оплетает место, где она сидит. Чтобы выйти, ей нужно ее продырявить. Паутина повредится, дыра разойдется, и когда она вернется, паутины уже не будет.

Она оставляет книгу. Из гостиной — на кухню. Холодильник, свет, наверх по лестнице, и Тони устраивается на покой на своих страницах. Она вспоминает, — как будто прошло много времени, столетия, неясный ужас по поводу отсутствия Арнольда, но теперь он кажется далеким, как сам Арнольд. Она думает об Эдварде. Оживают детские дела. Когда мы сидели вдвоем на крыльце, глядя через реку на Палисейдс, дети помладше играли в прятки, и мы разговаривали на важные темы, как брат с сестрой. Что потом?

Он уехал учиться. И встретил ее снова через несколько лет в аспирантуре. Ну, детская любовь, возгласила, ничего не понимая, ее мать.

Так что же пошло не так, все время спрашивала ее мать, не спрашивая. Арнольд появился, и все? Но с Эдвардом наверняка что-то было не так, ведь никто не поверит, что Сьюзен Морроу попросту поменяла его на более авантажный экземпляр. Какое злое дело сделал Эдвард?

Официально заверенное объяснение. Оно гласит: не так с Эдвардом всегда было только одно. Его характер. Все обиды быльем поросли, но его характер никуда не делся. По-настоящему его знали лишь самые близкие, потому что снаружи он был хоть куда: ответственный, внимательный, надежный. Застенчивый. Скромный. Приятный. Надо быть с ним день и ночь. Вот тогда от него полезешь на стенку.

Эдвард был привередливый. Он был капризный. Он был придирчивый чистоплюй. Он поджимал губы. Он притопывал ногой. Он говорил регулировщику: что вас смутило, офицер? Он отказывался смотреть поздно вечером телевизор. Им было по пятнадцать лет, лодка, на берегу — большой мэнский дом, они прохлаждались, никуда не правили, и он попросил ее не волочь рукой по воде. Никто не греб, и он все равно попросил ее не волочь рукой. Он был таким с самого начала и, вероятно, таким родился. Правда, Стефани?

Она жалеет, что об этом подумала. Она не хотела думать про поджатые губы Эдварда, когда пытается по достоинству оценить его книгу.

Интерлюдия первая

1

Каждый вечер, прежде чем сойти вниз, в свое сознание, Сьюзен Морроу совершает обряды. Выгул собаки, кис-кис, запереть двери. Трое детей под охраной оставленного на ночь светильника у лестницы. Зубы и волосы, ночник, иногда секс. Откатиться от Арнольда вправо, взбить подушку, ждать.

Эта ночь — другая, потому что Арнольда нет. Свобода, возможность для какой-нибудь блажи. Она гасит блажной порыв и превращает эту ночь в обычную ночь, только вместо того, чтобы повернуться вправо спиной к Арнольду, она раскидывается влево, наслаждаясь безмужним состоянием в безмужнем пространстве. Ей приходит ужасная мысль об Арнольде в Нью-Йорке, но она гасит и ее.

Потом, как каждую ночь, она дожидается своих мыслей, шумящих где-то внизу, в люке. Она кладет голову на подушку и ждет. Ее отвлекают телесные звуки, в ушах меняется сердечный ритм. Дыхание не дает ей забыться. Временами кишечная лаборатория зарабатывается допоздна, приготовляя груз, который нарушит ее сон. Дневные разговоры размывают оболочку ее сознания, как волны в бурю. Время задраиться, упаковать планы и доводы. Она откладывает «Ночных животных» до утра.

Ураган, которого она ждет, приходит, когда слова в ее голове начинают разговаривать сами. Они доносятся из люка — люди беседуют без нее. Ее рассудок уже внизу, она слышит голоса в комнатах с тонкими стенками. Это пугающая минута, потому что она не знает, что ей грозит. Ее рассудок вздымается и утягивает ее вниз, а потом разрастается в целый мир, и хотя эта страна ей знакома, она в ней гость. Каждую ночь она возвращается туда, в те места, где уже бывала, и встречает людей, переменившихся с ее прошлого посещения. Она досадует на свою ущербную память, понимая, что то, чего она не может вспомнить, важнее того, что может. Полученные ею приказы — в запечатанном конверте, который она потеряла, она бродит, босая, с цепенеющими ногами, теряет опору и уплывает вверх, или взбирается на гору к своему классу, а уже прошло пол-урока, или видит своего умершего доброго отца и спрашивает, не жалеет ли он, что умер, или позволяет какому-нибудь тихому студенту сидеть на парте, приближая руку к ее паху, которого он никогда не коснется, — и все пытается не попасть туда, где ее должны казнить.

Белое утро ударяет по ней мгновением полной пустоты. Ее выталкивает в порожний день. Когда она узнаёт голубые цветастые занавески на окне и тонко присыпанные снегом кленовые ветки, люк уже захлопнут. Если она удержала обрывок сна, то, чтобы он не растаял, ей нужно хронологически его разметить и облечь в слова. Но хронология и слова для него смертельны. История, которая останется, не будет сном, сон останется непойманным, вместе с другими снами в люке, из которых весь беспамятный день будет слагаться единый огромный цельный сон, равный всей ее жизни, — он продолжится, когда она в следующий раз спустится вниз.

В пустом прохладном утреннем свете бессонная Сьюзен Морроу, поначалу не помнившая даже своего имени, потихоньку отстраивает новый день. Вторник. Восемь. Арнольда нет, конгресс в Нью-Йорке. Проснись навстречу этому, разом, жизнь срабатывает как будильник. Укол воспоминания об успокоительном звонке Арнольда накануне вечером и о том, что он на самом деле означает. Он означает, что в Нью-Йорке Мэрилин Линвуд, секретарша, или крутит, или не крутит с ним роман. Не иначе как запись ведет в его номере. Мэрилин Линвуд ждет пробуждения Сьюзен: чопорная молодая женщина тридцати с лишним лет, хороший работник, опрятный твидовый костюм, очки, заколотые сзади волосы, бдительное личико. Скрытная; превосходная телефонная барышня. Кое-что из скрываемого ею стало явным во время пикника для сотрудников: желтое бикини, распущенные бронзовые волосы, белые бедра, самую малость худоватые. «Кто это? — спросил доктор Гэспар. Покровительственно. — Неужели наша мисс Линвуд?»

Все изменилось, когда Сьюзен бросила ревновать. Она снова просыпается, припоминая. Свобода, обретенная в решении не думать, принимать неизвестность во имя мира в семье и не интересоваться, есть ли на самом деле что-то, что ей нужно принимать или не принимать. Ради прочного брака, после шестнадцати лет сомнений — крепкого и надежного.

Вернись к наступившему дню, вставай-ка, Сьюзен. Дети пусть спят, потому что сейчас рождественские каникулы. Что я сегодня должна сделать? Ты должна постирать, Джефри — к ветеринару. Сгрести снег? Выгляни в окно, посмотри. Встав в ночной рубашке с кровати, посмотреть на снег (всего лишь пороша, которая скоро сойдет), Сьюзен Морроу уже цела-целехонька. Новый день зашивает ночную рану, словно ее сознательная жизнь и не нарушалась.

Весь день она делает намеченные дела и другие дела. Она принимает душ, одевается, будит детей, готовит завтрак, едет к Берриджам забрать Рози. Относит недельную стирку в машину в подвале, застилает кровати, идет в магазин за маргарином, мясом на ланч и молоком. Ланч для троих детей и для нее. В библиотеку — сдать книги, потом наводит порядок в гостиной, относит наверх подарки Рози, а также — Генри и Дороти, которые должны были сделать это сами. Перерыв на пианино, фантазии Баха. Снова в подвал — загрузить новую порцию стирки. Окорок в духовку, включить посудомоечную машину, накрыть на стол. Ее дневной рассудок, ничего не знающий о другом ее рассудке, занят тем, чего рядом нет, — но он знает, где это: Рози наверху с Кэрол, Дороти на улице, Генри с Майком, Арнольд в Нью-Йорке.

И Эдвард. Перемычка между ее прошлым и теперешними мыслями. Весь день она теряется в догадках — почему я думаю об Эдварде? Отголоски воспоминаний о нем долетают из забытья, как будто эти воспоминания — сон, они мелькают, как скачут по деревьям птицы. Они слишком быстро налетают, слишком скоро упархивают. Чтобы они остались, она должна разметить их, как размечает свои сны. Для них это тоже смертельно. Ее мертвые воспоминания об Эдварде были помещены в сброшюрованные тома много лет назад, а новый, живой Эдвард парит на свободе и не дает себя поймать.

2

Когда Эдварду и Сьюзен было по пятнадцать лет, его отец умер от сердечного приступа, и ее отец с матерью взяли его на год к себе. Его мать содержалась в лечебнице, а мачехе, которая только что развелась с его отцом, до сына никакого дела не было. У него были родственники в Огайо, взявшие его потом к себе, но сначала его взяли ее родители — чтобы ему не уходить из школы в Гастингсе. Были переговоры, междугородние звонки и возмещение затрат, но она всегда считала, что ее родители поступили очень благородно.

Строго говоря, причины брать его к себе у них не было. Они были соседи. Отец Эдварда ездил поездом на работу в Нью-Йорк вместе с ее отцом. Временами он приходил обедать. Это был добродушный, занятный, приветливый человек, игравший для своего удовольствия на скрипке.

Они жили на Эдгарс-лейн, улице с удобными пригородными домами под деревьями, дом Эдварда стоял в начале извилистого ступенчатого пролета, внизу улица ныряла под нависавшие ветви. Улица была историческая — во время Войны за независимость состоялась битва при Эдгарс-лейн.

Она, можно сказать, не знала его до смерти его отца, а если знала, то не помнила. Они ходили в школу по Акведуку, травянистой дороге за домами, отделенной от них оградой и широкой полосой травы. Везде, где земля опадала, были насыпи, чтобы Акведук шел ровно, и там, где он пересекал улицы, люди должны были проходить через деревянные ворота, оставшиеся с давних времен.

Его отец умер солнечным майским днем. В первой его половине Сьюзен шла по Акведуку с Мэрджори Грейбл, — с обеих сторон некошеная трава, дорожка еще сырая, но не слякотная. Эдвард шел в сотне ярдов впереди, при рюкзаке и праздный, жуя акведуковые травинки. Младшие сестра и брат Сьюзен шли позади, сторонясь ее. Тогда Эдвард был худой паренек со светлыми волосами, тонкой шеей и прищуром, похожий на цаплю и слишком застенчивый, чтобы нравиться, — впрочем, Сьюзен не понимала, что это застенчивость, и думала, что это врожденная зрелость, на фоне которой она просто дитя. Они прошли под деревьями Эдгарс-лейн. Эдвард поднялся по ступенькам к своему дому. Мэрджори повернула на углу налево, а Сьюзен пошла домой с Полом и Кенни, так и державшимися позади.

Через несколько минут он был у двери ее дома, его губы шевелились, выговаривая: позови маму. Потом она бежала за мамой и Эдвардом по улице, даже мама бежала. Они вбежали по ступенькам возле каменного сада к фахверковому дому, мама остановилась отдышаться, Сьюзен нагнала и спросила, что случилось. Она осталась, а мама с Эдвардом зашли. Испуганная, потому что никогда не видела покойников, она ждала у двери на каменном парапете с анютиными глазками в ящичке и видом на улицу внизу. Скоро появились люди, они проходили мимо нее в дом. Толстый мужчина, пыхтя на ступеньках, спросил: сюда? Вышла мама и сказала ей идти домой. Уйдя домой, она не увидела, как выносили на носилках накрытое тело, и только потом пожалела, что не видела этого.

Тем вечером Эдвард пришел к ним ужинать, она вспоминает вопросы. Ты знаешь адрес своей мачехи? Бабушек и дедушек нет? Дядей и теток нет? Ты знаешь что-нибудь про папины денежные дела?

Они поселили его в комнату наверху, откуда у него был вид поверх крыш на Палисейдс за рекой и на кусочек самой реки между деревьев, где иногда летом, если повезет, можно увидеть проплывающие катера.

Никто не думал не гадал, что у Эдварда и Сьюзен что-то начнется. Он сказал: давай договоримся. Ты не хочешь, чтобы я жил в твоем доме, и я сам не хочу здесь быть, но ничего не поделаешь и говорить тут не о чем. Не суйся ко мне в комнату, а я не буду соваться к тебе.

Он сказал: чтобы потом не было недоразумений — то, что я мужчина, а ты женщина, ничего не значит, согласна? Ты не ждешь, что я буду звать тебя на свидания, а я ничего не жду от тебя. Просто так вышло, что мы квартируем в одном доме.

Менее великодушная, чем ее родители, она не хотела, чтобы он там жил, поскольку его присутствие нарушало семейную приватность. Когда он сказал это впервые, она обрадовалась, решив, что расставлены точки над i. Потом, когда он это повторил, она раздражилась. Когда он повторил это в энный раз, она по-настоящему разозлилась, но к тому времени ее злило в нем все, и она понимала, что судит предвзято.

Он прожил у них год. Когда никто не пригласил ее на весенний бал, он любезно сходил с нею. Они вместе готовили уроки и хорошо учились. Летом он ездил с ними в Мэн. Бывали мирные минуты, которые она едва замечала. Он ни разу не обмолвился о том, что хочет стать писателем.

3

С того года Сьюзен не видела Эдварда до Чикаго. Восемь лет. Она поступила в аспирантуру. Он уже учился там, изучал юриспруденцию. Мать велела Сьюзен его поискать, но ей не хотелось.

Ей было одиноко и тоскливо в университете, куда она прибыла без друзей и где никого не знала. Дома она оставила кавалера по имени Джейк, который обиделся на ее отъезд и твердо пообещал не хранить ей верность. Она жила в женском общежитии и занималась в массивном готическом здании с толстыми стенами, узкими освинцованными окнами и похожим на дренажную трубу сводчатым вестибюлем, по которому гулял ветер. В каменных залах она вслушивалась в голос архитектуры, в шепот преподавателей, не говоривших громко, в настороженность однокашников, державшихся на расстоянии. Она разумно пыталась отделить обычную осеннюю тоску (серые здания, чуть светлеющие в листопад) от своей собственной тоски (по Джейку, или по детству, или по вольной Сьюзен) и все это — от монастырской тоски интеллектуальных штудий в окружении неспокойных кварталов, слывших опасными.

Где-то в этом деловитом монастыре был Эдвард. Ее неприязнь к нему давно забылась в ностальгии, но она его не искала. Он сам ее нашел, случайно. Она шла по 57-й улице в книжный и услышала сзади: «Сьюзен, подожди!» Как он был хорош, изменившийся, статный, высокий и обворожительный Эдвард, протянувший ей руку: «Я так и знал, что ты здесь». Нарядный, пальто и галстук, очки сверкают, он взял ее под локоть и увлек в «Стейнвей». «Пойдем выпьем колы».

Двое бывших детей, встретившихся после детства. Главная их забота — показать, что они уже не дети, отсюда — дружелюбие и корректность, сверхвежливость. Расспросы о матери и отце, брате и сестре. Демонстрация — как бы невзначай — своего продвинутого ума и настойчивая пропаганда своего жизненного выбора. Никаких напоминаний о том, как все было ужасно. Он занимается юриспруденцией, она — английской словесностью. Он живет в квартире, она — в общежитии. Его благодарность: я никогда не забываю доброты твоих родителей.

Он показал ей где что, они встретились перекусить в Общей столовой, ревизовали прочие местные заведения: в «Айда-Нойес-Холле», в Международном корпусе. Он указал ей букинистические магазины, сводил в Институт востоковедения и Музей науки и промышленности. Научил ее добираться до центра по железной дороге и познакомил с Институтом искусств и Аквариумом Шедда.

Она была поражена переменой в нем: он то ли покрыл себя каким-то новым защитным слоем, то ли сбросил прежний. Он так и сказал: я больше не тот гнус. Он был учтив, вежлив, галантен. Тогда галантность еще не успела выйти из употребления, а у него она была столь неукоснительной, что действовала ей на нервы: хождение по краю тротуара, открывание дверей, отодвигание стульев — старо, избито. Но она находила это чудесным. Спишем на былую неприязнь. У нее остались такие воспоминания о том, как он вел себя раньше, что, когда грубость сменилась благовоспитанностью, благовоспитанность показалась сказкой.

Самая интересная перемена выразилась в том, что теперь он всему изумлялся. Небо и земля по сравнению с тем, что было в пятнадцать лет, когда он знал все и с откровенной скукой взирал на любые чудеса и ужасы. Ныне же для него все было чудо или ужас. Он поражался городу, университету, движению, синеве озера, дымке сталелитейных заводов, опасностям трущоб, мудрости и знаниям преподавателей, сложности юриспруденции, красотам литературы. Некоторое время это ее озадачивало, потому что переворачивало с ног на голову естественный порядок вещей, сообразно которому наивное удивление предшествует пресыщенной скуке. Ясно, что в пятнадцать лет он предпочитал скрывать свое изумление, считая, что благодаря этому выглядит взрослее. Теперь же, в двадцать три, он, напротив, принял для себя установку при случае удивляться сильнее, чем на самом деле. В целом ей это нравилось, хотя потом тоже обрыдло — когда она поняла, насколько это отработанно.

Держался он безукоризненно, но ей вскоре открылось, что ему нанесено тяжкое увечье: ему разбили сердце. Он был помолвлен с девушкой по имени Мария, которая дала ему отставку и вышла за другого. Дала отставку: хорошее старомодное выражение. Он не производил впечатления человека с разбитым сердцем. Он производил впечатление человека, полного сил и чаяний. Разбитое сердце — это тайное ощущение, которое она могла разделить. Ей пришло в голову, что ее сердце тоже разбито — из-за Джейка, который мстил ей за выбор профессии планами путешествий по миру и съема девушек. Они с Эдвардом могли вместе переживать сердечную разбитость. Так у них было о чем поговорить, и так они были защищены друг от друга — брат с сестрой: нечего беспокоиться о сердцах, раз они разбиты.

Этот коварный расклад — целомудренный, платонический — и привел к тому, что Эдвард соблазнил Сьюзен, а может, Сьюзен соблазнила Эдварда; так или иначе, в итоге случился брак, без которого не было бы и развода. Если у тебя разбито сердце, значит у тебя есть некая история, и эти истории их сблизили — они пересказывали их друг другу, повторяясь и расширяя, Эдвард больше, чем Сьюзен, так как ей особо нечего было сказать про Скверного Джейка. Он говорил, а она слушала, выспрашивая и советуя, и оба хорошо понимали, что значение тут имеет не история о Марии, но рассказывание и слушание. Это длилось до зимы и зимой. Она готовила ему обеды в его квартире, это было по-сестрински, и они разговаривали о его ранах до трех ночи. Помолвка. Ветреная девушка, слишком юная для оседлой жизни. Он соглашался со всем, что Сьюзен говорила.

Оглядываясь из всезнающего настоящего, Сьюзен видит, что Эдвардово разбитое сердце было лишь тогдашним проявлением обычного для него состояния, которое он неизменно ей демонстрировал. Якобы он — издавна, навечно — уязвлен жизнью и изо дня в день мужественно превозмогает себя. С какой стати он уязвлен больше всех остальных, она тогда не думала. Хватало обстоятельств, ввиду которых это звучало веско. Смерть отца. Утрата дома — и никого, кто бы о нем позаботился, кроме ее отца и матери. «Отставка» была очень к месту.

Она подметила в его истории лакуну — тему секса, от которой он уклонялся под предлогом ее неважности, пока уклонение не сделало ее важной. Она спросила напрямик:

— Эдвард, у вас был секс?

Вопрос его потряс, но он не утаил: у них с Марией не было секса, потому что у него ни с кем не было секса. Двадцатитрехлетний покровительственно-самоуверенный Эдвард, сняв пиджак и галстук, сознался в столь странной неискушенности. Вообще-то тогда она казалась не такой странной, как показалась бы через двадцать пять лет, после всех революций. (Слово «секс» тогда тоже не говорили. Говорили «заниматься любовью» или «спать», безотносительно к сну как таковому — и спросила она так: ты с ней спал?)

В случае Эдварда были возможны несколько объяснений. Учтивость и уважительность, отменная старосветская чувствительная генетика из девятнадцатого века. А может, он был просто ребенком, рядящимся в джентльмена и боящимся взрослеть. Или имелись какие-то колебания внутреннего компаса, из области того, что на позднейшем жаргоне назовут Сексуальной Ориентацией.

Девственность Эдварда возбудила в ней любопытство и разговорила ее. Если у него не осталось секретов, то и она не имела права хранить свои. Ее понесло. Он снова был потрясен, захандрил так, словно она была героиней романа девятнадцатого века, и уныние, с которым он сказал: мне надо будет с этим свыкнуться, — ее взбесило. Вернее, оно бесит вспоминающую Сьюзен, которая не может вспомнить, взбесилась ли она тогда. Ею в то время владела идея, пусть и не тянувшая на крестовый поход, но достаточная, чтобы ею руководствоваться: Секс — это Естественно. Может быть — вследствие ее боев с Джейком. А в Эдварде она видела убежденность в обратном, Секс — это Неестественно. «Секс — это Естественно» — таков был ее дофеминистический феминизм, поэтому ей претили большие груди, пиво и сигареты в порноупаковках, двойные стандарты для мужчин и женщин, уравнивание романтики с похотью и представление Джейка о различии между женщинами хорошими (брюнетками и шатенками) и плохими (блондинками). (Применительно к Сьюзен верования Джейка означали следующее: с одной стороны, возвышенная любовь требовала, чтобы она ему уступила, а с другой — эта уступка опорочила ее, освободив его от обязательств.) Для Эдварда же вера в то, что Секс — это Неестественно, естественным образом проистекала из его изумления перед всем на свете (все было неестественно). Он не мог поверить, что всамделишные люди делают то, о чем пишут, а его воображение приукрашивает.

Она решила просветить Эдварда. Ей взбрело это на ум одним промозглым днем на ступенях музея. Не думая, она сказала:

— Эдвард, объяснил бы тебе кто, откуда дети берутся.

— Я знаю, откуда дети берутся.

Эта затея засела у нее в голове и возымела серьезные последствия, так как в результате — знай она, что результат будет таким, точно бы удержалась, — Эдвард на ней женился. Тогда она думала, что это будет поучительно и полезно для них обоих. Секс — это Естественно, Эдвард. Это ничего не значит. Он даже у нас с тобою может быть, и никому больше знать не надо. Стояла ранняя весна, кампус был мокрый, молоденькие ветки искрились дождевым осадком, и серые здания под бледным небом казались свежевымытыми. Я могу проскользнуть к тебе в квартиру, и никто не увидит, а когда я вернусь в общежитие, ни мои мама с папой, ни Джейк с Марией, ни твои преподаватели ничего не узнают.

Какая безумная затея. То, наверное, была другая Сьюзен, потому что настоящая Сьюзен помнит, что эти мысли ее коробили. Она помнит, как пыталась проанализировать и тем самым развеять очарование нового Эдварда, в котором благоприобретенный ребяческий пыл соединился с врожденной пресыщенной чопорностью. Помнит, как пыталась убить презрением нехорошее любопытство: интересно, каков будет этот правильный и осторожный Эдвард во власти скрытой в нем неукротимой и неуправляемой стихии.

В кратком содержании воспоминаний Сьюзен говорится, что она, решив соблазнить Эдварда, взяла и сделала это. В полном тексте говорится иное. Она посылала ему намеки, совершенно не понимая, на что намекает. Были порывы нежности. Поглаживания и пошлепывания на улице под дождем. Кокетливые штучки. Она ткнула его в грудь, когда он выходил из библиотеки.

В «Университетской таверне» подошла к нему сзади и закрыла ему глаза руками. За обедом в Общей столовой, после тяжелого дня и трудового вечера накануне — надо было писать работу, — когда они молча ели, ее взгляд остановился на его легких растрепанных волосах, на его невидящих усталых глазах, и она почувствовала удивительную прежнюю теплоту к этому странному юноше, странно ей дорогому, о котором ей хотелось заботиться. Она не знала, что хочет его соблазнить.

Был он расположен или нет? Она думала, что всего лишь высматривает в нем знаки — привлекает она его или отталкивает. Они пили пиво в «Университетской таверне», и она сказала: Эдвард, давай я поживу у тебя. Он рассмеялся, обратив это в шутку и так отказав, и она тоже рассмеялась, думая, что в шутку и предложила.

Она заводила разговоры о цензуре и порнографии, психоанализе и трех стадиях развития — оральной, анальной и генитальной. Она рассуждала о гомосексуальности у Платона и обнаженных атлетах на Олимпийских играх. Она показала ему свой недописанный разбор «Застенчивой возлюбленной»[1]. Пока он читал, она выдала: я все забываю, что ты девственник, и он покраснел и поперхнулся.

Она не задумывала ничего далеко идущего, она думала, что просто пытается стрясти с него самодовольство. Теплым весенним днем они отправились в заповедник на поиски перелетных птиц. Хорошо ностальгически поговорили о семейной жизни, о жизни в Гастингсе и о его будущем. Он собирался, став адвокатом, браться за гражданские дела, которыми никто другой заниматься не будет, и оказывать бесплатную юридическую помощь нуждающимся. Она подумала, какой он хороший человек, и возгордилась, словно это она сделала его хорошим. Потом они вернулись в университет, было поздно и темно, и он пригласил ее к себе выпить кофе перед тем, как он ее проводит. Когда они поднимались по темной лестнице, он отпирал дверь, они входили в комнату, он зажигал свет, она чувствовала невыносимый задор мгновения, ослепительную неотделенность от сейчас, заполненного их присутствием, ее и Эдварда, это мгновение сосредоточило в себе всю жизнь, и ей хотелось кричать или петь. Эдвард подогрел кофе, выставил печенье, сходил к полкам за книгой о птицах, и они сидели, сдвинувшись плечами-руками-бедрами, пока он искал американскую горихвостку и певчих птиц, которых они видели. И весь этот настоящий момент был такой настоящий, что вокруг все гудело, она уже едва это выдерживала и наконец услышала голос, сказавший: давай, теперь можно, и следом свой собственный голос, шептавший Эдварду на ухо приглашение.

Потом у обоих билось сердце, были трепет и дрожь, его большие глаза глядели слишком в упор, чтобы сфокусироваться, его голос охрип: ты не шутишь? Запоздалая осмотрительность и трезвость ее ответа: только если ты этого хочешь. Его ошаление: о господи боже.

У него на тумбочке горела единственная лампа, свет от нее падал вниз и разливался по комнате. На Сьюзен был мягкий светло-зеленый свитер, клетчатая сборчатая юбка, белые носки. Внизу — белый лифчик и белые трусы. Без этого всего она оказалась худой и долговязой, щеки бледные, очков она тогда не носила, волосы легко спадали на спину. Она волновалось из-за своей слишком маленькой груди — пока не увидела восхищения в глазах Эдварда. Он был еще долговязее, чем она. Грудные ребра выпирали, бедра худющие, причинное место — самое массивное из всех частей тела. В комнате было прохладно, и они продрогли, и дрожь не уходила.

В кровати он задыхался, сипел, пыхтел и ревел. Не отпирайся, Сьюзен, ей тоже понравилось, — куда больше, чем потом будут нравиться иные повторения. Он налегал на нее, наддавал и вопил: «Ты такое чудо, поверить не могу, какая ты чудесная». Потом он поблагодарил ее за великодушие.

Далее был длинный голый разговор, во время которого они лениво трогали друг друга. Он открыл ей тайну, которую больше никому не открывал. Он начал писать, сказал он ей. У него есть стихи, рассказы и очерки, и уже исписаны два больших блокнота.

4

Эдвард и Сьюзен: как чудесно, сказала ее мать, он как бы вернулся в семью — мужем. Это было в 1965 году, студеный март, планы не менялись: они продолжали учиться, только теперь Сьюзен жила в квартире Эдварда. Они полагали, что это счастье.

Сьюзен может припомнить кое-что из этого счастья, если постарается. Двадцать пять лет она не старалась, предпочитала держать его за иллюзию, оберегая Арнольда и детей. Она не хотела развенчивать свое разочарование.

Сейчас она припоминает не столько даже счастье, сколько места, где это счастье случалось. Счастье неосязаемо, место делает его зримым. Были летние места, и был Чикаго. Из их с Эдвардом двустороннего счастья ей вспоминаются только два лета — а из них первое, поделенное ими между старым домом ее родителей в Мэне и съемным домиком его кузена на северо-западе штата Нью-Йорк. Мэнскии дом, еще из их детства, высился над холодной заводью в соснах. Он был с фронтонами, с английскими окнами в мелкий квадратик и верандой, и стоял на травянистом уклоне, внизу начинался камень. Она помнит Эдварда в лодке, они плавали на ней в пятнадцать лет и потом, уже поженившись. Ее воспоминания слегка перемешиваются. Она помнит, как в лодке Эдвард-мальчик пробует сигарету и бросает ее в воду. Помнит, как он говорит о своей мачехе, которая развелась с его отцом перед смертельным сердечным приступом, и ей стыдно видеть, как мальчик плачет.

Другой дом, домик его кузена в штате Нью-Йорк, был попроще. Он стоял в густой тени деревьев у лесной речки. В нем была одна верандочка, большая комната с неотделанными бревенчатыми стенами, и две маленькие комнаты в глубине. Она вспоминает, как Эдвард печатает на машинке при настольной лампе, а она, сидя в моррисовском кресле, пытается при этой же лампе читать и не знает, счастье это было или нет. Они пошли купаться — выскочили раздетыми из дома в реку. Трахались потом. Наслаждаясь контрастом с былой неприязнью, играя, как будто им все те же пятнадцать и они дома в Гастингсе — нарушают порядки. Затем вернулись к современным обязательствам: после секса написали письмо матери с отцом и подписались «Сьюзи и Эдвард». Детская любовь, говорила ее мать, совсем как брат с сестрой.

Воспоминания о счастье в Чикаго найти труднее. Эдвардова квартира, где они оба были так заняты. Письменные работы и экзамены, должные засвидетельствовать, как специализировались, углубились и перестроились их умы. Штудируя каждый свое, они уважали потребности друг друга и вели себя вежливо. Они отучились год на стипендии и вспомоществования ее отца. Потом, поскольку Эдвард не хотел зависеть от ее родителей, она начала преподавать английский первокурсникам в городском колледже. Там она с тех пор с одним-двумя перерывами — и работала. Когда Эдвард в марте отказался от стипендии, ее работа стала для них единственным источником средств.

От стипендии он отказался потому, что бросил занятия. Он мог бы дождаться лета, когда срок стипендии истекал, но, перестав учиться, решил, что честнее будет и перестать получать стипендию.

Он бросил юриспруденцию, чтобы стать писателем. Сьюзен это удивило, ей казалось, что надо сначала выяснить, сможет ли он писать. Но Эдвард не сомневался. В долгих разговорах он растолковывал ей свое решение и прояснял их будущее с ее в нем ролью. Ее отец приехал в Чикаго его отговаривать, но Эдвард сказал, что его повлекло к писательству с такой силой, что он не смог готовиться к экзаменам и убедился — юридический факультет был ошибкой. Это другие захотели, чтобы я изучал юриспруденцию, сказал Эдвард. И это я захотел, чтобы я писал.

Узнав, что все это время он писал, Сьюзен спросила, почему он ни разу не показывал ей ничего из написанного. Он объяснил, что не готов, потому что все это пока детский лепет. Он попросил поддержки, и она встала за него горой. Это было время идеализма. Ее тревога была эгоистической и буржуазной (до этого буржуазность ее никогда не смущала). Ее виды на уютный дом, на детей и все такое, на преподавательскую карьеру с ученой степенью — вот буржуазность. «Писатели зарабатывают?» — спросила она, волнуясь, так как понаслышке знала, что большинство поэтов и прозаиков кормит какая-нибудь другая работа. «Кому нужны деньги? — ответил Эдвард. — С твоей работой, на окладе, мы как-нибудь перебьемся». Она будет преподавать, он будет писать. Свои книги он будет посвящать ей, без которой ничего этого… и прочее.

Во время своего приезда ее отец по-доброму спросил: «Ты правда хочешь стольким пожертвовать?» — «Но чем я жертвую, папа? — ответила она. Храбрая, неуклонная. — На что я еще гожусь?» — «А что же твои планы, два года в аспирантуре?» — «Мне это пригодилось, — ответила она. — Иначе меня не взяли бы на работу».

Второе лето их брака они провели в Чикаго, чтобы она подзаработала преподаванием в летней школе. Тогда она уже читала кое-что из его писаний. Он велел ей говорить все начистоту, но она вскоре усвоила, что этого лучше не делать. Его стихи были короткие и случайные — сколки ностальгии, воспоминания о местах и настроениях, уложенные в несколько слов. И эротические стишки о том, как дивно ее трахать, — предвосхищение, действо и рекреация. У него были устойчивые выражения для нее, главным образом для ее мягкой пологой груди, и это ее раздражало. Она подозревала, что могла бы писать не хуже, если бы захотела. Потом Сьюзен пестовала эту мысль, так как она позволяла ей считать Эдварда пустозвоном и помогала вычеркнуть его из своей жизни, но в ту пору это была ересь против веры, остро ей необходимой.

Стихи и рассказы. Он перестал их ей показывать. Она надеялась, что не из-за каких-то ее слов. Он говорил о более крупных замыслах. Он работал над романом, но прежде не упоминал об этом потому, что роман был еще очень далек от завершения. Он был довольно длинный. Она предположила, что он автобиографический, уже в тысячу двести страниц, а отрок Эдди в нем достиг только двенадцати лет.

Второй осенью их брака он сделался ежеватым. Дела не шли. Его замысел требовал особой сосредоточенности. «Что за замысел? — спросила она. — Новый роман, поэма?» Он не сказал, потому что ему работалось лучше, когда никто не стоял над душой. «Ошибкой было показывать тебе неоконченное. Мне нужно уехать, одному», — сказал он.

Без меня? Ему нужно было уехать в лесной домик, где он смог бы писать спокойно. «А мне что делать?» — спросила Сьюзен. «Ты должна преподавать, — ответил он. — У тебя договор».

Сьюзен трудно вспомнить, что она чувствовала, покоряясь, и еще труднее перебороть презрение, которое пришло потом. Как же она так безропотно сдалась? Но, поскольку физически он ей не изменял, она согласилась остаться. Он уехал и звонил ей через день. Она писала родителям письма, в которых все приукрашивала, хвасталась, какая они неординарная пара, как Эдвард корпит в лесной чаще, какая, мол, прекрасная жизнь. К несчастью, он вернулся угрюмым, как никогда. Не получилось, сказал он. Ему придется начать сначала. Что начать? Но это было слишком личное, чтобы об этом говорить. Лишь спустя время она вынесла официальный вердикт: Эдвард — пустозвон, она — легковерная дура. Единственное, что в том октябре произошло хорошего, говорила она, это ее знакомство с Арнольдом. Он был интерн, жил над ними. У его жены случился нервный срыв, и ее пришлось положить в больницу. В конечном счете, говорили потом все, кроме Селены, эта история всем пошла на благо.

Но двадцать лет замужества (никак не безмятежного) позволяют Сьюзен непредубежденно задуматься, каково было бы не расставаться с Эдвардом. Останься она с ним, превратилась бы в Стефани. И даже принимая в подобающий расчет Рози, Дороти и Генри, Сьюзен больше не боится задать себе вопрос, непременно ли жизнь в качестве Стефани была бы сколь-нибудь хуже жизни в качестве Сьюзен.

Однажды она спросила его, почему он хочет писать. Не почему хочет быть писателем, а почему хочет писать. Его ответы каждый день разнились. Это еда и питье, сказал он. Ты пишешь, потому что все умирает, — чтобы спасти умирающее. Ты пишешь, потому что мир — это невразумительный сумбур и его не видно, если не обозначить словами. Твое зрение притуплено, а когда пишешь, то как будто надеваешь очки. Нет, ты пишешь оттого, что читаешь, — чтобы истории из твоей жизни работали на тебя. Ты пишешь потому, что в твоем уме стоит гвалт и ты прокладываешь сквозь этот гвалт путь, чтобы разобраться в себе. Нет, ты пишешь потому, что заперт в своем черепе. Ты вводишь зонды в черепа других людей и ждешь ответа. Единственный способ дать тебе понять, почему я пишу, сказал он, это показать тебе, что я пишу, а я к этому еще не готов.

Большего ей не требовалось. Он подал это как жизненную необходимость. Она, правда, боялась: вдруг то, что на деле выходит из-под его пера, не утолит его голода. Узнав, что он бросил писать и стал продавать страховки, она понадеялась, что он как-то сумел сделать для себя страхование такой же подпиткой.

В его кредо Сьюзен смущало одно. Если писать — это жизненная необходимость, то что же делать ее студентам? Или ей? За вычетом писем, случайных дневниковых записей, какого-нибудь мемуара в блокнот, она не писатель. Как же она выжила?

Ну, она читатель. Эдвард не мог жить без писания, а она не могла жить без чтения. И без меня, Эдвард, говорит она, твое существование не имело бы смысла. Он передатчик, он отдает, она — приемник, она чем больше принимает, тем богаче становится. С хаосом в голове она справлялась, упорядочивая сумбур посредством чужих определений — под этим она понимала постоянное чтение, с помощью которого создала интересную архитектуру и географию себя. За годы она построила цветущую цивилизованную страну, богатую историей и культурой, с такими пейзажами и панорамами, которые и не снились ей в те дни, когда Эдвард хотел показать миру, как он его видит. Какими скудными казались эти видения рядом с землями, которые видела она. В последующие годы она великодушно желала ему расширить свой кругозор. И тут — «Ночные животные». Расширил ли он свой кругозор — неизвестно, но, по крайней мере, он нечто так видит и показывает это, и Сьюзен за него рада.

Весь день, хлопоча по дому, Сьюзен предвкушает вечернее чтение. Она отринула мысли об Эдвардовом сумасбродстве, которое не превосходило ее собственное. Суди об этой книге беспристрастно и радуйся ей. Если Эдвард, который ее написал, кажется умнее и лучше Эдварда, которого она знала, то удивляться тут нечему. Она предвкушает пятничную встречу с новым Эдвардом, прибавившим двадцать пять лет зрелости. Но будь готова к тому, что сияния он излучать не будет. Хотя некоторые писатели кажутся как люди лучше своих книг (сами они тебе нравятся, а то, что они пишут, — нет), другие — не такие уж славные, себялюбивые и хмурые, а книги их при этом привлекательные, умные и полные света.

Но все-таки, говоря по правде (по правде Сьюзен), Эдвард «Ночных животных» все еще скрыт. Спрятан в накале истории Тони, как полицейский, невидимый за фарой-искателем. Так будет не все время. Когда Тони, пройдя по следу своей беды, отыскав убитую жену с дочерью, перейдет от общечеловеческого в своем несчастье к тому, что есть в нем лично его, Тониного, — появится ли Эдвард тогда? Сьюзен думает, что сказать, пока этого не произошло. Сейчас только вот что: начал ты недурно. Если не сдюжишь, то хотя бы это никуда не денется. И это большое облегчение, Эдвард, ты даже не представляешь себе, какое это облегчение.

Чтение второе

1

Когда Сьюзен Морроу возвращается к книге, время уже позднее. Она сидит на диване, последние два часа громыхают у нее в голове: Дороти дробно сбегает по ступенькам с Артуром к его машине, Рози разыскивает своих рождественских лошадок, у Генри наверху могучие звуки Вагнера в полную силу — не рок ему подавай, а Вагнера, — и она велела ему закрыть дверь и убавить громкость. Она находит рукопись на кофейном столике под доской от «Монополии», которую кто-то кинул, завалив тысячами долларов, зелеными домиками и отелями. Она расслабляется, закрывает глаза. Сейчас она вызволит книгу из этого брошенного богатства. Сейчас она будет читать.

Ее мозг не хочет настраиваться. Тот ли юный розовощекий Артур милый паренек, за которого себя выдает? Застенчивый, отводит взгляд, зарождающееся безумие, сумасшедший мальчик-убийца? А Марта укладывается на доску от «Монополии», на деньги и так далее — отели колют ей живот, — и на весь мир Тони под доской. Сьюзен подсовывает руку, и Марта стекает на пол, унося с собою современную цивилизацию. Мяу на тебя, говорит Марта.

Сьюзен кладет папку с нечитаными страницами на диван, прочитанные — стопкой рядом. Ищет место где остановилась, заложенное кусочком красно-зеленой рождественской бумаги. Она думает. Вспоминает Тони, потерявшего в лесу семью. Она еще не готова. Не то настроение. Она дает немного воли фантазии, вдумывается в Тони. Фантазирует, сравнивает его положение со своим: какой бы роман получился из невзгод Сьюзен? Насколько его невзгоды ужаснее, но только у нее они настоящие, а у него воображаемые, выдуманные кем-то — Эдвардом. У него они и проще, суровые вопросы жизни и смерти, тогда как у нее они обыкновенные, путаные и мелкие, осложненные вопросом, могут ли они вообще считаться невзгодами. Невзгоды — это у бездомных, у обездоленных, у людей, сокрушенных войной, преступлением, болезнью. Невзгода ли Мэрилин Линвуд, чей роман с Арнольдом кончился три года назад, но, возможно, еще продолжается? Сьюзен не знает, продолжается ли он, честное слово, не знает. И не спросит. После всех-то их разговоров и достигнутой договоренности, согласно которой Линвуд ничего не значит, ведь их брак, по словам Арнольда, достаточно крепок, чтобы устоять перед любыми сторонними увлечениями. Нет повода беспокоить семейного психолога.

Фантазия приносит миссис Гивенс, а в связи с ней — профессорскую жену миссис Макомбер, подавшую на Арнольда в суд за преступную халатность, потому что у ее мужа случился удар после операции на сердце. Ее злость и негодование (по-человечески понятные) заставили Сьюзен трепетать перед нею — как добродетельная жена, она несла ответственность за руку Арнольда со скальпелем, за зажимы и меры предосторожности в операционной, которой никогда не видела. Жена врача — одно целое с врачом, Арнольд принимает это как должное, она же полагается на его самооценку. Такой хороший хирург, одаренный, умелый, осторожный, вызывающий доверие. Ей не нужно спрашивать, чтобы знать — иск бедной миссис Макомбер был подан по неразумию, а то и со злым умыслом или по безответственности, так она и сказала пытливой миссис Гивенс. Если жена не верит в правоту мужа, то кто, кроме него самого, поверит? На самом деле Сьюзен не знает, хороший ли ее муж врач. Есть люди, которые его уважают: его хвалят пациенты, кое-кто из коллег, какие-то медсестры, но ей-то откуда знать? Работает он много, относится к работе серьезно, занимается. Ей он никогда не казался особо способным, но, наверное, репутация у него хорошая, раз он стал кандидатом в Вашингтонский институт (Вики). Пациенты умирают. Он говорит, что избежать этого нельзя, и относится к этому стоически. Иногда, когда он говорит об умерших пациентах, ей хочется плакать, хотя это совсем чужие люди, потому что кто-то должен плакать помимо заинтересованных лиц. Но она не плачет — это выглядело бы осуждением, на которое она не имеет права.

Хватит. Она тратит время, притом нездорово. Душок жалости к себе, как будто телом пахнуло. Книга вернет ее к жизни, для этого она и нужна. Сьюзен смотрит на верхнюю страницу. Дышит на очки, припоминает. Тони Гастингс, преступление, лужайка с манекенами. И еще: возвращение домой и похороны. Наконец вспоминает: он летит на Кейп с сестрой Полой. Она гадает, что станется с Тони Гастингсом теперь, когда его семья погибла, что с ним произойдет еще, что уже описано на этих непрочитанных страницах.

Ночные животные 12

Тони Гастингс не хотел приходить в себя. Чтобы избежать этой опасности, он внутренне впал в спячку. Он полетел на Кейп, чтобы не пререкаться с Полой по поводу полета на Кейп. Их встретил на машине Мертон, коснулся его руки, печальным бородатым лицом выражая невыразимое. Тони понял это намерение и осознал, что Мертон ему не нравится. Никогда не нравился, и это было удивительно, потому что Мертон всегда ему нравился. И дети ему не нравились. Они сидели сзади, чинные, чтобы на них не шикнули.

Они ехали через низкорослый песчаный лесок. Плоская срединная часть Кейпа, по бледному туману в небе видно, что океан рядом. Пола и Мертон разговаривали. Он видел, что Питер и Дженни прячут любопытные глаза.

Дом был в лесу, в полумиле от бухты. Вверх от дороги отходил грунтовый подъезд с травой посередке. Ему отвели ту же комнату, которую они занимали с Лорой. Из окна за верхушками деревьев, за полосой дюн виднелась бухта, ослепительно горевшая под полуденным солнцем. В комнате пахло сосной, пол был припорошен песком.

Они пошли на пляж, к вечеру опустевший. Порывистый ветер обдувал бухту с запада, и было свежо. Питер и Дженни надели поверх купальной одежки свитера.

— Вы не будете плавать? — с усилием спросил Тони Гастингс.

— Холодно! — сказала Дженни. Питер захватил тарелку-фрисби, и они с Дженни перекидывались ею, чтобы не пришлось с ним говорить. Они не знали, что ему сказать, потому что боялись спросить о том важном, что про него знали. Ветер настругивал бахромистый прибой. Пляж хранил следы, которые оставила побывавшая на нем толпа, большой ржавый мусорный бак был набит газетами и пластиковыми упаковками, разлетавшимися через край. По песку ходила большая неуклюжая чайка — оранжевые лапы, злой глаз, лютый клюв. С неба спустилась другая и, что-то высматривая, повисла против ветра на размашистых неподвижных крыльях в двух футах над песком. Объедки сэндвича. Пустая коробка из-под яиц. Чей-то свитер, полузасыпанный песком.

— Я замерз до смерти, пойдемте домой, — сказал Питер.

Вечером за ужином — долгая оживленная беседа. Тони Гастингс понимал, что должен был бы участвовать, если бы мог уследить за ее ходом. Потом он подумал, я колода, надо взять себя в руки, нельзя забывать, кто я.

Утром он с омерзением отрезал себе усы. Пляж сиял. Воздух был чистый, бухта зеленая и спокойная, вода теплая, и дети плавали долго. Он поплавал немного с ними и подумал, идет ли это ему на пользу. Он увидел вопрос в лице Дженни, — она вынырнула, на лице и мокрых волосах пузыри, взглянула на него и провалилась под воду. Он знал, о чем она подумала. Она вспомнила тетю Лору — подводную пловчиху, которая субмариной сновала среди поклевывавших и окунавшихся птиц. Или игру в морскую конницу с дядей Тони и тетей Лорой. Он подумал: если попросят, я побуду конем, но никто не попросил.

Его не радовали ни вода, ни суша, и он скоро вышел и сел на полотенце. Когда дети вернулись, он сделал над собой усилие.

— Хотите пройтись до залива? — спросил он. Трудно было задавать такие вопросы — слова ложились ему на грудь свинцом.

Они пошли к заливу. Теперь (он знал) они думали о прошлогодней прогулке — тетя Лора собирала ракушки и голыши, дядя Тони называл птиц, Хелен копала в мокром песке ямки, выведывая, что там — устрица, краб? Он молча охранял свою боль, не желая думать о красивых камешках и изящных крабовых панцирях, безразличный к плоским морским ежам. Он не хотел отличать чаек от крачек. Он вязнул в песке. Дети шли тихо. Потом Питер пробормотал что-то Дженни. Она забежала вперед, и он бросил ей тарелку. Они оторвались от него и остаток пути кружили с тарелкой, а он шел шагом.

Он провел на Кейпе две недели, пытаясь никому не быть в тягость со своей подавленностью. Пола сказала:

— Тони, ты имеешь полное право быть подавленным.

Она посоветовала ему по возвращении сходить к психиатру.

Вернувшись две недели спустя, он днем прибыл один в пустой дом, каковой отныне был в его полной и единоличной собственности, и нашел дожидавшееся его письмо из Грант-Сентера.

Подумал, что стоит Вам сообщить: отпечаток с вашей машины соответствует найденному в трейлере. И еще, второй отпечаток с Вашей машины был опознан, он принадлежит Стивену Адамсу, ранее проживавшему в Лос-Анджелесе. В Калифорнии на него заведено досье — угнанная машина и оправдание по обвинению в изнасиловании. Прилагаю фотографию, фас и профиль, вышеупомянутого Адамса и буду признателен, если Вы сможете опознать его как одного из нападавших. О нем уже оповещены все посты.

На наше обращение к свидетелям никто не откликнулся.

Надеюсь в скором времени получить от Вас ответ, буду извещать о развитии ситуации.

Роберт Д. Андес.

Фотография дрожала. Полицейский снимок, спереди и сбоку, исхудалый мужчина с длинными черными волосами и черной бородой, как у пророка. Тони Гастингс всматривался в него, словно пытался увидеть насквозь. Кто? Кривой нос, печальные глаза. Не Рэй, не Турок. Борясь с разочарованием, он пытался вспомнить: борода Лу, волосы Лу? У Лу борода была короче, волосы не такие, хотя Тони не помнил какие, и глаза на снимке ничего не выражали. Это был снимок человека, которого он видел впервые в жизни. Он попробовал представить Рэя с бородой, но снимок мешал ему вспомнить, как Рэй выглядел без нее.

Письмо запустило в нем какое-то движение, жажду карать. Он подумал: что с того, поймают их или нет, но ночью ему приходили кровожадные мысли. От них он кусал губы и бил кулаком по простыне. Но он забыл ответить на письмо, и через несколько дней Бобби Андес ему позвонил. Он плохо слышал его голос, слабая связь.

— Вы получили мое письмо?

— Да.

— Ну?

— Что?

— Вы узнали лицо?

— Нет.

— Что нет?

— Не узнал.

— Ну, черт, слушайте.

— Простите.

— Черт побери, слушайте. Отпечатки этого парня у вас на машине. Что значит не узнали?

— Простите, не узнал.

— Вот черт.

Хотя Тони Гастингс был подавлен, он делал, что нужно, чтобы жить. Он стряпал завтрак и готовил сэндвичи на полдник. Обедал в дешевых ресторанах. Иногда, если он был не в такой апатии, как обычно, готовил обед сам. Он заходил на работу, но занять голову делами ему не удавалось, и он рано возвращался домой. Вечерами пытался читать, но не мог сосредоточиться и в основном смотрел телевизор. На нем он тоже сосредоточиться не мог и, как правило, не понимал, что показывают. Раз в неделю приходила убираться и стирать миссис Флейшер. Между ее приходами дом захламлялся — газеты, книги, грязная посуда. Он с нетерпением ждал конца лета, чтобы снова преподавать, хотя и не рвался преподавать.

Как-то вечером, решив, что пора готовиться к осенним занятиям, он пошел в кабинет и попробовал придумать, с чего начать. Но его мысль ушла в сторону. Он захотел совершить какую-нибудь церемонию, но ни одной подходящей не вспомнил. Подошел к окну, но увидел только свое отражение в стекле. Смотрящий с улицы увидел бы больше внутри, чем он — снаружи. Он погасил весь свет, и в доме стало совсем темно. Зачем я это делаю? — спросил он. Тусклый свет с улицы, от фонарей, соседских домов и брезжившего ночного неба падал в окна и клал на стены пятна и тени. Он пошел к боковому окну, выходившему на дом мистера Гуссерля, весь освещенный, а потом к другим окнам; над кустами и придушенными садами стояла черная ночь. Он ходил по темному дому из комнаты в комнату, глядя на ночь снаружи и на узоры, созданные ею внутри.

Потом он вышел. Пошел вверх по улице к магазинам. Он смотрел в окна на людей в ресторанах, на открытые магазины — «Уолгрин», «Стью’з Дели», — освещенные витрины закрытых магазинов, хозяйственный, книжный. Он спустился по откосу с высокими деревьями в парк, такой темный, что ему пришлось загородить рукой лицо от невидимых веток. Зачем я сюда пришел? — спросил он.

Они, наверное, все придумали, когда чинили колесо. Когда отошли к машине Рэя и устроили совет. Давайте отвезем их в трейлер, гульнем. А с ним что? Бля, парни, от него надо избавиться. Ладно, вот что сделаем. Разделим их. Его в одну машину, дам — в другую. Его ты возьми, Лу. Слушай, это опасно. Бля, паря, все опасно.

Он попытался вспомнить: монтировка, с которой они меняли ему колесо. Оставалась она на земле, когда они закончили? Он мог бы ее подобрать. С монтировкой в руке он мог не пустить Рэя и Турка в свою машину. Он мог бы держать ее перед собою обеими руками. Если бы пришлось, он мог бы взмахнуть ею и ударить Рэя по голове.

В парке он заблудился. Он увидел в кружеве ветвей свет, пошел на него и попал обратно на улицу. Свет оказался вывеской закрытого на ночь салона красоты. Он дрожал, и лицо его было расцарапано.

В темном доме он сидел, глядя наружу. Отнеси меня назад, сказал он. Начни сначала, отмени все это. Измени одно мгновение, только об этом прошу, а потом пусть история снова идет своим ходом. Останови меня у трейлера, где я не остановился. Поставь меня у двери машины, чтобы я дрался с Рэем и Турком, разреши мне это — и всё, одно-единственное звено логической цепочки. Подбери автостопщика до Бангора, прислушайся к доброте своей дочери, пожалевшей человека с длинной бородой, идиот-отец.

Дом был пустым резервуаром, наполненным скорбью. Их пустые призраки витали повсюду, где их не было. Не было в шкатулке с украшениями, оставленной открытой на туалетном столике. Ни в выдвижных ящичках, ни в шкафах, где висели ее платья, где он трогал их ткань. Он намотал на голову ее толстый серый свитер. Сентиментальный и благочестивый, он полил цветы в подвесных горшках, которые она оставила в прихожей. Убрал сине-белый фарфор. Она не сидит на хичкоковскими стульях, не пользуется электрической открывалкой на кухне. Не печатает письма за своим старым столом в комнате, которую называет швейной, хотя она там не шьет. Нет ее ни в мольберте, ни в безумной палитре, ни в необрамленных холстах у стены в мастерской.

Как безучастны две ее большие картины в гостиной — одна сплошь бледно-голубая, как туманное море ранним утром, другая в розовых и оранжевых тонах, — безмятежные и незыблемые, не ведающие о насилии, изнасиловании и молотке впереди. Дурацкая плюшевая панда Хелен, символ сентиментальности с соответствующими своему назначению большими стеклянными глазами и великоватой головой, действует на него именно так, как и должна, сидя на кровати в комнате дома, который построил Джек.

Утром он ждал шума воды в ванной. Ожидал услышать дверь и шаги по дорожке, отбывающие в школу. Уходя, он хотел попрощаться, но она, видимо, ушла наверх. Когда днем он вернулся, она рисовала в мастерской, он слушал, стоя под лестницей. День подвигался, он готовился услышать, как вторая ворвется в дверь. После обеда ждал ее, чтобы идти гулять.

Он все время подстраивал себе эти ловушки, чтобы их отсутствие не становилось привычным и поддерживало ровный ток скорби. Это позволяло ему осознавать ее снова и снова. Он специально забывал и затем воссоздавал последовательность, в которой все происходило. Странные продолговатые формы в церкви, укрытые белой тканью, были после брезентовых коконов, вынесенных из кустов, а те — после манекенов в кустах. Манекены появились после того, как их увезли ночью в машине, а это было после всего, что когда бы то ни было происходило в этом доме. Ничего в этом доме не было после того, что произошло на дороге, ничего нет новее, свежее их гибели. Последним, что осталось от них в твоей памяти, изумленно сказал себе Тони Гастингс, всегда будут их испуганные лица в уезжающей по дороге машине.

Он поговорил с нею об этом. Он сказал: хуже всего было, когда Рэй с Турком вломились к вам в машину. Нехорошо было, согласилась она. Нет, поправился он, хуже всего — когда я только увидел что-то в кустах и понял, что это вы. Она улыбнулась. Он сказал: я бы хотел, чтобы ты могла рассказать, что с тобою было. Я тоже, сказала она.

Вечером вторая ухает вниз по лестнице через две ступеньки, грохот об пол, хлопает застекленная дверь. Он спросил: что мне делать с ее вещами, плюшевыми зверями, китайскими лошадками, мне нужен твой совет. Я знаю, сказала она.

2

Наверху у бедного толстого Генри «Траурный марш на смерть Зигфрида» играет слишком громко, как рок. Сделай потише, кричит Сьюзен Морроу и слышит телефон, это снова из Нью-Йорка звонит Арнольд. После разговора она возвращается к рукописи, в голове у нее еще звенит Арнольдово ликование. Оно перекрывает путь чтению и стирает Тони Гастингса, сводит его на нет. Новость — это Вики, а ликование Арнольда — это ужас Сьюзен, но он этого не знает. Придется ли им оставить этот дом ради карьерного роста Арнольда? Вопрос заостряет ее зрение, заставляет ее взглянуть на свою жизнь с этого диванного уголка. Обои, камин, картины, лестница, перила, панели. Снаружи — лужайка, клен, угол улицы, фонарь. У нее здесь друзья: Мария, Норма. Забирать детей из школы во имя Вики. Они расстроятся, они, быть может, будут обреченно рыдать, — навеки потерянные приятели, подружки и лучшие друзья. Может быть, будет рыдать и Сьюзен, ничего не сказавшая об этом по телефону Арнольду, чтобы тот не обвинил ее в эгоизме и мещанстве. Довольно она отстаивала свои права и потом переживала. Она не хочет ссориться с Арнольдом.

Он полагает, что она согласится с его решением. Он, быть может, даже думает, что они пришли к этому решению совместно. Они его обсудят. Она задаст ему вопросы, которых он от нее ждет, дабы помочь ему принять уже принятое решение, — подскажет ему его мысли, напомнит ему о его выгоде. Она положит на одну чашу весов его любовь к хирургическому искусству и заботу о пациентах, а на другую — престиж и возможность творить добро в национальном масштабе. Если ей все это не по нраву, она не скажет, иначе он подумает, будто она пытается заставить его пренебречь своими интересами. Она упомянет детей и их интересы, но если он скажет, что дети обвыкнутся, и заговорит о преимуществах, которые дадут им Вашингтон и успешный отец, она, разумеется, его поддержит.

Голос как у подростка-старшеклассника. Фактически пообещали мне место, сказал он. Здорово, да? Чудесно, дорогой, сказала она. Надо об этом поговорить, сказал он, надо обдумать, как будет лучше для всех нас, для тебя и детей, я не соглашусь, не посоветовавшись с тобою. От и до. Он порассуждал о том, как им обдумать все от и до.

В их разговоре было кое-что еще. Плохой эпизод, какой-то ее вопрос, которым не следовало откликаться на триумф мужа, — она поняла это, когда было уже поздно. Миновало, ошибка, после разговора остался слой тревоги. Ощущение катастрофы ушло, но опасность погрязнуть в мыслях остается. Хватит, говорит Сьюзен Сьюзен, пусть. Могло быть хуже. Вечер — для чтения, а чтобы продолжить его, надо вычеркнуть из своих мыслей себя.

Взамен — Тони Гастингс. Он скорбит, апатичный, одержимый, и она гадает, что о нем думать, когда он гасит свет и выглядывает на улицу. Он превратился в личность, осложненную Эдвардовой иронией, пронизывающей текст. Она гадает, отдалится ли она от него, если его горе сползет в саможаление. Она надеется, что его подавленность уйдет, потому что кому охота читать про подавленного героя? К подавленным людям она не очень терпима, возможно, менее, чем Эдвард. Она вспоминает подавленность самого Эдварда, когда он пытался писать, перед крахом их брака.

В лодке, на галечном мелководье, под шипение сигареты Эдварда (совсем давно), она вспоминает его отказ простить свою давно находившуюся на лечении мать. Когда Сьюзен вступилась за нее, он попытался обрызгать ее веслами. Тогда как Арнольд уже двадцать пять лет подряд ежемесячно высылает солидный чек, чтобы Селена и дальше исходила пеной в своей роскошной клетке в Грэй-Крест. Сьюзен вспоминает, как он говорил ей, радостно изумленный: слава богу, ты в здравом уме. С годами он привык к ней и больше этого не говорит.

Ночные животные 13

В сентябре к нему приехала Пола. Она приехала раздать и выбросить вещи. Она открыла шкафы Лоры и комнату Хелен, собрала одежду и украшения, перебрала письма, картины, фотографии, игрушки и плюшевых зверей. Потом она уехала, и начался семестр. Вернулись коллеги и студенты. Это было хорошо, хотя не касавшиеся математики вопросы все равно лезли ему в голову. Эй, мистер, тебя жена зовет. Вторжения в его мысли во время лекций или разговоров со студентами. И еще эта новая привычка гасить ночью свет и выглядывать в окна. Он смотрел на темные ветки, светлые прямоугольники в домах и тусклое свечение неба и чувствовал себя в просторной тьме дома как в пещере — это его будоражило, особенно когда кто-нибудь проходил мимо, не подозревая, что за ним наблюдают.

Он решил, что приходит в себя. Он пошел на вечеринку к Кевину Малку, заведующему кафедрой. На вечеринках у Малка играли в игры. Шарады: Тони живо участвовал, предлагая названия для угадывания — «На солнечной стороне улицы» и «Закат Европы». Сам он показал «Павильон ночных животных» — и был удивлен бурными рукоплесканиями.

Он повез домой Франческу Гутон. Она была одна, потому что ее муж, адвокат, уехал в Новый Орлеан. Тони всегда нравилась Франческа. Она преподавала французский, была высокая и белокурая, у нее было хорошенькое лицо с правильными чертами и золото в волосах. Некогда он иной раз задумывался — а что, если б они оба были свободны. Теперь ему было неуютно оттого, что он как бы при ней и это некая возможность воспользоваться случаем, а он, в смятении от горя и утраты, этого не хотел. Она сидела в машине рядом с ним, на ней было элегантное легкое платье цвета корицы.

— У них есть улики? — спросила она.

— У полиции? Насколько я знаю, нет.

— Ты не злишься?

— На кого? На полицию?

— На этих людей. Разве ты не хочешь, чтобы их поймали и наказали?

— Что толку? Лору и Хелен это не вернет.

Он сейчас же понял, что это бравада, а она сказала:

— Ну, если ты не злишься, я злюсь. Я злюсь за тебя. Я желаю им смерти. А ты нет?

— Злюсь я, злюсь, — пробормотал он.

На лестнице к ее квартире на втором этаже она сказала:

— Я не думаю, что ты хочешь зайти.

Внутри у него бешено рванулось, и он сказал:

— Мне лучше домой.

В своем темном доме он описал этот вечер Лоре. Мы играли в шарады, сказал он. Я был душой компании. Потом я отвез домой Франческу Гутон. Она хочет, чтобы я злился и хотел мести, но я не хочу отвлекаться от тебя. Еще она ждет, что я заведу с нею роман, но я отказался. Он погасил свет и опять обошел дом, выглядывая из темноты в темноту и говоря: я не забуду. Ничто не заставит меня забыть.

По аудиториям он ходил нелегко, как человек с палочкой. Аспирантка по имени Луиза Джермейн с мягкими пшеничными волосами зашла к нему в кабинет и сказала:

— Я слышала о том, что случилось, мистер Гастингс. Я хочу, чтобы вы знали — я безмерно вам сочувствую.

Он выжал улыбку и поблагодарил ее. Когда она вышла, он сказал: я должен готовиться к одиночеству, я поседею. Он решил написать историю их брака. Он подумал — если будет писать, то будет помнить. Он боялся потерять ощущение присутствия, насущно необходимое чувство, что прошлое — по-прежнему часть настоящего.

Он собирал воспоминания, доказывавшие то или иное: вечер, посвященный Толстому, показывал ее ум, поход на пляж — живость, шутки и каламбуры, которые вспоминались ему с таким трудом, свидетельствовал и о ее остроумии, кухонные обсуждения семейства Малков — о ее рассудительности, достославная вечерняя прогулка на Питерсон-стрит — демонстрировала ее великодушие и добросердечность. Его память противилась, нажим ей не нравился. Он попробовал высвободить Лору из рамки на столе — глаза заморожены фотографом в улыбке, неподвижная волна волос через лоб. Он посмотрел в сторону и ждал внезапного удара памяти. Она часто била внезапно, только не по заказу. Чтобы подставить себя под удар, он мысленно прошелся по прежним обычаям: она сотни раз подвозила его в университет по пути в галерею, отвлекалась от своих дел в галерее, чтобы спросить его совета и тем самым сделать ему приятное. Однажды она внезапно ударила по нему видением — шла по улице к дому, совсем как живая, размахивая руками. Как она ими размахивала… Но каждое внезапно бившее по нему воспоминание делалось неподвижным. Он накапливал запас образов, а память била по нему все реже и реже.

Потом ему стало лучше. Он провел три часа на заседании кафедры, горячо отстаивая две кандидатуры на пожизненную должность. Лишь выйдя с Биллом Ферманом на улицу под начинавший падать снег, он вспомнил, что понес утрату. На три часа он об этом забыл. И возвращавшиеся воспоминания, разбуженные пустым домом и снегом, не потрясли его, как раньше. Это теперь повторялось часто. В аудитории или за чтением он понимал, что работает уже несколько часов, не вспоминая о ненормальности своей жизни. Жизнь продолжается, говорил он. Я не могу вечно скрежетать зубами.

Это был первый снег. Тони ехал сквозь него с Биллом Ферманом, густые хлопья вихрились вокруг машины на сильном ветру, улицы были скользкие и опасные. Он ждал, что снег возродит его скорбь, потому что погребет место, где они погибли. Он мог представить, как он падает на лес: зима, которой они не увидят. Снег, впрочем, был мирный. Потом он смотрел на него из дома. Он снова обошел комнаты, гася свет. Он смотрел на поток хлопьев в свете фонаря. Он думал о снеге на горной дорожке в лесу. И на полянке — как он засыпает ее. Он снял ботаники и ходил в носках. Отраженный снегом свет фонарей и городского неба лился в окна большого дома и освещал пустые комнаты. Он подумал, как он свободен — один в этом доме, своем единоличном владении среди темноты, пронизанной жутковатым свечением снаружи. Как и в предыдущие вечера, но теперь ощущая себя в здравом уме, он ходил от окна к окну, глядя на дом мистера Гуссерля на пригорке, на лужайку, на заснеженные ветви дуба, на гаражи и припаркованные машины в снежной тесьме с чувством, похожим на восторг.

Он спросил про это Лору, и она сказала: радуйся, что ты жив. Глядя на снег, укрывавший лужайку и улицу, он почувствовал свое тело, с самого начала не ведавшее скорби. Единственная константа — потребность спать и бриться, чистить зубы, есть, спать и справлять нужду. Следить за питанием. Чтобы не опускаться, не загазовываться и не спадать с лица. Надевать чистую одежду, белье, рубашки, ботинки, а грязную одежду — миссис Флейшер в стирку. А теперь, когда снег, — пальто, шарф, шапку и перчатки, и если завтра он выйдет на улицу, то потопчется у порога, чтобы разогнать кровь. Напомнил о себе прижатый член — взволнованный этим ночным чувством, он шевельнулся, как танцовщик, изображающий рассвет. Этот орган единственный нес собственную скорбь, коснел в штанах. Но каждый раз, когда он начинал расправляться, стоило только вспомнить — как прикрикнуть на собаку, — и он скукоживался и сдавал назад.

Тем не менее у него всегда было свое на уме. Даже в хорошие дни его брака в Тони всегда сидел кобель, примечавший всякое — Франческу Гутон, аспирантку Луизу Джермейн, девушек в леопардовых бикини на пляже. Всегда была эта приглушенная своевольная надеждочка, которой он не признавал, словно она не имела к нему никакого отношения.

Теперь же он намеренно стал думать о знакомых женщинах. Франческа Гутон. Эленор Артур. Луиза Джермейн. Секс, не любовь. О любви речи не было, повторный брак был немыслим, но секс он мог себе представить. Хотя в каждом из случаев была загвоздка. Франческа замужем, и, хотя ее муж много разъезжал, Тони не хотел сложностей. И не верил ее знакам. Знаки Эленор Артур были проще, но Тони нервировала ее нервозность, и он не мог забыть, насколько она его старше. С Луизой Джермейн ему было легко и спокойно, но она была аспирантка, а с ними связываться не надо. Так как никто из подходящих не располагал, он без труда смирился.

Через несколько дней светловолосая Франческа Гутон повела его в книжный, помочь выбрать подарки для детей Полы. Ему нравились ее уклончивая улыбка и подразумевающий взгляд. Потом он принял приглашение на обед к Джорджу и Эленор Артурам, фуршет, много народу. Он сидел в углу дивана с Роксаной Ферман, беседуя о кафедральных делах, и радовался, что Эленор слишком занята по хозяйству, чтобы уделять ему внимание. Незадолго до Рождества он получил открытку от Луизы Джермейн, деликатные слова, написанные изящным почерком. Это напомнило ему о его подозрении, — которое, пока Лора была жива, имело чисто академический характер, — что она им увлечена.

Он отметил День благодарения с семьей своего брата Алекса в Чикаго и сумел не омрачить застолья. Десять рождественских дней провел в пригородном доме Полы в двадцати милях от Нью-Йорка. Теперь Мертон ему нравился, и он не мог вспомнить, почему раньше он ему не нравился. Он гулял с детьми по снежным пригородным улицам, вставал с ними на коньки и смотрел, как они пробуют новые лыжи на горке. В своей маленькой спальне у Полы, в северо-западном углу дома, где помещались только кровать и шкаф, полный Полиных книг, он почувствовал себя так, словно начинал жить заново. В комнате были новые синие обои, пахло свежими простынями, из нее виднелся склон с голыми деревьями. Он составил план.

Он уехал в четверг после Нового года, до Нью-Йорка добрался поездом, не дав Мертону отвезти его в аэропорт. У него была идея решить вопрос секса тогда же, до возвращения домой. Когда он остался один, его нервы напряглись так, что в груди как бы искрило электричество. Он чувствовал это все время, пока ехал в поезде вдоль реки. Когда он расписывался в гостиничном журнале, у него перехватило дыхание. Гостиница была захудалая, невдалеке от центра. Он сказал себе; меня зовут Тони Гастингс, профессор математики. Я не отсюда. Я пережил тяжелое испытание.

Я пообедаю в дорогом изысканном месте. Он нашел ресторан в богатом отеле, но у него не было ни аппетита, ни терпения на долгие перерывы между блюдами. После обеда он вышел и робко ходил среди толпы, поглядывая на грязные окна, как таящийся охотник. Он подумал: Рэй, Лу и Турок здесь, смешались с толпой, они меня увидят. Музыкальные магазины, закусочные, ломбарды, игровые автоматы. Он сказал: я не бесполый я как все, но голова у него была полна мыслями о грабителях и о том, что его обворуют. В его воображении его сгибали в бараний рог. Он зашел в бар и удивил себя (хотя так и спланировал поступить), подсев к женщине за барной стойкой. Ей было за тридцать, на ней было черное платье с белыми цветами и белым бантом, у нее было круглое лицо и испуганный вид.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Как звать?

— Тони. А вас?

— Шэрон.

Она разрешила ему отвезти ее домой на такси. Он был нервически изумлен своим успехом, так как испытывал глубокий страх перед чужими людьми и никогда раньше не снимал в общественном месте женщин. Он все еще боялся и думал, не навстречу ли смерти направляется, но ее тревога отчасти ослабила его страх. По дороге она сказала:

— Если хотите знать, я не проститутка.

Он подумал, означает ли это, что у двери она его развернет. Она сказала:

— Я самостоятельная девушка, в универмаге работаю. Я холостячка.

На лестнице она сказала, что любит знакомиться с людьми, но большинство мужчин, которые ей попадались, были стремные. Он надеялся, что он не стремный. Она тоже надеялась. Говорила она принужденно. Он заметил, что она дрожит.

— Вам холодно? — спросил он.

— Да нет.

Ее квартира была на третьем этаже. Подойдя к двери, она глубоко вздохнула, как будто силой унимая дрожь. Она взглянула на него виновато.

— Нервничаю, — сказала она.

Он хотел положить ей руку на плечо. Она вывернулась, схватила его руку и указала на кольцо.

— Жене изменяем, как я погляжу.

— Моя жена умерла.

Она достала из сумочки ключ и впустила его. Велела не шуметь, в соседней комнате спала соседка.

Ее комната была маленькая. В ней была доска с художественными открытками над кроватью. У нее был открытый шкаф с платьями.

— От чего она умерла?

— Ее убили.

Он сел на кровать и рассказал все Шэрон. Она сидела на стуле, не двигаясь, и смотрела на него без выражения. Сначала он изложил историю кратко, основные события. Потом, хотя и не собирался этого делать, пустился в подробности. Он вернулся к началу и описал все шаг за шагом. Она смотрела на него пустыми глазами, слушала.

— Ой, мистер, — сказала она. — Вы меня стремаете.

Он описывал манекены в кустах и вдруг понял что выражает ее взгляд, который она не сводила с него все время, пока он говорил. Ужас. Она была чужой человек, но и он был чужой человек.

Он остановился, сам потрясенный. В ужас она пришла не от вызванных им образов Рэя, Турка и Лу.

— Простите, — сказал он. — Я забылся.

Она смотрела на него через комнату, словно меряя расстояние между ними.

Секунду спустя он спросил:

— Хотите, чтобы я ушел?

— Ага, — сказала она. — Наверно, лучше уходите. — Она опять дрожала.

Когда он вышел за дверь, на ее лице было облегчение. Она припала к двери, готовая захлопнуть ее, если он передумает.

— Я вас напугал? — спросил он. — Я не хотел.

— Черт, — сказала она. — Слушайте, мне очень жаль ваших жену и ребенка, ладно?

Он спустился по лестнице, тоже с облегчением.

Когда он шел назад в гостиницу, Рэй, Турок и Лу были на улице, в тени подъездов, в метро, следили за ним, а большие глаза Шэрон вбирали Лору и Хелен. Она убивала его воспоминания, оскверняла их.

Он их вернул. В трейлере Лу приказал им раздеться. Турок держал нож у горла Хелен, а Рэй повалил Лору на кровать. Потом была очередь Хелен. Когда Лора заорала и бросилась, Рэй ударил ее по голове. «Мама!» — крикнула Хелен. Она кричала и плакала, ее мать лежала уничтоженная на полу, а Рэй выкручивал ей руку, пока не сломал.

Что-то в этом роде. Будь они прокляты, сказал Тони Гастингс.

3

Сьюзен кладет рукопись. Что меня смущает? — говорит она. Наблюдая, как Тони блуждает по гадостному городу в поисках секса, она думает, будет ли это и дальше история для нее. Пока Тони был в лесу, кошмар оставлял вопрос пола в стороне. Но борьба за возвращение мужского начала — другой разговор. Тони ищет сексуальный объект: это ее не волнует.

Но смущает ее другое. Чтение гонит ее по морю, как пловчиху. Детища дневных мыслей Сьюзен, животные сухопутные и воздухоплавающие, погружаются в него, обратившись дельфинами, подводными лодками, рыбами. Что-то покусывает ее, пока она плывет, — маленькая зубастая акула. Ей надо вытянуть это наверх, тогда она увидит. Тони Гастингс скорбит, а оно кусается.

Море отступает, и она снова говорит по телефону с Арнольдом. Она вспоминает упрек. Мне неприятно, что ты об этом спросила.

О чем она спросила?

В какой-то момент разговора он сказал, что мог бы работать в Вашингтоне, не переезжая туда с ними. Пусть она с детьми остается в Чикаго, а он бы прилетал домой на выходные. Она вспоминает по ассоциации: работать не переезжая — это значит, что он будет жить на два дома, а это подразумевает…

Был там какой-то вопрос, за который он ее упрекнул. Он спросил, почему она интересуется, и она что-то ответила. Это его не удовлетворило, он стал допытываться, она дала отпор, и он сказал: «Ты спрашиваешь про Линвуд».

«Я про нее не спрашивала», — сказала она.

Она услышала его недовольный вдох. «Ты спросила. Так я отвечу. Еще ничего не решено. Это — удача, а у нее в Вашингтоне сестра. Я думал, ты понимаешь. Мне неприятно, что ты об этом спросила».

Ему неприятно, что она об этом спросила.

Остается одно — бросить это обратно в море. Назад к Тони, стремающему бедных холостячек. Она думает, сочинил ли Эдвард скорбь Тони, вообразив, что бы он чувствовал, случись что-нибудь со Стефани, так или нет?

Ночные животные 14

Когда Тони днем вернулся домой, в почтовом ящике было извещение из полиции, пожалуйста, позвоните.

— Пожалуйста, позвоните? — сказала женщина. — Посмотрим. Гастингс — это вы? Андес Пенсильвания, позвоните незамедлительно. Оно?

Возможно.

— Я не знаю, кому вам надо звонить в Андесе.

— Андес — это человек.

Он набрал номер, и ему ответил некто по фамилии Маскакс, который сказал:

— Андеса нету.

Он попросил передать, что звонил, и поспешил в пиццерию, чтобы вернуться к восьми. Перезвонили без опоздания.

— Гастингс? Я вас три дня застать не могу.

— Я уезжал на Рождество в Нью-Йорк. Навестил сестру.

— Вояж, да? А теперь вам придется совершить еще один.

— Что?

— Мне надо, чтобы вы завтра прилетели в Олбани, там встретимся.

— Зачем?

— Хорошая новость.

— Завтра?

— Мы все оплатим. Рейс дневной, встретимся в аэропорту.

— У меня завтра занятие.

— Отмените.

— А в чем дело?

— Просто хочу, чтобы вы кое на кого посмотрели.

— Чтобы опознать?

— Есть такая мысль.

— Это — хорошая новость?

— Возможно.

— Вы думаете, это они?

— Я ничего не думаю, Тони, пока вы мне не скажете, что думать.

— Как вы их поймали?

— Не могу сказать. Потом скажу.

Тони залихорадило: Рэй, Лу и Турок, лицом к лицу.

— У меня завтра занятие. Важное.

— Что, важнее этого?

— Я узнаю, сможет ли кто-нибудь меня подменить.

— Вот, другое дело. Значит, так. Позвоните в «Ю-Эс-Эйр», зарегистрируйтесь. Билет мы вам заказали. Туда утром, обратно тем же вечером, день на все про все. Я буду на машине и вас встречу. По первому разряду, правда?

Тони Гастингс полетел в Олбани. Он глядел в окошко на гладкое молочное небо и все сильнее боялся. Стюардесса принесла ему имбирного эля и пакетик орешков. Он жевал, мысленно проговаривая идею мести, напоминая себе о том, ради чего все это. Справедливость, воздаяние, поставить точку. Чувство, которого ждал от него Бобби Андес. Он должен быть рад увидеть их в наручниках, посмотреть им в глаза и сказать: «Теперь ваша очередь».

Они тоже будут смотреть ему в глаза. Не этого ли он боится? Попытайся вспомнить. Он так часто прогонял эту сцену, столько раз проигрывал ее, — картина покрылась пятнами, краски поблекли, вкус и острота ощущения выхолостились. Но он летел обратно к этому, к этим самым минутам. Старайся, ты должен вспомнить.

У мужчины через проход была черная борода. Еще на нем был костюм с галстуком, а на колене — блокнот. Если не считать одежды, он был похож на Лу. Сзади сидел мужчина в очках и с портфелем, похожий на Турка. У мужчины в комбинезоне и наушниках на летном поле в Питсбурге было треугольное лицо и зубы не помещались во рту, как у Рэя.

Они будут смотреть на тебя, но чего тебе бояться? Они будут под стражей, под надзором. Бобби Андес о тебе позаботится.

Выходя по «гармошке» из самолета, Тони Гастингс думал, узнает ли он Бобби Андеса.

Бобби Андес помнился ему низким, с большой головой и гладкими лоснящимися щеками с черными перчинками. Он понял, что навстречу ему идет Андес не потому, что узнал его, а потому, что Андес должен был его встречать. Незнакомый, — кроме глаз, — быстро перестал быть незнакомым, Тони вспомнил эти глаза и полные губы, и оказалось, что действительности не соответствует не человек, а его упрощенный портрет в голове у Тони. Еще через несколько секунд, когда они шли по длинным проходам к выходу, упрощенный портрет исчез, не-узнавание улетучилось.

— Мы едем в Эйджекс, — сказал Андес. — Это в двадцати милях. Встреча в два. Не займет и пяти минут. Потом можете лететь домой.

— Вы хотите, чтобы я их опознал?

— Просто скажите, узнаете ли кого-нибудь. Если узнаете, можете написать заявление.

— Все трое у вас?

— Не важно, что у нас. Просто скажите, кого узнаете.

— Как вы их поймали? Отпечатки пальцев?

— Не важно, говорю. После пожалуйста. А пока никак.

Они ехали от города по скоростной двухполосной дороге среди полей. Эйджекс был фабричный городок на реке. Они подъехали к старому кирпичному зданию с бетонными колонами. Поднялись по старой лестнице под немытым окном. В комнате был высокий седой мужчина с изношенным лицом. Бобби Андес представил их.

— Капитан Ванеско, Тони Гастингс.

Капитан Ванеско был вежлив. Они сели за стол.

— Лейтенант Андес рассказал мне о нашем деле, — сказал он. — Вы видите в этих людях угрозу для себя? Есть причина, по которой вы можете не решиться на кого-нибудь из них указать?

Вообще-то… Но Тони постыдился и сказал:

— Нет.

Ванеско сказал:

— Люди, которые нас интересуют, арестованы. Если вы их опознаете, их не выпустят.

Бобби Андес сказал:

— Слушайте, Тони, ваши показания адски важны. Вы это понимаете?

— Да.

— Больше у нас почти ничего нет. Вы это понимаете?

Ванеско сказал:

— Не все, кого вы увидите, — подозреваемые. Мы это делаем, чтобы подозреваемых хорошенько тряхануло. Если вы сможете их отличить, это поможет следствию.

Тони было не по себе. Он сказал:

— Много времени прошло.

— Я понимаю.

— Все случилось ночью.

Ванеско спросил:

— Вы хотите сказать, что не разглядели их лиц?

— Думаю, разглядел, но было темно.

— Я понимаю. Мой вам совет, если не уверены — воздержитесь. Потому что когда вы кого-нибудь узнаёте, бывает щелчок. Гештальт, знаете такое слово? Только не торопитесь. Иногда щелчок бывает не сразу. Человек может несколько минут казаться незнакомым, а потом попадает в фокус. И щелкает. Так что, если не уверены, ждите щелчка.

Они вышли и спустились по лестнице в комнату, похожую на школьный кабинет. Сели в первом ряду. Ванеско сказал:

— Мы покажем вам четырех человек. Сколько среди них подозреваемых, я вам не скажу. Смотрите и, если поймете, что кого-нибудь раньше видели — где-нибудь, когда-нибудь, — скажите.

— Когда сказать?

— Как только будете уверены.

— Пока они здесь?

— Не волнуйтесь, — сказал Андес. — Тут вас никто не убьет.

Тони Гастингс вжался в стул, пытаясь расслабиться, чтобы дышать. Он вспомнил, как дрожащая Шэрон поднималась в свою квартиру в Виллидже. Открылась дверь, и вошел полицейский, а за ним — четверо мужчин. Они встали под яркий свет у доски. Тони Гастингс посмотрел на них растерянно.

Первый мужчина был дородный. На нем была красная футболка, туго обтянувшая грудь, у него было круглое обвислое лицо, светлые волосы торчком и усики. На втором мужчине, поменьше, был клетчатый фланелевый костюм, у него было костистое лицо, сметливые глаза, светлая прядь на лбу. Третий мужчина, примерно того же склада, что и второй, был в очках в крупной черной оправе, с редеющими темными волосами и кустистой черной бородой. На нем был комбинезон, и лицо у него было одутловатое. Четвертый мужчина был низкорослый и худощавый. На нем был старый потертый пиджак без галстука и очки с серебряной окантовкой. Тони Гастингс не узнал ни одного из них.

Он долго сидел, изучая их, пытаясь вспомнить. Мужчины с заведенными за спину руками стали терять терпение, переступали с ноги на ногу. Двое в очках глядели поверх его головы на некое мистическое видение в дальнем конце комнаты. Блондин с костистым лицом уставился на него, будто пытался понять, кто он такой, а дородный с обвислым лицом бросал по комнате затравленные взгляды. Виновность очевидна, но никого из них Тони раньше не видел.

Глядя на эту незнакомую четверку, Тони уже не мог вспомнить ни Рэя, ни Лу, ни Турка, хотя их образы полгода без остановки жгли его мысли. Он пытался их возвратить. Мог ли Рэй быть таким крупным, как этот дородный блондин? Усы — ладно, но мог ли он за полгода набрать столько весу? Или мужчина с костистым лицом? Он понемногу возродил в сознании исходного Рэя, восстановил лысый лоб, треугольное лицо, большие зубы в маленьком рту. И большие угрожающие глаза. Так что по крайней мере Рэя тут нет. А что Лу, который провез его лесной дорожкой и выдворил из машины там, где вскоре после этого бросили тела его жены и дочери? Как бы выглядел Лу, если бы сбрил свою черную бороду? Лу исключаем. А Турок? Он помнил очки Турка, но они были не в черной оправе, как эти. А если бы Турок отрастил усы? Тони Гастингс вспотел. Он недостаточно внимания обратил на Турка, которого затмили его более выразительные товарищи.

Он подумал: человек в очках в черной оправе может быть Турком. Он улавливал в нем что-то знакомое, словно когда-то его знал. Давно. Но без определенности, без нужного Ванеско щелчка. Тони Гастингсу казалось, что он знает этого человека, но при этом он не мог вспомнить Турка. От Турка остался только обобщенный образ — человек в очках в металлической оправе.

Рядом он слышал тяжелое дыхание Бобби Андеса. Один из мужчин перед ними пробормотал:

— Боже!

Костистый мужчина сказал:

— Если надо столько думать, то предъявить вам нечего.

Теперь Тони был уверен, что человек в очках в черной оправе — Турок. С другой стороны, он не мог вспомнить Турка, следовательно, не мог быть уверен. Так как ложное опознание хуже, чем никакое он вздохнул и сказал:

— Простите.

Бобби Андес зашипел.

— Уведите, — сказал Ванеско.

Бобби Андес швырнул об пол свой блокнот.

— Да что ж такое, а! — сказал он.

— Простите.

Ванеско был мягок.

— Ничего. Если вы не уверены, лучше воздержаться.

— Вот и просрали мы наше дело, — сказал Андес. И к Ванеско: — Это значит, что я не могу его взять, так?

— Как хотите. Если у вас есть доказательства.

Бобби Андес сказал:

— Блядь!

Тони сказал:

— Есть слабая вероятность…

— Чего?

— Один парень, возможно… я не могу быть уверен.

— Вы хотите вернуть его? Вернуть его!

— Погодите, — сказал Ванеско.

— Я не уверен, вот в чем дело.

— Один? Вернуть их!

— Погодите, — сказал Ванеско. — Который, Тони?

— Третий, в очках и с усами. Если он сменил очки и отрастил усы.

Бобби Андес и капитан Ванеско долго смотрели друг на друга.

— Кто это может быть? Рэй? Лу?

— Я не говорю, что это он. Я совсем не уверен. Если он, — то это тот, кого они звали Турок.

— Турок.

— А остальные?

— Остальные не те.

Ванеско спросил:

— Вы готовы определенно опознать этого Турка?

— Я же говорю, что не могу. Мне кажется, что это Турок, только потому, что вы меня привезли их опознать. У вас же есть какие-то основания связывать их с этим делом.

Ванеско и Бобби посмотрели друг на друга. Ванеско покачал головой и сказал:

— Этого мало.

Идя к двери, он положил одну руку на плечо Бобби, а другую — на плечо Тони, как отец.

— Смотрите на это так. Это начало. Вам нужно собрать больше доказательств. — Тони он сказал: — Не вините себя. В темноте трудно сложить образ.

Бобби Андес повез Тони обратно в аэропорт Олбани. Он был зол.

— Подвел ты меня.

Они проехали по долине много миль, ничего не говоря.

— Я не был уверен, — сказал Тони.

— Да.

Бобби Андес сказал:

— Парень, который, вы сказали, «возможно» Турок. Хотите знать, кто это?

— Да.

— Это Стив Адамс, радость моя. Парень, чьи отпечатки были у вас на багажнике. Это косвенная улика, он, блядь, хватался за вашу машину, а вы его никогда не видели.

Стив Адамс, человек на фотографии: волосы до плеч, борода, как у пророка. Они таки меняются. Изначальный Турок, столь неопределенный, что Тони сумел вспомнить одни только обобщенные очки, был гораздо зауряднее любого Стива Адамса.

Может быть, отпечатки Стива Адамса были оставлены на машине раньше, рабочим на заправке.

— Хотите узнать остальное? — В голосе Андеса издевка.

— Да, конечно.

— Трое парней пытались угнать машину со стоянки для подержанных. Один ушел. Отпечатки указали на этого Стива Адамса, которого я искал. Если бы вы его опознали, мне бы его выдали.

Потом Бобби Андес еще раз нарушил молчание.

— Как можно собрать больше доказательств, если свидетель не содействует?

— Я хочу содействовать.

Высадил его у зоны вылетов.

— Сомневаюсь, что мы еще увидимся, — сказал Андес. — Не вижу в этом деле больших перспектив.

Тони Гастингс нагнулся к окну, чтобы пожать ему руку, но Бобби Андес уже отъезжал. В самолете Тони уверился: мужчина в очках в черной оправе был Турок.

4

Ванная. Сьюзен Морроу кладет рукопись, идет наверх. В доме бушует музыка. Из-за закрытой двери в кабинет — американская торговля, плаксивый мужской голос пытается продать ее дочери радости машин и пива. Наверху — «Парсифаль», парадный, экзотический, музыка как духи.

— Рози, спать!

По следу убийц. Новый поворот в истории Тони, усложнение. Сьюзен этому рада. Она сочувствует затруднению Тони при опознании Турка, и эта сцена смущает ее, словно это она виновата. Как люди друг друга узнают — одному богу известно. Она спутала продавца ставней со своим соседом Геллингом, зато узнала в аэропорту Элейн, хотя та превратилась в шар. Вернувшись в гостиную, она снова скидывает Марту с рукописи. В ее чтении возникает новый тревожный противоток, осадок подавленной мысли, или это все тот же. Ей хочется, чтобы его не стало.

Ночные животные 15

Тони Гастингс был не в форме. Он пытался понять, что это был за звонок прошлой ночью в три часа. Голос сказал:

— Это Тони Гастингс, так?

— Кто это?

— Никто. Мне просто хотелось услышать ваш голос.

Его избегали. Он случайно кое-что услышал. Джек Эплби в своем кабинете: «Это затянулось». В буфете, Мира Лопес: «Ему кажется, что он заслуживает особого обращения». Его друзья обнаружили, насколько их желание видеть его у себя зависело от обходительности и обаяния его жены. Он знал, что они думают. Без нее он черная пустота. Студенты насмехались над ним за его спиной. Девушки отводили глаза и следили за ним, готовые, недолго думая, вчинить ему иск. Он посмотрел слово «пария»: низкорожденный индиец в тюрбане, сидящий на цепи в загоне рядом с козлом изгой в лохмотьях на берегу.

Его осуждали, но в лицо ничего не говорили. Как легко он оправился. Эта вечеринка с шарадами у Малков. Как он держится, смурной и нелюдимый, словно сам Бог его выделил. Вас ничего не удивило в его истории? Почему он не сопротивлялся?

Был уже март. Он накричал на студента в своем кабинете.

— Я вас предупреждал в начале семестра. Хотите подать жалобу — подавайте.

Студент был спортсмен. На нем была футболка с номером «24». У него были большие злые глаза и продольная лысина. Маленький подбородок. Он вышагал из кабинета со словами: «Еще поговорим», и вошла Луиза Джермейн отдать работы, которые для него проверяла. Она, наверное, что-то слышала, а может, и нет. Она спросила:

— Мистер Гастингс, у вас все в порядке?

Он что-то ответил, и она сказала:

— Я знаю, каково вам. Вам кто-нибудь помогает?

— В смысле — мозгоправ? Никто не знает, каково мне, и советы аспирантки мне не нужны.

Ах, она просила прощения, но Тони Гастингс, не такой сердитый, как его голос, ее отослал. Потом ему стало стыдно. Лицедей. Бедная Луиза Джермейн, возможно, последняя его ученица, которой он по душе. Хорош гусь. Он бросился ее искать.

Нашел в кофейне.

— Я хотел извиниться, — сказал он. — Я поступил глупо.

— Все в порядке, мистер Гастингс.

Высокая девушка, ее распущенные пшеничного цвета волосы, улыбка облегчения. Она сказала:

— Знайте, пожалуйста: если я могу хоть что-нибудь сделать… Мы с вами.

Взгляд ее глаз, синих, как море, молил, чтобы Тони его осмыслил. Он пустился в долгий неспешный разговор за кофе. Позволил себе поговорить о Лоре. Он заметил, что ее лицо стекленеет, но продолжал говорить. Она сказала:

— Спасибо, что рассказали. Я вам очень признательна.

Он сказал:

— Расскажите о себе.

Она говорила о братьях и сестрах, он не уследил, сосредоточиться у него не слишком получалось. Он спросил, почему она пошла в аспирантуру. Она ответила.

Ее планы показались ему наивными и глупыми, и он сказал:

— А что вы будете делать, когда мир взлетит на воздух?

Она посмотрела него ошеломленно:

— Вы имеете в виду бомбу?

— Бомбу. Это. Дождь. Выгорание.

Она растерялась.

— Может, он и не взлетит.

Ха! Тони Гастингс покачал головой, причмокнул губами, откинулся на стуле и рассказал ей. Он рассказал о белых миротворческих ракетах с будущим мира в обшивке, о боеголовках с городом в каждой и запрограммированном возмездии, когда люди погибнут. Он рассказал об ударной волне, сминающей тела, как асфальтовый каток. Он сказал слова «упреждающий удар» и «время доставки». Рассказал, что за ударной волной следует огонь, потом радиоактивные осадки — на тех, кого огонь не достигнет — потом тяжелые сплошные облака, и сказал «ядерная зима» и «черный пепел».

— Думаете, этого не будет?

Она сказала:

— Холодная война кончилась.

Он почувствовал холодный высокомерный гнев.

— Вы так думаете, да? Остальной мир наступает. Арабы, пакистанцы. Третий мир. Всем достанется. Думаете, им не на что жаловаться?

Она сказала:

— Я больше обеспокоена парниковым эффектом.

Но она была недостаточно обеспокоена. Он наставил на нее палец:

— Мир погибает. Болезни вступили в последнюю стадию, начались предсмертные судороги.

Она сказала:

— Любой может погибнуть завтра от несчастного случая.

Он напал:

— Привычное знание о том, что другие тебя переживут, — это не то же самое, что знание о том, что человечество умирает и все, чем каждый жил, сходит на нет.

Мягкий цивилизованный Тони Гастингс: бранчливый, вздорный, брюзгливый. Легко вскипающий. Иногда он вскипал на целый день. Утренняя газета за завтраком, изобилующая безобразиями, колонками, письмами, глупостями, предрассудками. Как-то апрельским утром он увидел, что соседский мальчик срезает дорогу через его сад за домом мистера Гуссерля. Он побежал за ним.

— Эй, ты!

Мальчишка остановился.

— Я думал, тут можно пройти.

— Надо спрашивать разрешения. Спрашивай разрешения.

— Разрешите, мистер?

Да пусть идет. Сад был бурый, из веток вылупливалась новая зелень. Наступали сорняки. Они были на марше, и скоро на марше будет миссис Хэпгуд — телефонные звонки и претензии. Кто-то забыл положить в его ящик записку о собрании преподавателей. Секретарше, спокойно: «Я просто хочу знать, кто за это отвечает». Извещения раскладывала Рут. «Я вас пропустила? — спросила она. — Вы уверены, что оно там нигде не затерялось?» Держи себя в руках и возвращайся к себе в кабинет.

В его лобовое стекло ударил софтбольный мяч. Тормоза взвизгнули. Он открыл дверь, выскочил и выхватил мяч из канавы, пока не подоспели ребята.

— Черт возьми, так убить можно.

— Дайте нам наш мяч, пожалуйста.

Он захлопнул дверь и запер ее, вспоминая. Пятеро ребят собрались вокруг и пытались задержать его, встав перед машиной; они барабанили по капоту, упрашивали и стращали.

— Это наш мяч, мистер.

Он завел машину, попробовал двинуться вперед. Что его останавливало? Если это вопрос насилия, то он может их просто переехать. Насилие с их стороны зависело от его миролюбия. Он чуть-чуть продвинулся, потеснив их. Какое они имеют право считать его законопослушным — или злоупотреблять этим? Все отошли, кроме одного, с бледным лицом, который уперся в капот и по шагу отступал под натиском машины. Его лицо ярилось так же, как ярился Тони, губы были стиснуты, глаза пылали. Потом уступил и он, крикнул «сукин сын!» и стукнул по окну, когда Тони с ревом проезжал. Уносясь в следующий квартал, Тони посмотрел в зеркало. Их мяч. Жди сегодня новых звонков. Он опустил окно и выбросил его. Ребята в зеркале погнались за мячом, обегая припаркованные машины.

Успокойся, Тони, полегче. Дом был церковью, где он молил свои призраки излечить его душу. Священнодействие. Он положил книги на стол и пошел к полке в гостиной, где держал альбом с фотографиями. Молитвенник. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Живая картина. Она сидит на диване, он — в кресле, Хелен — на полу, опираясь на кофейный столик, и говорит:

— Правда? Не шутишь?

Урок библейской истории.

— Потом я стала думать, как так получается, что я каждый день разговариваю с ним, когда мы выходим с занятий, и вдруг поняла, что он меня дожидается, и взбудоражилась.

Хелен смеется.

— Вы как дети.

— Мы и были дети.

Предание:

— Твой отец — положительнейший из людей. Это кое-чего да стоит.

Хвала папе.

История. Исследовательский дух, хихиканье.

— Понимаете, о чем я? Совершенно невозможно представить вас влюбленными.

— Твой папа по-своему очень любящий человек. Тайна. Вопрос, который Хелен хотела задать, но на который не хотела знать ответа, — она никогда его не задавала, потому что не отвечать на него было таким же ответом, как ответить.

Обряд. В апреле год назад на велосипедах после обеда. Признаки наступления лета — бутоны, новые птицы. Дочь указывает путь, каждый вечер меняя маршрут, другие повороты в других кварталах. Папа едет последним, охраняет остальных на тихих улицах, ухо востро, когда мимо проезжает машина, напрягается, когда они выезжают на главную улицу между припаркованными и едущими машинами. Когда они возвращаются домой, уже темно. Теперь — мир, все опасности остались позади.

Положительнейший из людей, по-своему любящий, покупая кофе в кофейне, помахал Луизе Джермейн, сидевшей за столиком со студентом по имени Фрэнк Готорн. Этот Готорн ему не нравился, ему было неприятно видеть ее с ним, он подумал, как бы ей об этом сказать. У Фрэнка Готорна было сальное лицо и грязная борода, волосы спутанные и лохматые, глаза как у зверя в кустах, губы торчали из бороды, как лезущие из открытой раны внутренности. Он вспомнил о Готорновом деле со списыванием, замятом, чтобы не портить ему характеристику. И о случае с голубями: двое парней с бейсбольным мячом на склоне под окном кабинета Тони, тут же Готорн.

— Дай сюда, — кг говорит Готорн и с размаху швыряет мяч в стаю голубей, в кого бы попал — убил бы или покалечил.

Какая-то девушка возмущается:

— Не надо. Они мне нравятся.

— Они грязнее крыс, — говорит Готорн, добродетельный убийца.

В кофейне Тони Гастингс подумал, как бы предостеречь Луизу.

При следующей встрече он спросил об этом Франческу. Она улыбнулась.

— Чего ради? Если он гнида, она сама это поймет.

— Ты хочешь сказать, это не мое дело.

— Если только у тебя нет другого дела, о котором ты не говоришь.

Это было за ланчем. Он сказал:

— Я в последнее время раздражительный.

— Я заметила. Сделай одолжение, — сказала она. — Не связывайся с аспиранткой. Не нужно тебе это.

— А что мне нужно?

Какое-то время она на него смотрела. Взгляд стал долгим, это что-то означало. Серьезная, без улыбки, говорила голубыми глазами. Миг — и всё, она уже снова улыбалось своей обычной улыбкой частичного подразумевания, взвешенного соучастия. Он подумал: я что-то упустил. Мне только что сказали, а теперь поздно.

Но он регулярно ходил с нею на ланч в Преподавательский клуб. Ее взгляд, напоминающий и добрый. Он подумал: она мой единственный друг. Она помнила его прежним. Она знала, что он не хочет быть таким, как сейчас. Он смотрел на нее и думал: милая, красивая. И сказал:

— Сегодня четверг.

— И что?

— Ты днем свободна.

— Ну и?

Спагетти наматывались на ее вилку, она не смотрела ему в глаза. Подскок.

— Я могу тебя куда-нибудь свозить?

Рот подставился под спагетти, она стерла томатный соус со своего изящного рта.

— Куда?

— Куда угодно.

— Хорошо.

Ну вот. Они поехали на смотровую площадку над рекой, где были слышны грузовики под обрывом. Любовались видом возле другой машины с парой, любовавшейся видом, и он испытал паровое давление желания, подобного которому не испытывал девять месяцев, даже той ночью в Нью-Йорке.

Он поговорил о парниковом эффекте и глобальном потеплении, о наступающей пустыне под раковым солнцем. Понял, что заболтался. Что ей скучно. Он подумал: я больше не славный человек, и влечение ушло.

Он повез ее домой, думая, пригласит ли она его зайти, но она не пригласила. Она поблагодарила его за вечер, и он не увидел волшебства в ее обыденных глазах. Она пошла к дому, и навстречу ей вышла маленькая девочка.

Он рванул с места так, что завизжали колеса. Резко остановился на светофоре, потом устремился на перекресток. Он что-то чувствовал, что — не знал. Выехал на магистраль, обошел машину впереди, шмыгнул с одной полосы на другую и обратно. Загудел на машину посередине и погонял ее, пока та его не пропустила.

Когда наваждение прошло, он поехал домой и отдохнул в гостиной. Что это было? Лора так и не отпускает его? Кажется, тут другое. Как будто ему нужно совершить некий ритуал, чтобы вернуть Тони Тони. Он вообразил первобытного бога, кровожадное мужское начало.

Над этим образом он рассмеялся, но в смехе не было чувства, и через секунду пришла твердая убежденность в том, что ни за одной его мыслью нет никакого чувства. Он увидел все свое нынешнее поведение на экране, где свет выявлял пустоту. Его дикая езда час назад, демонстрация с целью скрыть то, чего в нем нет. Откровение ширилось, оно охватило прошлое, вплоть до самой катастрофы, и все там было подлог или подделка. Фальшивые, разыгранные чувства. Это его напугало — но не сама пустота, а что будет, если кто-нибудь проведает. Он подумал: об этом никто не должен знать. Это тайна. Ранним вечером в своем доме он поискал свою душу и увидел только белое безразличие под рассчитанными демонстрациями скорби, а когда они надоедали, то раздражения и гнева. Он признавал данные ему скорбью привилегии. Того же, что он всех одурачил, никто не знал. Он был искусственный человек, сфабрикованный из жестов.

Он ходил по дому совершенно свободным. Смутная злоба привела его к столу, где он напечатал такое послание Бобби Андесу:

Хочу сказать, что уже не сомневаюсь — тот, кого я не опознал, был Турок. Надеюсь, что вы не оставляете розыск этих людей. Я обещаю содействовать всяким возможным образом, так как я решительнее, чем когда-либо, настроен привлечь их к ответственности.

5

На следующей странице стоит: «Часть третья». Хорошо. Перемена, с нее уже хватит. Сьюзен Морроу думает, ждет ли Эдвард комплимента за вылезающие из бороды внутренности. А место с парией в тюрбане и козлом-изгоем он, возможно, забыл поправить.

Сколько она еще успеет сегодня прочесть? Она заглядывает вперед, прикидывает. Сейчас мы где-то на полпути, завтра должны закончить. Передохни.

— Рози, в кровать!

Голосок сверху:

— Я в кровати, мама.

Джефри хочет на улицу. Она открывает дверь, выпускает его. Не положено, но уже поздно, никто не узнает. Поосторожнее там, мистер. Она идет на кухню. Перекусить? Колы? На кухне холодно, на улице падает температура. Из кабинета слышатся голоса комедийного телешоу, никто не смотрит, кто-то оставил на весь вечер.

От чтения и от жизни у нее ощущение прибитости. Она думает: всегда ли она борется с книгой, прежде чем сдаться ей? Ее бросает туда-сюда — от сочувствия Тони к остервенению. Если бы только не надо было потом говорить с Эдвардом. Если, по-твоему, Тони сходит с ума — или превращается в урода, — надо точно знать, что Тони на самом деле не Эдвард.

Теперь он Тони-искусственный-человек. Тут у нее есть вопросы. В общем, Сьюзен скептически относится к словам вроде «пустой» или «поверхностный». Она вот пустая или полная? Чтоб она знала! Но ей не хочется, чтобы кто-то решал за нее. Если Эдвард выносит Тони приговор устами самого Тони, то это снова высший судия Эдвард. Когда он судит, она противится. Но когда-нибудь она это перечитает во второй раз, не столь пристрастно, потом, когда досада ослабнет и все станет прошлым.

Так или иначе, часть третья. Что-то кончилось. Это третья из трех или третья из четырех? Если из трех — соната: А, В, А. Что это может значить? Назад в лес? Если из четырех — симфония? Экспозиция, траурный марш, скерцо, развязка. У нас есть преступление, жертва, реакция и пока что безуспешный поиск убийц. Она думает, она думает: погибнет Тони Гастингс или спасется? Неудачный хороший конец все испортит, но вообразить, каким может быть удачный, трудно.

Ночные животные 16

Бобби Андес не ответил на его письмо, и он отправил еще одно.

Повторяю, я надеюсь, что Вы активно преследуете этих людей, не ждете, пока Вам что-нибудь само придет в руки. Я надеюсь, что Вы призвали Эйджекс надавить на Адамса, чтобы он назвал своих сообщников. Это дело заслуживает внимания полиции по всей стране, и я надеюсь, что Вы приняли надлежащие меры к привлечению этого внимания. Для меня это вопрос величайшей важности. Я надеюсь, что Вы не находите его рядовым или неразрешимым.

В машине, возвращаясь позже обычного домой цветущим майским днем, он наставлял себя. Другие водители думали, что он проклинает заторы. Он сказал: ни при чем тут длинные пробки и час пик. И ребята, швыряющие в машины софтбольные мячи. И гнусные колонки утренних газет, и корыстолюбивые студенты, которым лишь бы выйти сухими из воды, и отвратительный Фрэнк Готорн. Есть лишь одно преступление, одно зло, одна боль. Это вы мне ее причинили, не преступники или демоны, а вы. Все остальное только отвлекает.

Он подумал: если письмо покажется Бобби Андесу вызывающим — ничего страшного. Если оно его раздражит — тем лучше. Прошло две недели, и он снова понял, что ответа не будет. Май месяц, изнывающий Тони Гастингс ждет вестей от детектива из Пенсильвании, который пекся о его здоровье и сулил надежду на спасение. В его саду было ярко-зелено и много желтого, зеленые сорняки наводняли старую бурость. Стояли ясно-небесные дни, кто-то стриг лужайки, кто-то вскапывал сады — кто-то, но не Тони Гастингс, отгородившийся от всего событиями прошлого лета. Он отдавал предпочтение ночи, когда не видно, как выглядываешь из темных окон.

Он знал, чего хочет, и мог подождать. Быть подобрее к ни в чем не повинным людям. Он указал на это Франческе Гутон за ланчем.

— Я много кого винил не по делу. Теперь я знаю, кто виноват.

— Ты наконец решил разозлиться?

Один в своем большом доме, он говорил еще, оттачивая гнев. Он сказал: вы думаете, легко стать Тони Гастингсом? На это нужно сорок лет. Для этого нужны любящая мать и умный отец, летний дом, уроки на заднем крыльце. Сестра и брат, чтобы обуздать вспыльчивость и привить сочувствие к чужим бедам. Годы чтения и занятий и жена с дочерью, чтобы приучить себя к боли и стать мужчиной.

Но еще труднее стать Лорой Гастингс. Понемногу, день за днем, составившаяся в Лору Тернер благодаря Мейер-стрит и доктору Гэндельману с Донной и Джин, озеру в тумане, смерти Бобо и мастерской, Лора Гастингс не была завершена в свои сорок лет, а лишь начиналась. Лора Гастингс — это не только та жизнь, которую она прожила (и всё), но еще сорок лет жизни, ей обещанные.

Звери, вы думаете, легче заменить Хелен Гастингс? Ее жизнь — самая длинная из всех, ее пятьдесят тире шестьдесят лет только начались, выделившись из отправного Тони-Лориного зародыша в баю-бай и «Золотую книгу», мамупапу и собаченьку с тетрадными стишками, в нерасторжимый договор о будущей взрослой Хелен-в-мире.

Нет ничего, звери, что было бы труднее сотворить или невозможнее заместить, чем непрожитые ими троими годы. Ни ваши машины, ни ваши елдаки, ни ваши гадкие подружки, ни ваши собственные крысиные душонки. Тони Гастингс вообразил эти машины, елдаки, подружек и душонки. Он жил с ними, ища слов, чтобы сделать свою ненависть всепоглощающей. Повесть, отчет, который был бы достаточно уничижительным. О глупых взрослых людях, которые из кино или телевизора и от школьных хулиганов взяли это представление о том, что быть мужчиной значит гнобить других. Погнали пугнем богатеньких. Хватит с нас косых учительских взглядов, давайте поищем капризных девчонок с чванистыми мамашами, покажем, как оно бывает. Будет какая засада — вырубай. Тони Гастингс искал слова, которых требовал его гнев. Мерзавцы, сволочи, погань. Низкие, порочные, омерзительные твари. Не злые: много чести. Он искал слова низменнее и хуже, чем «злые». Этой риторикой он пытался заместить душу, которую, как он думал, потерял.

Днем — телефон: идя к нему, он уже знал, кто это. Он услышал резкий далекий голос, воплощающий его мысль:

— Я звоню Тони Гастингсу, это Тони Гастингс?

Он был прав, они оба были правы.

— Андес, это я.

Тот услышал.

— Хотите опять на опознание?

— Кто у вас?

— Не скажу. Я спрашиваю, хотите мне сказать, кто у нас?

— Когда? Где?

— Как сможете. Здесь. Теперь в Грант-Сентере.

И он приготовился к новому путешествию. Теперь не оплошать. Теперь я посмотрю и пойму, кто это, Рэй, или Лу, или снова Турок. В диком возбуждении он собрался для ночевки, сел на самолет и сошел с другого, маленького пересадочного, в небольшом аэропорту в долине. Бобби Андес дожидался за ограждением. Он сел к нему в машину, и они поехали мимо полей и лесов, под горными кряжами. Возвращение в край ужаса.

— Настойчивые письма вы писали, — сказал Андес. — Вам правда нужны эти ребята?

— Что случилось?

— Сначала вы скажите. Вы опять меня прокинете, как тогда?

— Как я в письмах говорил, так и есть.

— С чего вдруг перемена?

— Никакой перемены. Я хочу, чтобы их поймали.

— Знаете, ложное-то опознание вам боком выйдет. Я вам скажу, что у нас есть. У нас есть попытка ограбления супермаркета в торговом центре Бэр-Вэлли перед самым закрытием. У нас есть один пойманный и один убитый. У нас есть один убежавший, как и в тот раз.

— Как это случилось?

— Расскажу. Было три парня, три тупых урода, два в магазине, один снаружи в машине. Они не видят управляющего в дальнем конце. Кассир поднимает руки, как ему сказано, управляющий идет между полок с пистолетом, орет: бросай оружие! Этот идиот поворачивается и стреляет, не глядя, попадает в коробки с кашей, дождь из каши. Управляющий стреляет в ответ. Стрелок он хороший. Попал парню в грудь, опрокинул, вывел из игры. В больнице ему сделали операцию. Через двенадцать часов он умер.

Тони Гастингс молчит, думает, кто умер, не зная, хороши новости или плохи.

— А что с остальными?

— Погодите. Второй парень из тех, что были в магазине, бежит. Управляющий бежит за ним. Тот пытается сесть в машину, но из-за угла вылетает коп. Управляющий кричит ему, коп выкрикивает предупреждение, тот, который в машине, заводит мотор, второй в машину не успевает. Коп простреливает колесо, водитель сдается, но второй парень, который бежал, успел скрыться.

— Как ему удалось?

— Пропал. Побежал, когда коп стал стрелять, спрятался где-нибудь за машиной, не знаю. Не было людей, чтобы за ним гнаться, не знаю, куда он делся.

Тони спросил:

— Чего вы от меня ждете?

— Посмотрим, узнаете ли вы парня, которого мы поймали.

— Не скажете, почему я могу его узнать?

— Потом, потом.

Они возвращались туда, где все началось. Поля и склоны все еще в ранней зелени, вкравшейся в межвременную коричнево-серую зиму. Он не узнавал ничего, пока они не подъехали к полицейскому участку напротив мотеля.

— Еще можете взглянуть на труп, хотя особой необходимости в этом нет, — сказал Андес. — Мы знаем, кто это.

— Кто?

— Стив Адамс. Тот, кого вы назвали Турком.

— Турок? Его убили?

— Установили по отпечаткам.

— Я думал, он в тюрьме в Эйджексе.

— Он вышел под залог и скрылся. Так мне сказали.

Тони Гастингс пытался понять, что значат перемены в наружности Бобби Андеса. Они состояли в потере веса, в бороздках от носа ко рту и под глазами, где раньше было масляно-гладко.

Тони Гастингс снял номер через дорогу. Когда он вернулся, Бобби Андес сказал:

— Я полагаю, вы хотите несколько человек на выбор, как в прошлый раз?

— Я думал, что для этого и прилетел.

— Я мог бы привести вас к нему и спросить, кто это, черт возьми, такой, но полагал, что вы предпочтете выбирать.

— Как скажете.

— Идите попейте кофе. Если делать линейку, мне нужно собрать ребят.

Когда наконец дошло до линейки, в ней что-то было не совсем всерьез. Ее устроили в кабинете со столами. Тони посадили за один из столов. В боковую дверь вошли шесть человек и встали в ряд. Тони не сразу понял, что это и есть линейка. Первая из шестерки была женщина, которая несколькими минутами раньше сидела за тем столом, за которым сидел Тони. Она хихикала. Вторым был полицейский в форме, старавшийся не ухмыляться. Он казался знакомым, и Тони подумал, не пытаются ли его провести, переодев подозреваемого. Потом он понял, что это полицейский по имени Джордж, который в тот день привез его сюда с места преступления в лесу. Третий и четвертый были сцеплены наручниками. Один был тяжелый мужчина с русыми волосами, одетый как гаражный механик, второй — старик в грязной рубашке с открытым воротом. Пятый и шестой тоже были в наручниках. Оба с бородами и в клетчатых рубашках. У одного борода была каштановая и окладистая. Вид у него был независимый и умный. У другого борода была черная и кое-как подстриженная. Его глаза смятенно шныряли по комнате, и Тони Гастингс с изумлением наблюдал за превращением незнакомого лица — как будто сошлись изображения в бинокле — в лицо, которое он знал.

Он понял по глазам, которые иначе смотрели на него ночью, и по рту в бороде, тогда тоже иному. Он смотрел на этого мужчину, оглядывавшего комнату, не понимая, зачем он здесь, еще не обнаружив Тони за столом. Его взгляд миновал Тони, не узнав, не приметив, как неотрывно тот всматривается в него, стремясь удостовериться. Поверяя его машиной и лесом, накладывая его на сохраненные воспоминания, видя его при колесе с Рэем и Турком, в машине рядом с собой, когда он хотел притормозить у трейлера, и в лесу, и его отчетливые слова: «Пошел! Гляди, убьешься!»

Наконец мужчина заметил, что Тони в него всматривается, но все равно его не узнал. Бездумный, растерянный. Но Тони знал его. Неуверенный, рад ли он этому, в страхе перед тем, к чему такая радость может его привести, он шепнул Бобби Андесу:

— Да.

Андес громко:

— Да? Что да? Вы кого-то знаете?

— Того, с бородой.

— С которой бородой? Тут две бороды.

— Того, что с краю.

— Мужчина с бородой с краю. В красной клетчатой рубашке. В джинсах? Вы его видели раньше?

Мужчина с бородой, в рубашке и джинсах, теперь смотрел на него, оторопев.

— Это Лу.

— Что за Лу? Кто это — Лу?

— Лу — это тот, который увез меня, который заставил меня вести его машину, когда остальные уехали в моей, который заставил меня заехать в лес и оставил меня там.

— Этот парень? Он, кажется, не понимает. Лу. Эй, ты! Тебя зовут Лу?

— Вы знаете, как меня зовут. Я говорил. Что происходит?

— Видал когда этого человека, Лу? Думай хорошенько. Видал его когда?

Лу всматривался в Тони. Тони не мог понять, выражалось ли в его взгляде какое-то постепенное узнавание или нет.

— Нет.

— Уверен?

— Я его не знаю. Кто это?

— Скажите ему, Тони. Скажите ему, кто это.

— Прошлым летом ты… он…

— Этот человек?

— Да, этот человек и его друзья столкнули нас на обочину на шоссе. Затем двое ворвались в мою машину к моей жене и дочери, а этот человек…

— Вот этот человек? Лу?

— Да, Лу, заставил меня вести его машину и завез меня в лес, где заставил меня выйти. Потом моя жена и дочь были найдены мертвыми на том же месте.

— Чего на это скажешь, Лу?

На лице Лу был только страх, застивший всякое узнавание. Он сказал:

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Что ты знаешь о жене и дочери этого человека?

— Я в жизни его не видел.

— Что ты знаешь о Рэе и Турке?

— Никогда о них не слышал.

К Тони:

— Последнее. Вы уверены, что это — тот человек?

— Полностью.

— Вы бы поклялись в этом в суде под страхом обвинения в даче ложных показаний?

Выдох Тони:

— Да.

Его отвели в морг, где открыли восковое щетинистое лицо. Глаза закрыты, очков нет, нос клювом, рот в гримасе, это мог быть кто угодно. Тони не мог представить себе этого человека бодрствующим. У него не было воспоминаний о Турке, чтобы совместить. Он даже не мог вспомнить лиц Турка, которые не сумел опознать в Эйджексе и на фотографии.

— Трудно, — сказал он. — Вроде бы это Турок.

— Вы уверены?

— Да, — сказал он.

Бобби Андес повел его обедать. Он ликовал.

— Умница, — сказал он. — Теперь он попался.

Не нарадуется. Он все кашлял и кашлял.

— Мы предъявим ему обвинение в убийстве.

— У вас хватает доказательств?

— У нас есть вы, и у нас есть отпечатки. Мы проверим образцы волос.

Он прошелся по делу.

— Этот Лу, это его отпечатки в трейлере и на машине. Я поэтому хотел, чтобы вы на него посмотрели.

— Значит, он вернулся в трейлер после того, как меня оставил.

— Получается так. Наверно, он вернулся и сказал, где вас оставил, и поэтому они вернулись туда с телами.

— За мною.

— Готов поспорить, что ваш друг Рэй был третий в нашем ограблении.

— Который убежал?

— Описанию он соответствует.

— Что теперь?

— Мы заведем дело на Лу. Вам придется опять прилететь, готовы? А я тем временем найду Рэя.

Следующим утром Тони Гастингс вернулся домой с зыбкой радостью — лицо Лу, в которое, думал он, ему хотелось плюнуть, глядело на него испуганными глазами.

6

Похоже, будем ловить злодеев, говорит Сьюзен, и третья часть знаменует начало. Мы убили Турка, поймали Лу и идем за Рэем. Преступление ядовитым облаком нависает над этой историей. Его нужно смыть, а это, убеждена Сьюзен, не получится без розыска виновных. Замешательство Лу делает лишь очевиднее необходимость взять Рэя.

В то же время происходит что-то чудное. Эта легкомысленная полицейская линейка. Опознание Тони Гастингсом Турка в морге. Зачем Эдварду эти намеки на негодяйство? Чтобы осложнить простое противопоставление плохого Рэя невинному Тони? Ей от этого беспокойно, и она не знает, удастся ли ей сохранить нужный настрой.

Беспокойно ей и от того, в какой манере Тони отдает дань памяти жене и дочери, — вычурнее обыкновенного из-за сжатых фраз и разрозненных, причудливо подобранных деталей. Беспокойство переходит на Арнольда. Она думает: если бы он стал ее так расхваливать, то какие бы причудливые детали превознес? А Эдвард? Она вспоминает лодку в заводи, когда он был подавлен. Он сказал: меня предадут забвению. Никто никогда не узнает, как я видел и думал. Она сказала: а я уже предана забвению. Моих видений и мыслей тоже никто не знает. Он сказал: ты не писатель. Для тебя это не так важно.

Ночные животные 17

Он сказал Франческе Гутон за ланчем:

— С двумя разобрались. Одного я опознал, а второго убили.

Она спросила:

— Ты рад?

— Еще как.

— Одного убили. Ты этому рад?

— Да.

— Что ты хочешь, чтобы они сделали с тем, которого поймали?

— Лу? Я хочу, чтобы свершилось правосудие.

— Как ты это себе в данном случае представляешь?

Тони Гастингс не был готов к этому вопросу.

— Смерть? Он должен получить смертный приговор?

Он понял, что это вопрос политический. Он всегда избегал беседовать с Франческой о политике из-за ее безумного правого крена. Он сказал:

— Лу — не главное. Худший из них еще на свободе.

— Ну а он должен получить смертный приговор?

Он подумал, что если бы Франческа узнала его мысли, то могла бы решить, что он изменил своим принципам и больше не против смертной казни. Он признался:

— Я не знаю, какого наказания для них хочу.

Она спросила:

— Но ты ведь хочешь, чтобы они мучились, правда?

От мысли об этом он прикусил губу, как в детстве. Сказал:

— Я хочу, чтобы они получили то, что сделали мне.

— Чтобы их жен и дочерей убили.

— Нет, этого я не хочу.

— Их самих нужно убить.

— Наверно.

— Как Турка. Ты доволен тем, как убили Турка?

— Турок тут не главный. Он делал как Рэй.

— Ты не ответил на вопрос.

— Я не знаю. Его убили при попытке ограбления.

— То есть он получил по заслугам, и ты доволен.

— Пожалуй, нет. Это не было наказание. Он не знал, за что его наказывают.

— А ты бы хотел, чтобы он знал?

— Я бы хотел, чтобы они знали, что сделали. Я бы хотел, чтобы они увидели, что это на самом деле такое — то, что они сделали.

— Они знают, что они сделали, Тони.

— Они не знают, что это значит.

— А может, знают. Им просто все равно.

— Я бы хотел, чтобы им стало не все равно.

— Чтобы раскаялись? Сказали, что сожалеют?

— Я бы хотел, чтобы они на самом деле знали, какую ужасную сделали вещь.

— Тони, разве это возможно?

— Наверное, нет.

— И разве ты действительно этого хочешь? Положим, Рэй узнает. Он станет другим человеком. Разве тогда его не нужно будет отпустить?

— Нельзя его отпускать.

— Он знает, что причинил тебе боль, Тони. Уж поверь, знает.

— Я бы тоже хотел причинить ему боль.

— Причинить боль. Но не убить?

— И убить тоже. То и другое.

— То и другое? Одних только мучений ему будет мало?

— Я бы хотел, чтобы он мучился смертельной болью.

— Ах вот как. Пытка?

— Я бы хотел, чтобы он знал, что умирает, и хотел бы, чтобы он знал почему. Я это имел в виду под смертельной болью.

— Ты бы хотел убить Рэя сам?

— Я бы хотел, чтобы он знал, что умирает из-за меня.

— Ага. — Она шмякнула кулаком в ладонь. — Ты не хочешь, чтобы он понял, как плохо поступил. Тебе на это наплевать. Ты хочешь, чтобы он знал, что не может причинить тебе такую боль и выйти сухим из воды. Потому что с тобой такое не пройдет.

— Он не может мне такое сделать и выйти сухим из воды.

— Вот, другое дело.

Она подперлась рукой, ее золотящиеся волосы упали ей на лицо, глаза — нетерпеливые и красивые, всё для него.

— Я помню, как Хелен читала нам с Лорой лекцию о том, как примитивно чувство мести. Мы четко разграничили месть и правосудие, и я помню, какими цивилизованными мы себе казались.

— Вы и были цивилизованными. А вот Рэй — нет.

— Это меня тяготит, — сказал он.

— Если ты так думаешь — то конечно.

Новый звонок был ему в кабинет. Там была Луиза Джермейн, она только вошла, он думал, чего она хотела. Он узнал голос:

— Это Андес, сможете еще раз к нам наведаться?

Он так и не выяснил, чего хотела Луиза.

Был июнь, и Тони Гастингс мог спокойно ехать, третье его возвращение. Он поехал на машине, потратив целый день. На следующий день он сидел с Бобби Андесом в верхнем ряду трибун со стороны первой базы — любительский бейсбольный матч в воскресный полдень. На белой форме хозяев было написано «Шевроле», гости в сером носили имя Полвиля, городка в пятнадцати милях отсюда. Поле уходило к рядку домов за проволочной оградой. Над ними возвышался поросший деревьями утес, дальше по обе стороны от него долина развертывалась в широкую равнину. Из машин на шоссе наблюдали за третьей базой, и когда кто-нибудь зарабатывал очко, гудели клаксоны.

Бобби Андес, в шляпе и темных очках, бросал между досок окурки в мертвую траву, и солнце палило его изможденное лицо. Дул ветер. Темная туча с черным подбрюшьем притаилась меж двух круглых вершин на другом конце долины. Из-за черного подбрюшья просвечивало солнце.

Они следили за игроком команды хозяев под номером 19, который сидел на скамейке запасных внизу, не играл. Тони только иногда видел его спину в форме меж голов болельщиков в первом ряду. Номер 19 ерзал, ему не сиделось. Он орал в поле. Один раз он обернулся к трибуне и осклабился. Слишком далеко, чтобы разглядеть, загорелое лицо с белыми рыбьими глазками. Его звали Рэй Маркус, и кое-кто сказал, что его часто видели с Лу Бейтсом и Стивом Адамсом. Лейтенант был уверен, что это их Рэй — по описанию. От этой вероятности Тони зазнобило под солнцем.

Они сидели одни, и по ходу вялой игры Бобби Андес рассказал Тони, как было дело. Как он получил наводку от ребят в «Германе», — после того, как допросил Лу и остался ни с чем. «Герман» — бар в Топпинге, в тридцати милях от Грант-Сентера. Этот Лу — тупой бычина, и тактика у него такая: держать рот на замке. Отменная сыскная работа показала, что Лу прибыл из Калифорнии со Стивом Адамсом, но ничто не смогло заставить его сказать, кто был третий участник ограбления в Бэр-Вэлли. По вашему же делу — это якобы не мог быть он, потому что он был в Калифорнии.

Бобби Андес рассказал о жене Лу в Калифорнии — она не видела его полтора года и была этому только рада. Это тоже была хорошая сыскная работа ее найти, хотя толку с этого немного. Между тем Лу жил с некоей Патришей Катлер, почти такой же тупой и упрямой, как сам Лу, но не совсем. Ее чуть более развитый ум побудил ее к некоторым признаниям, которых не допускала твердокаменная глупость Лу, — например, что в прошлом году они не были в Калифорнии. А когда Бобби Андес сказал ей, что она не жена и, следовательно, не освобождается от дачи показаний, она вспомнила про урода, с которым эти водились, без шуток стремного, но — ни имени, ни как он выглядел, потому что он ни разу не заходил и она ни разу его не видела. Не исключено, что это правда, потому что у него, кажется, своя жизнь, отдельная от них.

По словам Андеса, это не имело значения, так как у него уже было все, что нужно. Хороший детектив знает своих подопечных. Лу и Турка в поселке знали, хотя никто не пожелал узнать их поближе. Их помнили в «Германе», и еще там ходил слушок о лесном местечке под снятых женщин, о котором Патриша Катлер не знала. Им, догадывался детектив Бобби Андес, возможно, был ваш трейлер, еще не имевший дурной славы.

Насчет этого Рэя — сначала был источник в «Германе», который вспомнил, что видел с этими третьего парня, а потом и другие вспомнили. Ребята из «Германа» оказывали содействие (потому что здешний народ — мирный, уважает полицию и видит в этих парнях чужаков, принесших с собой зло), и в конце концов нашелся кто-то, кто знал имя этого парня: Рэй Маркус из Хэкспорта, так что вот. На этом для лейтенанта Бобби Андеса расследование может считаться оконченным, даже до того, как вы на него посмотрите. Даже имя, черт побери. Он рассказал, как поразведал в Хэкспорте, где Рэя Маркуса знали хорошо. Разнорабочий, сейчас на инструментальном заводе, прежде и в основном — на подхвате, то у электрика, то у слесаря, ряд мелких правонарушений. Взлом, нападение, драка в баре. Одно обвинение в изнасиловании, по которому женщина отказалась от преследования. И никто не хотел называться его другом.

Бобби Андес рассказал, как глянул на Рэя на заводе. Неплохо подходит под описания — и под то, которое вы дали, и под описание свидетелей ограбления. Отпечатков нет, но мы это знали и так.

— Интересно почему, — сказал Тони.

— Наверное, он держал вашу жену. Черт, слушайте, нам повезло, что есть те, что есть. — Он спросил: — Он вам кажется знакомым?

— Мне надо посмотреть поближе.

— Времени у нас много.

Бобби Андес сыпал подробностями. Он сказал:

— Полагаю, что в деле с подержанной машиной этот Рэй не замешан. Вот Лу — пожалуй.

— Дело с подержанной машиной?

— Эйджекс. Где вы не смогли опознать Турка. Хотя мертвого вы его довольно легко опознали.

— Я нервничал. Он выглядел по-другому.

— Да, да. Я думаю, ваш Лу — это тот парень, который убежал в Эйджексе. Черная борода. Я думаю, Лу с Турком решили немного попутешествовать и вот во что ввязались. Неймется им. Как думаете, почему они сюда вернулись? Из-за Патриши или из-за Рэя? Мне кажется, Рэй все время был тут.

Тони подсчитал. Они были в тридцати милях от участка Бобби. А участок — в пятнадцати милях от того места в лесу, куда его завезли. По ночам хищники преодолевают большие расстояния.

Порыв ветра прогнал с поля пыль через зону питчера на скамейки, и игра остановилась, чтобы игроки протерли глаза. Дождь ушел от двух круглых вершин за кряж. Наверху — яркое ясное небо и еще темные облака над другим кряжем.

В седьмом иннинге Маркус, номер 19, вступил в игру правым аутфилдером. Кто-то ему крикнул, он осклабился в ответ, сделал танцевальное па. Он вильнул задом, как в танце хула, его лицо под козырьком кепки было темное и маленькое.

К нему полетел мяч, он его прозевал, бэттер отбил второй мяч. Кто-то засвистел. Он выставил средний палец, свистки сделались громче. Он поймал простой мяч, кто-то нарочито захлопал. На исходе девятого иннинга он ждал в зоне бэттера своей очереди отбивать.

— Давайте спустимся к ограждению, посмотрим поближе, — сказал Бобби Андес.

Они пробрались сквозь небольшую толпу к ограждению. Смотрели на номер 19 — он повихлял ногами, попинал и поковырял землю, махнул битой и наставил ее на питчера. Зубы и глаза — белые пятнышки на румяном лице. Типаж тот, это видно. Он пропустил бол и три страйка, ни разу не махнув битой, и цеплялся к каждому слову судьи. Тони Гастингс пытался разглядеть выражение его лица. Мужчина пошел назад на скамейку, крича кому-то на трибуне. На секунду он остановился с битой в руке. Его слова прорвали внезапную тишину.

— Иди на хер, говнюк.

Из-за ограждения Тони Гастингс смотрел на его профиль — он сел на скамейку и сделал большой глоток воды из бутылки. Снял кепку и провел рукой по голове. Высокий лоб, лысина до макушки.

— Похож, — сказал Тони.

— Уверены?

— Я бы хотел посмотреть получше.

— Погодите.

Игра кончилась, толпа поредела и рассыпалась, болельщики смешались с игроками и начали расходиться. Тони Гастингс пошел за Бобби Андесом к скоплению людей вокруг команды «Шевроле». У Бобби Андеса был бейсбольный мяч. Он подошел к питчеру «Шевроле».

— Мистер Казьмински, не подпишете вот мяч моему сыну?

Казьмински, высокий, юный, удивленный, засмеялся и сказал:

— Ну конечно, с удовольствием.

Тони Гастингс посмотрел на Рэя рядом. Он стоял один, рассеянно глядя на дорогу, перчатка повисла вдоль ноги, кепка в руке. Он жевал, кадык ходил туда-сюда. Он словно не знал, чем себя занять. Он долго так стоял, и Тони смотрел на него. Он повернулся. Тони заглянул ему прямо в лицо, их глаза на миг встретились, для Тони — потрясение, но Рэй ничего не вспомнил. Он посмотрел на группу вокруг Казьмински, сплюнул и отвернулся. Потом медленно пошел к дороге.

— Ну?

— Это он, — сказал Тони Гастингс.

7

Они подобрались к Рэю вплотную, Сьюзен увлечена, к концу главы она уже почти забыла о настороженности, возникшей, когда Тони обсуждал с Франческой смертную казнь. На вопрос о мести ответ самой Сьюзен прост; я убью любого, кто причинит вред моим детям. Сажайте потом в тюрьму. Преследование Рэя — это ровно то, чего Сьюзен хочет, это ее будоражит. Она надеется, что ей не подсовывают чуждые ей убеждения.

Ночные животные 18

Они смотрели, как Рэй Маркус садится в свою машину за третьей базой — грязный зеленый пятнадцатилетний «понтиак».

— Посмотрим, куда он, — сказал Бобби Андес.

Они сели в машину Тони Гастингса, стоявшую неподалеку.

— Я поведу, — сказал Андес.

На повороте на главную дорогу был затор, машина Рэя остановилась впереди. Они поехали за ним в Хэкспорт, отставая на две машины. Подождали, пока он остановится у винного магазина и выйдет с шестеркой пива, и смотрели, не трогаясь с места, как он проехал еще два квартала и повернул направо.

— Он едет домой, — сказал Бобби Андес. — Поехали.

Они доехали до места, где он поставил машину — у пожарной колонки на узкой односторонней улице, сплошь заставленной машинами. Номер 19 шел по левому тротуару с упаковкой пива и своей бейсбольной перчаткой. Вдоль улицы стоял ряд белых домиков на две семьи. Андес ехал рядом с ним, их разделяли припаркованные машины. Он высунулся в окно:

— Эй, Рэй.

Рэй посмотрел на него.

— Куда идешь?

Он остановился, ничего не сказал.

— Чего делаешь?

Рэй стоял на месте за разделявшей их машиной, выпучив глаза.

— Подойди, я хочу с тобой поговорить.

— О чем?

— Хочу задать тебе несколько вопросов.

— Иди на хер. — Он отвернулся и пошел дальше.

— А ну-ка посмотри на меня. Не заставляй меня выходить.

Мужчина снова остановился.

— Ты кто вообще такой?

Бобби Андес выставил в окно ламинированную карточку. Другую руку он держал в пальто.

Рэй издали сощурился на документ, который держал Бобби. Он оглянулся. Переступил с ноги на ногу.

— Что это?

— Подойди посмотри.

Он подошел, медленно, между машин к окну Бобби, нагнулся, взглянул. Взглянул еще раз на Бобби Андеса в темных очках, на сумрачное лицо под шляпой. Тони Гастингс смотрел на Рэя — вблизи, ближе, чем когда-либо.

— В чем дело-то?

— Несколько вопросов. И все. Садись назад.

— Зачем? Я ничего не сделал.

— А я не говорил, что сделал.

— Тут спроси, — сказал Рэй.

— В машине. Ладно?

— Ладно-ладно! — Он передернул плечами, как будто делая Бобби Андесу одолжение, и открыл дверь машины Тони. Бобби Андес вышел и сел к нему на заднее сиденье.

— Вы ведите, — сказал Андес Тони.

С заднего сиденья Андес сказал Тони, куда ехать. Они поехали вниз по улице.

— Где живешь, Рэй? — спросил он.

— Тут прямо, — сказал Рэй, глядя на белый домик с двумя дверями и двумя почтовыми ящиками на крыльце. Когда они проехали его, он вытянул длинную шею, чтобы посмотреть еще. Тони вдруг стало его жалко.

— Несколько вопросов, чтобы нам помочь, — сказал Андес. — Поверните направо, Тони.

Они проехали два-три квартала по Хэкспорту и выехали на главную дорогу через долину, где указатели направляли на Топпинг (10 миль), Бэр-Вэлли (25 миль) и Грант-Сентер (40 миль).

— Один живешь, Рэй?

— А тебе что?

— Не важно.

— Не один я живу.

— Я знаю. Ты живешь с женщиной.

— Так чего спрашиваешь?

— Женат?

— Еще чего.

Бобби Андес рассмеялся. Тони за рулем не видел лица Рэя. Он ощущал присутствие большой бейсбольной формы на заднем сиденье. В зеркале он видел только кепку. Он почувствовал неприглядную ответственность: этого человека, правого аутфилдера, взяли и мучают из-за меня.

— Я почему с тобой поговорить хочу — у нас в Грант-Сентере твой друг, может, ты нам с ним поможешь.

От Рэя ни слова.

— Зовут Лу Бейтс, он в тюрьме, ты, может, слышал. Вообще-то два друга, только второй мертвый. Стив Адамс, ты его знаешь.

— Никогда ни о том, ни о другом не слышал.

— Забавно, — сказал Бобби Андес. — Ты точно никогда не слышал о Лу Бейтсе?

— Никого с таким именем не знаю.

— Может, ты его под другим именем знаешь. Подумай. По крайней мере, ты слышал, за что он в тюрьме.

— Не-а, за что?

— Слыхал про ограбление супермаркета в торговом центре Бэр-Вэлли? Должен был слышать, там парня убили.

— Чего ты меня спрашиваешь? Ничего я об этом не знаю.

— Говорю же, странно. Вот ребята говорят, ты и эти двое были большие друзья.

— Что за ребята?

— Ребята. Знаешь местечко в Топпинге под названием «Герман»?

Долгое молчание, прежде чем Рэй сказал:

— Да.

— Знаешь? Хорошо. Часто там сидишь?

— Да нет. Так, иногда.

— Но ты же там с кем-то сидишь?

— Это не значит, что я знаю, кто это.

— Да? А ребята говорят, ты сидел в «Германе» вот как раз с Лу Бейтсом и Турком Адамсом. Знаешь об этом?

Снова долгое молчание Рэя.

— А, значит, вот они кто?

— Думаешь, я поверю, что ты не знал, кто они?

От Рэя нет ответа. В машине тишина, в окна дует ветер, длинная прямая дорога через новенькие зеленые поля по ложу долины между кряжей. В Топпинг, потом в Бэр-Вэлли, с Рэем. Тони Гастингс не должен забывать свою ненависть — этот человек уже почти год не выходит у него из головы.

Рэй сказал:

— Чего ты от меня хочешь?

— Пока что просто задать несколько вопросов.

— Я ничего не сделал.

— А я и не сказал, что сделал. — Снова ветреная тишина. Тони едва расслышал вопрос: — А что ты такого мог сделать, чего говоришь, что не сделал?

— Чего-о? Подловить меня хочешь, что ли?

Бобби Андес опять рассмеялся:

— Да как же я тебя подловлю, Рэй? Как я тебя подловлю, если ты ничего не сделал?

— Это тупо.

— Что?

— Тупые вопросы ты задаешь. Чего ты хочешь знать? Давай, спрашивай.

— Я просто хочу знать, что ты знаешь об этом ограблении, в котором участвовали твои друзья. В смысле, слышал ли ты что. И знаешь ли что. Но ты говоришь, это не твои друзья, только, может, ты их знаешь под другими именами. Так что скажешь, Рэй?

Тони Гастингс, вслушиваясь, жаждал услышать от Андеса вопросы по делу, и все-таки от происходящего ему было неуютно. Он ощущал присутствие правого полевого в бейсбольной форме, вилявшего задом в адрес трибун, а пытался вспомнить человека в лесу.

— Ничего я про это не знаю. Они со мной не советовались.

— Ты их знал?

— Если это ребята из «Германа», то наверно. Немного.

— Под другими именами.

— Я не помню их имен.

— Ладно, теперь мы установили, что ты врун…

— Никакой я не врун. Почему ты меня вруном зовешь, черт возьми?

— Проехали. Я отмечаю с твоей стороны нежелание говорить правду. Почему бы тебе и не знать Турка с Лу. Много кто из тех, кто их знает, не участвовал с ними в этом ограблении. Только один их друг участвовал.

От Рэя ни звука.

— Есть мысли, кто это был?

— Не я.

— Ни слухов, ничего?

Нет ответа.

— Я вот слышал слух, — сказал Бобби Андес.

— Да?

— Тут ребята говорят, ты был третий.

— Мне казалось, ты говорил, что это был не я.

Жалость, которую Тони испытывал к Рэю, потрясала его. Он попробовал вспомнить. Например: мистер, тебя жена зовет.

— Этого я не говорил, правда? Я не говорил, что это был ты, и не говорил, что это был не ты.

— Эй, — сказал Рэй. — Ты меня допрашиваешь?

— Ну да, а чем же мы тут еще занимаемся?

— Ты не зачитал мне мои права.

— Ты знаешь свои права, Рэй.

— Положено, чтоб ты мне их зачитал.

— Я тебе их зачитывал. Правда, Тони?

Правда? Если Андес ждет, что Тони будет ему подыгрывать, — это неприятный сюрприз.

— Черт. Это не по закону.

— Ты их уже слышал раньше, Рэй, ты их наизусть знаешь. Хочешь, чтобы я повторил?

— Это не по закону. Мне положен адвокат.

— Неофициальные вопросы, Рэй, ты мне помогаешь. Я тебя еще ни в чем не обвинил. Если хочешь адвоката, нам придется отвезти тебя в Грант-Сентер и за что-нибудь арестовать.

— Мы, похоже, так и так в Грант-Сентер едем.

— Пока что мы просто катаемся. Зачем тебе адвокат, если ты ничего не сделал?

— Вот именно, я ничего не сделал.

— Дам я тебе адвоката, когда приедем в Грант-Сентер.

— Ты сказал, мы не едем в Грант-Сентер.

— Передумал. Раз уж ты о правах задумался.

Жалость к человеку, который снес его машину с дороги, затащил Лору и Хелен в трейлер, вогнал ей в голову молоток, но теперь просто тупой урод, вчистую проигравший в кошки-мышки. Тони Гастингс пытался возродить свою злость, разбудить в себе зверя.

— Да ладно, слушай, не надо меня в Грант-Сентер везти. Я ведь отвечаю на твои вопросы, нет разве?

— Ну не знаю. Я, кажется, сколько об этом ограблении знал, столько и знаю.

— Прям тайна, а?

— Ну, если честно, Рэй, я не думаю, что это такая уж великая тайна. Не, мне более-менее все понятно. Вот что. Я тебя еще кое о чем хочу спросить. Ты узнаешь эту машину?

— Какую?

— Эту. В которой мы сейчас едем.

Тони Гастингс почувствовал холодок в ребрах: пора принять неприглядную ответственность за то, что этот человек здесь оказался. Или это какое-то кошачье злорадство от того, что сейчас дойдет до дела. Возможно, то и другое.

— Эту машину? С чего я должен узнавать эту машину?

— Не знакома она тебе? Ни о чем не напоминает? Ни к чему тебя не может привезти?

— Не-ет, слушай, с чего бы? Она, может, меня и везет, но чтоб я знал, куда.

Шутка. Думай, гад, сказал Тони. Нет состраданию.

— Не водил ее никогда?

— Чего? Это моя была? Никогда у меня такой машины не было. — Он определенно не помнил.

— А водителя?

— Что?

— Парня за рулем, моего друга Тони. Ты его помнишь?

— Я его не вижу. Пускай повернется.

— Остановите машину, Тони.

Тони Гастингс сбавил скорость и остановился на гравийной обочине длинной прямой дороги. Он чувствовал тяжкие глухие удары сердца вкупе с потрясающим сладострастным испугом и еще разное. Предстояло испытание — он успел забыть, как это будет страшно.

— Повернитесь, пусть он на вас посмотрит.

Ревущий грузовик качнул их машину валом ветра. Тони повернулся. Мужчина в белой бейсбольной форме с «Шевроле» на груди, лицо под клювом кепки. Устремленные на него глаза, маленький рот с зубами на вырост. Все, как он помнил, но не точно так.

— Кто это такой? — спросил Рэй.

— Ты его не помнишь?

— Не скажу, чтоб помнил.

Он жевал — чуть заметно двигалась челюсть, — уставив на Тони опасливый, неузнающий взгляд. Тони видел все — выкат его глаз, красные бисеринки в их уголках, красные прожилки на белках и нос, ноздри, волосы в ноздрях, кривизну двух передних зубов, один выпяченный, сколотый, — глядел на него, ждал.

— Вы его помните, Тони?

— Да.

— Освежите ему память.

— Я тебя помню, — сказал Тони.

— Скажите ему, где все было.

— Прошлым летом, на федеральной трассе, у выезда с Бэр-Вэлли.

Глаза Рэя смотрят на него, пристально, выжидающе.

— Скажите ему, что про него помните.

Тони глядел на глаза Рэя и не знал, сможет ли он это сказать. Он попробовал.

— Ты убил мою жену и дочь. — Он слышал, как подрагивает его голос, словно он врал.

Он увидел, как большие глаза мужчины чуть расширились, жевание унялось, других перемен не было.

— Ты с ума сошел. Я никогда никого не убивал.

— Расскажите ему, как все было.

— Ты и твои дружки на шоссе. Вы столкнули нас с дороги. — В голосе Тони звучный скрежет, дрожь от принуждения говорить.

— Скажите ему, кто были его дружки.

— Лу и Турок.

— Помнишь это, Рэй? Помнишь, как валяли дурака на шоссе, гоняли на слабо с другими машинами?

Голос у Рэя очень мягкий.

— Ты с ума сошел.

— Вы заставили нас остановиться, и у нас было спущено колесо. Лу и Турок его починили. Потом ты и Турок сели в мою машину к моей жене и дочери и загнали меня в вашу к Лу.

— Потом что, Тони?

— Лу завез меня в лес и вытурил. Мне пришлось оттуда выбираться.

Он думал: этот человек наслаждался, унижая меня, и не наслаждается ли он снова под своей наглухо закупоренной маской, слушая мою исповедь?

Его голос стал тверже, он утверждал, превращал унижение в отмщение.

— Потом вы вернулись в лес на моей машине. Ты позвал меня, пытался заманить в ловушку. Вы поехали туда, где Лу меня оставил. Затем, когда вы выехали на дорогу, вы пытались меня сбить.

— Зачем вы туда возвращались, Рэй?

— Ты с ума сошел.

— Скажите ему, что мы там нашли, Тони.

— Вы скажите.

— А надо? Ты ведь сам знаешь, правда, Рэй?

— Ты с ума сошел. Я не знаю, о чем ты таком говоришь.

— Тела моих жены и дочери, которые вы туда отвезли и выбросили.

Образ двух белых манекенов, следом — двух спеленатых коконов вызвал нежданное воспоминание о тогдашней боли, подернул глаза Тони Гастингса влагой, мужчина мог это увидеть. Он заметил, это пробудило в нем спрятанную за маской похоть, и Тони на миг увидел улыбку, ее было мало, но в самый раз, ту улыбку, которую он видел прошлым летом, тогда зверскую и презрительную, — в самый раз, чтобы разжечь в Тони его почти позабытый гнев и вышибить из его головы жалость. Маска вернулась на место, но для Рэя было уже поздно.

— Это ты, — сказал Тони. — Я тебя знаю.

— Что скажешь, Рэй?

— Ты с ума сошел.

— Ладно, поехали в Грант-Сентер. Пожалуй, я тебя арестую.

— Слушай, ты делаешь ошибку.

— Я так не думаю, Рэй.

По дороге в Грант-Сентер Тони не оборачивался. Он кусал губу — детская привычка, чтобы нервы не разгулялись. Он был полон злой радости и ехал быстро.

8

Сьюзен Морроу продолжает читать — на этом месте перерыва не будет, — ликует от поимки Рэя, предвкушает дальнейшее. Ей хорошо, она с удовольствием насладится добрым вымышленным гневом.

Ночные животные 19

Думай о Рэе, вдумывайся. Он надежно заперт в камере через дорогу, Тони Гастингс не спит в холодном мотеле, думает о том, что говорила Рэева грязная улыбочка. Вызывает эти слова: я тебя помню. Ты тот малый, что дал нам увезти своих женщин. Раз не можешь за них заступиться как надо.

Утром он пошел в полицейский участок, позавтракал в столовой с Бобби Андесом. Глаза у Андеса были в кровяных ниточках, глубокие бороздки на лице оттянули кожу над зубами, ярость и недовольство сделали глубокие зарубки под глазами и вокруг носа. Он шел с подносом как старик, прихрамывая, — раньше Тони этого не замечал. Кожа у него как будто окислилась.

— Черт, — сказал он.

— Что?

— Блядь, говорю.

— Я так и понял.

Он склонился над яичницей, рукой забрасывая обратно в рот то, что из него вываливалось. Добравшись до третьей чашки кофе, он откинулся на пластмассовом стуле.

— Итак, — сказал он. — Я хочу устроить вашему другу Рэю короткую экскурсию, расшевелить его память. Хочу, чтобы вы поехали с нами.

— Куда?

— По достославным местам Бэр-Вэлли.

Тони немного испугался:

— Я вам нужен?

— Да.

— Зачем?

— Ему полезно.

Тони Гастингсу подумалось, что у Бобби Андеса было еще какое-то намерение, но он не мог сообразить какое.

Охранник с пистолетом, свистком и ключом отпер железные наружные двери, дверь камеры и вывел Рэя Маркуса в солдатской рабочей одежде, с непокрытой головой, бейсбольной формы больше не было. У него был лысый лоб, который помнил Тони.

— Опять ты, — сказал он.

— Поедешь с нами на прогулочку.

Они пошли к большой трехцветной полицейской машине с маячками на крыше и гербом сбоку. Полицейский, которого Тони помнил как Джорджа, сел за руль, Тони — рядом, а Бобби и Рэй — назад.

— Куда мы едем?

— На экскурсию.

Рэй посмотрел на Тони:

— А он зачем едет?

— Он заинтересован в этом деле.

— Я с ним не хочу. Ты не имеешь права его брать.

— В чем дело, Рэй? Я могу брать кого пожелаю.

— Нет, не можешь. Он предвзятый. Он врет.

— Прости, Рэй, с этим ты ничего не поделаешь.

— Так ты проиграешь свое дело.

— Ну тем лучше для тебя, а, Рэй?

Джордж вел, они выехали на главную дорогу через долину и направились туда, откуда вчера приехали. Андес сказал:

— К слову о правах, Рэй. Я хочу, чтобы ты знал — у меня тут в машине пленка. На ней будет слышно, что я тебе это сказал.

— Прекрасно.

— Мы проедемся по местам, которые ты можешь помнить. Ты можешь помочь, рассказав про них. Если ты не вспомнишь — Тони вспомнит.

Впереди Тони сдвинулся вбок и смотрел на Рэя и Бобби на заднем сиденье. Рэй цокал языком, как учитель в школе, и качал головой — ай-ай-ай как безнравственно.

— Если ты думаешь, что я могу тебе что-нибудь рассказать о том, кто убил жену и брата этого парня, ты понапрасну теряешь время.

— Брата, Рэй?

— Ну кого там.

— Дочку, Рэй, дочку. Как ты мог спутать дочку с братом?

— Да откуда же мне знать-то, кто это был?

— Это не так умно, как ты думаешь, Рэй. На самом деле это тупо, и мне стыдно за тебя. Да ты же, считай, признался.

Рэй подобрался, глаза бегают.

— Что эттакое значит «считай, признался»? Ты что сказать хочешь?

— Это глупо, Рэй. Глупо изображать, что ты тупее, чем ты есть.

Рэй угрюмо глядит в сторону, в окно.

— Ты прекрасно знаешь, что это жена с дочерью. Не надо было там быть, чтобы это знать.

В окно:

— Я пропустил. Мне до газет большого дела нету.

— Не нужны тебе были газеты, Рэй. Тони тебе вчера говорил.

— Мне до этого тоже большого дела не было.

— А в нашем разговоре прошлым вечером я, наверное, раз двадцать дочь упомянул.

— Хорошо, хорошо, дочь. За идиота меня держишь?

— Успокойся, Рэй. Мы тебя донимать не собираемся.

— Ну конечно.

— Нам обоим будет легче, если ты скажешь правду.

— Я вам правду говорю.

— Нам обоим, Рэй. Это считая тебя. Будешь содействовать — мы обеспечим тебе условия получше.

— Получше, чем что?

— Получше, чем то, что тебе обеспечат, если не будешь.

— Я тебе говорил, почему это не мог быть я. Чего ты еще хочешь?

— Так и будешь держаться за эту историю?

— Господи, да чего за нее держаться, если это правда?

— Расскажи Тони. Думаешь, он поверит?

— Мне по херу, чему он верит.

— А мне нет, Рэй. Он верит, что ты убил его жену и ребенка. Расскажи ему, что, говоришь, делал той ночью.

— Сам расскажи.

— Я забыл. Я уже забыл, что ты говорил.

— Ублюдок.

— Расскажи мне еще раз, Рэй. У меня пленка. Может с ней я не забуду.

— Я тебе говорил, у тебя это на другой пленке есть. Я был с Лилой. Всю ночь, понимаешь, что я имею в виду. Смотрели телевизор, «Брейвз» выиграли у «Доджерс» шесть-четыре. Проверь, чтоб тебя. Пара пива, потом в кровать, все дела. Спроси Лилу. Ты Лилу спрашивал?

— Об этом не беспокойся, Рэй.

— Ты лучше спроси. Это твоя работа — ее спрашивать. Это нечестно будет, если не спросишь.

— Сказал же — не беспокойся.

Они повернули направо, черная дорога в лес, в гору, виляя взад-вперед. Тони вспомнил ее, эти повороты, ему стало трудно дышать.

— У меня вопрос по твоему алиби, Рэй. Какой ночью, ты сказал, это было?

— Девятнадцатого июля, я тебе говорил. Можешь проверить бейсбольный счет, если мне не веришь.

— Ты уверен, что это было не двадцатое или двадцать первое?

— Я знаю, когда это было.

— Давай я скажу тебе свой вопрос. Мой вопрос такой: где ты был ночью двадцать шестого? В прошлом году, двадцать шестого июля.

Рэй сбит с толку.

— Чего ты спрашиваешь? Это было не в ту ночь.

— Да. Мне просто интересно, помнишь ли ты, где был той ночью.

— Черт, это год назад, слушай.

— Ну а как так вышло, что ты помнишь ночь девятнадцатого, а ночь двадцать шестого не помнишь?

Беспокойство. В глазах муть, испугался. Он что-то придумал.

— Может, тогда был мамин день рождения.

— Тогда точно был мамин день рождения, Рэй? Знаешь, мы и это можем проверить.

Колеблется.

— Я сказал «может, он тогда был», в смысле, он мог тогда быть. Вполне себе мог и быть. Но не был. — Он подумал еще. — Это было в газетах. Вот как я запомнил.

— Тебе придется это пояснить.

— В смысле, мы увидели это в газете утром. Мы с Лилой увидели, что родных этого парня убили, и мы сказали, как интересно, а что же мы делали, когда это случилось, а мы смотрели игру, а потом пошли в кровать. — Вдруг Рэй посмотрел на Тони. — Мне жаль, что ты потерял своих родных, это плохо. Но я тут ни при чем, поверь.

— В газете утром, Рэй?

Он подумал.

— Через утро.

Они проехали белую церковь и тут же быстро заехали за поворот, где в деревьях над канавой по-прежнему стоял трейлер. Его вид поразил Тони в самое сердце, и он догадался посмотреть на Рэя, который туда взглянул, все было видно — взгляд, притворное невнимание и затем успокоение на лице. Он думает о Рэе, который думает: ну вы и умники, вы даже не знаете, где это произошло. Тони посмотрел на Бобби Андеса, чьи глаза наблюдали за глазами арестанта.

Они подъехали туда, где под гору шла другая дорога, он спускался там той ночью, и сейчас же свернули на въезд в лес. Сначала дорога показалась Тони шире, а потом — уже и глуше, чем он помнил: высокая трава посередине, зеленые кусты клонятся к колее и царапают машину, крутые повороты вокруг валунов, деревьев и вымоин. Почти год прошел с тех пор, как это место обосновалось в голове Тони, и трудно было поверить, что он был тут всего дважды. Потом на этом месте опали листья, оголились ветки, его укрыло тяжелыми горными снегами и везде появилась новая зелень — на кустарнике, подлеске и на высоких ветвях. Это все была новая зелень, не та поросль, сквозь которую он пробирался и которая потом приходила ему на память, и она напомнила Тони о кровоточащей зеленой муке его скорби, забытой, оставленной в межвременье, — стыд превратил все, что было после, в маскарад притворства, в долгую дурацкую спячку в запертом доме его жизни.

Он расслышал нарочитую тупость в голосе сзади:

— Что это за место?

И вспомнил жестокость в этом же голосе в лесу: мистер, тебя жена зовет. Он снова посмотрел на лицо, глядевшее в окно на деревья, и уже не отвлекался от него, пытаясь обратить эти глаза к себе, приказать им — смотри на меня. Он понял, что Бобби Андес смотрит не на Рэя, а на него, с легкой улыбкой, с намеком на улыбку.

Тони — не Андес — сказал:

— Ты знаешь это место.

Вот тогда Рэй на него посмотрел, долгим взглядом, а потом сказал:

— Как перед Богом, не знаю.

Но тупости уже не было. Теперь голос звучал иронически, а взгляд не был ни глупым, ни растерянным. Тони Гастингс смотрел на своего врага, как будто не было этих месяцев. Ему не надо вдумываться, поскольку и так понятно, что тот говорит: «Это что же, слушай, думаешь, ты меня прищучил? Да ты, малый, со своими копами только яму себе роешь, ничего у вас на меня нет, одни твои слова, которые в суде не пройдут, потому что подтвердить их нечем».

Они доехали до конца дороги. Где тогда были полицейские машины, все заросло свежей травой. В кустах Тони увиделась тягостная утрата неувиденного.

— Хотите выйти, Тони? — спросил Андес.

Хорошо, да. Он пошел к кустам, туда, где помнил, как увидел. Подходя, он вдруг осознал опасность обнаружить что-нибудь им принадлежавшее, просмотренное полицией и пролежавшее всю зиму. Эта вероятность испугала его, он подумал, что должен остановиться, но остановиться не смог. Он встал рядом с кустами и понял, что не знает точно, где они были. Бобби Андес взял его под локоть. Его глаза сияли.

Тони Гастингс подошел к окну и посмотрел на Рэя в машине.

— Я хочу знать, — сказал он. — В машине, когда вы их привезли, они были уже мертвые, или вы убили их здесь?

— Слушай, никого я не убивал. — Голос был мягкий и насмешливый.

— Тебе нечего нам сказать, а, Рэй? — спросил Андес.

— Я говорю — вы зря теряете время.

Тони Гастингс так не думал. Он все яснее осознавал обретенную им власть делать что пожелает. Когда они выехали на дорогу, Тони показал на канаву и сказал:

— Вот здесь вы хотели меня сбить.

Теперь Рэй не переставал скалиться так, чтобы Тони видел, а Андес — нет. Раз ты не соображаешь сойти с дороги. Чего ты тут вообще забыл? Я думал, тебе надо в твой летний дом в Мэне.

Они повернули на дорогу в гору, съехали с другой стороны, и у поворота Джордж остановился на обочине рядом с трейлером.

— Еще что, — сказал Рэй.

— Не желаешь заглянуть? — спросил Андес.

— Зачем это?

— Давай просто глянем.

Они пошли все вместе, Тони приотстал, — непредвиденное потрясение. Полицейский Джордж держал Рэя под руку, а Бобби Андес достал ключ и отпер дверь. Тони в страхе. Сейчас он увидит это место, столько раз виденное в воображении, но он не подготовлен, заходить ли ему? Бобби Андес включил внутри свет, свет вовлек его туда. Стены, на которых ему представлялся такой же ситец, из которого была занавеска на окне, — голые и серые. Маленькая кухонная плитка у двери, кровать с латунными столбиками, где, видимо, и нашлись отпечатки, мусорный ящик, полный газет.

— Полагаю, насиловали на кровати, — сказал Андес.

— Я никого никогда не насиловал.

— Да ладно, Рэй, у нас твое досье.

— Да черт, обвинение сняли. Я никого никогда не насиловал.

Тони встал у кровати перед Рэем. Он удивился, что она такая маленькая — как раскладушка со столбиками. И Рэй оказался чуточку ниже его.

— Я хочу знать, Рэй, — сказал он. — Все в точности, что вы с ними сделали. — Он удивился напору своих слов, словно в нем нарастало давление пара.

— Слушай, тебе придется кого другого спросить.

— Я хочу знать, что они говорили. Я хочу знать, что говорила Лора и что говорила Хелен. Кроме тебя, мне спросить некого.

Он глядел в упор в лицо Рэя: кровяные глаза, зубы не по размеру, ироническая ухмылка. Ну слушай, это у нас с ними личное. Ты где-то гулял. Раз тебе ума не хватило дойти сюда из леса. Не твое это дело вообще.

— Я хочу знать, как вы их убили. Я хочу знать, понимали ли они, что с ними будет. Я хочу знать, черт возьми.

Не-е, не надо тебе, слушай, такому-то, как ты, воспитанному на эдаком неприятии насилия и рукоприкладства. Вывернет еще наружу.

— Что им пришлось вытерпеть, Рэй. Я хочу знать, было ли им больно. Я хочу знать, что они чувствовали.

Нечего тебе это знать, сам ведь знаешь, что нечего.

— Отвечай, ублюдок.

— Мистер, вы не в своем уме, — сказал Рэй Маркус.

Голос, говоривший «мистер». Да бля, малый, не на что тебе жалиться. Я думал, ты с ними всё.

Глаза подхватили. Я тебе говорил, что она тебя зовет. Если б ты вышел, когда мы звали. Раз ты не можешь за них вступиться как надо. Черт, я думал, что одолжение тебе делаю.

Лицо было прямо перед ним, твердый подбородочек как бейсбольный мяч с прорехой, кривые зубы, плотоядный взгляд. И быстрая мысль; если бы он мог, да, он может, врасплох, чтобы не успели остановить, со всей силы, и вот. Бобби Андес сгреб Тони за руки и оттянул.

— Ну-ка, ну-ка.

Джордж убрал пистолет, потом нагнулся к Рэю, валявшемуся на полу рядом с плиткой. На лице Рэя была кровь, рот расквашен. Секунда. Потом Рэй взметнулся с пола, и Джордж ухватил его руки, заломил ему за спину, прогнул его, а Бобби Андес встал посередине. Наручники, быстро. Рэй с рукой у рта, все вокруг в крови.

Он орал Тони:

— Я тея зауу.

— Что он говорит?

— Он говорит, что засудит вас. Не волнуйтесь. В ближайшее время он никого судить не будет.

— Я ва вех зауу!

— Неразумно, Рэй. Видишь, что бывает за попытку к бегству.

— Эству? У, мля.

Рэй сцеплен наручниками с Джорджем; Андес потрепал его по плечу:

— Ничего страшного, Рэй, мы тебе стоматолога обеспечим. Захватишь его зуб, Джордж? — Он дал Рэю платок.

Они вернулись к машине.

— Теперь я поведу, — сказал Андес.

Джордж и Рэй, скованные наручниками, сели сзади, Тони — как раньше, впереди. Бобби Андес посмотрел на него, его глаза блестели.

— Неплохо, — сказал он. — Я не знал, что вы так можете.

Тони Гастингс, не помнивший, чтобы прежде кого-нибудь бил, чувствовал себя бесподобно. Лихо и празднично, его праведный гнев был утолен.

Сьюзен Морроу вмазывает кулаком в лицо Рэя Маркуса и опрокидывает его к плитке. Получай.

Она кладет рукопись. Пора прерваться на ночь, хотя останавливаться сейчас — смерти подобно. Еще один болезненный перебой наподобие развода, обусловленный неувязкой между законами чтения и законами жизни. Нельзя читать всю ночь, если на тебе такая ответственность, как на Сьюзен. А если все равно придется прерываться, не дочитав, то можно и здесь.

Пока она читала, Дороти и ее друг Артур вернулись со своего свидания, — примерные, вовремя. С тех пор они смотрят телевизор. Наверху за запертой дверью по-прежнему звучит Вагнер, Тристан уравнивает любовь и смерть.

Она идет в ванную с праздничным чувством от того, что врезала Рэю, тут у нее какой-то свой резон, возможно, иной, чем у Тони. Что она недавно имела в виду под «наслаждением добрым гневом»? На кого же она гневается? Ни на кого? Сьюзен, которая любит всех, ее душа открыта каждому.

И тут она вспоминает: мы переезжаем в Вашингтон. Так ли? Этот вопрос был запрятан, обмотан шелком чтения, окуклился, как гусеница в коконе. Недолго осталось ждать, прежде чем он возникнет вновь, и тогда ей придется об этом думать.

Следует ли ей сказать Дороти и Артуру, чтобы прекращали? Она усмиряет побуждение театрально выговорить им за то, что они губят свою юность перед телевизором. Телевидение, отъезд в Вашингтон и зуботычина Рэю смешались в ее голове, как если бы она хотела разбить именно телевизор. Поэтому она воображает космического пришельца, который спрашивает, в чем разница между Дороти, глазеющей в телевизор, и ею, глазеющей в книгу. Ее питомцы Марта и Джефри недоумевают — встала как вкопанная. Она хочет, чтобы ей не нужно было снова и снова доказывать, что только способность читать и делает ее цивилизованным человеком.

Интерлюдия вторая

1

Проснись. Свет, пустой квадрат, люк захлопывается, отсекая отступивший ночной рассудок. Безмысленный пробел — и другой рассудок, ясный и поверхностный, приветствует ее временными данными: доброе утро, Сьюзен, сейчас такой-то день недели, такое-то время суток, одевайся и принимайся за намеченные на сегодня дела.

Этот рассудок полностью предан порядку и режиму. Но все же отходящий мир еще какое-то время слепит ее, подобно морозному рисунку на окне, в котором соединено все — Эдвард, Тони, разные рассудки Сьюзен, одно ведет к другому и обратно, все одно и то же и взаимозаместимо. Слепящий свет угасает, возвращаются различия, и вот уже Сьюзен снова читатель, а Эдвард — писатель. Но она удерживает любопытный образ Сьюзен-писательницы, словно различия тут нет.

Это достаточно интересно, чтобы остановить ее на кухне после завтрака с посудой в руках в попытке уразуметь, что это значит. Она наблюдает себя. Она видит слова. Она постоянно сама с собою разговаривает. Делает ли это ее писательницей?

Она думает. Если писать — это прилаживать мысли к языку, то пишут все. Проведи грань. Слова, которые она приготовляет, чтобы говорить, — это речь, а не письмо. Слова, не предназначенные для речи, — это грезы. Если Сьюзен — писательница, то только благодаря совсем другим словам, не речи и не грезам, а таким, как вот эти, то есть благодаря привычке обобщать. Тому, как она изобретает правила, законы и описания разных вещей. Она делает это все время, упаковывает мысли в слова, которые откладывает впрок. Она делает очередное обобщение: писательство — это когда припасаешь слова впрок.

Писательские притязания Сьюзен всегда были скромны: письма, урывочный дневник, воспоминание о родителях. Иногда — письмо в редакцию на тему прав женщин. Конечно, когда-то она мечтала о большем, как мечтала быть композиторшей, лыжницей, членом Верховного суда. Она отказалась от этого без сожаления, как будто отказывалась не от писательства, а от чего-то другого, менее важного.

Ей нужно провести грань между писательницей, стать которой она отказалась, и писательницей, которой была всегда. Очевидно, что отказалась она не от письма как такового, а от следующего за ним этапа — подготовки к печати и рекламы, нужной, чтобы убедить других прочесть, в общем, от сложного процесса, определяемого одним словом: публикация. Работая по дому этим ясным, но темнеющим днем, грозящим снегопадом, Сьюзен думает: жаль, потому что, отступив перед публикацией, она лишила себя общения через написанное с другими писателями, лишила себя возможности увидеть преображенные отголоски своих слов в других словах со всего мира. И жаль в смысле самолюбия — из-за Эдварда (который заварил всю эту кашу), потому что она знает: ее ум устроен не хуже, чем у него, и если бы она посвятила годы освоению этого дела, то смогла бы написать роман не хуже, чем написал он.

Так почему же она не стала писать? Другие вещи предъявили на нее больше прав. Какие? Муж, дети, преподавание английского первокурсникам в колледже? Сьюзен нужна другая причина. Кое-что в процессе публикации подспудно ее отталкивало. Она приметила это в те далекие дни, когда Эдвард вел свою борьбу. И ощутила, когда пыталась писать сама. Мошенничество, некая неуловимая подмена, на которые она, казалось, обречена, когда пишет для других. Неуютное ощущение вранья. Оно заражало тогда и по-прежнему заражает даже скромнейшие ее начинания — ее письма, ее рождественские открытки, которые врут независимо от того, что в них говорится или не говорится.

Наличие другого человека — вот в чем штука. Другой человек, читатель, портит то, что она пишет. Предрассудки, вкус, сама инаковость этого читателя указывают, что ей говорить, как голливудский продюсер или маркетолог. Но и неопубликованные писания внутри ее души не соответствуют тем фразам, в которые она может их облечь. Фраза упрощает. Если не упрощает, то получается сумбур, и она вязнет в другом пороке — невнятице. Она создает ясную фразу, обрубая, преувеличивая, искажая, а недостачу закрашивает. Это создает такую иллюзию ясности и глубины, что она в какой-то момент предпочитает ее правде и забывает, что это неправда.

Неотъемлемое от письма мошенничество разлагает и память. Сьюзен сочиняет из своих воспоминаний повествование. Но повествование — не проблеск воспоминания, оно растянуто во времени, и в нем есть ячейки для хранения проблесков. Оно превращает память в текст, освобождая рассудок от необходимости докапываться и охотиться. Эдвард из ее памяти — такой текст, и ранний Арнольд, и ее замужество — они созданы давным-давно многими писаниями. Вынужденная теперь перечитывать эти старые тексты, Сьюзен не может их не переписывать. Она переписывает, прилагая все силы, делая все возможное, чтобы вернуть живую видимость памяти, потому что привычное повествование совершенно мертво.

2

Соглашаясь прочесть книгу Эдварда, Сьюзен должна была понимать, что та подействует на нее каким-то подобным образом. Должна была предвидеть, что книга оживит его, как будто не прошло двадцати лет. И оживит вместе с ним развод, раннего Арнольда и прочие вопросы, о которых она предпочла бы не думать. Но могла ли она предвидеть, что это так захватит и растревожит ее? Откуда эта тревога, она не понимает. Она несоразмерна с поводом. Сьюзен думает: может быть, это сама история, дело Тони, каким-то скрытым образом на нее действует, независимо от воскресшего Эдварда? Где-то тут есть угроза, но она не понимает, в чем она состоит и от чего исходит. Сьюзен пытается обнаружить ее, исследуя свою память, пока занимается хозяйством.

Расклад был такой: когда Сьюзен была замужем за Эдвардом, который помешался на писательстве, Арнольд был женат на Селене, которая помешалась на разделочном ноже. Переписывание воспоминаний ставит перед Сьюзен непростую задачу — перебраться от той брачной схемы к нынешней.

Шесть квартир, по две на этаже через площадку. Сьюзен с Эдвардом жили в 2Б, Арнольд с Селеной — в 3А. За домом была лужайка с одним деревом и двумя столиками для пикника. Был пикник, гамбургеры, вареная кукуруза в кастрюле на гриле. До этого Сьюзен и Эдвард не были знакомы с Арнольдом и Селеной. Арнольд был беспокойный молодой интерн, он работал по кошмарному графику, но в тот день оказался свободен. Селена была самая красивая женщина, которую Арнольд видел в жизни. У нее были черные, как вороново крыло, волосы, синие, как море, глаза, накладные ресницы, белая, как снег, кожа, ее улыбка была лучезарной и живой, голос — мягким и ласковым, и она заигрывала с господами, дамами и детьми, словно кошачья королевна. Вся наэлектризованная. Арнольд же был дородный, медведеподобный и встревоженный, он вился вокруг Селены, поднося ей колу, гамбургеры, пастилу. Он с уважительным недоумением слушал Эдварда, когда тот хвастался уходом с юридического факультета ради писательства, и останавливал на Сьюзен неопределенно-лестный взгляд. У него были светлые короткие вьющиеся волосы, светлые волоски на полных руках, светлые брови, на нем была футболка. Он работал в отделении скорой помощи и был потрясен вещами, с которыми ему приходилось сталкиваться. Он рассказывал о них потрясенным голосом, Селена красивой злой ведьмой приступала к детям, а Эдвард остекленевал от скуки.

Потом они часто встречались на лестнице, Арнольд и Сьюзен-Эдвард, но без Селены. Сьюзен никогда не видела Селену, но иногда слышала наверху оперное сопрано.

Селену положили в больницу в октябре, в середине месяца, который Эдвард проводил в лесу наедине с пишущей машинкой. Удобно получилось: одна жена и один муж отбывают, оставив другую пару открывать для себя друг друга. До этого они, впрочем, друг о друге не думали, а основной задачей Арнольда было отнять у Селены нож. Воскресный день. Сьюзен одна-одинешенька смотрела футбольный матч, в чем признаваться неловко, так как вообще-то она никогда не смотрела футбол, но она тогда была слишком рассеянна, чтобы читать, к тому же гладила и, переключив канал, тут же увидела тачдаун. Поэтому она смотрела футбольный матч, и вспоминался ей не Эдвард, а Джейк, который водил ее на матчи каждую субботу и на трибуне запускал ей под пальто зябкую руку. Как только она это вспомнила, быстрый стук в дверь, довольно нервный, заставивший ее встревожиться, свел Сьюзен с ее будущим. Это был Арнольд, дородный и перепуганный, как ребенок, он спросил, не могла бы она подняться помочь с Селеной, у которой припадок. Не знавшая, что у Селены бывают припадки, Сьюзен поняла, что ситуация чрезвычайная, побежала с ним наверх и только потом вспомнила, что их совместная жизнь с Эдвардом тоже началась с чрезвычайной ситуации.

Селена заперлась в туалете с разделочным ножом. Осторожнее, как бы она с ним чего не удумала, сказал Арнольд. Эти слова заставили Сьюзен схватить оружие, которым оказалась швабра. Застывшее воспоминание о ее первом появлении в квартире Арнольда изображает ее со шваброй в обеих руках, готовую отбить выпад сумасшедшей с ножом, являвшейся одновременно самой красивой женщиной, которую Арнольд видел в жизни, — хотя вообще-то Сьюзен узнала, что она была таковой лишь потом, когда он стал говорить об этом чаще, чем нужно.

Они вошли в квартиру, холодное солнце вливалось в высокие окна и открытые двери, и Арнольд крикнул:

— Селена, Сьюзен пришла, можешь к ней выйти?

— Какая Сьюзен?

Приглушенный голос за дверью туалета в передней был металлическим визгом — оперное сопрано на тот день откладывалось. — Я в туалете, боже ты мой. Что за Сьюзен, соседка? Это ты ее привел, крыса такая?

— Хватит, Селена.

— Дай доделать свои дела.

Арнольд, повернувшись к Сьюзен:

— Я позвонил в больницу. Они кого-нибудь пришлют.

Дверь открылась, и Селена вышла. Голубые джинсы с грязной белой футболкой, растрепанные волосы, изможденная красота. Не помнит, что в руке у нес нож; Сьюзен крепко держит свою швабру.

— Привет, Сьюзен, как ваши дела?

Арнольд:

— Что это у тебя в руке, Селена?

— (Ох, черт). Арнольд, тебе должно быть стыдно за то, что подвергаешь свою жену такому унижению, делаешь постороннего человека свидетелем наших неурядиц. (Извините, Сьюзен.) Я бы с тобою так не поступила. Я бы не привела сюда чужого мужчину смотреть на тебя и смеяться.

— Никто не смеется, — сказал Арнольд.

— В лицо мне — не смеется. Сьюзен, я прошу прощения. Я прошу прощения за Арнольда. Я просто занята на кухне и не понимаю, почему не могу взять нож, это просто разделочный нож. Разве вы не пользуетесь на кухне ножами, Сьюзен Шеффилд?

— Хватит, Селена, — сказал Арнольд.

Лучше всего на все эти годы Сьюзен запомнила голос Селены, когда приехали санитары, — совсем не оперный и горький:

— Так вот ты что задумал. Могла бы догадаться.

Дородный обеспокоенный Арнольд, живет сам по себе, пока жена лежит в больнице, еще его кошмарный рабочий график, — Сьюзен было его жалко. Вниз по лестнице в половине одиннадцатого вечера, на работу в больницу: она выглянула спросить, как Селена и не может ли она чем-нибудь помочь. Никто из действующих лиц тогда не предполагал, что они — будущие супруги.

Как быть? Стоя за ней в очереди у кассы продуктового магазина, объяснил — хочу чего-нибудь приготовить себе поесть. Как Селена? Может быть, вернется домой на следующей неделе. Она увидела на его лице незатейливое дружелюбное медвежье выражение и перевела его как затравленное, омраченное туманным будущим с систематически вооружающейся ножом Селеной, с годами вызывания санитаров, — уходить ненадолго и возвращаться домой к тому, что осталось от самой красивой женщины в его жизни, пока ее пристрастие к разделочному ножу не разыграется вновь. Сочувствуя всей душой, Сьюзен тем самым уводила свои мысли от пишущего мужа, который столь же регулярно будет уезжать, чтобы творить шедевры под покровительством ангела чащоб.

Бедняга, готовящий себе что-нибудь поесть в преддверье скорых кошмаров. Что ж, Сьюзен проявила отзывчивость — пригласила его на обед. Вы спросите, сознавала ли Сьюзен, стоя перед бесстрастным старым кассиром, некоторую двусмысленность ситуации — жена мужчины, запропавшего в лесу, готовит обед мужу женщины, запропавшей в психбольнице? Это — одна из тех узловых точек рассказа, к которым, ввиду последствий, люди вроде Сьюзен обязательно возвращаются.

Разве неправильно, когда твой муж уехал, сделать доброе дело временно лишившемуся жены соседу, которому иначе придется готовить себе самому или забегать перехватить чего-нибудь в «Гордон»? У этого вопроса две стороны. С одной — что подумают соседи. Их Сьюзен могла с легким сердцем не принимать во внимание, они от нее далеки, живут своей жизнью, даже их имена почти позабылись после летнего пикника. С другой стороны, что будешь думать ты сама, и тут два варианта. Первый — не думать ничего. Стоит ли думать о том, что будет, раз все совершенно невинно. Разумеется, Сьюзен старалась именно не думать. Другой вариант — наоборот, думать. Но это означает, что тут есть о чем думать. Она рассудила, что это проблема только в том случае, если они с Арнольдом будут считать, что это проблема. Само собой, они так не считали, потому что это была лишь естественная добрососедская услуга: хорошая соседка, подружка-скаут, дельный товарищ. Простой ростбиф, поджаренная картошка, пышки, консервированный горошек. Лицом к лицу за их с Эдвардом столиком в столовой. Разговоры о Селене и Эдварде. Быт отделения скорой помощи. Его расписание — всю ночь на ногах и на следующий день тоже, по ад с кому графику. Они были едва знакомы. Она пыталась понять, какой он и как навязал себе на шею Селену. Если он навязал ее себе потому, что она самая красивая, — что это о нем говорит? Она думала, что он вполне себе олух, хотя и милый олух. Она поощряла освобожденную вином печаль, сочившуюся из него по ходу беседы, — мать, отец, братья, сестры и былые надежды, предшествовавшие осознанию связанных с Селеной трудностей. Примирение с невозможностью дать своим родителям внуков — в общем, такого рода печаль. И с систематическими госпитализациями, да. Ну и с некоторым страхом — ведь что-то в духе разделочного ножа будет происходить и дальше. Вот что всплывало по ходу вдохновляемого ею рассказа, и со всем этим ему приходилось мириться.

Ни единой мысли о «ты и я». Эдвард должен был вернуться через две недели: он созидал свое писательское будущее. Арнольд слушал без особого внимания. Трудности Эдварда были от него далеки.

И все-таки, надо признать, это был не совсем обычный обед. Свечей она первоначально не предполагала. Она принесла на стол цветок (гибискус) с кухни и извлекла бабушкино столовое серебро и хороший фарфор, пытаясь думать: это просто благожелательный сосед, оказавшийся в непростых обстоятельствах, и ему надо поесть перед работой. Затем, за пять минут до его прихода, когда мясо было уже очти готово, ее сразила унылость комнаты при обычном свете, у нее вдруг возникла острая потребность в эдакой мерцающей темноте, которая бы скрыла простоту убранства. Дело было даже не в простоте — когда они ели там с Эдвардом, все выглядело точно так же, — но в том, что теперь в глаза бросалась какая-то пустота, комната казалась неприятно голой, и единственным, что могло бы это скрасить, ей представились свечи. Подсвечник — свадебный подарок, использовавшийся всего однажды; она стерла с него пыль и вставила туда две свечи из ящика стола.

Но и при свечах Сьюзен Шеффилд и Арнольд Морроу не сняли своих масок, она — замужняя женщина, он — женатый мужчина. Тем не менее она ощущала где-то в волосах, или в шее, или в солнечном сплетении пронзительный звук, делавший момент необычайным. Электричество, как в Селене на пикнике, Селене с голосом мурлычущей кошки, чья материя, казалось, может без остатка превратиться в энергию в эйнштейновском смысле: e=mc^2. Электрическая Селена преобразовалась, словно Арнольд был трансформатором, в электрическую Сьюзен, которая думала: как легко быть свободной, какие восхитительные вещи можно было бы сделать в Эдвардово чудесное отсутствие, будь ты по этой части. Сьюзен не была. Сьюзен была Сьюзен с Эдгарс-лейн, преподавательница начального курса английского языка, организованная, последовательная, грамотная, цельная, всегда в рамках, всегда готовая поправить и улучшить себя. Этой Сьюзен приходили восхитительные вольные мысли с горами, лесами и бегущими потоками, с летящими рыбами и птицами в открытом море, мысли концентрические и фаллические, с поисками пениса в туманах и обследованием пещер в андрогинных облаках, но это были только мысли, не претворенные в жизнь, невысказанные, отсутствующая изнанка Хорошей Сьюзен.

Не произошло ничего такого, о чем свидетель разговора или магнитофон под столом мог бы донести Эдварду или Селене. Несмотря на это, когда Арнольд уходил на свое еженощное столкновение с кровью, переломанными костями, сердечными приступами, увечьями и оторванными головами, Сьюзен успело пронизать так, что она едва могла это выдержать. Надо будет повторить, сказала она себе, уже зная, чего хочет, но все еще не позволяя себе это помыслить. Когда он стоял в двери, благодарный и медведеподобный, она спросила: придете снова, послезавтра вечером?

Она легла в постель, пытаясь вспомнить, каково это — любить Эдварда. Следующий обед, на который она позвала Арнольда, был решительно строг, ничего лишнего, при холодном электрическом верхнем свете, но после она не воспротивилась тому, что Арнольд захотел сделать в двуспальной кровати, принадлежавшей Сьюзен и Эдварду, пока Селена, тяжело дыша, пыталась заснуть в своей палате под замком, а Эдвард вгонял себя в депрессию в своем лесном домике, пытаясь найти себя. Когда Арнольд ушел в очередную кризисную ночь, Сьюзен с запозданием собралась горевать.

3

Сьюзен и Арнольд, впоследствии такие почтенные, прелюбодействовали в перерывах между ее занятиями и его дежурствами. Сначала в постели Эдварда — темная комната в глубине дома, над переулком, полная книг и журналов, с корзиной для белья, оранжевым комодом, маленьким телевизором. Потом в Селениной — на высоком окне с видом на крыши раздувается занавеска, в раскрытом шкафу — воздушные платья и остаточный запах духов.

Когда в постели Эдварда взору той юной Сьюзен вдруг явился набухнувший намерением тревожный пенис Арнольда Морроу, в ее голове раздался удар гонга. Вскоре раздался еще один, когда она решила его впустить. Бам, сказала голова, до свидания, Эдвард. Был, да сплыл. Исчез, потрясенный тем, какая она. Прежде она даже не думала, что их брак в опасности.

Она не собиралась его расторгать. С ним было покончено и не было покончено. Эдвард возвратится и никогда не узнает, Арнольд вернется к Селене, а Сьюзен с этих пор — неверная жена. Вопреки электрической эйфории новизны, ее оглушила неправильность того, что она делала. Эдвард будет страдать, их надежды рухнут — если он узнает. Она теперь искушенная женщина, с тайной. Она спросила совета у Арнольда, у которого все было продумано.

А кто расскажет, ответил он, ты? У него была своя философия, согласно которой секс — которому некоторые придают слишком большое значение, так как он у них связывается с самолюбием, — никак не относится ни к его обязательствам перед Селеной (которую он никогда не бросит), ни к ее обязательствам перед Эдвардом. В отношении ревности Арнольд был особенно непримирим — глупейшее чувство, чистой воды собственничество и властолюбие, которые путают с любовью. Такая у меня философия, сказал он, когда они лежали голые на кровати, болтая в потной кильватерной неге.

Она вспомнила, что воспользовалась этим же аргументом (секс — это естественно), чтобы расшевелить Эдварда. То было другое дело. Потому хотя бы, что привело к браку. Но и в этом привкусе преступления или естественности (все равно) она уловила вкус лучшей жизни. Еще до того, как Арнольд обнажил перед ней свой тревожный предмет, она подумала: быть бы его женой. Две недели, пока длился этот непринужденный роман, в котором не было места самолюбию, она взвешивала превосходство Арнольда над бедным стариной Эдвардом.

Плотный, мускулистый, полнолицый, светловолосый, мезоморф, в отличие от эктоморфа Эдварда, он был легче и раскованнее. Поведение его было спокойным, расположение духа — безоблачным (на ту пору). Он не выпендривался, был умен без умствования, явно обещал блистать в своей профессии и быть симпатично бездарным во всем остальном. Ей нравилось, что он не умничает, нравилось его почтительное отношение к ее интеллекту. (Потом, когда встал вопрос о браке, Арнольда оказалось легко отговорить от его философии — он простился с нею без возражений, радостно уступив ее уму. Так она, во всяком случае, думала.)

Она чувствовала себя обжуленной. Она завидовала Селене, не ценившей того, что имела, тогда как она, Сьюзен, была вынуждена это брать внаем. Она занималась своими делами — преподаванием, проверкой работ, покупкой продуктов, нося в себе такой заряд перешедшего от Селены электричества, что о скучном возвращении Эдварда думала с ужасом, как Золушка — о превращении бального платья в лохмотья. Прелесть волшебного секса с Арнольдом — не то чтобы он был такой уж великий любовник, просто сыграла роль сама ситуация или что-то еще; теперешней Сьюзен уже трудно вспомнить, как и объяснить, почему Арнольд казался ей столь неотразимым.

Переживая из-за Эдварда, она пыталась вспомнить, почему она его любила. Теперешней Сьюзен это еще труднее, потому что, когда она вышла за Арнольда, было важно сделать воспоминания об Эдварде как можно хуже. Она вспоминает, как пыталась отстроить его заново, словно разрушенный замок, складывая глыбы времени и мест, увековеченных любовью — ну, что-то вроде того, — замок, который вскоре будет разрушен повторно и навсегда. Ей вспоминаются угрызения совести, словно она отстраивала не только Эдварда, но и Эдгарс-лейн своего детства, или свою мать, или что-то в этом духе.

Что же пошло не так? Сьюзен не могла развестись с Эдвардом и выйти за Арнольда лишь ради того, чтобы узаконить постельное приключение. Ей было на что жаловаться. Она не рассчитывала, что Эдвард все бросит и заделается писателем, а она будет его содержать, зарабатывая преподаванием. Она не рассчитывала, что он на месяц уедет искать себя. Ей, Сьюзен, очень даже было от чего осатанеть — раз уж вам причины подавай.

С другой стороны, как вспоминает теперешняя Сьюзен, она, дабы сохранить статус-кво, обнаружила в себе и приголубила хрупкое чувство наподобие живого, а может плюшевого, зверька — нежность к Эдварду. Как в более поздние времена она при необходимости пестовала нежность к Арнольду. Поскольку нежность к Арнольду весьма напоминает нежность к Эдварду, эти два зверька, вероятно, суть один, должный называться нежность Сьюзен.

Арнольд и Сьюзен запланировали оргию перед возвращением Эдварда, но она сорвалась из-за перемены в Арнольдовом графике. Сьюзен провела вечер за уборкой квартиры. Ей надо было перестроиться на Эдварда, и тут не мешало бы быть при деле. Еще она была на грани паники, потому что у них не было плана, как встретиться снова, и она не знала, какая будущность их ждет. Они забыли это обсудить.

Потом вернулся Эдвард. Он позвонил с дороги, еще не из города, и прибыл к обеду. Рад, что дома, бедный Эдвард, очаровательная Сьюзен. Они выпили и поели, и она подумала, достанет ли ему экстрасенсорного восприятия, чтобы уловить глубинную перемену в их браке. Неверность жены. Недостало. Он был подавлен, он был подавлен перед отъездом и был подавлен до сих пор. Лес его подвел. У нее упало сердце. Он говорил так много, что сочувствовать было трудно, хотя она пыталась, как никогда раньше. У него ничего не вышло. Он выбросил все, что написал в домике. Что? Не в прямом смысле, оно в чемодане, но он выбросил это из головы.

Весь вечер, слушая его сетования, она думала: что будет, если он узнает. Он этого не заметил, ему было не до чего. Они легли в постель. Ее тревожило, что теперь она предпочитает манеру Арнольда, которая была нежнее и неторопливее Эдвардового истового пыхтения, но не бросала попыток предпочитать Эдварда и оживить любовь, ведь что ей еще оставалось?

Теперь она совсем не видела Арнольда, даже на лестнице. Никаких сигналов от него тоже не было. Неделю спустя она поняла, что вернулась Селена. Скрывая волнение, она рассказала Эдварду о Селенином разделочном ноже. Это надо было сделать — на случай огласки. Он проявил умеренный интерес.

Она решила, что молчание Арнольда означает конец их романа. Она сердито недоумевала, но поставила свою рассерженность на службу Эдварду. Посвятила себя его проблемам. Он был ей благодарен. Дело не в том, что он не писатель, объяснил он, он просто слишком спешит. Ему нужно пройти период незрелости. Она пыталась советовать, не задевая его чувств. Его чувства задевались легко. Он сделался очень возбудим и зависим. Откопал свои старые вещи и спросил, что у него не так со стилем. С выбором темы. «Говори начистоту», — сказал он, и она попыталась говорить начистоту, объяснить, что ее раздражало. Это было ошибкой. «Необязательно говорить настолько начистоту», — сказал он.

В глубине души (теперешняя Сьюзен это видит) ей хотелось, чтобы Эдвард сдался и занялся настоящим делом. Не то чтобы писательство было делом ненастоящим, но она думала, что Эдвард пленился романтической мечтой, соответствовать которой не мог. В душе он был так же буржуазен, как другие. У него был логический, организованный ум, она могла представить его отменно успешным руководителем чего-нибудь, а писательство казалось подцепленной где-то инфекцией тщеславия, задержавшей его рост. Она пыталась гнать эти мысли и чувствовала себя лицемеркой, произнося слова одобрения, которых он так жаждал. Однажды, когда он попросил ее говорить начистоту, не щадя его, она попробовала сказать. Она задала вопрос: достанет ли ему таланта на то, чего он хочет. «Надо ли тебе быть писателем?» — спросила она. Это было ошибкой. Он отреагировал так, словно она предложила ему покончить с собой. «Ты с тем же успехом могла бы попросить, чтобы я себя ослепил, — сказал он. Писать — это как видеть, — сказал он, — не писать — это слепота». Больше она этой ошибки не делала.

Записка от Арнольда ей в кабинет: «Просто хочу тебе сказать — Селена знает. Ничего страшного, все под контролем».

Селена знает. Это ставит вопросы. Арнольд рассказал, или она сама догадалась? Была ли сцена? Возникнут ли у Селены какие-нибудь новые мысли по поводу разделочного ножа? Как понимать тот факт, что это первое Арнольдово обращение к ней с тех пор, как вернулся Эдвард?

Вероятность того, что Эдвард тоже узнает, резко возросла. Они с Арнольдом могли бы сохранить все в тайне, но Селене это было незачем. Раздавленный неудачей Эдвард сидел за столом, будто заклеймив себя позором, а Сьюзен думала, что сделает Селена, когда на нее стих найдет. Ей даже не придется ничего говорить Эдварду, чтобы новость разошлась, как болезнь по плющу, и достигла даже затворников в состоянии депрессии.

Чтобы предупредить этот грозящий Эдварду удар, боль, утрату веры и ее, Сьюзен, постыдное унижение, ей нужно было признаться самой — тогда признание состоялось бы на ее условиях. Добровольное признание убедило бы его в том, что с этим покончено. Без тебя я слегка оступилась, гнет одиночества, видишь, я рассказываю тебе сама, по своей воле, чтобы ты знал, что можешь мне верить и доверять. Это не повторится.

Время шло. Наметить такие слова проще, чем сказать. Арнольд больше не давал о себе знать, и она подумала — может, обойдется? Они встретили Селену на лестнице. Сьюзен с Эдвардом поднимались, Селена спускалась. На нее Селена взглянула яростно, на Эдварда — по-другому, задумчиво. У Сьюзен перехватило дыхание. «В чем дело?» — спросил Эдвард. Да в тяжелых сумках с продуктами, которые они несли.

Как ему сказать, как смягчить признание? Чего она боялась? Ранить его чувства? Усугубить его подавленность? Толкнуть его к самоубийству? Ладно тебе, Сьюзен, не изображай уж такую добродетельность. Потерять его? Скорее — потерять лицо. Положение в доме. Он увидит ее в новом свете. Не говоря уже собственно о скандале, о бедламе, который начнется, если чувства вырвутся наружу.

Надо хотя бы заранее представлять, как будешь действовать. Она намеревалась не отходить от Эдварда. Любить его, поддерживать, быть смиренной. Идти на приступ, когда он окажется всего уязвимее: лежа раздетой рядом с ним в постели, накручивая волосы на нос, когда он отвлечется от своего наваждения и ему станет полегче. «Эдвард, любимый, я должна кое в чем признаться». Нет, не так в лоб. Сгладить: «Эдвард, дорогой, допустим, твоя жена…» И не так.

Не идти ни на какой приступ, окутать его любовью так, чтобы, пока она не скажет, он был уверен, что она просто не может сказать ничего плохого. За ланчем подойти к нему сзади, прижаться щекой к его щеке со словами: «Эдвард, милый мой, как же я тебя люблю».

Лучше всего — невзначай, посреди постороннего разговора. День за днем она наблюдает за Эдвардом и понимает, что он — говоря, жуя, держась за голову, стеная, рыгая — все еще не знает. Серьезная перемена впереди, последствия еще наступят.

Легче всего признаться, когда ты из-за чего-то рассердишься, — тогда инерция обиды сработает против его боли. Так в конце концов и вышло: посреди спора о писательстве, которое стало единственной темой их разговоров. Она сказала: «Господи, оставался бы ты на юридическом». Его ответ: «Когда ты так говоришь, ты как будто мне изменяешь».

Она огрызнулась: «Да ты понятия не имеешь, как бы это было».

Эдвард, с нажимом: «Хуже быть бы не могло».

Не могло? И она рассказала. Без озлобления. Как только увидела, что это тот самый случай, ее настрой сделался смиренным и печальным. И все же она рассказала и завершила словами: «Но все кончено, продолжения не будет, я не влюбилась».

Эдвард-ребенок. Распахнутые глаза, которые она впервые видела такими большими. Безропотные вопросы: кто? где? ты хочешь развода? это того стоило?

Он стонал, потягивался, ходил по комнате, примеряя разные реакции. «Что мне делать? — спросил он. — Как мне себя вести?»

Так она помнит. Он не рассердился. Он все просил ее повторять, что развода она не хочет. Он не осмелился спросить, любит ли она его, и она сама сказала, что любит.

Теперешняя Сьюзен думает, что ее признание его взбодрило. Дало передохнуть от депрессии. В следующий постельный раз ему, кажется, нравилось думать о неназванном любовнике, парящем где-то над ними. Ему достало такта не просить ее проводить сравнений. Она посчитала, что разрушила стену, которой не замечала, пока та не исчезла. Теперь мы знаем друг друга лучше, подумала она. Не такие уж романтики, слабее, чем нам казалось, — наверное, хорошо, что мы это знаем. Их брак теперь будет крепче, подумала она, веря, что этому рада.

4

В саге официальных воспоминаний Сьюзен имеется провал протяженностью почти в год, прошедший между возвращением Эдварда из леса и ее свадьбой с Арнольдом. Оглядываясь, она видит это время пустым. Совершенно бессобытийным оно быть не могло. Должны были быть ежедневные поездки в колледж — снежные виды, улицы в талой каше. Еще — покупка продуктов, уборка, готовка для Эдварда. И приступы дурного настроения, пререкания, кино, друзья иногда. Она вспоминает их квартиру: темные стены, маленькая кухня, спальня с книгами на полу и окном в переулок.

Причина блокировки памяти — в том, что этот этап подводил к революционным переменам. Арнольд готовился сменить Эдварда и ввести новые законы, ценности, знамена, всё. Новый режим переписывает историю, чтобы защитить себя, — и времена Эдварда были погребены, подобно «темным векам». Лишь теперешнее возвращение Эдварда напомнило Сьюзен о том, что там было скрыто, и заставило переписать старую сагу с помощью творческой археологии.

Перечитывая эту сагу, Сьюзен любопытствует — в свете ли позднейшего времени этот промежуток кажется столь тоскливым, или он действительно таким был. Насколько темными были «темные века»? Она исправно задавалась этим вопросом. Сага отмечает перемену в Эдварде. Нервный и ядовитый, раздражительный, ироничный дальше некуда. Странные неприятные шутки. Читая газету, он глумился над политиками, авторами писем в редакцию, колумнистами, экспертами. Критиковал и высмеивал ее коллег, как бы не совсем отождествляя ее с ними.

По саге, он перестал говорить о писательстве. Удивительное дело, хотя Сьюзен и не помнит, чтобы удивлялась. Не было больше сетований и требований ее мнения. Он стал скрытен и даже не признавался, что у себя кабинете по-прежнему пишет.

А вот о чем в саге нет ни слова, но Сьюзен теперь вспоминает: ее роман Эдвард обходил молчанием. Открыто он ее не винил. После заданных сразу же неуверенных вопросов — не просил объясниться. Избегал просить любви. Осторожничал, словно боялся ее.

Она без труда вспоминает разговоры с Арнольдом, одну из важнейших составляющих саги, хотя ей нелегко вспомнить, когда и где они могли разговаривать, потому что с возвращением Эдварда их роман вроде как прекратился. Она думала, что он кончен. Но Арнольд таки настаивал на разговорах, и она всякий раз ухитрялась найти для них момент и слушала его взволнованный низкий шепот в кабинете, который делила с другими преподавателями: дорогая Сьюзен, какая же хорошая, умная, мудрая, только с ней одной он мог опять почувствовать себя человеком. Леденящие душу истории про Селену, гнев и ревность, разделочный нож, таблетки, плоскогубцы. Одежду — в окно, ее широкополая шляпа парит в воздухе, как тарелка фрисби. Вышла ночью голой на улицу, полицейские привели.

В повествовании Арнольд просил у Сьюзен утешения и помощи. У него все это уже вот где сидит. Он хочет знать, что было бы правильно, в чем его долг. Что же на это говорила Сьюзен? Разумеется, лишь то, что обязана была сказать. То есть — вернуть ему его вопрос. В котором две стороны. С его стороны: какие могут быть обязательства, когда любовь мертва, детей нет и женщины, на которой он женился, больше не существует. Нелепо жертвовать надеждой на счастье ради сумасшедшей, не способной это оценить. Со стороны Селены: жестоко уходить от нее, когда она больна, заточена в четырех стенах, беспомощна и одинока. Селене остается лишь уповать на обет о болезни и здравии. Господи, говорил Арнольд, а если она останется в дурдоме до конца жизни? Если же нет — тогда несладкая жизнь и сцены, сцены, сцены.

В качестве посредницы Сьюзен старалась не вставать ни на одну из сторон. Выбор за тобой, говорила она, как героиня Генри Джеймса. Иногда он взрывался. Он не создан для безбрачия, это не в его натуре. Селена это понимает? Они это понимают? «Кто они?» — спросила Сьюзен. «Ты», — ответил он. Он сравнил ее положение со своим: ты счастлива в браке, у тебя приемлемый муж, любовь, секс, ты в здравом уме, он в здравом уме, у вас здравые разговоры, в которых любовь-любовь-любовь, и не о чем беспокоиться. Она не стала этого отрицать.

Где одна тайна, там и другая. Поскольку они не могли встречаться у себя, то пользовались ее рабочим телефоном, чтобы условиться, и доверились другу Арнольда, у которого была комната, или же встречались, рискуя, в укромных уголках парка и пустевших после занятий кабинетах, а Эдвард принимал ее поздние возвращения как должное. Старая сага воссоздает дилемму Сьюзен, вызванную незнанием того, в каком повествовании она находится. У жены продолжается роман с женатым любовником. О предыдущем романе муж знает, а об этом — нет. Любовник же, хотя и хочет освободиться от своей пребывающей в психбольнице жены, ничего для этого не делает, и даже не решил, какие на нем обязательства. Сьюзен, таким образом, снова неверная жена. Если ты неверная жена — каким будет твое будущее? Переход ли это к новой жизни, стадия развенчания Эдварда? Или это постоянная уступка своей слабости, измена за изменой? Проблема серьезная, потому что она — человек верный и правдивый. Если она думает остаться женой Эдварда, пусть и неверной, то обязана оборонять Эдвардов замок, защищать его знамена. Если это — переход, ей следует безотлагательно этот замок разрушить, рассказать Эдварду правду и отсечь все, что их связывает. Любовь, любовь. Арнольд говорил о любви. Но его, похоже, все и так устраивало, и Сьюзен не знала, что делать. Несомненно, ее переполняли сильные чувства, но в повествовании осталась только дилемма.

По хронике, возобновление романа сподвигло ее развестись с Эдвардом, чтобы выйти за Арнольда. Но теперь Сьюзен видит, что не могла ни на что решиться и не смогла, пока другие не решились. Она не может вспомнить, сколько у них с Эдвардом было разговоров, сколько было поворотов и быстро отвергнутых неопределенных решений, пока все не устроилось. Она помнит его молчание, которое относила на счет неудачи с писательством, и боялась, что он думает о самоубийстве. Возвращаясь непривычно виноватой домой после своих приключений, она стыдилась, что ей хорошо, когда он так несчастен. Был один вечер, когда Эдвард думал, что она ищет статьи в библиотеке. И ночь, когда она слышала, как он вздыхает и стонет, словно пытаясь привлечь ее внимание. Утром они встали, по очереди побыли в ванной, сели завтракать, поели, не разговаривая. Они молча сидели за кофе, Эдвард глядел через огороженный двор на тыл книжного магазина под дождем. Вдруг прозвучали его слова: я наконец понял, в чем дело. Я слишком многого от тебя жду.

Она сказала что-то примирительное, но он избрал другой путь. Заткнись, сказал он, я дам тебе совет. Подавай на развод, чем скорее, тем лучше. Никто не вправе ждать от человека того, чего я жду от тебя.

Последовавшие разговоры были сплошной путаницей. Они многажды принимали решения и передумывали за эти несколько недель, полных риторики и парадоксов. Никто из них не знал, чего кто хочет. Все ходило вкруговую. Но со временем, по мере того как они возвращались к сути, дело упростилось. Официальной причиной стало ее неумение оценить то, что он пишет, — он упорно настаивал, что это серьезно, по-настоящему серьезно. «Ты меня не ценишь, — говорил он. — Ты меня не видишь». Но так как в глубине души Сьюзен всегда думала, что Эдвардово истовое отношение к писательству — явление временное, она не принимала эти претензии всерьез. Она заключила, что подлинная причина ее роман с Арнольдом, в пользу чего свидетельствовало нежелание Эдварда о нем упоминать, словно он выше ревности.

И они развелись, Эдвард-Сьюзен, Арнольд-Селена, и переженились — Арнольд-Сьюзен и чуть позже — Эдвард-Стефани, а Селена осталась в психиатрической лечебнице. Официально развод был полюбовный. Они вели себя вежливо и не затевали имущественных споров, но атмосфера была тягостная. С общением было тяжело, особенно после того, как она съехала. Когда они встретились в суде, ей показалось, что, хотя они и не успели поссориться, они все это время только и делали, что ссорились.

Настал черед новой романтический идиллии, второй в саге Сьюзен и последней. Новые воплощения старых форм скрадывали банальность. Дюны Индианы. Брукфилдский зоопарк. Музей науки и промышленности. Свобода показываться вместе прилюдно. Подарки, украшения и одежда. Гора с плеч — не судить о его работе и предвкушать его преуспеяние. Единственной ложкой дегтя была его философия секса и, может быть, еще недопонимание того, чего он ждет от жены. Она попросила его пересмотреть сексуальную философию. Легко, сказал он и заменил ее доктриной верности и правды. Его же матримониальные ожидания она уяснила себе путем проб и ошибок.

Притом что это было счастливое время, Сьюзен много плакала. В хронике всегда сложно передать чувства, потому что у них нет внешних проявлении, но плач — это событие, которое хроника может описать. Она плакала по честной Сьюзен, которую ей нужно было отстраивать заново. Она плакала по матери с отцом, по пятнадцатилетнему Эдварду, по часам в лодке, по мифу о детской любви и по жизни борющегося художника. Она плакала, когда ее мать приехала в Чикаго убеждать ее дать Эдварду возможность начать все сначала и сказала, что он всегда будет ее приемным сыном.

Она плакала, думая, что Арнольд не разведется с Селеной, и плакала по Селене, когда оказалась неправа. Она плакала по плачу Селены, по врачу, который сказал, что Селена никогда не поправится, и по адвокату, который обязал Арнольда содержать ее до конца жизни.

Обычно Сьюзен плакала мало, но то было время переживаний. Прежняя плачущая Сьюзен была еще ребенок. Созревающая Сьюзен, которая вышла за Арнольда, была мудрее, но не слишком; во второй свой брак она вступила с мыслью исправить ошибки первого. Теперешняя Сьюзен признает, что исправление состоялось, — не потому, что Арнольд лучше Эдварда, но в силу времени. Оно просто наступило. Арнольд изменился, но во многом остался таким, как был, и Сьюзен так и не узнала, не могло ли то же самое исправление состояться, если бы она осталась с Эдвардом; также она вынуждена была гадать насчет аналогичного исправления ошибок в жизни Эдварда с верной Стефани.

Но не так уж это важно. Вот что зрелая Сьюзен знает точно: как бы все это ни начиналось — каким сомнительным образом и под какими тучами, с каких обманов и предательств, совершенных без задней мысли или с оной, — они создали некий мир. Это ее мир, и его следует защищать. Временами она еще может вспомнить, как ей виделся другой мир. Она пошла в аспирантуру, намереваясь получить степень. Она могла бы стать профессором, преподавать аспирантам, писать книги, возглавлять кафедру, ездить с лекциями. Вместо этого она ведет занятия, когда для нее находится место в расписании, на полставки, не для денег, не для карьеры — для моциона. Она могла бы, да, но ее злит, когда кто-нибудь вроде Лу Энн с английского отделения рассуждает о принесенных ею жертвах, жалеет ее и говорит об Арнольде так, как будто он тиран или рабовладелец. Потому что она не знает, сделала ли она осознанно такой выбор или это случилось само собою (все происходило как-то исподволь), — но она стала матерью семейства, вот кто она теперь. Семейство — это Дороти, Генри, Рози, они с Арнольдом, и она — мать. Это для нее важнее всего в жизни, тут и спорить нечего. Нравится, не нравится, но вот что я такое, говорит она. Она это знает, Арнольд это знает. Это у них общее знание.

Они скрепили его добрых три года назад конвенцией имени Мэрилин Линвуд. Молчаливое соглашение, которое никогда до конца не облекалось в слова, продиктованное ходом событий. То, что Арнольд остался, что он продолжил играть роль мужа и отца и что после того, как было сказано достаточно, больше не было сказано ничего, доказало тезис о том, что разные Линвуд приходят и уходят. В конечном счете, они не имеют никакого значения.

Она стоит за него — вот как это называется. Она никогда не думала об этом в таких словах. Она всегда думала, что в ней есть здоровый эгоизм, что она блюдет свои интересы, но — ведь это правда, разве не так? — она стоит за него и всегда стояла. Не потому, что он — Арнольд, а потому, что когда-то в прошлом она решила выйти за него замуж. И потом они оказались внутри кристалла, которым обернулся для них мир. Она стоит за него наперекор Линвуд так же естественно, как стояла за него, когда был иск Мэкомбер за преступную халатность, и точно так же последует за ним, если он соберется в Вашингтон (она продаст дом, оторвет детей от школы и друзей — все, что угодно) ради его карьерного роста. Она это сделает, конечно же сделает.

Дело не в том, что они — со своими детьми, домом, машиной, собакой, кошкой, чековыми книжками и писчей бумагой — создали учреждение вроде банка, а в том, что мир — холодный, пустынный и опасный, и они нужны друг другу, чтобы укрыться от него. В книге, которую она читает, об этом говорится. Злополучный Тони должен оценить, как яростно она цепляется за все это. Должен. Но ей от этого не по себе, — она не доверяет Эдвардовой книге. Почему — не знает. Она бередит в ней какую-то тревогу, страх, предмет которого ей неизвестен, но это не страх из истории Тони, он скорее где-то внутри нее. Она думает: если Эдвард хочет, с помощью Тони или как-нибудь еще, поколебать ее веру в ее жизнь, ну что же, она будет сопротивляться, и только. Вот просто будет сопротивляться. Есть в жизни вещи, которые чтение каких-то там книг изменить не может.

Чтение третье

1

Сьюзен Морроу возвращается к книге, проведя день в трудах. Уборка, пылесос. Оберточную бумагу, подарки и игрушки — наверх. Час на оплату счетов и другой — у телефона, говоря с Морин про все на свете, кроме того, о чем она думает.

Дороти и Генри катаются на коньках с Фаулерами. Идет снег, обратный путь может быть опасным. Рози в спальне смотрит телевизор, не делай так громко, солнышко. Джефри на диване: уйди, псина, знаешь ведь — тебе сюда нельзя. Тоска по пицце жжет уголки ее губ.

Сьюзен Морроу открывает папку, вываливает рукопись задом наперед на кофейный столик, ищет красную закладку. Она кладет прочитанные страницы в папку, нечитаные — стопкой на столик. Новая стопка меньше. Сьюзен предвидит момент, когда для всего, что должно произойти, не останется места. Она предчувствует разочарование от того, что все кончится, — оно уже ждет ее внутри этой стопки.

Она сидит со страницами на коленях и припоминает. В ночи бандиты лишили Тони Гастингса его семьи. Глядя предыдущим вечером на предыдущую страницу, она видит, как он в трейлере выбивает Рэю Маркусу зуб. Она вспоминает свой праведный гнев. До этого Тони с Бобби Андесом посадили в машину Рэя в бейсбольной форме, а до этого Тони опознал Лу Бейтса после того, как не сумел опознать Турка.

От того, что все это написал Эдвард, она чувствует себя пристыженной. Она берет страницы в руки и готовится продолжать.

Ночные животные 20

Рэя Маркуса и Лу Бейтса будут судить в Грант-Сентере, как только мы подготовим дело. Вам придется приехать. Обвинителем будет мистер Горман, окружной прокурор. Это еще месяца через два как минимум.

На судебном слушании он уверенно отвечает на вопросы мистера Гормана, глядит в глаза Рэю, который глядит в глаза ему. Побитое лицо. Мистер, засужу я тебя. Нет, он тебя не засудит — ты держишься уверенно, тут же — адвокаты, присяжные, американский флаг в углу, пресса.

По дороге домой он неожиданно для себя запел сквозь ветер, врывавшийся в открытые окна. Освобожденный. Июнь на дороге, яркие молодые поля, тучная вскопанная земля, лошади и коровы удобряют корни нашей еды, густо пахнет навозом.

«Пой, пой, пой, Христофор Колумб». У меня получилось. Костяшки его пальцев еще болели, раньше он этого не замечал. Там, где кожа ободралась о скол зуба, кровила ссадина. Боль ему нравилась — приятное напоминание.

Он возвращался домой, где его ждала вечеринка, ехал быстро, как никогда, над ним было большое июньское небо, — прохладный теплоносный ветер, погожие облака, — проносился мимо грузовиков, «кадиллаков» и «фольксвагенов». Не отнимая ничего у своей любви, Тони Гастингс теперь может продолжать жить, пел он. Разделавшись с тем, что ему мешало. Он коснулся неприкасаемого, вырубил его. Высвободил невысвобождаемое, разбил бутылку и выпустил кораблик, прекрасный Тони. Скороходный Тони, все радары обманул, ни одному копу не попался. Приехал домой хорошо загодя. Стоял голый под душем и примечал свое тело, наполняясь надеждой. На самом деле не одна, а две вечеринки — преподавательская у Ферманов и аспирантская, и записка от Луизы Джермейн: «Надеюсь, вы сможете прийти». Обе назначены на одно время.

Он налепил пластырь на Рэев последний укус. Оделся на вечеринку у Ферманов, сожалея, что приходится выбирать. Необходимость выбора умерила его надежду — на что-то; на что, он не знал. Желание сказать кому-то нечто важное. Что, кому? Он попробовал соотнести свои надежды с вечеринкой у Ферманов. Франческа Гутон? Перед уходом он оглядел дом, разгладил постель, повесил в ванной чистое второе полотенце и обругал себя дураком.

Малки, Артуры, Вашингтоны, Гарфилды. Франческа Гутон стояла у крыльца, держа в руке бокал, со своим мужем. Он забыл, что она замужем. Все гости стояли с бокалами в руках — на веранде, на лужайке и в саду, в девятичасовых июньских сумерках. Экзотический вечер, негаснущее свечение, спокойный свет, горящий в окнах дома, светлячки — в таком духе. Все напоминало ему о Лоре. О ней напоминал свет в окнах и светлячки. Стояние с налитым.

Тони пожалел, что не пошел на другую вечеринку. Он попытался вспомнить то важное, что хотел сказать Франческе, пока не выяснилось, что она замужем. Единственное, что пришло ему в голову, — новость, что они взяли Рэя и он лично ему врезал. Она казалась полной смысла, но иссякла, как развязанный воздушный шарик, когда он вышел на веранду, увидел этих добрых друзей, которых так хорошо знал, и понял, каково будет с ними разговаривать.

В саду что-то говорила Элинор Артур и, говоря, медленно дрейфовала в другой его конец, к оврагу. Он почувствовал себя обязанным лечь в этот дрейф. Она говорила о преподавании математики в сравнении с преподаванием английского — своей работой. Она попыталась затеять полемику. Он не хотел оспаривать ее взгляды на этот или любой другой предмет, но ее раздосадовало, что он с нею не бранится. Поэтому она попыталась затеять полемику о том, почему он не отстаивает своих убеждений. Он и тут не стал спорить, и тогда она попыталась затеять полемику, впрочем, глубоко сочувственную, вокруг того, что он никак не может прийти в себя после своей утраты, но он и тут ей не возразил, хотя весь день говорил себе, что это не так, и тогда она завела речь о церковных общинах, Обществе охраны природы и сочувствующих друзьях, которых ему надо только попросить. Сцепив руки за спиной и задумчиво склонив голову, словно пасущийся бык, он попытался догулять до двери, но она встала колом — и он был на привязи, пока не додумался освежить ее бокал. Вернулся он с Франческой, а потом его разобрало, и он рассказал им про Рэя.

— Я не сдержался и врезал ему.

Элинор Артур пришла в восторг:

— Убийце? Какой вы молодец, теперь-то он точно задумался о том, что сделал.

Вряд ли, подумал Тони. Он посмотрел на Франческу, ища маяк среди других маяков. Ее взгляд был все так же светел, но он не мог отгадать, что этот взгляд означает. Он почувствовал себя глупо — знаменательное событие стало легковесным бахвальством на вечеринке. Он стыдился, а Франческа смотрела на него Лориными глазами.

Он решил пойти на вечеринку к аспирантам. Из вежливости дождался закусок, затем попрощался с Франческой Гутон, с Джеральдом, с Элинор Артур, с Биллом и Роксаной Ферманами, вышел в теплый июньский вечер за несколько минут до полуночи и поспешил к своей машине под кленом, покрытым свежей листвой, думая — не поздно ли еще.

Квартира на третьем этаже старого дома, узкая улочка, машину пришлось оставить за три квартала. Подходя, он слышал музыку. Снова вдруг встревожился — очередная глупость, что ему до этой молодежи с ее громкой музыкой, что, здесь лучше, чем там? Ответ был — Луиза Джермейн. О которой он не знает ничего. Есть ли у Луизы друг? Роман? Ничего. Только — лестные слова, которые она ему говорила, и записка, приложенная ею к распечатанному приглашению на вечеринку.

Он поднялся но узкой лестнице в джунгли шума. Дверь открыта, в комнате — гам и толпа. Его коллега Гейб Дэлтон прислонился к дверному косяку, трубка, борода, пластиковый стакан пива в руке, и поучал группу из трех человек, уважительно ему внимавших. За их спинами — участники его семинара.

— Здравствуйте, мистер Гастингс. Пиво на кухне.

Он был рад Гейбу Дэлтону — не придется чувствовать себя совсем уж не в своей тарелке. С высоты своего величия, вооруженный трубкой и защищенный бородой, тот рассуждал сначала про одно, потом про другое. Морочил ребятам голову. Не прерывая речи, он тронул руку Тони с большим значением, как то: приятно видеть, что ты выбираешься из своей кельи, дружище. Разочарованный, Тони поглядел по сторонам. Он пошел на кухню и увидел там Луизу Джермейн.

Прислонясь к холодильнику, она говорила с Оскаром Гаметти и Мирой Слу. Увидела его и помахала рукой. Она была такая яркая, высокая. Красно-синяя футболка, пшеничные волосы забраны синим шарфом.

— Принесу вам пива.

Пивной бочонок в углу; она набрала стакан и протянула ему. На кухне было тише, чем там, где гуляли остальные. Она была рада, что он пришел, как будто верила, что так будет. Оскар Гаметти задал ему вопрос, и он заговорил. Студенты вежливо стояли перед ним, и он говорил, точь-в-точь как Гейб Дэлтон, все свободнее и свободнее, с высоты своего возраста и знаний, о политике, математике и кафедре математики. Он подумал: с каким уважением они к нему относятся, как восхищенно ловят каждое его слово.

Он приметил бугорочки грудей под футболкой Луизы Джермейн. Захотел поговорить с нею по-другому, что-нибудь другое ей сказать. Она слушала с интересом, охотно, как ему думалось, ее глаза, казалось, горели, глядя на него. Он хотел отделить ее от остальных. Он подумал, как это сделать. Он подумал: на чем она сюда приехала, как собирается уезжать, не мог бы он, скажем, отвезти ее домой. Можно ли ей это предложить — как ни в чем не бывало, так, чтобы не шокировать ее и не привлечь внимания остальных.

Он стал рассказывать свою историю, все с самого начала, с ночи на шоссе. Он подумал, что они, возможно, и так ее знают, но студентам он ее прежде не рассказывал. Он слышал себя как будто со стороны, сам едва мог поверить, что делает это, и рассказывать ему было стыдно, но остановиться он не мог. Он рассказывал самыми простыми словами, без пафоса, но не опускал ничего существенного. Он рассказывал, как о чем-то таком, что должен знать каждый, словно давал урок жизни. Их лица посерьезнели, они качали головами и выглядели потрясенными. Он видел широко раскрытые, полные благоговения и ужаса глаза Луизы Джермейн, глядевшие так, будто она хотела его поцеловать.

После повествования Мира Слу сказала:

— Мне пора домой.

Тони сказал:

— Мне, наверное, тоже. Скоро. — Потом, не слишком громко: — Я могу кого-нибудь подвезти. — Мира Слу не услышала, остальные, отвернувшись, где-то разговаривали. Он посмотрел прямо на Луизу Джермейн. Еще раз, ей: — Я могу вас подвезти?

Родные глаза и лицо, хотящее поцеловать, спрятали приятное удивление.

— Ой, спасибо, — сказала она, колеблясь, и прибавила: — Я приехала с Норой Дженсен.

Он дал проглянуть разочарованию. Она сказала:

— Пойду ее спрошу. — И, словно передумав: — Встретимся внизу.

Ни дать ни взять интрига, сговор. Его сердце подпрыгнуло. Когда она уходила искать Нору, он заметил ее легкую улыбку. Его чувство собственного достоинства несколько пошатнулось. Он попрощался с Гейбом Дэлтоном, который все вещал в дверях, и один спустился вниз, где дожидался Луизу Джермейн, гадая, придет она все-таки или нет, под разладный стук своего сердца.

2

Интервал в тексте не означает конца главы, но Сьюзен Морроу прерывается — тут какая-то преграда. Она предвидит скорую постельную сцену. Он не убеждена, что хочет это читать — разве только сумеет не подпустить туда Эдварда. Нервного Эдварда, чья постельная изобретательность в жизни была небогата. Он ее разозлил. Своим снобским изображением преподавательской вечеринки. Сама она преподавательские вечеринки любит — считает, что университетские люди умнее и развитее большинства других. Тони тоже ее разозлил, ее потрясло, что он рассказал студентам свою трагедию, возмутило, что он так по-мужски предпочел Элинор молодую Луизу. Опять же вопрос: этично ли трахать аспирантку, подумал ли он или Эдвард об этом?

Что ее беспокоит, мешает читать? Рози висит на телефоне, говорит с Кэрол. А если Арнольд дозванивается из Нью-Йорка? Ничего, пусть говорит. Сьюзен надеется, что не дозванивается. Эта мысль ее удивляет, с чего бы ей на это надеяться? Она без всякой уважительной причины боится его звонка и вдруг понимает, что боится и его возвращения завтра — завтра? — ей бы хотелось, чтобы был еще день на подготовку. Она представляет, как он привозит ей некий ужасный подарок. Некий подарок, который никакой не подарок — нечто смертоносное. Что это будет? Она не знает, мысль об этом опухолью сидит у нее в голове, бесформенная и непрозрачная, как уголь.

Она улавливает снаружи изменение звучания города, вызванное снегопадом. Слышит, как снег укрывает машину, которую ей завтра придется отскребать, и дорожку, которую придется расчистить — ей или Генри. Ее поражает странность того, что она делает — читает выдуманную историю. Приводит себя в некое особое состояние, наподобие транса, а кто-то другой (Эдвард) выдает плоды воображения за действительность. Вопрос на потом: что я на самом деле делаю? Учусь ли я чему-нибудь? Становится ли мир лучше, Эдвард, от этого взаимодействия между тобою и мною?

Мир Тони похож на мир Сьюзен, но он выстроен вокруг насилия и поэтому совсем иной. Что, думает Сьюзен, я получаю от того, что меня сделали свидетельницей такого несчастья? Усиливает этот роман различие между жизнью Тони и моей — или сближает нас? Угрожает он мне или успокаивает меня?

Такие вопросы приходят ей в голову и остаются без ответов во время перерыва в чтении.

Ночные животные 20

(продолжение)

Он ждал у лестницы, где курили двое студентов. Луиза Джермейн задерживалась, не шла. Он представил себе, как Нора Дженсен говорит: да ладно, давай я тебя отвезу, и подумал, могла бы Луиза ответить: но я хочу, чтобы мистер Гастингс меня отвез?

Тем временем спускались другие. Габриель Дэлтон, по-прежнему говоривший с двумя ребятами, которые шли следом. За ними — собственно Нора Дженсен и Мира Слу, но без Луизы. Он подумал, не ускользнула ли Луиза, есть же пожарный выход, черная лестница. Он начал отчаиваться, но увидел, как спускается тонконогий человек, говорящий с кем-то выше по лестнице, джинсы и плетеные туфельки, красно-синяя футболка, да, Луиза Джермейн. Она оживленно взглянула на него, он подумал, что она возьмет его за руку.

— Затруднения, — сказала она.

Он пошел с нею к машине, остальные смотрели на них, делая выводы. Она шла быстро, широким шагом.

— Что за затруднения?

— Ничего особенного. — И сказала: — Спасибо.

— Не на чем. — Он заметил ее приятный взгляд. Он открыл ей дверь, и она потянулась отпереть ему. Она сидела, положив руки на колени, и вздохнула, напоказ, подумал он. — Что случилось?

— Джек Биллингс тоже хотел меня отвезти. Пришлось ему сказать, что еду с вами.

Тони Гастингс встревожился:

— Вы хотите поехать с ним?

— Уже поздно.

— Я не думал разлучать вас с друзьями.

— Не волнуйтесь.

Он подумал: у нее с Джеком Биллингсом — роман?

— Я хотела поехать с вами. — Добавила быстро: — Если вы не против.

Он подумал: это Луиза Джермейн, чужой человек, и я везу ее домой. Он попробовал понять, что тут запретного. Она сидела рядом, как член семьи. Кажется ли ей, что она Лора? Нет такого закона, который запрещал бы ее подвезти, вежливый поступок, любезность. Но думает ли она, что я просто ее подвожу до дома? Студенты, видевшие наш отъезд, будут думать, что у нас роман. Но ведь у нас не роман. Если только Луиза Джермейн сама не думает, что у нас роман.

Он подумал: что такого необычайно важного я хотел ей сказать? Знаю ли я, что делаю? Что, если она предложит мне зайти? Снова запрет. Он подумал, не выглядит ли все это как попытка соблазнить Луизу Джермейн? Могло ли ей так показаться? Тогда бы она держалась опасливее, искала бы отговорок, избегала бы его. Так что, может быть, она этого ждет. Возможно ли, что она пытается соблазнить его?

— Приехали, — сказала она. Отчаянный вопрос был такой: в чем вопрос? Ее длинный белый дом уходил вглубь улицы, на переднем крыльце — шесть почтовых ящиков. — Не хотите зайти?

Он поискал причину, по которой ему нельзя было бы этого делать.

— А не слишком поздно?

Ее лицо в тени.

— Вы окажете мне честь, если зайдете.

— Надо найти, где встать.

Возможно, она не думает его соблазнять, она думает всего лишь напоить его кофе, и в таком случае ему нечего волноваться о запретах. Они встали через полквартала и пошли под уклон к ее дому. Неровный тротуар, сталкивались плечами. В ее окнах было темно, в вестибюле горел свет. Она заглянула в почтовый ящик: ДЖЕРМЕЙН. Он пошел за нею наверх, стоял рядом с нею перед исцарапанной сосновой дверью, пока она искала в сумочке ключи, его истрепавшееся сердце дико колотилось.

Не прелюбодеяние, потому что Лора умерла. Не нарушение траура, потому что прошло одиннадцать месяцев и жизнь безжалостно требует, чтобы он жил. Она не ребенок, она — взрослая женщина своего поколения, у которой к двадцати восьми или тридцати может набраться больше романов, чем у него — к сорока пяти. Он уже оправился, потому что рана, которую не смогла вылечить безлюбая холостячка, закрылась. Она больше не аспирантка, потому что она кончила учебу, и он как раз сегодня зарекся еще когда бы то ни было официально над нею начальствовать.

Они вошли. Гостиная была строгая, диван, стол. Она включила свет при диване и поставила запись джазового фортепиано. У нее была картинка с Монмартром. Он сел на диван, провалившийся так, что он едва не стукнулся задом об пол.

— Выпьете вина?

Она села на диван рядом с ним. Их колени возносились, как горные вершины. Что бы он ни хотел ей сказать — теперь пора. Возможно, это касалось событий в Грант-Сентере, но ведь он уже рассказывал свою историю на вечеринке — и все-таки нечто осталось невысказанным. Как будто к этой истории прилагался тайный комментарий, предназначенный ей одной. Настолько тайный, что он сам не знал к нему шифра. Кроме этого, он мог сказать ей лишь то, что он превратился из чего-то во что-то другое. Эта новость была потрясающей, но невразумительной.

Если бы он только мог передать всю эмоциональную силу, всю концентрацию смысла, что вобрал в себя нанесенный Рэю удар.

— Я хорошо ему врезал, — сказал он.

— Вы даже не представляете, что это значит — что вы тут у меня сидите, мистер Гастингс. — Глаза в пригашенном свете, лицо, хотящее поцеловать. Аспирантка, воспылавшая страстью к преподавателю, тут и думать нечего — хорошо, что она больше не его аспирантка.

Она сняла с головы синюю косынку и встряхнула волосами.

— Я часто думала вас сюда пригласить. То есть после вашей утраты.

Он сказал:

— Вы хороший друг.

— Я хочу быть вашим другом. Я не хочу быть просто вашей студенткой. Вас это не сердит?

— Вовсе нет. Я не думаю о вас как о студентке, я думаю о вас, как о… — Заполни пробел, подумал он, сам я не могу.

— Как о ком, Тони?

— Как о друге. — Что уже было сказано. (Она назвала тебя Тони.)

— Я думала, ты хотел сказать — как о женщине.

— Я хотел это сказать.

Она глядела на него торжественно, говорила медленно. Несмотря на возникшее напряжение, у него было чувство, будто он актерствует и она тоже. Она перестала на него глядеть, потом снова на него поглядела и спросила:

— Это надо понимать так, что ты хочешь со мною переспать?

Переведи дух, друг, это опередило твои ожидания.

— Так меня надо понимать?

— Разве не так? — Ее глаза были огромны.

— Возможно, так.

— Возможно?

— Ну да. То есть так.

— Хочешь?

— Да.

Теперь тихо:

— Я тоже.

Она сказала:

— Есть одна проблема.

— У тебя нет…?

— Не то. Я не уверена, что через какое-то время не придет Джек Биллингс. Я не уверена, что на сегодня от него отделалась.

— Он хочет с тобою переспать?

Она кивнула.

— У вас роман?

— Он думает, что да. — Она развела руками: пусто. — Прости. Просто я никогда не надеялась, что у меня с тобою может что-нибудь быть.

Вот он где, запрет.

— Я не имею права мешать.

— Я хочу, чтобы ты мешал. — Она задумалась. — Давай рискнем. Если он придет, я его не впущу. Скажу, что плохо себя чувствую.

Ему пришла в голову мысль. Почему нет?

— Хочешь, поедем ко мне?

— О, отличная мысль.

Быстро, пока Джек Биллингс не пришел. Она побежала в ванную, вынесла белый халат, второпях осмотрелась, соображая, что взять, остановилась на зубной щетке.

— Скорее, — сказала она, словно Джек Биллингс был уже у двери.

Когда они вышли из дома, мимо медленно ехала машина.

— Боже, — сказала она, — это он.

Машина проехала.

— Почему он не остановился? — спросила она.

Он вспомнил лес.

— Он посмотрел прямо на меня.

— Я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности.

— Пожалуйста, не волнуйся. Это не твоя забота.

В машине она сказала:

— Я с ним завтра объяснюсь. Что-нибудь придумаю.

Он подумал: помеха ли это? Хочу ли я нести ответственность за разрыв между Луизой Джермейн и ее любовником? Знаю ли я, какую должен занять гражданскую позицию?

Луиза Джермейн вошла в его дом глубокой ночью. Он включил свет. Она радостно огляделась.

— Я всегда хотела сюда прийти. Еще до того, как твоя жена погибла.

Она стояла посреди Лориной комнаты, смотрела на Лорины картины, на пианино, книжные полки, диван, кресло, кофейный столик. Надругалась над Лорой, потому что была не ею. Она не была ни его жена, ни его дочь, он едва ее знал — и тем не менее хотел прижать к себе как близкого человека, как члена семьи. От этого парадокса его голова пошла крутом.

Она сказала:

— Я хочу, чтобы ты мне все показал.

— Сейчас?

Она засмеялась, встала к нему вплотную и сказала:

— До завтра терпит.

Потом — собственно поцелуй, первый, уже глубокий, эта юная особа когда-то представлялась ему робкой, но она знала о таком целовании все и, вероятно, лучше, чем он. Она прижалась к нему животом и лобком, посмотрела на него, закинув голову, и спросила:

— Где будут увеселения?

— Наверху?

— В хозяйской спальне? Отлично, пойдем.

Он почувствовал легкое раздражение. Они пошли наверх. У двери он включил свет и остановился. Призрак Лоры. Тони удивился, так как думал, что она сняла запрет, но она была в комнате, которую пока не готова была оставить. Он заглянул в комнату Хелен, куда вход тоже был заказан, и потом в прохладную нейтральную гостиную.

— Пойдем сюда.

Увеселения. Она скрестила руки и стянула футболку, они разделись, все время глядя друг на друга, она уже не прятала победоносной улыбки. Она была худая, между ляжками лежала тень от бедер. Она тронула его член — девочка, которая была его аспиранткой.

Приглушенные смешки, воркотание, утыкание, щекотание. Ее тело было знакомо ему так, будто он знал ее всю жизнь. Туда можно, я хочу. Я даже не мечтала, что у меня с тобою это будет. Не торопить события — но время набухало, налилось и не могло ждать, и он поместился над Луизой Джермейн, по-маневрировал, ища ее, и оказался там. Он подумал: как хорошо вернуться.

В своей собственной гостиной, пока она ерзала на нем, он понял, что от двери кто-то смотрит. Отвергнутый Джек Биллингс. Церемония вступила в фазу неистовства, стрелка датчика зашкаливала. Это был не Джек Биллингс, это был кто-то на другой постели. Изменился цвет, снег загорелся закатом, одинокий лыжник оторвался, понесся с горы по пламенеющему снегу и рухнул вниз, в позднюю серую тень. На другой постели кого-то насиловал повернувшийся спиной человек, которого Бобби Андес бил по спине палкой. Тогда Тони Гастингс, хотя и добывал последнее обильное золото из Луизу Джермейн, почувствовал, что раздваивается: дух его отделяется от содрогающегося тела, чтобы сдернуть насильника с другой постели, но, будучи духом, не может его коснуться.

В комнате было тихо, как было на похоронах. Она гладила его по затылку. Людей не было слышно, может быть, они ушли. Он посмотрел на другую постель и обнаружил, что другой постели нет. Была Луиза Джермейн, милая и уязвимая, она смутно улыбалась, как только что разбуженный ребенок, и он, с облегчением от того, что она жива, испытал к ней нежность. Он был смущен случившимся между ними насилием и потрясен тем, что не увидел другой постели. Из этого, видимо, следовало, что две постели были одной, и в таком случае человеком, насиловавшим женщину, был он сам и его пытались остановись, а его дух, пытавшийся вмешаться, был всего лишь духом.

Он был разочарован: да, он знал — вообще ему с Луизой Джермейн хорошо, но вообще ему нехорошо, потому что дело еще не закрыто. Он спросил:

— Ты останешься?

— Я думала, это уже решено.

Среди ночи он захотел разбудить ее и сказать: слушай, а помнишь, как она соблазнила его в черничном поле за домом в Мэне? Когда Хелен каталась на велосипеде с другом, они с Лорой пошли туда с корзинками. На ней были шорты и легчайшая рубашка, теплый летний день, ни ветерка, он услышал за спиной ее смешок, обернулся и увидел, что ее рубашка расстегнута, а руки зацеплены за пояс шортов и тянут их вниз.

— Эй, друг, — сказала она, — что думаешь? — А потом — тишина и жужжание в колкой земле. — Успокойся, — сказала она ему на ухо, — сюда никто не ходит.

Затем вода, бегом за нею к камням, она нырнула голой, и он следом, злой холод, нырнули-вынырнули, и — боже, мы не взяли полотенца, — бегом к дому с шальной горящей кожей. Лора-атлетка, идет, размахивая руками. Зимой коньки, он иногда ходил с нею на каток, смотреть ее пируэты и фигуры, она учила его, хотя у него были слабые лодыжки и ноль способностей. Однажды она уехала кататься со своей подругой Мирой на север штата и не вернулась вовремя. Он лежал без сна до пяти утра, а ее все не было, и он думал, что их машина разбилась на заледенелой дороге. Не ее вина, была причина, по которой она никак не могла позвонить, теперь уже не вспомнишь. Ночи в темноте — рассказать о них Луизе Джермейн. Как правило, они волновались из-за Хелен — притворялись спящими, хотя и он и она знали, что ни он, ни она не спят, и и конце концов Лора садилась на постели и говорила:

— Что, этот ребенок до сих пор не вернулся?

Брак и волнения, Луиза. После того как врач при рутинном осмотре обнаружил новообразование, они ждали, пока угроза шаг за шагом не отступит, и отпраздновали это в китайском ресторане — наконец их будущее опять было свободно и ясно.

Мысль дли Луизы: выйдешь замуж будешь волноваться. Но когда она погибла, волнения прекратились, и ты можешь считать это облегчением. Он посмотрел на Луизу Джермейн, комок под одеялом, и подумал: давай мы на тебе женимся, когда приведем себя в порядок.

3

Со следующей страницы начинается «Часть четвертая». Так как для пятой части места не остается, получается четыре действия, симфония, и три четверти уже позади. Абрис книги вроде бы ясен, но Сьюзен все равно не может предугадать, что будет дальше.

За домом в Мэне было черничное поле, куда Сьюзен с Эдвардом ходили с корзинками за ягодами. Но секса не было. Это не она расстегнула рубашку, не она стянула шорты, не она сказала: «Эй, друг». Жалел ли Эдвард, когда писал, что она этого не сделала? Ей не по себе от того, как он описывает в своем романе секс. Явное утверждение, что Тони расцвел в сексуальном плане оттого, что врезал Рэю. Видения насилия и борьбы во время близости с Луизой. Потому ли секс для Тони связан с изнасилованием и смертью, что его травмировал Рэй, — или таково нынешнее представление Эдварда о том, что такое секс? Поговорить бы со Стефани, узнать.

Она могла бы сказать Эдварду, что Арнольд отказывает своему пенису в праве на насилие. Он никогда не хотел никого изнасиловать, не может помыслить секса против воли женщины. Сьюзен Морроу ему верит. Она думает: действительно ли мужчины делятся, как племена, на смиренников и буянов? Та потребность в насилии, что есть в Арнольде, проявляется на другой арене: в ритуальной последовательности — вымытые руки в резиновых перчатках, поднос и скальпель, отмеренный нажим и аккуратный надрез, сосредоточенность и контроль.

Их вариант секса таков: она пришла после душа, дверь закрыта, прикроватная лампа зажжена, Арнольд читает в постели. Неугомонные дети разбегались по дому, внизу телевизор, за дверью наверху Нильссон вверяет огню Брунгильду. Короткая ночная рубашка, шея и уши надушены. Она становится у постели там, где он читает. С внушительной серьезностью он глядит на ее колени, откладывает книгу. Его чуткая рука проходится сзади по ее ноге до излучины ягодиц и кружным путем оказывается спереди. Ей нравится вздувшийся член ее великого хирурга-мужа, его глаза, как у мальчишки перед бейсболом, она любит, когда он прижимается щетиной к ее щеке, любит, когда он входит в нее.

В процессе она иногда воображает, что они близки в первый раз, как когда Селена лежала в больнице, или, переправляя историю, еще раньше, подростками. Иногда они разведены, но в хороших отношениях — случайно истратились в ресторане, или они ночью на пляже, или — неженатые искатели приключений, плывущие вокруг света на яхте, или — кинозвезды, в лихорадочном возбуждении поехавшие к нему домой после съемок эротической сцены, или же снимаются в эротической сцене и теряют над собой власть на глазах у съемочной группы. Или они политические лидеры — тайком, после встречи и верхах, Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер. Она не говорит об этом Арнольду, который приписывает ее возбуждение своим грандиозным достоинствам.

От этих мыслей на нее находит странная грусть, словно все это кончилось. Ничего подобного, одергивает она себя, прекрати. Читай, читай. Сегодня книга ей нравится. Она ее насыщает. Она думает: как такому человеку, как Эдвард, настолько поглощенному собой, удалось так легко распылиться по рассказу и заставить ее так сопереживать. Книга вынуждает ее думать о нем лучше — во всяком случае, она на это надеется.

Ночные животные 21

Снова позвонил Бобби Андес. Телефон вызвонил Тони Гастингса из душа перед его вторым свиданием с Луизой Джермейн, и ему пришлось, перепоясавшись полотенцем и капая, сесть за стол, где стоял аппарат. Он смотрел через дорогу на пару в шортах, мывшую ярко-красную машину.

Голос в трубке сказал:

— У меня есть новости, которые могут вам не понравиться.

Тони подождал их. Помехи, скупые мертвые слова, плохие новости: Рэй Маркус на свободе — его отпускают. Кто? Рэй Маркус, это Рэй, Рэй, его отпускают.

— Что значит — его отпускают? — спросил Тони.

Он услышал пояснения Бобби Андеса — голоса, звучавшего из проводов тонко и гнусаво, — который говорил: они снимают обвинения, закрывают дело. Херов окружной прокурор мистер Горман, вот кто снимает обвинения, недостаточно доказательств.

Тони вытирал полотенцем голову, бездельный пенис наружу, мокрые волосатые ноги, а через улицу девушка в шортах с идеальными гладкими ногами тянулась через крышу ярко-красной машины и наводила на нее лоск.

— Ему нужны подтверждения, — сказал голос.

Когда девушка вытягивалась подальше, ее шорты приподнимались над краешками ягодиц.

— Что вы сказали?

— Ну, по крайней мере, вы можете довольствоваться тем, что выбили ему зуб.

Другие голоса на линии, женщина смеется.

— Это политика, Тони, вот что это такое.

В тишине девушка навела шланг на своего приятеля, тот бросил в нее губку. Луиза Джермейн ждала его в шесть.

Голос Бобби Андеса, тонко растянувшийся через сельские мили, хотел, чтобы Тони опять приехал в Грант-Сентер.

Тони запротестовал.

— Туда ехать десять — двенадцать часов, — сказал он. — Я не могу все время кататься взад-вперед.

Он услышал слова Бобби Андеса:

— Вы мне нужны здесь срочно. Маркус попытается уехать из штата. Опередите его, переночуйте в мотеле.

По-военному повелительно — не говоря уже о посягательстве на его частную жизнь, на Луизу Джермейн, на его озадаченный омытый пенис на привале.

— У меня вечером свидание.

Шум.

— Что?

— Ну, если вы удовлетворились тем, что съездили Рэю Маркусу в челюсть… и находите это достаточным наказанием…

И Тони сказал, что приедет, но завтра. Он подумал: нет причины расстраиваться и я пока не расстраиваюсь. Но потом я расстроюсь. Потом я буду негодовать и не смогу выбросить это из головы.

Он подумал, разозлится ли он. Это оскорбление. Он сказал: мои показания не могут весить меньше, чем слова Рэя, следовало дать присяжным возможность самим вынести вердикт. Можно было ожидать, что мое общественное положение — даже если забыть о том, что я жертва, — обеспечит мне доверие, учитывая вдобавок, что он в прошлом уже привлекался.

И он отправился следующим утром, на заре, в шесть, и ехал, вспоминая урезанную ночь с Луизой Джермейн, их вторую, — он привез ее к себе, она помогла ему собраться, а он пытался не отвлекаться от нее, наслаждаться ею и держать в узде страх. Он проснулся по будильнику в полпятого в ужасе от того, что, пока он спал, происходило что-то страшное. Он разбудил ее, спавшую рядом, они позавтракали на кухне, и он отвез ее домой, оставил с отекшими глазами на веселом, певшем птичьими голосами свету, откуда она собиралась вернуться в постель досыпать.

Он посмотрел, как она сонно ему машет, и поехал пустыми улицами на шоссе, которое вывело его в сельские равнины с туманом на полях. Едва он остался один, страх, с которым он боролся, взял верх, захватил его. Случится что-то ужасное. Надвигается катастрофа. Он подумал: как ему терпеть это целый предстоящий день, когда он будет только ехать и ехать.

Развертывался долгий утомительный путь, ставший таким знакомым, одни и те же детали в одной и той же неторопливой последовательности, шаг за шагом, за каждым поворотом очередной ожидаемый вид, ферма за фермой, мост за мостом, леса и поля, и так весь день. С повизгиванием ветра, потряхиванием и постоянной мыслью о покрышках, которые могут лопнуть, двигателе, который может сгореть, и кузове, который может развалиться на куски. Нетерпение просыпалось на каждом указателе и засыпало на плавных поворотах. Дорога дала ему временную защиту, загипнотизировав его своими опасностями и оттеснив все прочее.

Он попытался понять, чего боится. Наверное, Рэя. Освобожденного, злонамеренного Рэя, который будет охотиться за ним, чтобы закончить то, что ему не удалось тем летом. Мистер, тебя жена… С удвоенным рвением из-за выбитого зуба. Чуть позже его страх принял другое направление. Рэй возьмется за Луизу Джермейн. Конечно же, вот что у него на уме — уничтожить меня через моих женщин. Тем более надо гнать побыстрее — перехватить его, пока не улизнул.

Его внимание отвлекла езда по городу и поиски насущно необходимой чашки кофе, а когда он освободился, возник Бобби Андес, он проступил сквозь силуэт девушки, которая тянулась через крышу своей машины в задравшихся над ягодицами шортах: «Если вам довольно того, что вы врезали Маркусу в челюсть». Доверься ему, у него что-то припрятано в рукаве. Тони подумал: дело не только в Рэе. Он боится Бобби Андеса. Чего — его жесткости, его презрения? Чего-то непотребного, еще непонятного, что может навлечь на него беду, если он вовремя это не распознает?

После ланча его беспокойство стало уже совсем непостижимым. У него было такое чувство, будто он не справился с какими-то обязательствами. Взял гигантскую ссуду, срок выплаты прошел, и скорого отчуждения заложенного не миновать. В ушах неотступно звучало: я что-то кому-то должен. Это не имело отношения к деньгам. Это было связано с Рэем Маркусом, или с Бобби Андесом, или с Лорой и Хелен. Может быть, с Луизой Джермейн, хотя вряд ли, она появилась слишком недавно. Снова ушло. Это было как призрак, что-то сверхъестественное. Случится нечто ужасное. Случилось нечто ужасное. То или другое или и то и другое.

Еще хуже, если что-то ужасное случается прямо сейчас. Случается, потому что чего-то ужасного не случилось. Херов окружной прокурор мистер Горман определил, что материала для дела нет. Потому что того, что видел мистер Тони Гастингс, мало. Насчет его опознания Рэя, насчет трех человек в лесу и убийства рассудили так, что не было опознания, не было Рэя, не было трех человек в лесу, не было леса, не было убийства. Тони Гастингс ошибается. От этого ему захотелось выть. Если мне не верят, то кто я такой? Если то, что я помню, не годится, то что же я тогда помню? Куда она ушла, моя жизнь, что я с тех пор делаю?

Ближе к вечеру, в холмистых сельских местах восточного Огайо, после еще одного кофе, в голове у него прояснилось, и мир опять предстал обыкновенным, хотя было ощущение, что он, Тони, попросту запер где-то преследовавший его вопрос, и тот еще даст о себе знать. Он задал себе резонный вопрос: в чем цель этой поездки, и удивился, поняв, что не знает. Рэя Маркуса выпустили, и Андес хочет, чтобы я приехал. Помочь, сказал он, но ни слова о том как. Это чертовски длинное путешествие для такой невнятной задачи.

Он посчитал, сколько таких длинных путешествий совершил по просьбе Бобби Андеса. Это его четвертый визит в Грант-Сентер за год. И все в погоне за тремя людьми. Он подумал: да я с ума сошел. Это безумие.

Неопределенность поставленной на сей раз задачи была тому доказательством. У каждой из предыдущих поездок была своя цель, имевшая известный смысл. Он предположил, что у Бобби Андеса есть план, нечто секретное, о чем небезопасно говорить по телефону. Да это, сказал он, сумасшествие. Не я безумен — безумен Бобби Андес.

Они встретились не в Грант-Сентере, а в Топпинге, в ресторанчике с барной стойкой, и сели за столик у окна, из которого видели капоты своих припаркованных снаружи машин. На обед у Тони был твердый серый ростбиф с подливкой. Напротив него Бобби Андес нагнулся к своей еде, накрутил на вилку спагетти, поднес вилку ко рту, но не донес, отодвинул тарелку нетронутой. Тони Гастингс посмотрел на него и сказал: этот человек — сумасшедший. Через секунду добавил: и я тоже. Бобби Андес сказал:

— Если бы не этот рак.

— Какой рак?

Бобби Андес уставился на него:

— Я ж говорил, мне, блядь, полгода жить осталось.

Тони Гастингс вытаращился в ответ:

— Говорили?

Он проспал такое важное сообщение?

Бобби Андес рассказывал: его адвокат, адвокат, которого назначил суд, по фамилии Дженкс, договорился с Горманом и отмазал Рэя. Договорились, политика, возьмете этого, отдам того.

Тони спросил:

— Когда вы мне говорили о вашей болезни?

— Это все Дженкс и Горман.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Они хотят меня спровадить.

— Зачем им это?

Бобби Андес не ответил.

— И ради этого закрывают дело об убийстве?

Да, дело. Бобби Андес объяснил. Там говорят, что дело плохо подготовлено, тяп-ляп, наспех, нет доказательств, доказательства добыты недолжным образом, в суде не пройдут. По словам Андеса, Горман не дает ему спуску, потому что этот сукин сын до смерти боится браться за дело, которое может проиграть. Он спросил, бесит ли это Тони.

— Я их видел, Бобби.

— Да-да-да.

— Лу они тоже выпустят?

Лу — нет. На Лу у них есть отпечатки. Ему придется отвечать перед судом по всему, блядь, делу Гастингса. Если вы удовлетворитесь тем, что Лу будет наказан за преступления, за которыми стоит Рэй, тогда, конечно, ладно.

— Толку мало, если они не доберутся до Рэя.

— Я так и подумал, что вы так подумаете, — сказал Андес.

Он сказал, что Рэй отмазался, потому что на него были только показания Тони, а Дженкс запугал Гормана и убедил, что они не пройдут. И еще потому, что это дело Андеса, а Горман думает, что ему пора уйти в отставку и стричь купоны со своего рака во Флориде.

— Вы не говорили мне про рак.

— Тут поговаривают, что я профнепригоден. И Горман был бы рад это доказать.

— А если я с ним поговорю?

Бобби Андес засмеялся, хо-хо. Тут есть трудность — неоспоримое алиби Рэя. Его неоспоримое алиби. Он был с Лилой Как-ее-там, она подтвердила его слова, ее тетка подтвердила его слова, что им было делать?

— Есть и другая трудность.

— Какая?

— А вот слушайте. По словам Гормана, ваше опознание Рэя ненадежно. Успокойтесь, ничего личного, это все адвокаты. Это все алиби Рэя, к тому же она подтвердила его слова. К тому же было темно, что повысило вероятность ошибки. К тому же вы не смогли опознать Турка. Для Гормана это не мелочь — что вы не смогли опознать Турка.

— Рэй был больше на виду, чем Турок.

— Мне-то можете не говорить, я вам верю. Очень бы нам пригодился ваш друг на пикапе.

— Кто?

— Глухой. Он бы мог опознать Рэя.

— Он, может быть, ничего про это не знает.

— Все в округе знают. Просто этот ублюдок слишком перепугался, чтобы самому к нам прийти. Ввязываться не хочет, сволочь.

— Так что же вы будете делать?

Ну, по словам Бобби Андеса, самый очевидный путь — это кого-нибудь расколоть. Он рассказал, что пытался расколоть Лу Бейтса, но ему не дали, так как Горман разрешил только вежливые вопросы. Бычину вроде Лу Бейтса вежливыми вопросами не прошибешь. По словам Бобби Андеса, Лу Бейтс — полный идиот. У него один принцип выживания: имя, фамилия, год и место рождения, Рэя он не знает, точка. Когда Бобби сказал ему, что говорили ребята в «Германе», Лу ответил: «Может, я и пил с ним пиво, но не знал, кто это». Когда Бобби высказал мысль о том, что это несправедливо — ему одному отдуваться за всех, Лу решительно не знал, о чем Бобби говорит. Когда Бобби спросил, что это был за третий парень, который убежал в Бэр-Вэлли, Лу не знал: разве там еще какой-то парень был? Широкое каменное лицо с бородой.

Бобби Андес положил вилку и закурил сигарету. Он упивался своими неудачами. Он думал, они хотя бы придержат Рэя за ограбление, но теперь продавец не может его опознать. Он процитировал слова Гормана: все, что у вас есть, — это что ребята в «Германе» видели, как они пьют пиво и что Гастингс (это вы) узнал его по номеру на спине после того, как вы сказали ему, кто это. И они не могут использовать полицейское досье на Рэя, потому что так не делается.

Он посмотрел на Тони долгим взглядом, отчего Тони занервничал.

— Вопрос в том, насколько вам важно, чтобы свершилось правосудие.

Он сказал, что поручил Джорджу присматривать за Рэем, так что тот без его ведома никуда не уйдет.

Тони спросил:

— Что значит — насколько мне важно?

— Хороший вопрос.

Тони ждал. Бобби Андес отодвинул несъеденные спагетти еще подальше.

— Не могу есть, — сказал он. — Может вырвать.

— Вам больно?

— Сколько у вас времени? До восьми есть?

— Да.

— У меня тоже. Джордж позвонит. Он должен со мной связаться в восемь.

— Что вы придумали?

Бобби пожал плечами.

— Вы не можете есть? А как же вы держитесь, если не можете есть?

Он снова пожал плечами:

— Когда как.

— Спасибо вам за ваши старания.

— Иногда я могу есть, иногда не могу. Паршиво тут.

— У вас есть родные или друзья?

Бобби Андес закурил вторую сигарету и тут же раздавил ее в пепельнице.

— Позвольте задать вам личный вопрос, — сказал он. — Между нами, ладно? Что вы хотите, чтобы я сделал с Рэем Маркусом?

Этот вопрос испугал Тони — странная формулировка.

— А что вы можете с ним сделать?

Бобби Андес как будто бы над этим подумал.

— Все, что захотите, черт возьми.

— Мне казалось, вы говорили…

— Мне терять нечего.

Тони пытался понять. Бобби Андес сказал:

— Хорошо, поставлю вопрос по-другому: насколько далеко вы готовы зайти, чтобы привлечь Маркуса к ответственности? — Он закурил еще одну сигарету.

Тони подумал: что ты имеешь в виду? Он услышал, как Бобби Андес спрашивает:

— Вы согласны немного выйти за рамки официальной процедуры?

Все равно что, ощутив легкую дрожь, подумать, не землетрясение ли это.

— Выйти — мне?

— Или мне.

Он поискал эвфемизм попрозрачнее.

— Вы имеете в виду — обойти закон?

Бобби Андес пояснил: в общем, сделать что-нибудь, чтобы помочь закону, раз блядские формальности ему мешают.

Тони было страшно. Он не хотел отвечать на основной вопрос. Он спросил:

— О чем конкретно вы говорите?

Андес терял терпение:

— Я пытаюсь выяснить, действительно ли вам нужно добраться до этого парня.

Разумеется, Тони нужно. Андесу было противно на него смотреть. Он просто хотел знать: Тони не нравятся его методы? Тони подумал: а что не так с твоими методами?

Бобби Андес успокоился, перевел дух, помолчал.

— Кое-кому из этих новых уродов с юридического мои методы не нравятся. Они боятся, что из-за моих методов на суде случится скандал, если Рэя Маркуса будут судить, и им подпалит задницы.

На Тони пахнуло новым ужасом.

— Это возможно?

— Нет, если полицейские будут держаться друг друга, как полагается, сукины дети. — Глубокий вздох, конец света. — Поэтому мне и надо знать.

Знать что?

— Струхнете вы тоже или нет. Есть ли у вас биологическое отвращение к решительной, смелой полицейской тактике или нет.

Тони не хотел отвечать. Он подумал: почему ты спрашиваешь?

— Он изнасиловал и убил вашу жену и дочь.

— Вам незачем мне напоминать.

Бобби Андес не был в этом уверен. Он развил свою мысль. По закону преступник должен понести наказание, но если закон бессилен, что, вы хотите, чтобы его отпустили? Разве по закону его действительно надо отпустить?

— А что можно сделать?

— Можно помочь закону. Как я говорил.

Тони хотелось перестать думать о том, как поставить вопрос. Он не хотел идти против Бобби Андеса. Он спросил:

— Взять закон в свои руки?

— Действовать от имени закона.

— И что сделать?

Андес не ответил. Его рот был занят, он жевал не глядя на него.

— И что сделать, Бобби?

Нет ответа.

— Действовать от имени закона и что сделать? — Теперь Андес посмотрел на него, посмотрел в сторону, снова посмотрел на него:

— А вы что думаете?

Тони пришли в голову две возможности. Одна его ужаснула. Он назвал другую:

— Найти новые доказательства?

Андес полузасмеялся. Ненастоящий смех.

— Думаете, это возможно?

— Откуда мне знать?

Женщина за стойкой крикнула:

— Это вы — Андес?

Бобби Андес пошел говорить по телефону. Через несколько минут вернулся.

— Так, — сказал он. — Рэй Маркус сейчас в «Германе». Я собираюсь поехать его забрать. Это, черт возьми, ваше дело. Мне нужно знать, сейчас. Вы согласны участвовать, или вы намерены соскочить?

— Участвовать в чем? Вы не сказали, Бобби.

Бобби Андес заговорил медленно, обстоятельно, терпеливо.

— Я хочу привлечь сукина сына к ответственности. — Его голос пресекся от волнения, заметил Тони. — Я отвезу его к себе на дачу. Я хочу, чтобы вы тоже поехали.

— Что я должен буду делать?

— Быть там. Довериться мне и быть там.

— А потом? То есть каков ваш план?

Бобби Андес немного подумал, как будто решая, говорить или не говорить.

— Я вас спрашивал. Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Не знаю. А что вы хотите сделать?

— Я хочу привлечь этого мудака к ответственности.

— Ладно.

— Тогда скажите мне. Вот вы судья.

— Что вы имеете в виду?

— Чего он заслуживает? Пяти лет и досрочного освобождения, да?

Пытаясь понять, какие слова из него хотят выжать, Тони не сказал ничего.

— Чего посерьезнее, а? (Тони глядел сквозь головокружение, гадал, и его подташнивало.) Надеюсь, вы не из этих слюнтяев, которые против смертной казни?

— Ох, нет, нет. — Тони похолодел: неужели Бобби Андес спрашивает разрешения убить Рэя? Он задал вопрос снова, и его голос сорвался: — Что вы собираетесь сделать?

Бобби Андес бросил на него непонятный испытующий взгляд. Потом рассмеялся.

— Успокойтесь, — сказал он. Он начал говорить осекся и через секунду заговорил тише. — Я хочу отвезти его к себе на дачу и там подержать. Я хочу его обработать. Немного распустить руки, заставить его немного помучиться. Посмотреть, что он будет делать. Как вам это?

Тони вполне мог представить себе, что получит от этого удовольствие. Эта возможность виделась ему как маленькая блесткая россыпь во мраке.

— Это ваше дело, я хочу, чтобы вы все видели. Вы можете помочь.

У Тони Гастингса, испытавшего облегчение больше от успокоительного тона, чем от слов, оставались вопросы, два-три вразумительных и другие, не столь определенные, но он увидел в глазах Бобби Андеса нетерпение — как страх смерти или конца света.

— Если вы заставите его признаться, будет хорошо, — сказал он.

Бобби Андес засмеялся.

4

Сьюзен Морроу видит, как в битве эвфемизмов вырисовывается новая проблема — если только это не отвлекающий маневр. Ей так не кажется, маневр, похоже, настоящий: Бобби Андес берет закон в свои руки. Тони Гастингс и Джон Уэйн: два в одном. Страниц осталось мало, самое большее пять глав, скорее четыре, и риск разочарования сейчас велик, как никогда.

Между тем — диалог. Диалог Сьюзен нравится — мимолетные слова прикрепляются шрифтом к странице, как расплющенные на дороге животные, и можно вернуться назад и устроить им смотр в их непоследовательности — как когда Бобби Андес ни с того ни с сего говорит: паршиво тут. Но все же за этими воображаемыми Пенсильванией и Огайо стоит «я» Эдварда-писателя. Тони Гастингс, Рэй Маркус, Бобби Андес, Луиза Джермейн, тени Лоры и Хелен — все эти люди, которые, как ей представляется, имеют некоторое отношение к ней, — суть знаки колоссального Эдвардова «я», вынесенного на экран. Двадцать пять лет она выталкивала это Эдвардово «я». угловатое и грубое, из своей жизни. Как ловко оно действует теперь, впитывает в себя ее собственное, превращает ее «я» в его.

Ночные животные 22

Две машины — Тони Гастингс следует на своей за Бобби Андесом по тихим улицам Топпинга к «Герману». Большая стоянка у «Германа» — расплывшегося во все стороны одноэтажного здания с красной вывеской в окне. Вывеска светила ярче сумерек и ускоряла приход ночи. Бобби подошел к машине Тони.

— Ждите здесь, — сказал он.

Тони смотрел из машины на дверь «Германа», и наступала ночь. Вскоре вышли двое мужчин. Он узнал Бобби и понял, что второй — это Рэй. Они разговаривали в свете вывески. Рэй стоял, уперев руки в бедра, Андес, выгнувшись, глядел на него снизу вверх. Рэй жестом выразил отвращение, повернулся к двери, но раздумал. В двери появились двое полицейских. Рэй замахал руками. Один из полицейских тронул Рэя за плечо. Тот отпрянул, потом подчинился, полицейский надел на него наручники и повел к машине лейтенанта. Бобби Андес вернулся к Тони.

— Едем ко мне на дачу. Это Бэр-Вэлли. Езжайте за нами.

Спустилась ночь, они ехали караваном из трех машин — полицейская машина впереди — по быстрой долинной дороге. Посторонняя машина вклинилась между Тони и Бобби, обогнала Бобби, но полицейскую обогнать не осмелилась, и следующие пять миль это был караван из четырех машин.

Он увидел, как замигали поворотники передних машин, и включил свой, хотя сзади никого не было. Боковая дорога влево, на указателе написано «Уайт-Крик». Дорога пошла между полями, прямая и узкая, ухабистая, пришлось ехать медленно. Тони различал впереди кряж, вздымавшийся из плоского ложа долины. Поля кончились, и дорога повернула влево. Под откосом справа от них была узенькая речка, за ней лес. Свет впереди, домик в роще рядом с речкой. Две машины остановились под деревьями, и Тони остановился рядом. Все вышли, и Тони пошел за ними к домику.

— Моя дача, — сказал Бобби Андес.

Они вошли с закрытого сетками крыльца. В маленькой комнатке как будто собралась толпа, и Тони не сразу в ней разобрался. Там была женщина, но все остальные приехали из «Германа»: двое полицейских, Бобби Андес, Рэй Маркус. В руке Андеса был пистолет, который своим видом потряс Тони, словно пенис, выставленный напоказ. Бобби сверлил взглядом женщину. Он спросил:

— Как ты тут оказалась?

Она была крупнее его. Свитер и слаксы, усталое лицо. Ей, вероятно, было за сорок, и она напоминала школьную учительницу.

— Меня Люси привезла.

— Черт.

Рэй заметил Тони.

— Эй, а этот здесь что делает?

В комнате был стол посередине, кровать, несколько старых стульев. Закуток с плиткой и раковиной, задняя дверь и открытая дверь в спальню. Рэевы наручники блестели под светом лампочки, свисавшей с балки. Он сел на кровать.

Двое полицейских ушли. Тони услышал, как отъехала их машина. Бобби представил женщину Тони.

— Это Ингрид Хейл, — сказал он.

— Привет, Ингрид! — сказал Рэй.

Ингрид смотрела на Тони с любопытством.

— Значит, вы мистер Гастингс, — сказала она. — Я вам сочувствую.

— А мне сочувствуете? — спросил Рэй.

— Заткнись, — сказал Бобби Андес. — Могла бы предупредить, — сказал он Ингрид.

— Откуда мне было знать? Что ты вообще здесь делаешь? — Словно ей было стыдно ссориться перед незнакомыми людьми.

— Работаю, — сказал Бобби. — Я хочу, блядь, сделать свою полицейскую работу, боже ты мой.

— Здесь? С каких пор ты делаешь свою полицейскую работу здесь, Бобби?

Он стоял бледный, как будто пораженный неким внутренним сигналом.

— Господи, тошнит, — сказал он. Он сунул пистолет Ингрид. — На, подержи.

— Что? — Она перекладывала его из руки в руку, словно боясь обжечься. — Не возьму. — Она отдала его обратно.

Он сунул пистолет Тони.

— Примените, — сказал он. — Застрелите его. Я сейчас вернусь.

Тони глядел на пистолет, ощущая его тяжесть, и гадал, как он действует. Бобби вышел за дом. Им было слышно, как его рвет за дверью. Рэй посмеивался.

— Ты хоть знаешь, как этой штукой пользоваться? — спросил он.

Бобби Андес отсутствовал довольно долго, и были еще звуки.

— Боже, — сказал Рэй.

Когда Бобби Андес вернулся, Рэй сказал:

— Это не по закону. По закону ты бы меня повез в Грант-Сентер, а не сюда, блядь.

Бобби забрал у Тони пистолет и взвел курок.

— Вот весь закон, что нам понадобится, — сказал он.

— Ты за это заплатишь.

Тони услышал, как Ингрид цокает языком.

— Ты мне наврал, — сказал Рэй. — Нет никаких новых доказательств. Почему ты не везешь меня в Грант-Сентер, если у тебя есть новые доказательства?

— Мне тут больше нравится. Спокойнее.

— Ты, кажись, этот приемчик уже пробовал. Если думаешь, что этот парень меня расколет, то ты уже видел, что не выходит.

— Бобби, — сказала Ингрид.

— Ладно, оставайся, оставайся, — сказал он ей. — То, что ты увидишь, тебе не понравится, но я не могу из-за тебя менять свои планы.

Тони расслышал в его словах какую-то хвастливость, мол, сейчас увидишь, что это на самом деле такое — полицейская работа.

— Может быть, мне пойти спать?

— Может быть, тебе так и поступить. Эй, Рэй, — сказал он. — Что ты сегодня днем делал в Каргил-Маунтэн?

— Я так и знал, что ты за мной следил.

— Бываешь там у какой-нибудь девчонки, про которую Лила не знает?

От Рэя ни слова.

— Не скажешь? Не важно. Мне правда все равно, Рэй.

— Чего тогда спрашиваешь?

— Время провести, Рэй.

— Зачем? Ждешь чего?

— Хочу дать тебе немного подумать. Когда принимаешь важные решения, нужно время. Когда, черт возьми, вся твоя жизнь висит на волоске.

— Не о чем тут думать, слушай. Мне все понятно.

— А как тебе такое? Что бы ты сказал, Рэй, если бы твой дружок Лу Бейтс дал на тебя показания по делу Гастингсов?

Рэй ответил не сразу:

— Кто?

— Брось, Рэй, не надо. Твой единственный друг на свете, знаешь ты Лу Бейтса.

— Сукин сын, у меня есть друзья.

— Конечно, паря, у тебя куча друзей. Что, если они дали на тебя показания? Что, если Лу Бейтс сознался? Ты, Турок Адамс и он, все, как было.

Рэй сидел думал.

— Он врет.

— Вряд ли. Зачем ему врать и показывать на себя?

Рэй оглядывается по сторонам.

— Ты врешь, — сказал он. — Если бы Лу это сделал, ты бы повез меня в Грант-Сентер.

— Доставим мы тебя в Грант-Сентер, не волнуйся. Пива хочешь?

— Отравленного?

Бобби Андес рассмеялся. Он кивнул Ингрид Хейл:

— Принеси-ка нам пива.

Она сходила и принесла шестерку. Она дала пиво мужчинам и взяла одно себе. Бобби Андес свое открыл, но пить не стал. Рэй пил свое, поднимая ко рту руки в наручниках. Бобби сказал Ингрид:

— Теперь, может, поможешь Тони посторожить нашего приятеля, пока я сделаю один звонок.

Она встревожилась. Тони тоже.

— Какой звонок?

— Полицейская работа, да? Какой надо. Посмотрите за ним, а я вернусь через несколько минут.

— Посмотреть за ним? Бобби? Как?

— Тони его посторожит, правда, Тони? Возьмите пистолет. Давайте покажу, как он действует.

Они отошли в закуток и повернулись спинами чтобы скрыть демонстрацию от Рэя, лыбившегося с кровати. Тони не хотел признавать, что испуган. Ингрид жалобно спросила Тони:

— Сможете с ним управиться?

— Попробую, — сказал он.

— Вы, наверное, думаете, что я жутко опасный парень, — сказал Рэй.

— Ты не опасный, козявка, — сказал Бобби. — Ты таракан. Дезинсекция. Маленькая санитарная процедура.

— Не бросай нас, Бобби, — сказала Ингрид.

— Успокойся, — сказал Бобби. — Всего на пять минут. Хочешь, чтобы мы его пришвартовали? Тебе от этого полегчает? — Он посмотрел на Рэя. — Ну что, козявка, придется нам тебя к чему-нибудь пристегнуть. — Он огляделся. — Кровать, отлично, — сказал он. — Вот, Тони, держите ключ, отомкните наручник и прицепите его к кроватной раме.

Бобби Андес встал сбоку от кровати, нацелив на Рэя пистолет, чтобы прикрыть Тони. Тони занервничал, подойдя так близко к Рэю, тот скалился — Тони помнил этот злобный оскал; он слышал запах лука в его дыхании. Он завозился, отмыкая наручник на левой руке Рэя, руки у него дрожали. Подтянул наручники к раме, Рэю пришлось нагнуться вперед. Он боялся, что Рэй нападет, и ему приходилось напоминать себе, что его охраняет Бобби Андес с пистолетом.

— Боже, парни, — завопил Рэй. — Не сажайте меня так. — Он был согнут пополам.

— Сядь на пол, — сказал Андес.

— Бля. — Он съехал спиной к кровати, и Тони примкнул наручник к раме. — Как мне пиво пить?

— Другой рукой.

Бобби отошел и посмотрел на него, как на картину.

— Так тебе спокойнее? — спросил он Ингрид. Она посмотрела на него умоляюще.

— Ладно, — сказал Бобби. — Сделаем тебе еще спокойнее. Тони, сходите ко мне в машину, возьмите кандалы.

Они надели на него кандалы — теперь Рэй сидел на полу, одна рука задрана и прикована к раме за его плечом, ноги скреплены вместе, другая рука при банке с пивом, из которой он не переставал потягивать.

— Это жестоко, — сказала Ингрид.

— Ага, жестоко, — сказал Рэй.

— Хочешь, чтоб спокойно было, а жестоко не было? — спросил Бобби. — Я вернусь через пять минут. Если придется применить оружие — применяйте.

Он вышел, и они услышали, как разворачивается и уезжает по дороге машина.

Вдруг стало тихо, словно Бобби забрал с собою все звуки. Пистолет тяжело лежал у Тони на колене. Он держал одну руку на стволе, другую — наготове, повторяя в памяти движения, чтобы снять его с предохранителя и взвести курок. Он подумал: господи, я сижу с пистолетом на коленях. Я держу в плену человека, моего врага, который год меня пытал. Хорошо, что он закован, потому что иначе мне бы пришлось полагаться на этот пистолет, которым я никогда не пользовался.

Рэй сказал:

— Ваш парень — сумасшедший.

— Он хороший человек, — сказала Ингрид.

— Но вы думаете, что он сумасшедший. И ты сумасшедший, — сказал он Тони.

Тони слышал ночь за окнами, лягушек поблизости, пруд где-то тут, потом — воду в реке рядом с крыльцом. Он слышал, как тишина простирается до движения на дорогах вдали. Он вспомнил лесное безумие и почувствовал груз своей ответственности. Теперь это. Все из-за меня.

Бобби Андеса все не было. Тони спросил Ингрид:

— Где телефон?

— На заправке, — ответила она. Она не знала, почему он так долго. Она принесла из холодильника еще пива Тони, который отказался, и Рэю на полу. Пожарила яичницу с беконом.

— Ура, мамочка, — сказал Рэй. — Ты нам поесть делаешь?

Они побоялись его отомкнуть, и есть ему было трудно. Он мог пользоваться только одной рукой. Он сказал, что Ингрид — очень славная женщина, но он, блядь, как зверь в зоопарке.

Она начала притопывать ногой.

— Бобби, Бобби, — сказала она.

— Похоже, он утек, бросил вас, — сказал Рэй. — Вас и меня, нас троих, совсем одних.

Потемки, сумрачная комната, в которой свету было — одна лампочка на шестьдесят ватт, висевшая на поперечной балке. Коричневые стены, прикнопленные журнальные картинки — дикие животные, горы, трехлетней давности календарь. В углу сложены удочки, лопатка, двуручная пила. Затхлый запах — давнишний след скунса. Даже в темноте Тони мысленно видел грот, образованный вокруг дома деревьями, ощущал в нем волглое горе, загнившие воспоминания, несчастье Бобби Андеса.

Позже Ингрид спросила Тони про жену и дочь. Рэй смотрел, все слушал.

— Мы каждое лето ездили в Мэн, — сказал Тони.

— У вас был хороший брак?

— У нас был чудесный брак. Идеальный брак.

— Без осложнений?

— Ни одного не вспомню.

Она сказала:

— Это очень необычно.

Хихиканье Рэя.

Она сказала, что у Бобби был несчастливый брак. Он ходил на сторону, его жене это не нравилось, и в конце концов она с ним развелась. Его дочь подростком покончила с собой, а сын уехал из города и не возвращался уже шесть лет. Сюда они в прежние времена приезжали на лето.

— Мне он сказал, что у него один ребенок, — сказал Тони.

— Он всем так говорит.

Сама она в брак не верила. Она работала регистратором у доктора Малкольма, а в свободное время писала исторический любовный роман. Она приезжала в домик Бобби по выходным уже где-то пять лет. Она упомянула о болезни Бобби, как ему не повезло. Собиралась пожертвовать своими принципами, чтобы дать ему полгода счастья, потому что боялась, что он близок к срыву. Он в последнее время такой бешеный и ожесточенный. Главная проблема — доктор Малкольм. Она бросила пронзительный взгляд на Рэя.

— Это не тайна, — сказала она. — Они знают друг про друга.

Рэй хихикнул.

Она говорит как распутная женщина. Но все в ее жизни упорядоченно и размеренно. На самом деле, сказала она, любовь ее не интересует. Она живет с обоими ради того, чтобы всем было удобно и хорошо. И не допускает никаких безумств — она не страстная натура.

Она сказала Тони:

— А вот что вы за натура, не могу понять. Человек, у которого безупречный брак, — для меня загадка. — Она посмотрела на Рэя. — А ты? Одному богу известно, что ты такое.

— Я самый обычный простой парень, мэм, — сказал он.

— Да уж конечно.

Она сказала Тони:

— Вы знаете, что он собирается делать?

Тони не знал.

— Полицейская работа, — сказала она. — Здесь?

Одному богу известно, когда хоть кто-нибудь из нас доберется до постели.

— Вот именно, хосспади, как спать хочется, — сказал Рэй.

Она не обратила на него внимания. К Тони:

— Может, вы сумеете помочь Бобби.

— Я?

— Вы профессор, он восхищается людьми вроде вас. Поговорили бы вы с ним, успокоили бы его.

Его замутило, потому что в его представлении это Бобби Андес помогал ему. Обратная ситуация ему в голову не приходила.

Она увидела его взгляд и пожала плечами.

С пола заговорил закованный Рэй:

— Эй, не поможете мне?

— Я для тебя ничего делать не хочу, — сказала она.

— Это жестоко. Вы сами так сказали. Я спину потянул, двигаться не могу, я, блядь, как зверь в зоопарке.

— Придется подождать, пока Бобби вернется.

— Господи, да не вернется он.

— Чего ты хочешь? Я и не подумаю тебя отпустить.

— Хосспади, я не прошу меня отпустить. Просто расцепите мне ноги, блядь, и дайте сесть на стул. У вас пистолет. Чего вам еще надо? Никуда я не денусь.

Тони не хотел смотреть на Ингрид, так как знал, что она смотрит на него. Он знал: она думает, что им надо снять с Рэя кандалы. Возможно, он и сам так думал, ему было стыдно смотреть на Рэя на полу. Но он побаивался.

— Что вы думаете? — спросила она.

— Давайте дождемся Бобби, — ответил он.

Через некоторое время подъехала машина, в окно блеснул свет. Читавшая на стуле Ингрид пробормотала:

— Слава богу!

Снаружи — стук дверцы, легкие шаги по гравию, потом дверь открылась и вошла молодая женщина в красной мини-юбке. Вид у нее был растерянный. Рэй поднял голову.

— Ну надо же, — сказал он.

— Боже мой, это Сьюзен, — сказала Ингрид.

Девушка по имени Сьюзен посмотрела на Рэя на полу.

— Что происходит? — спросила она.

— Где Бобби? — спросила Ингрид.

— Откуда я знаю. Его нет?

— Что ты здесь делаешь?

— Лесли опять меня выгнал.

Ингрид засмеялась:

— Ну, если хочешь поспать в лесу.

Женщина по имени Сьюзен смотрела на Рэевы кандалы.

— Вы играете в игру?

— Тут у нас небольшая полицейская работа. Знакомься — Тони Гастингс, Рэй Маркус. Рэй Маркус — арестант.

— Настоящий арестант?

— Привет, Сьюзен, — сказал Рэй. — Приятно познакомиться, Сьюзен.

— Тони приехал из другого города. Рэй обвиняется в убийстве.

— Уже нет, — сказал Рэй. — Обвинения сняли.

На Сьюзен было много косметики, резко выделявшей участки ее лица. Глаза были обведены темным. Она посмотрела на Рэя и поежилась.

— Слушай, Сьюзен, — сказал Рэй. — Скажи своим друзьям, что они уже могут поднять меня с пола.

— О чем он?

— Ему не нравятся кандалы.

Сьюзен задохнулась. Она только сейчас заметила пистолет у Тони на колене.

— Вы полицейский? — спросила она.

— Тони — жертва преступления, в котором обвиняется Рэй.

— Мне показалось, ты сказала, что преступление — убийство.

— Боже, они думают, что я на них наброшусь. У них пистолет и наручники, а они все равно думают, что я на них наброшусь.

— Ох, черт, — сказала Ингрид. — Поднимите его, бога ради.

Тони Гастингс обрадовался ее решительным словам. Он понимал, что их предосторожности избыточны, и из-за них чувствовал себя трусом. Главное — осмотрительность. Они ее и соблюдали — Ингрид навела пистолет на голову Рэя, а Тони отцепил его руку от рамы, сомкнул ему наручниками запястья и снял кандалы. Он отошел и взял у Ингрид пистолет; Рэй с трудом встал на ноги и сел на стул.

Рэй обвел их разобиженным взглядом.

— Боже, — сказал он Сьюзен, — они думают, я пришелец из космоса.

— Что Бобби собирается с ним делать? — спросила Сьюзен.

— Полицейскую работу, — сказала Ингрид. — Господи, почему он так долго?

— Где он?

— Звонит. Его уже целый час нет.

— Он сумасшедший, — пояснил Рэй Сьюзен. — Она тут Тони рассказывала, он двинутый, и она не знает, что делать.

— Молчи, ты ничего про это не знаешь.

— Ты волнуешься, что его погонят под зад коленом со службы.

— Заткнись. Ты ничего не знаешь.

— Не такой я тупой.

— Ты чудовище. Ты убийца. Ты насильник. Ты ужасный человек.

— Не будьте стервой, девушка. Это нехорошо.

5

Сьюзен успевает лишь мимоходом подумать о появлении своего имени на странице и вспомнить, что этой Сьюзен дал имя Эдвард, который мог этого и не делать. Время есть лишь на то, чтобы посмаковать меланхолию дачи Бобби и подумать о грусти, которой пропитаны все летние дома, домики и коттеджи в лесу ли, на берегу ли, на Пенобскот-Бэй или на Кейпе в детстве, в Мичигане теперь, — это не просто грусть воспоминаний, когда детство кончилось и этого места больше нет, и не обычная грусть, когда заколачивают окна, это грусть разгара лета, ясных прогулочных дней и туманных — в гамаке, августовской тишины, улетающих птиц, золотарника, прощания в каждом приветствии. Грусть тщетных попыток вести отсчет времени от лета до лета, перечеркивая зимы и все прочее.

Утверди настоящее. Снег засыпает следы от машин на дорогах. На льду — дуги и восьмерки, скрежет и музыка под высокой крышей. Генри еле ковыляет, подворачивая лодыжки и глядя, как попка сказочной Элейн из Астолата[2] под короткой юбочкой уплывает с большими мальчиками к середине на скорости сто миль в час. Начинается новый крут.

Ночные животные 23

Итак, Тони Гастингс сидит с пистолетом в домике Бобби Андеса, следя за Рэем Маркусом на кровати, держащим на коленях руки в наручниках. Сьюзен в своей красной мини-юбке сидит на плетеном стуле. Ингрид Хейл суетится в закутке. Рэй смотрит на ноги Сьюзен с ухмылкой на лице. Они ждут Бобби Андеса и гадают, что с ним случилось. Тони думал: этого человека держит в плену вера в то, что я применю пистолет, чтобы убить его, если он попытается бежать.

Сьюзен объяснила Тони и Рэю:

— Я кузина Бобби. Когда Лесли меня выгоняет, я прихожу сюда.

— Приходи в любое время, — сказал Рэй.

Она видела, что он смотрит на ее бедра, и смело на него взглянула.

— Эй, мистер, — сказала она. — Кого ты убил?

— Я никого не убил.

Она спросила Тони:

— Кого он убил?

— Он убил мою жену и дочь.

Ее глаза распахнулись.

— Когда он это сделал?

— Год назад.

Она снова посмотрела на человека на кровати, который мгновенно сделался другим — инопланетянином или представителем иного биологического вида. Шепотом, словно тот мог не услышать, хотя он, разумеется, все слышал, она спросила:

— Вы уверены?

— Разумеется уверен, — сказал Тони. — Я видел.

Он почувствовал, как все дрогнули. Рэй подался вперед:

— Да врете вы, мистер, сами же знаете.

И Тони вновь рассказал свою историю, сознавая, что тот, к кому он на самом деле обращается, наконец-то здесь, перед ним, хотя и делает вид, что не слышит, — но ему казалось, что от слишком частого рассказывания она стала не совсем правдивой.

Сьюзен пробормотала:

— Какой ужас, какой ужас вы пережили. — Потом: — Сейчас вы уже пришли в себя?

Он чуть не сказал «да», потом увидел пистолет на своем колене в темном незнакомом домике с Рэем напротив и сказал:

— Нет.

— Нет?

Он подумал: я хочу убить всех в этой комнате. Нет, это глупо. Он передумал.

— Я в порядке, — сказал он.

Она повеселела.

— Кем вы работаете?

— Я профессор математики.

Ей было нечего сказать о математике.

Он спросил:

— А вы?

У него была мысль, что она занимается чем-то малопристойным, возможно — проститутка, и он подумал, как она это скажет.

— Я певица.

— Правда? Где вы поете?

— Сейчас выступать негде. Я работаю в «Зеленой стреле».

— Что это?

— Это бар, — сказал Рэй.

— Это ночной клуб, — сказала она.

Рэй осклабился. Она зевнула.

— Извините, — сказала она.

— Бобби, Бобби, уже так поздно, — сказала Ингрид. Она посмотрела на Сьюзен: — Может быть, тебе пойти спать?

— Может быть, вам всем пойти спать, — сказал Рэй.

— Ты хочешь спать в спальне? — спросила Ингрид Сьюзен.

— Простите, что сам я остаться не могу, — сказал Рэй. — Меня моя дорогая ждет.

— Бобби не будет против?

— К черту Бобби, — сказала Ингрид.

— Вот это разговор, — сказал Рэй. — Так держать.

— Я не хочу занимать вашу постель, — сказала Ингрид.

— Ложись на кровать, — сказал Рэй. — Спи здесь. Мы не будем против. — Он посмотрел на Тони и ухмыльнулся: — А, Тони?

Тони вспомнил, что ненавидит его.

— Может, Тони тоже поспать хочет, — сказал Рэй. — Вы с Тони хотите лечь на кровати? Я не возражаю. Ингрид меня посторожит, ладно, Ингрид?

— Не говори гадостей, — сказала Сьюзен.

— Да ладно, маленькая, знаю я девочек из «Зеленой стрелы». Милые телочки. Правда, Сьюзен?

— Не обращай на него внимания, — сказала Ингрид. Она спросила Тони: — Вы не знаете, Бобби собирался оставить вас тут на ночь?

— Я снял комнату в мотеле, — сказал Тони.

— Я могу лечь на полу, если надо, — сказала Сьюзен.

— Говорю же, можешь поспать на кровати, — сказал Рэй. — С ним. Можете выключить свет и ехать в город. Мы с Ингрид не против.

— Заткнись, — сказала Сьюзен. — К твоему сведению, говнюк, в «Зеленой стреле» нет никаких телочек, я там единственная девушка, так что ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Она повернулась к Тони: — Простите, что грубо выразилась. Но говнюк — он и есть говнюк.

Рэю не сиделось, он ерзал на стуле. Он все время как будто бы привставал, и каждый раз, когда он делал это движение, Тони крепче сжимал пистолет. Он все время думал, на чем держится власть, которая у него якобы есть. Один человек располагает средством удерживать в подчинении другого: вот пистолет и вот человек. Он подумал: помню ли я, как им пользоваться? Если придется, смог бы я как следует прицелиться и попасть в него — прежде чем он до меня доберется? Если он встанет и пойдет, смогу я пригрозить, что убью его? И смогу ли правда это сделать? И если смогу — в чем состоит мое законное оправдание? Этот вопрос перепугал его, он об этом не подумал. Исполнение приказов лейтенанта? Но если эти приказы незаконны? Вдобавок к похищению еще и убийство? Он подумал: да не могу я воспользоваться этим пистолетом. У меня его все равно что нет.

Он опять подумал: мы в безопасности только потому, что этот человек не знает моих мыслей. Он по-прежнему уверен, что я могу выстрелить. Вот в чем разница между нами. Как только он все поймет, нам конец.

Темный домик с паутинами, он слышал запах плесени из леса. Бобби Андес бросил его в беде, которая с точки зрения Андеса была не бедой, а умным планом, по которому все идет своим чередом, а он, Тони, в стороне и в выигрыше. Разница между ним и Бобби Андесом. Он поблагодарил бога за Ингрид, Она все понимает, она поддержит меня. Только бы Бобби поскорей вернулся.

Он подумал: может, нам снова надеть на него кандалы? Может, предложить это Ингрид? Если только безопасно предлагать это при Рэе.

И еще раз «слава богу!» минуту спустя, когда они опять услышали машину, и еще раз был свет в окно, и стук дверцы, и голоса, мужские и резкие, и шаги по гравию ко входу в дом. Вошел мужчина с черной бородой, за ним лейтенант Андес с пистолетом. Человек с бородой — это Лу Бейтс, сказал себе Тони, сделав ряд умозаключений, так как сразу его не узнал. Тот горбился, потому что руки его были сцеплены наручниками за спиной.

Лу Бейтс посмотрел на всех, пытаясь понять, что происходит.

— Твою мать, — сказал Рэй.

Бобби Андес жестом приказал Лу сесть на кровать рядом с Рэем. Он уставился на Сьюзен:

— Что тут, вечеринка, черт возьми?

— Лесли опять меня выгнал.

Он свирепо посмотрел на Ингрид:

— Ты, что ли, ее позвала?

— Черт, где ты был, Бобби?

— Я спрашиваю, ты ее позвала?

— Она пришла, потому что всегда приходит.

— Ничего? — Голос Сьюзен был высокий и тонкий.

Тони думал: когда Бобби заметит, что они освободили Рэя от кандалов?

— Мне пришлось съездить в город, — сказал Бобби. — Пришлось самому его забрать.

— Почему ты нам не сказал?

— Я не знал. Я думал, Джордж будет на службе. Думал, Джордж его привезет. Он был крайне раздражен, потому что люди так глупы.

— Этого человека? — спросила Ингрид. — Кто это? Не надо тебе знать.

Почему кто-нибудь из тех ребят не мог его привезти?

— Они не собирались возвращаться, — сказал Бобби. Он говорил раздраженно и пренебрежительно, как разговаривают с незваными гостями.

Стоя посреди комнаты, он оглядывал собрание, его лицо было бледно и выражало отвращение.

— Господи, тошнит. — Он сел на плетеный стул. Взгляд Рэя был настороженный и любопытный. Бобби не обратил внимания на его ноги. Он заставил себя успокоиться и посмотрел на Сьюзен. Сказал: — Прошу прощения за негостеприимство, но у меня тут кое-какая полицейская работа. Я не ждал посетителей.

— Мистер полицейский… — сказал Рэй.

— Я рассчитываю, что вы сохраните увиденное в тайне. Не исключено, что потом мне придется отослать женщин в спальню, если не будет возражений.

— Мистер полицейский, можно мне в туалет?

— Вот срань.

— Ага, срань. Она самая, мистер полицейский, и уже вот-вот.

Бобби зарычал.

— Вставай, — сказал он. Он вывел Рэя в заднюю дверь. Было слышно, как они топают по листьям.

Сьюзен вопросительно посмотрела на Ингрид с Тони. Ингрид подняла брови. Лу Бейтс уставился в пол. Наконец Сьюзен повернулась к нему:

— Позвольте спросить, кто вы?

Он не ответил. Она повторила вопрос, он по-прежнему не отвечал. Тони сказал:

— Это Лу Бейтс. Второй убийца моей жены и дочери.

Лу поднял глаза и посмотрел мрачно на Тони, потом опять в пол. Сьюзен сказала:

— А-а. Я, кажется, начинаю понимать.

У Ингрид была с собой книга.

— Ты лучше почитай, — посоветовала она Сьюзен.

Вскоре вернулись Рэй с Бобби. Теперь на Рэе не было наручников. Он сел на кровать рядом с Лу, а Бобби сел на плетеный стул. Рэй посмотрел на Ингрид и радушно сказал:

— Вам нужно туда побольше освежителя. Для женщин и детей запах там не того.

— Заткнись, — сказал Бобби. Он повернулся к Сьюзен и спросил: — Так я могу вам доверять? — Он вернулся к разговору, который прервал Рэй со своей сранью.

— Кому, мне? Ну да…

— Эй, — сказал Рэй. — Это что-то незаконное. Конфиденциальность ваша сраная, это совсем не дело, мистер.

— Ха, — сказал Бобби. — О законности разволновался? — Его губы были одного цвета со щеками, он тяжело дышал и ухмылялся. — Я ж сказал, об этом не беспокойся. — Он откинулся на стуле и посмотрел на них, словно любуясь.

Тони тоже посмотрел на них — на Рэя и Лу, тех самых Рэя и Лу, схваченных из-за него, платящих за сделанное ему, так как то, что произошло прошлым летом в лесу, не кончилось тогда же, но развивается до сих пор — в таком направлении, о котором он и подумать не мог.

— Ладно, парни, — сказал Бобби.

— Эй, Лу, — сказал Рэй. — Что ты ему сказал?

— Ничего я ему не говорил.

— Он говорит, ты дал на меня показания по убийству жены и дочери этого парня.

— Бля, слушай, мне он так про тебя сказал.

Ингрид Хейл цокнула языком. Она повернулась спиной и яростно уткнулась в свою книгу.

Рэй засмеялся, недобро:

— Кажется, он нас обдурить хотел, а?

Лу посмотрел на Бобби — негодующий, потрясенный.

— Ты же вроде как закон представляешь, слушай. Что ты нам за говно навешал?

Бобби Андес засмеялся.

— Пошел на хер, — сказал он. — Вам, ребята, есть что друг другу сказать?

— А чего говорить? Ты нам нагнал.

— Тебе должно быть стыдно, блюститель закона, — сказал Лу. В его голосе было искреннее огорчение, утрата иллюзий.

— Будет вам урок.

— Чего?

— Урок такой: все в этой комнате знают, что вы сделали, и кто на кого покажет, не имеет ни вот столечко, блядь, значения. Мне насрать, что вы скажете или не скажете.

Никто ничего не сказал.

— Я знаю. Вот все, что мне надо. Ясно?

Рэй сказал:

— Тогда что мы тут делаем?

— То и делаете.

— Что?

— Потому что я знаю, что вы сделали.

— Не понимаю.

— Поймешь. Мне терять нечего. Имей в виду.

— Ты нам угрожаешь?

Бобби Андес снова засмеялся. Смех был хворый, придушенный и мерзкий.

— Я умираю от рака, но вы у меня помрете раньше.

— Нечего на нас отыгрываться, слушай.

— Сейчас мы устроим вечеринку.

Было видно, что Рэю не по себе, явно не по себе.

— Слушай, ты смотри, — сказал он.

— Вот что я вам скажу, маленькие. Ты думал, Рэй, что выкрутился и теперь свободен, но посмотри-ка на себя. Вот он ты где. Бывает ведь. Хосспади, не завидую я тебе. — Бобби Андес согнулся, как будто у него скрутило живот. — Вы еще пожалеете, что пристали к человеку с его женщинами в машине. Вам может захотеться умереть, ребята. Вы, так сказать, как бы отбросы, знаете ли, от вас, так сказать, несет. Скунсы, да, вот вы кто. Не сказать, чтоб живые скунсы, скорее как бы дохлые скунсы. — Его все кривило и кривило.

Тони Гастингсу было неловко, хотя Бобби говорил от его лица, произносил то, что, как ему казалось, Тони думал. Но Бобби был болен.

— Что с тобой, Бобби? — спросила Ингрид.

Он посмотрел на Рэя Маркуса и спросил:

— У тебя когда-нибудь был желудочный грипп? У тебя когда-нибудь был желудочный грипп вдобавок к раку брюха?

Ингрид прошептала:

— Тони?

Бобби Андес — Рэю Маркусу:

— Не щерься на меня, ублюдок, блядь.

Ингрид — Бобби:

— Может, тебе лечь полежать, Бобби?

Бобби Андес — Лу Бейтсу:

— Ты труп, сукин ты сын.

Ингрид тронула Бобби за плечо.

— Получал когда-нибудь пулю в кишки? — Бобби глубоко вдыхал. Ингрид принесла намоченное полотенце и приложила ему ко лбу. — Черт, — сказал он. Смахнул его и повернулся к Тони: — Я думаю их сейчас прикончить, — сказал он.

— Прикончить? — Неприятный сюрприз для Тони, для Рэя и Лу тоже, они окаменели.

— Я пока не решил. Сейчас это сделать или застать их врасплох попозже. Вы знаете, чего требует закон. Они думают, что адвокат их отмажет, но тут они заблуждаются, смертный приговор уже вынесен, вопрос только в том, когда он будет приведен в исполнение. — Он посмотрел на Рэя с Лу. — Вы знаете значение этого слова, да, ребята? «Вынесен» — это как выносят тело после электрического стула. Я был бы рад сказать, каким образом приговор будет исполнен, друг мой Рэй, потому что не знать гораздо хуже, но, боюсь, не могу. — Снова к Тони, как бы поясняя, а те двое слушают: — Понимаете, если я их отпущу, это будет сурово по отношению к беднягам, которые не будут знать, как оно случится. Повсюду полицейские, график у них напряженный. Рэя могут убить при задержании, например. Или когда он заберется в ювелирный магазин с каким-нибудь парнем, которого будет считать своим приятелем. Вернется поздно ночью домой — и его застрелит на кухне грабитель. Кто знает? Неизвестно, кому можно доверять, ох неизвестно.

— Осторожнее, мистер, тут есть свидетели.

— Да ты никак о моих дамах говоришь? Они понимают, что видят, так, девочки?

Все ради Тони, который испытывал иррациональный стыд и думал: чего Бобби Андес добивается этим запугиванием? Думал: почему он так уверен, что это не загубит дело против Рэя Маркуса, в каком бы суде его ни слушали.

Лу, чьи руки были сцеплены наручниками за спиной, двигал взад-вперед плечами.

— Неудобно тебе, сынок? — спросил Бобби. Он подошел к нему, отомкнул наручники, потрепал отечески по плечу. Теперь руки обоих мужчин были свободны, и Бобби ухмылялся им сквозь боль.

Он вернулся и сел на стул. Непринужденно — Тони:

— Я поизучал пытки.

Тони услышал дыхание Ингрид.

— Я слыхал, что эти ребята знают в них толк, — сказал Бобби. — Но они любители. Я изучал легальные пытки. Которые применяет государство — они куда эффективнее приватных пыток, вроде тех, что такие вот парни учиняют над женщинами и детьми.

— Ты заплатишь, — пробормотал Рэй.

Тони стукнуло в голову, что Бобби мог на самом деле отказаться от законного решения, что он действительно намерен применить свои собственные санкции. Перед Тони встал вопрос: как быть, если это так. Должен ли он воспрепятствовать? Воспрепятствовал ли он чему-нибудь хоть раз в жизни? Чтобы воспрепятствовать, он должен знать, что именно пытается пресечь. Давление, смелую полицейскую тактику? Запугивание, устрашение, психологическую игру? Что он может предложить взамен?

— У государственной пытки, — сказал Бобби Андес, — вроде как есть цель — добиться признания. Так говорится, но это цель фиктивная. Знаете, ребята, что значит «фиктивная»? Настоящая цель другая. Настоящая цель — заставить хотеть смерти.

Трудность с воспрепятствованием была в том, что Бобби следовал своему плану на всех парах, и никакие опасливые вопросы касательно законности и милосердия остановить его уже не могли.

— Всем насрать на признание. В пытке прекрасно то, что она дает человеку предельно ясное осознание его инстинктивной тяги к смерти. Как вам такое определение, Тони?

И Тони сказал:

— Бобби.

— Что?

Тони не знал. Если Бобби говорил не всерьез, то он, Тони, почувствовал бы себя кретином.

— Что нам с ними делать, Тони?

— Я не знаю.

Бобби Андес обдумывал. Он посмотрел на пистолет, прикинул, взял его и для пробы прицелился Рэю в голову. Рэй пригнулся, потом выпрямился. Бобби Андес взвел курок, спустил его со взвода, снова прицелился, положил пистолет. Он долгим взглядом посмотрел на Рэя и Лу, на Лу и Рэя и встал. Подмигнул Рэю и дал пистолет Ингрид.

— На, подержи.

Она тут же вернула пистолет обратно и ушла в кухонный закуток. Он дал пистолет Сьюзен — она изумленно взяла его кончиками пальцев. Он отошел, открыл шкаф и опустился на корточки, высматривая что-то на полу.

Рэй откинулся на кровати, заложив руки за голову, Лу сидел на краешке, а Тони со своим пистолетом наблюдал со стула. Рэй хихикнул.

— Страшно, Лу? — спросил он. Он пощекотал Лу ребра.

— Прекрати, блядь, — сказал Лу.

— Нехороший ваш мужик. В большие неприятности попадет, когда подрастет, — сказал Рэй. Он смотрел на спину Бобби; тот поставил на столик в закутке старую коробку для снастей.

На другом стуле девушка по имени Сьюзен, у которой не было фамилии, держала пистолет Бобби, как кусок дерьма, пытаясь не коснуться холодным металлом своих голых белых ног. В закутке гремела кастрюлями Ингрид.

— Не думала, что мне придется сторожить арестанта, — сказала Сьюзен.

Они смотрели, как Бобби достает что-то из коробки и рассматривает. Он встал, взял из шкафа ржавый серп, попробовал пальцем острие, положил серп обратно и принес на стол нечто вроде старого автомобильного аккумулятора. Сидя к ним спиной, он вытащил длинный кусок проволоки. Что-то отрезал ножом, взял проволоку и сделал петлю, потом потянулся вперед и поскреб перочинным ножом что-то металлическое. Вокруг были раскиданы рыболовные крючки и кусочки проволоки, и Тони не видел, что он делает.

Ингрид плескала водой в раковине. Они слышали, как громыхает посуда. Сьюзен пискнула. Пистолет соскользнул ей на голую ляжку.

— Интересно, смогу я пустить в ход эту штуку, если понадобится? — сказала она.

Рэй сел ровно.

— Это очень опасное оружие, — сказал он. — С такими вещами надо осторожно обращаться.

Рэй что-то задумал, Тони это видел. Он смотрел на Лу, пытаясь подать ему знак, но Лу сидел мрачный и ничего не замечал. Бобби оглянулся и вернулся к своему делу. Он заскрипел чем-то, перегнувшись через стол.

— Можно мне на горшок? — спросил Рэй.

— Ты только что ходил.

Рэй встал.

— Ну-ка, — сказал Тони.

— Я так, я так, просто ноги расправить. — Он пошел посмотреть картинки из журналов, прикнопленные к стене.

— Сядь, — сказал Тони.

— Ну хосспади, мне размяться надо.

— Сядь.

— Хорошо, начальник.

Он сел.

За столом в закутке Бобби повернулся и посмотрел на них. В руке у него был нож и два куска проволоки. Он отвернулся и снова занялся своим делом.

— Делай что говорят, — сказал Бобби, не оборачиваясь.

Рэй спросил:

— Стрелял когда из такой штуки?

Тони не пожелал отвечать.

— Сто пудов, не стрелял.

Рэй говорил тихо, но не так тихо, чтобы Бобби не слышал.

— Эй, Тони! Если б ты меня застрелил, чем бы оправдался?

— Это моя забота, не твоя.

— Это не по закону, это похищение человека. Застрелишь меня — будет не полицейская мера, будет убийство.

Тони похолодел — он надеялся, что Рэю это в голову не придет, а то он лишится пистолета. Он хотел, чтобы Бобби закончил свое занятие.

— Где преподаешь, профессор? — спросил Рэй. Он опять встал. — Пошли, Лу.

— Что? — спросил Лу.

Рэй пошел вбок, вдоль стены, к двери.

— Пошли, двигай!

Лу посмотрел на Рэя пустыми глазами.

— Сядь, — сказал Тони. — Бобби!

— Пошли, кретин, пора, — сказал Рэй.

Тони вскочил. Он попытался взвести курок и загородить от Рэя дверь. Он увидел, как в закутке встал в тени Бобби Андес.

— Стреляйте в него, Тони, — сказал Бобби Андес.

— Пошли, пошли.

— Ты чего, с ума сошел? У него же пистолет.

— Двигай давай, двигай!

Стоя перед дверью, Тони поднял пистолет и навел его.

— Стоять. Стой! — сказал он, а Рэй шел прямо на него, и он пригнулся и отскочил в сторону, испугавшись, что Рэй выхватит у него пистолет. Когда Лу это увидел, то тоже вскочил, и Сьюзен закричала.

Рэй задержался у двери, повозился со щеколдой и выскочил. Теперь двинулся Бобби, Тони увидел, как он рванулся вперед, схватил за руку Сьюзен, услышал его слова «Дай сюда», увидел, как дверь захлопнулась в лицо Лу, услышал, как ноги Рэя сбежали с крыльца, увидел, как Лу отпихнул с дороги дверь и Бобби пронесся мимо Тони, оттолкнув его и крича: «Теперь попались, ублюдки». Затем оглушительный взрыв за самой дверью поверг все его чувства в хаос.

Бомба, подумал он, думая, что сейчас обвалится потолок. Он увидел тонкий голубой дымок, услышал запах пороха, увидел поднятый пистолет в руке Бобби Андеса — тот спрыгнул со ступенек в погоне за Лу. Кричала Сьюзен. Он увидел ее, в руке у нее был кухонный нож, а Ингрид держала лоханку с мыльной водой, занеся ее для броска.

Снаружи еще один взрыв, потом еще один. Тони выбежал на крыльцо, увидел на дорожке человека, нацеливающего вытянутыми руками пистолет, присмотрелся и увидел второго, бегущего вдоль реки. Снова выстрел — человек продолжал бежать и исчез у реки, за деревьями. Затем Тони увидел другого человека, лежавшего в траве рядом с рекой.

Рядом с ним на крыльце задыхалась Сьюзен. Ингрид вытирала руки полотенцем. На дорожке Бобби Андес, низенький и толстый, заправлял рубашку в штаны. Он смотрел вдоль реки в лес, где скрылся человек.

— Доставайте ключи, — сказал он. — Надо поймать этого парня.

— Погоди, Бобби, — сказала Ингрид.

Ключи от машины были у Тони в кармане. Человек в траве был Лу. Он стонал, пытался встать, упираясь руками в землю, но не мог. Он смотрел на них и звал:

— Помогите кто-нибудь, умоляю.

Ингрид сходила в дом и вернулась с полотенцем. Бобби Андес глядел вдоль реки или думал.

— Мне больно, слушай, — сказал Лу.

— Бесполезно, — сказал Бобби. — Потом его возьмем. Он посмотрел на Тони:

— Боже, почему вы его не застрелили?

Ему живо скакнул в голову ответ: «Это ваше дело», — но он не смог этого произнести и не смог придумать ничего другого. Ингрид с полотенцем в руках пошла по траве туда, где лежал Лу.

— Не подходи к нему, — сказал Бобби.

— Он ранен. Надо посмотреть.

— Вернись.

— Приди в себя, Бобби, и одевайся. Надо отвезти его в больницу.

— Тихо.

— Он может умереть, пока мы тут ждем.

Застыл, задумался. Внезапно Бобби двинулся с места.

— Стой где стоишь, — сказал он.

Он подошел к Лу и выстрелил ему в голову.

Кто-то из женщин произнес:

— Матерь Божья!

Вернись к этому. Лу на земле — всхлипывает от боли и умоляюще глядит на Бобби, который шагает к нему, как солдат. Нацеленный на него пистолет палача, потрясенное лицо, человек закрывает голову руками и хочет откатиться. Потом выстрел, тело дергается, как мексиканский боб, проволакивается, суча ногами, и обмякает.

Сьюзен плакала, как ребенок.

Бобби пошевелил Лу, который не мог быть живым, склонился над ним, взглянул, потом посмотрел на остальных на крыльце или на что-то над их головами. Он поднял пистолет, навел на них и еще раз выстрелил. Дикий визг абсолютного ужаса издала Сьюзен — и убежала внутрь.

— Заткнись, — сказал Бобби, — я не в вас стрелял. Он держался за живот, ковыляя к ним, согнувшись, пистолет висел в его руке.

— Заходите, — сказал он. — Стоите, как идиоты.

Куда бы он ни направлял свой последний выстрел, попал он в дверную пружину — она повисла и дрожала рядом с оторванным куском сетки.

6

Ночные животные 24

Они стояли в домике Бобби Андеса, в лесу смолкало эхо катастрофы. Девушка по имени Сьюзен в своей красной мини-юбке, Ингрид с кухонным полотенцем, Тони Гастингс со своим непримененным пистолетом, — все потрясенные, вокруг стола. Поправляющий штаны Бобби Андес, весь в своей полицейской работе, с пистолетом, который он применил. Лу Бейтс снаружи, в траве, с дыркой от пули в мозгах.

— Черт, — сказал Бобби. — Что случилось, Тони, пистолет не выстрелил?

Тони настроился на гнев, но гнев угас от стыда — он не знал, что ему делать, и ничего не ответил. Бобби посмотрел на Сьюзен:

— Прости, что напугал. Я увидел летучую мышь.

— Летучую мышь, Бобби? Ты стрелял прямо в нас.

Андес изменился в лице. Он положил пистолет на стол и вышел в заднюю дверь. Они слышали его тюленьи позывы. Он вернулся.

— Господи, самое, блядь, время блевать.

Он сел за стол и глубоко задышал.

— Надо идти, — сказал он.

— Бобби, — сказала Ингрид, — там человек, которого ты убил.

— Погоди.

Она посмотрела на Тони и Сьюзен, они все посмотрели друг на друга.

— Бобби? Что нам делать?

— Все в порядке, — сказал он. — Все под контролем.

— Что нам делать? Ты убил человека.

— Верно. Он пытался бежать.

— Ты намеренно его убил.

— Он пытался скрыться. — Он посмотрел на нее. — В чем дело?

— Ты выстрелил в него второй раз. Ты выстрелил ему в голову.

В комнате было тихо, все смотрели на него, с реки снова послышались выглянувшие лягушки. Он провел рукой по голове, открыл рот, чтобы что-то сказать, передумал.

— Зачем ты это сделал?

— А затем, что с первого раза не получилось. — Он полез в карман и достал ключи от машины. — Мне надо ехать.

— Куда ехать, Бобби?

— Позвонить. — Ингрид тронула его за плечо, он отмахнулся: — Не трогай меня, я в порядке.

— Ты не можешь послать Тони?

Это встревожило Тони, но Бобби посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— Тони не сможет, — сказал Бобби.

— Чего не сможет? Он может сообщить в участок. Что тебе еще нужно?

— Я хочу поймать этого ублюдка, когда он доберется до дороги.

— Ой нет, Бобби.

— Ой да, Ингрид. Я должен поймать этого ублюдка.

— И оставить нас тут одних?

Он встал, выпрямился, пошел к двери. Она закричала:

— Бобби!

— Успокойся, — сказал он. — У Тони есть пистолет. Если, конечно, он помнит, как им пользоваться.

— Там этот человек лежит.

— Вот и пусть лежит. Не трогай его. Не выходи на улицу и надейся, что на него не набредет какой-нибудь ранний рыбак.

Он вышел. Они услышали, как отъехала его машина. Ингрид сказала:

— Провались он пропадом.

Сьюзен спросила:

— Это законно — то, что он сделал?

— Застрелил его?

— Полицейским это разрешается?

— Он пытался скрыться. Но… — сказала Ингрид. — Второй выстрел, в голову, — это было не нужно.

— У него будут из-за этого неприятности?

— В том числе.

— Что?

— У него не было законных оснований удерживать второго.

— В смысле — Рэя?

— Это было против всех правил, — сказала Ингрид.

— А из-за этого у него будут неприятности?

— Не хочу об этом думать.

— Может, если мы не скажем…

— Они все равно узнают, — сказала Ингрид. — Ранения на теле скажут. Вопрос только — встанут ли на его защиту товарищи.

Потрясение Тони подгнивало.

— Чего он добивался? — спросила Сьюзен. — В смысле, когда они узнают, это его не погубит?

Смешок Ингрид.

— Когда кто узнает? — спросила она. — Я думаю, ему все равно. Думаю, он решил, что если окружной прокурор за Рэя не возьмется, то он сам это сделает. — Ингрид пытается разобраться в Бобби Андесе. — Но я вот не пойму, как он мог вести себя так беспечно.

— А он вел себя беспечно? — спросила Сьюзен.

— Ковырялся там за столом. Ждал, что Тони их остановит. Это на него не похоже. — Она посмотрела на Тони. — Вы-то, наверно, довольны, что этот человек убит.

Он не мог думать про это, отвлеченный другим вопросом: чего ждал Бобби, когда Рэй бросился бежать. Смерть Лу Бейтса казалась несущественной, как будто перед нею он перестал быть Лу Бейтсом. Она не принесла Тони удовлетворения, как не принесла его смерть Турка. Время видоизменило преступление, и теперь единственным важным преступником был Рэй. Это все был Рэй и только Рэй, а Тони опять испугался и упустил его.

— Ты уверена, что он убит? — спросила Сьюзен.

— Ему голову прострелили, — сказала Ингрид.

— Может быть, он все-таки не умер. Может, нам пойти посмотреть?

— Умер. Никаких сомнений.

— Я думаю, кто-нибудь должен на него посмотреть на всякий случай.

— Не я.

И не я, мысленно повторил за ней Тони, когда она повернулась к нему. Они встали у двери и наблюдали, как юная кузина полицейского, которую и он и Рэй приняли за проститутку, но которая теперь казалась скорее каким-то ребенком в своей мини-юбке, вышла с фонариком и опасливо приблизилась к темному контуру у реки, и смотрели, как она храбро присела на корточки и оглядела его, белея коленями в темноте. Они увидели пятно света от фонарика, когда она провела им над телом Лу, и увидели, как ее руки коснулись его лица. Когда она вернулась, лицо у нее было землистое.

— У него глаза открыты, — сказала она.

— Так и бывает, когда умирают, — сказала Ингрид. — Глаза открыты, но не видят.

Все идет прахом. Еда портится, молоко сворачивается, мясо гниет. В тусклом свете комнаты — ощущение несчастного случая и слома. Смерть Лу Бейтса была неправильная смерть. Тони подумал: не потому ли она произошла, что он не сумел остановить Рэя и Лу с помощью пистолета. Но остановить их можно было, только застрелив, и тогда убийцей оказался бы не Бобби, а он, что было бы намного хуже. Следовательно, он не виноват. Причина его бестолкового гнева вдруг обнажилась: не намеревался ли Бобби сделать его палачом Рэя и Лу? Вопрос был непереносим. Что бы ни пошло не так, твердил он, он всего лишь свидетель, а не действующее лицо.

Сьюзен опять зевнула. Тони вспомнил, как шел через лес и по дорогам целую ночь без сна, пока не нашел фермера, вставшего с зарей.

— Хочешь пойти в спальню, лечь? — спросила Ингрид.

— Я не смогу заснуть, когда он там, — сказала Сьюзен.

— Я тоже, — сказала Ингрид. — Бобби скоро вернется.

— Правда? Я думала, он будет ловить этого парня.

— Пусть только попробует — убью.

Но Бобби Андес уже вернулся. Они услышали на дороге машину, ее фары снова мелькнули в окне, хлопок дверцы. Они увидели, как Бобби Андес шагает к домику, и тут же — в комнату, преображенный.

— Быстро ты, — сказала Ингрид. — Они едут?

— Мне надо в город, — сказал он.

— Нет, Бобби, хватит.

Отметь перемену в нем: дубленое лицо, водянистая обессиливающая недужность ушла — осталась только та, что устойчивее и долговечнее.

— Викхэм позвонит. С Амблером мне надо встретиться самому.

Никакой паники, но время не ждет. Все под контролем, но придется постараться, чтобы не сбиться с курса. Ничего страшного не случится, если мы не потеряем голову.

— Пока я не ушел, — сказал он. Он оглядел их троих, словно дожидаясь от них внимания, хотя их вниманием уже завладел. — Вам нужно знать, что произошло этой ночью.

— Что произошло?

— Что произошло здесь. Что вы видели.

— Я видела, что произошло, — сказала Ингрид.

— Правда? — Он посмотрел на нее.

— А-а, — сказала она.

Молчание, беспокойное.

— Ты хочешь, чтобы мы врали? — спросила Ингрид Хейл. — Пожалуйста, Бобби, не заставляй нас врать.

— Не хочешь врать? Хочешь рассказать всю правду, ничего, кроме правды, и да поможет тебе Господь, обо всем, что сегодня видела? Хочешь?

Вид у нее был несчастный. У Тони заходилось сердце. Она сказала:

— Ой, Бобби, милый.

У Бобби милого были отвислые кровяные веки, рот разевался, как у рыбы, хватая воздух. Он всегда так разевался, но Тони раньше этого не замечал.

— Мне насрать, — сказал он. — Я думал, что вы хотите иметь, что рассказать. Не желаете — так и черт с ним.

Она осела на стул.

— Ладно. Так что нам говорить? Скажешь нам?

— Это Рэй Маркус застрелил Лу Бейтса. Выстрелил в него дважды. Раз в грудь, раз в голову.

— Боже мой, — сказала Ингрид.

— Застрелил, потому что Лу согласился дать показания в суде.

Тишина, они обдумывают. Ингрид бросила на Тони отчаянный взгляд — на помощь, на помощь, — но он уклонился от ее взгляда.

— Это нескладица, — сказала Ингрид.

— Это ровно такая складица, какая вам нужна, черт возьми.

Тони пытался представить, как Рэй Маркус стреляет в Лу Бейтса.

— Вам хочется знать, как это было? — спросил Бобби. — Хочется ведь, да? Ведь Рэй у вас не может вдруг нарисоваться с пистолетом, когда он тут арестантом сидит, так? Вам хочется знать?

— Ну так скажи нам, — сказала Ингрид.

— Скажу. Он не был арестантом. То есть он тут был, но ушел. Он ушел после того, как мы поговорили, и я высадил его по дороге, когда поехал за Бейтсом. Только он не пошел к себе. Или пошел к себе и взял пистолет или взял где-то пистолет и поймал машину обратно — и тогда это сделал. Из засады. Залег у дома, застрелил его, когда я заводил его внутрь, застал меня врасплох, пиф-паф.

— Все-то ты придумал, — сказала Ингрид.

— Сойдет.

— Это же ни в какие ворота.

— Ничего подобного.

— Этим ты не отделаешься.

— От чего тут отделываться? С Амблером я решу, с Джорджем решу. Все, что нам нужно, — это чтобы вы, ребята, согласились и не говорили больше, чем надо.

— Лжесвидетельство?

— Господи! Считай, что это возможное развитие ситуации. Так и было бы, продлись все подольше.

— Ладно тебе, Бобби.

— Что значит — ладно тебе? Я предлагаю тебе дни без скандалов до конца моей жизни, сколько уж там ее осталось. Если думаешь, что это лжесвидетельство, сдавай меня, мне насрать.

Она посмотрела на Тони, на Сьюзен:

— Вы на это готовы?

— Я? — спросила Сьюзен. — Что мне надо делать?

— Тебе надо сказать, что этого человека, Рэя Маркуса, здесь не было, — сказала Ингрид.

— Он ушел до твоего прихода, — сказал Бобби. Она поняла.

— А-а. А потом он пришел и застрелил того парня с бородой?

— Верно. Спросят — ты это и скажешь: вот что я видела. Хотя нет, подожди, — видеть ты его не видела. Парня с бородой ты тоже не видела. Ты только слышала выстрелы, когда я вел парня с бородой от машины.

— Так мне надо сказать, да?

— Так тебе надо сказать.

Он, казалось, чувствовал облегчение и был собой доволен. Тони, думая: если я не соглашусь, Бобби Андес этого не вынесет, — ворошил свой ум в поисках вопросов, которые может услышать на свидетельской трибуне.

Ингрид сказала:

— Он будет все отрицать.

— Его отрицание дерьма не стоит. Он отрицал, что убил родных Тони.

— Он пойдет в полицию и все расскажет.

— Он не такой тупой.

— Он пойдет в полицию и расскажет, что видел. Он обо всем расскажет, Бобби. Про то, как ты его похитил, про наручники, про то, как ты убил Лу.

— Не, не расскажет.

— Откуда ты знаешь? Я бы так и сделала.

— Не расскажет, потому что знает — его арестуют за убийство Лу. Знает, потому что знает меня, знает моих друзей и знает, что вы втроем — свидетели. Вот поэтому он и не пойдет в полицию. А если все-таки пойдет, то вот что будет: будет то, что никто ему не поверит.

— Это так цинично, Бобби.

— Что цинично? Не спорь со мной. Если это цинично, дай мне альтернативу. Скажи, как будет нецинично. — Он держался театрально, сплошная опера.

Тони же — сплошное горе, виноватый и всему причиной, — блуждал в лакунах рассказа, с которым ему надо было выступать, искал к нему вопросы.

— Бобби, — сказал он. — Если Рэй Маркус убил Лу Бейтса, то когда он отсюда ушел? — Еще сказал: — Куда он ушел? — И еще: — Откуда он взял пистолет? Как он сюда вернулся?

— Давайте это будет моя забота, — сказал Бобби. — Он ушел отсюда тогда же, когда и я. Я отвез его в город, да, потому что не хотел разбираться при Ингрид, вот как было. Бог знает, что он делал потом. Раздобыл пистолет. Поймал машину, поехал сюда. Не волнуйтесь об этом.

Он смотрел на них, как больной вожатый скаутского отряда. Поняли наконец? Справитесь? Все бреши заткнуты?

— Давайте-ка я все повторю, — сказал он. — Повторить? Да. Итак, я привез Рэя. Когда я увидел тут Ингрид, то увез его. Вы ждали. Пришла Сьюзен. Вы гадали, куда же я, к черту, запропастился. Через некоторое время я вернулся. Когда я подходил к дому с Лу — бах! Два баха. Вы выбежали и увидели, что этот парень лежит на траве, а другой убегает. Просто, да?

Тони думал, как это тягостно — что закон сейчас на стороне Рэя Маркуса.

— О Рэе не волнуйтесь, — сказал Бобби. — Все идет к тому, что он будет застрелен при сопротивлении аресту. Так? — К Ингрид: —Ты возмущена?

Она ничего не ответила.

— На мне работа, и мне приходится искать способы ее сделать.

Никто ничего не сказал.

— Черт! Вы все такие честные, блядь. Вы тоже, Тони? Ваших жену и дочь убили, а вы сидите тут придираетесь?

— Бобби, — спросила Ингрид, — ты всегда так работаешь? — Она, казалось, видела его впервые в жизни.

— Тебе не нравится, как я работаю?

Они уставились друга на друга. Через секунду он уступил.

— Нет, обычно я не так работаю. — Это прозвучало уже здраво. — Нет. — С сожалением: — Раньше я так не работал никогда.

— Гад ты упрямый, Бобби, — сказала Ингрид. — Почему тебе просто не сказать, что ты упустил арестанта? Потом потерял голову и застрелил его. Что тебя, убьют за это?

Бобби подумал.

— Не так все просто, — сказал он наконец. — Я не упускаю арестантов. Предпочитаю свою версию.

Тони думал о враждебно настроенных следователях, которые устроят ему перекрестный допрос.

— Я все объясню Амблеру, — сказал Андес. — Он этим займется. Вам, может, вообще ничего говорить не придется.

Он обтер пистолет носовым платком и пошел к двери.

— Сейчас приду.

Они смотрели на него с крыльца. Он прошел мимо тела Лу, лежавшего темным подобием древесных корней, дошел до реки и швырнул пистолет в воду. Вернувшись, сказал:

— Если вас тревожит, что это не совсем правда, считайте, что это правда по сути. Случилось то, что должно было случиться все равно. — Затем: —Тони, мне нужна ваша помощь, чтобы поймать Маркуса.

Это напугало Тони, и Ингрид снова воспротивилась:

— Как ты его поймаешь? Он в лесу.

— Если он в лесу, мы выследим его с собаками. Если он выйдет из леса, то будет ловить машину. Уехать он не успеет — возьмем.

— Он может быть где угодно.

— Нет. Есть только две дороги, на которые он может выйти до утра. Нам надо успеть. — Он посмотрел на Тони, Тони обуял ужас. — Вы поедете на своей машине, я — на своей.

— За Рэем?

— Успокойтесь. — Это был не смех. — Я хочу, чтобы вы поехали домой к Джорджу Ремингтону. Разбудите его и скажите, что нам нужны его собаки.

— Сам это сделай, — сказала Ингрид.

— Черт побери. Мне надо встретиться с Амблером, пока он на дежурстве.

— Почему с Амблером?

В его взгляде была, что называется, тайна.

— Я бы хотел доложить Амблеру, а не Майлсу.

Бобби Андес подошел к столу с листком бумаги. Он нарисовал план.

— Вот, Тони. Колотите в дверь, пока он не проснется. Скажите, что один человек сбежал и один убит, но ничего не рассказывайте, пока я с ним не поговорю. Потом возвращайтесь сюда.

Ингрид спросила:

— Оставите нас со Сьюзен одних с этим в траве?

— У меня нет выбора.

Она ничего не сказала, но он услышал и так.

— Иди на хер, — сказал он. — Пойдемте, Тони. Послушный Тони встал, чувствуя себя чудовищно, у двери Бобби повернулся и произнес речь:

— Когда вы меня теперь увидите, со мной будут ребята. Я расскажу им, как Рэй убил Лу. Если вам это не нравится, можете сказать им все, что, блядь, хотите, потому что мне насрать.

Он увидел, что Тони дает ему свой бесполезный пистолет.

— Оставьте, вдруг увидите Маркуса.

— А это вероятно? — Ему пришлось сказать себе: я буду в машине, бояться нечего.

— Если увидите его — берите. Просуньте ему руки в переднее и заднее окна и наденьте наручники.

При помощи пистолета, который он уже один раз не сумел пустить в ход.

— И куда мне его везти?

— Сюда. Оставите его в машине до нашего возвращения.

— А если он попробует убежать?

— Застрелите его.

Тони посмотрел на него.

— Самооборона, — сказал Бобби. — Застрелите его в порядке самообороны. — Он повернулся к Ингрид, как будто она что-то сказала. — Это просто рекомендация. Пусть сам решает, что ему делать. А если ему надо будет стрелять, пусть делает это в порядке самообороны, вот и все, что я хотел сказать. — Он потрепал Тони по руке. — Дойдет до худшего — оставайтесь на месте. Мы вас найдем.

Тони Гастингс и Бобби Андес пошли к своим машинам. Перед уходом Бобби захотелось нежно проститься с Ингрид. Она отвернулась, потом сдалась. Тони сел в машину. Бобби подошел и наклонился к окну.

— Вот ведь какие дела, а? — сказал он. — Бородатого ублюдка достали, получается уже два. А зубатого сейчас достанем, вот увидите.

Попавшийся в капкан Тони увидел свой последний шанс, протест обретал словесную форму, давай, срочно: не вынуждайте меня рассказывать эту выдумку, — но он слишком боялся Андесова жестокого презрения, чтобы сказать, что думает, и вместо этого спросил:

— У вас будут неприятности?

— Не знаю. Насрать.

Он сидел в машине, парализованный сильнейшим внутренним сопротивлением. Смотрел, как Андес сел в свою и завелся. Фары, затем пауза, крик:

— Чего вы ждете?

— После вас, — сказал Тони.

Словно не доверяя ему, тот подождал, пока Тони включит двигатель, и только тогда выехал. Но, все еще не доверяя, остановился на повороте и подождал, пока Тони тронется. Когда Тони сдавал назад, его фары скользнули по траве и показали лежащее у реки тело, совсем маленькое на вид, — серая клетчатая рубашка, черная борода и белое горло кверху. Он задумался, почему его не радует эта смерть и что перебило в нем сознание собственной правоты и ярость, которую вызывал у него тот, второй. Ясность ночи ошеломила его. Он впервые оставлял лежать на земле мертвого человека.

7

У Сьюзен Морроу кончается книга. Осталось две, много — три главы. Пистолет срабатывает на странице, как бомба, и все, как в воронку, устремляется к роковому исходу.

Насилие будоражит Сьюзен, как духовые в симфонии. Сьюзен, которой хорошо за сорок, никогда не видела убийства. В прошлом году в «Макдоналдсе» она видела, как полицейский с пистолетом набросился на парня, евшего сэндвич. В таком вот объеме насилие присутствовало в ее жизни. Насилие случается в мире, в парках, трущобах, Ирландии, Ливане, но не в ее жизни — пока.

Постучи по дереву, тук-тук. Защищенная, застрахованная Сьюзен живет на грани беды, потому что все, о чем она знает, уже случилось, будущее же — слепо. В книге будущего нет. Вместо него — насилие, подменяющее собою страх: от него захватывает дух, как захватывает дух на русских горках. Никогда не забывай о том, что бывает, говорит она, не ровен час, тебе, счастливая Сьюзен с огражденными от опасностей домом и семьей (в отличие от остального мира), случится, как Тони, повстречать ночью лихого человека. Будь у тебя пистолет, распорядилась бы ты им лучше Тони?

Эдвард скоро приедет, и Арнольд тоже. Чем меньше остается от книги, тем ближе они подходят, как тигры. Персонаж, названный в ее честь, — дуреха. Сьюзен Дуреха, ее чувства задеты. Лишних чувств для задевания у нее в данный момент нет, и она читает дальше.

Ночные животные 25

Тони Гастингс увидел Рэя Маркуса на подъеме по пути к дому Джорджа. Тот очертился во тьме светом фар Тони на повороте — человек, идущий по обочине, серая рубашка, джинсы, отблескивающая пряжка, повернулся взглянуть, — и Тони понял, кто это, только когда человек снова оказался в темноте позади машины, хотя мысль о том, что он может его увидеть, была у Тони в голове с самого начала. Увидев его, он подумал: это не Рэй, или он материализовался из его мыслей, а затем, когда свет схлынул с лысого лба, суженной челюсти и лица, останавливаться было уже поздно. Инстинкт велел Тони спрятать лицо, и ему потребовалось убеждать себя открытым текстом, что бояться нечего, он в машине и слишком темно, чтобы Рэй мог его разглядеть. Он ехал и ехал дальше и только потом вспомнил, что должен был схватить Рэя, для чего у него и был этот пистолет.

Делая следующий поворот, он подумал, надо ли ему остановиться и вернуться, и понял, что если он это сделает, то тот убежит в лес. Следовательно, подлинная причина, по которой он не остановился, вовсе не страх перед Рэем, а просто там было неподходящее место. Он не мог остановиться на том повороте, нажать на тормоз и дать задний ход так, чтобы Рэй не насторожился и не ушел. Может, развернуться чуть подальше и поймать его, заехав с другой стороны?

Дорога пошла вниз, и, только подумав, что эти повороты кажутся ему знакомыми, он увидел что-то белое в деревьях над следующим поворотом и узнал в темноте неосвещенный трейлер, чудовищный трейлер смерти. Он не сообразил, что карта Бобби, которую он запомнил, приведет его на эту дорогу. Это его потрясло, а затем взбудоражило извращенное, леденящее кровь желание остановиться, несмотря ни на данное ему поручение, ни на Рэя Маркуса, который приближался с другой стороны гребня.

Он поехал медленнее, по-прежнему думая о том, почему не остановился схватить Рэя. Ему не понравилась мысль о том, что скажет Бобби Андес, — трусость, нерадивость. Он подумал, возможно ли в принципе схватить его, не выходя из машины, где бы то ни было на этой дороге. Повороты, лес, ночь. С другой стороны, он знает, чего ожидать, у него пистолет, он подготовился. Он стал Бобби Андесом, который думал: многовато оправданий. Он решил сделать это, да, исправить ошибки трусости, это его долг. Вопрос — когда? Сейчас или когда-нибудь потом? Скроется ли он, если ты не сделаешь этого сейчас? С другой стороны, Рэю с этой дороги деться некуда, до другой он доберется нескоро. Вопрос: повременить ли с поручением к Джорджу, чтобы поймать Рэя, или сначала поехать к Джорджу? Он не хотел ловить Рэя в одиночку, но это не должно было быть причиной его решения. Он сначала поедет к Джорджу, а то как он объяснит Джорджу, откуда взялся арестант?

Потом нашлась причина получше. Он не сотрудник полиции, ловить беглых преступников не его дело. Более того. Рэя Маркуса отпустили сами полицейские, так что это вообще не полицейская работа. И не Тони Гастингс убил Лу Бейтса, это сделал Бобби Андес. Тони Гастингс не Бобби Андес. Повтори. Не по его вине Бобби похитил Рэя. Не по его вине Бобби застрелил Лу Бейтса. Доселе он — в стороне, свидетель, но не замешан. Он надеялся, что не замешан. Но если он попытается собственноручно задержать Рэя Маркуса, то сделается соучастником, пособником.

Сам его лови, сказал он. Не впутывай меня в свои грязные манипуляции. Волна гнева, что-то похожее на радость, поток слов. Не подавляй меня своим предсмертным гневом. Не обрушивай мне на голову свою обреченность. Он поразился, поняв, сколь многое Бобби Андес считал само собою разумеющимся. Полагая, что для всех скорбь, утрата и месть связаны между собою так же, как для него. Полагая, что если человек умер, то никому нет дела до того, как он умер. Полагая, что никто не против соучастия в убийстве, чтобы отомстить за убийство. Полагая, что все такие же отчаянные, как он. Тони подумал: это моя трагедия, кем ты себя возомнил?

Ему скажут: мы повесим ваших убийц, но, возможно, повесим и вас. Детективы вникнут в его рассказ в поисках противоречий. Судебные адвокаты устроят ему перекрестный допрос. Судьи спросят, почему он позволил себя втянуть. Обвинители опровергнут его оправдания и будут искать сговор. И те, кто в стороне, и незнакомцы, и бывшие друзья будут высматривать нечто еще худшее, до поры не открывшееся. В одиночестве машины он проговорил: будь ты проклят, Бобби. На мгновение Бобби Андес сделался ему так же отвратителен, как Рэй. Но лишь на мгновение, так как эта мысль резанула его: в ней не нашлось места злу, которое ему причинили, и тому, что Бобби преследует это зло, чтобы его истребить. Ни в коем случае не позволяй себе забыть разницу между Рэем Маркусом и Бобби Андесом. Тут вспомнился его долг Бобби Андесу, который ради Тони рисковал репутацией и службой. Тони не проникся к нему от этого симпатией, но застыдился. Предать сейчас Бобби Андеса?

Темный дом, оставшийся слева, должно быть, Джорджев. Он сдал назад и въехал по подъездной дорожке, белый дом, свет не горит. На заднем дворе лают собаки — это собаки, за которыми он приехал. Он вспомнил другие спящие дома, мимо которых год назад проходил, боясь остановиться, оказаться в положении ночного незнакомца у сельской двери. Он подумал: если бы опасность стука в дверь была преодолена, то Джордж бы его узнал. Если его окликнут, он может крикнуть в ответ: я от Бобби Андеса.

Повтори, что ты должен сказать: Андес просит, чтобы вы привезли к нему в дом ваших собак. Сейчас же, ночью. Человек сбежал. Человек же этот — Тони только что это осознал — уже не в лесу, он на дороге, в миле примерно, идет сюда. Зачем тогда собаки?

Поручение нелепо; Тони Гастингс задумался, как быть. Он сидел в машине на подъезде к дому Джорджа Ремингтона, внезапно растерявшись — что говорить, если Джордж проснется? А если делать что-то еще, то что? Вернуться к Бобби и сказать: я не стал будить Джорджа, потому что видел Рэя Маркуса на дороге, не нужно собак? Маркуса я тоже не поймал, но могу сказать, где он был.

Он вспомнил, что Джордж из тех полицейских, что помогали Бобби брать Рэя. Может, ему можно сказать. Человек, которого вы помогли поймать, сбежал. Бобби нужны были ваши собаки, но, поскольку этот человек сейчас здесь, на дороге, вы сами можете его схватить.

Наверху зажегся свет. Возникла голова, силуэт, тень, волосы, без лица. Женский голос:

— Кто там?

Тони закричал из машины:

— Я к Джорджу.

— Зачем он вам нужен?

— Поручение от лейтенанта Андеса.

Короткое молчание. Он подумал: я попрошу Джорджа спуститься, чтобы не кричать в такую даль. Я от Бобби, у него человек сбежал, я не скажу, что Лу застрелили. Женщина в окне сказала:

— Нет его. Ночное дежурство.

— Ладно. Спасибо.

Слава богу, подумал он. Потом осознал, что его теперь ждет, и всю глупость своей радости. Один, без Джорджа. Тони завел машину, но не спешил выезжать, не зная, что дальше делать. Два варианта, две единственные возможности. Или ехать назад в дом (минуя по дороге Рэя Маркуса и не обращая на него внимания), ждать, когда Бобби вернется со своими людьми за Лу, и тогда ему сказать: я видел Рэя Маркуса на дороге час назад, но не взял его, сейчас его, возможно, уже там нет, но вот где он был. Или ехать назад искать Рэя — с тем, чтобы остановиться, навести на него пистолет, пригрозить ему с достаточной убедительностью, заставить его сесть в машину и высунуть руки в окна, чтобы их можно было сцепить наручниками, а потом объявить Бобби, когда тот вернется в дом со своими людьми: я вам его привез.

Он медленно поехал назад. Пистолет лежал наготове на сиденье. Он вглядывался вперед, в самый предел света фар, высматривая малейший признак идущего человека. Он не знал, что сделает, когда его увидит, это было в будущем, скрыто, неведомо, как еще не принятое решение другого человека или как если бы он сам был другой человек, незнакомец.

Недавний образ Рэя на дороге был как мелькнувший на экране диапозитив, резкое бесцветное свечение. Стоит смотрит без страха, как мимо проезжает машина, поймать ее не пробует, но и не сознает, что его могут преследовать, потому что если бы захотел, то скрылся бы в лесу задолго до того, как его достиг приближавшийся свет. Тони вспомнил, как сам смотрел на фары — как они повернулись в его сторону, как пошли на него, как ему пришлось прыгнуть в канаву. И вот они снова тут, год спустя, Рэй теперь — преследуемый, Тони — преследователь, и даже машина та же.

Он проехал белую церквушку, зная, что сейчас покажется трейлер, и понял, что впервые с той ночи оказался на этих дорогах один. Ему померещилась свобода еще раз посмотреть — в одиночестве и с безопасного расстояния — места, оставившие в его памяти такие глубокие шрамы. Но он еще не был свободен, на нем все еще лежало поручение Бобби Андеса, хотя он уже не совсем понимал, в чем оно заключается, и по этой дороге подходил Рэй Маркус. Это было главное — что Рэй Маркус подходил по дороге. Он подумал, почему до сих пор его не встретил, он уже должен был бы его встретить.

Он увидел поворот, за которым окажется трейлер, и это впервые не захватит его врасплох. Вот он появился, Тони тяжело посмотрел на него и, убедившись, что Рэй Маркус не приближается из-за поворота, остановил машину. Он увидел темное окошко, которое тогда светилось за ситцевой занавеской. Вспомнил, как был внутри с Бобби и Джорджем, когда врезал Рэю, как там было тесно, маленькая кровать с латунными столбиками, кухонная плитка, мусорный ящик с газетами. Он подумал, не заглянуть ли сейчас туда снова. Но может быть, там не пусто, может быть, там кто-то живет, может быть, там кто-то есть. Но там никого не было, потому что рядом не было машины. Потом ему подумалось: там Рэй Маркус.

Возможность, что там Рэй Маркус, — это всего лишь возможность, сказал он, точнее будет сказать — не невозможность. Скажем так: не невозможно, что там Рэй Маркус. Ведь если бы Рэй все так и шел по дороге с того места, которое они тогда миновали, то они бы давно уже встретились. Его могли подвезти, но он не ловил машину, когда Тони проезжал. Рэй Маркус почти наверняка в трейлере. Получается, он пришел сюда спустя несколько минут после того, как Тони его увидел, и забрался внутрь отдохнуть. Это объясняет, почему Тони его не встретил.

Если он там, то, вероятно, смотрит в окно на машину. Тони взял с сиденья пистолет. Поставил его на предохранитель, чтобы тот не выстрелил, когда он будет двигаться. Взял из бардачка фонарик. Вероятность того, что Рэй находится в трейлере, была невелика, Тони просто хотел заглянуть туда, потому что он был один, потому что не бывал там один. Или же хотел удостовериться, убедиться, что Рэя там нет. Если он там — при нем пистолет.

С пистолетом и фонариком он вышел из машины как мог нешумно. Юркнул, обогнув машину спереди, в канаву и из нее — к передней части трейлера. Под ногами у него захрустела галька; он остановился, дожидаясь тишины. Он услышал далекий рев цивилизованного человечества, но вблизи — ничего, только бессонное безмолвие ночного леса. Если Рэй наблюдает, у Тони пистолет. Рэй обзавестись пистолетом не мог никак. Если Рэй зашел сюда передохнуть то, наверное, спит. Тони сказал: если Рэй здесь, я его схвачу. По какой причине я это делаю: хочу помочь Бобби Андесу. Опять подумал: это Бобби Андес мне помогает. Значит, по какой-то другой причине. Он поискал ее: этот старый долг, который его отягощает. Сказал себе: не важно, что Рэй не убивал Лу Бейтса и что его вчерашний арест был незаконным, потому что он убил Лору и Хелен и я это знаю.

Он прокрался по листьям мимо трейлера к двери. Подумал: возможно, дверь заперта. Тогда я отступлюсь. Я сочту, что трейлер пуст, и вернусь в домик Бобби. Если по дороге не встречу Рэя — а это теперь кажется весьма вероятным, — то смогу доложить, что он ускользнул от меня и я ничего не мог сделать. Другое дело, что, если дверь заперта, можно посветить фонариком в окно.

Дверь была не заперта, защелка поддалась. Мгновенная тревога, поздно — он почувствовал, как отпечатки его пальцев остаются на защелке, что крепко осложнило бы ему жизнь, случись это год назад, до того как были сняты отпечатки, связавшие Лу и Турка с этим местом и этим преступлением. Левой рукой он вынул из-за пояса фонарик, пистолет оставался в правой. Он подумал: вдруг Рэй у самой двери, ждет, чтобы наброситься на него. Он снова взвел курок, открыл дверь, толкнув ее боком. Зажег фонарик, провел лучом по комнате, она была пуста. Он заметил у двери выключатель, включил свет и увидел на кровати спящего Рэя Маркуса.

Тот резко перевернулся на спину, прикрыл рукой глаза, повернул голову, сощурился на Тони, сел.

— Боже, — пробормотал он. Он отвалился на локоть.

— Ты, — сказал он. — А дружок твой где?

— Какой дружок?

— Гангес или как там.

— Андес. Его здесь нет.

— А твои друзья-полицейские? Они где?

— Они поблизости.

— Они здесь? — Он сел, отвел занавеску на окне, хотел выглянуть.

— Я один, — сказал Тони.

— Ты один? С пистолетом этим, блядь? Чего ты тут забыл?

— Тебя искал.

— Меня? Да господи, за каким чертом?

— Сам знаешь.

— Ну бля. — Он провел рукой по лысине. — Я спал, слушай. — Тони ждал. — Что с Лу?

— Его убили.

— Что? Этот сукин сын его убил?

— Он мертв. — Странный стыд не дал ему подтвердить, что его убил Бобби, стыд, испытывать который Тони не чувствовал себя обязанным.

— Ты знаешь, что у твоего друга будут большие проблемы?

— Он мне не друг, — сказал Тони, гадая, почему он так говорит.

— Не друг? Во как интересно.

— Пошли, — сказал Тони.

— Куда пошли?

— Я тебя забираю.

— Куда забираешь?

— Назад в дом.

— Никуда ты меня не заберешь, мистер.

— Ты идешь со мною. Давай, живо. — Он тряхнул пистолетом.

Рэй рассмеялся:

— Так я тебя и послушался.

Тони взвел курок. Рэй встал и пошел к нему. На секунду Тони подумал, что тот подчинился, потом увидел, что нет.

— Назад, — предостерег он.

— Успокойся, — сказал Рэй. — Я тебя не трону. — Он повернулся к двери. — Я просто откланиваюсь. Бывай, старичок.

— Стоять, — сказал Тони.

Он подумал отчаянно: не может быть, чтобы опять. Он подумал решительно: я теперь другой. Навел пистолет на дверь перед Рэем. Были взрыв и вспышка, и свирепая сила подкинула его руку. Он увидел, как Рэй остановился, отдернул руки, точно обжегшись. Увидел пробоину в алюминиевом косяке, куда попала пуля.

Он увидел, что Рэй смотрит на него с удивлением.

— Что ж, — сказал он. — Ты промахнулся.

Тони Гастингс был опьянен.

— Я не в тебя стрелял, — сказал он. — Это было предупреждение.

— Предупреждение. Ладно. Могу я сесть на кровать, мистер?

— Давай на улицу. Пошли в машину.

Рэй повернулся, пошел к кровати и сел.

— Я сказал, пошли.

— А что меня заставит?

— Я тебе только что показал.

— Подстрелишь меня — что это даст? Тебе придется меня на себе тащить.

— Я не побоюсь тебя подстрелить.

— Ага.

Он не двигался. Тони ждал, а он не двигался. Тони сказал:

— Пошли, живо, — а Рэй распахнул глаза, пожал плечами, широко развел пустые ладони.

Тони взвел курок, а Рэй поцокал языком, цык-цык.

— Я не побоюсь тебя подстрелить, — повторил Тони, слыша в своем голосе натугу, а Рэй не двигался. Тони подумал. Он подтянул к себе стульчик, оседлал его задом наперед, опершись грудью на спинку, и сказал: — Ну, раз ты предпочитаешь подождать здесь — они скоро будут. — Думая: это правда, они увидят что он не возвращается, станут искать его машину и найдут ее здесь.

Потом подумал, не ошибся ли, сделав такую уступку.

Рэй спросил:

— Хочешь, чтоб я их дожидался?

— Тебе не придется долго ждать, если пойдешь в машину.

— Да я вроде не хочу этого делать, правда же? Слушай, мистер, я, наверно, пойду. Приятно было пообщаться.

Он встал и опять направился к двери. Тони сказал:

— Я тебя предупреждал. Смотри. — Его голос переходил в крик. — Я не хочу в тебя стрелять, но если попробуешь уйти — клянусь, убью.

Этот странный голос остановил Рэя, он поднял руки, ладно-ладно, и вернулся на кровать. Тони подумал: если я не могу заставить тебя идти, то могу заставить тебя сидеть — и снова ощутил упоение властью.

Они сидели, глядя друг на друга. Рэй сказал:

— Слушай, мистер, зачем ты, такой славный парень, водишься не пойми с кем? Этот малый, Гангес Андес — уголовник, живодер. Он людей убивает. Если я обратно к нему попаду, он и меня убьет, как Лу. Ты же этого не хочешь, правда?

Тони подумал: насчет Бобби Андеса он прав. Он сказал:

— Ты сам убиваешь людей.

— Ну бля.

— Нечего тут блякать, — сказал Тони. — Я поэтому здесь. Ты поэтому здесь.

На лице Рэя досада, как будто разговор этот был неуместен и вести его ему не хотелось. Тони было приятно видеть этот взгляд. Он сказал:

— Отпираться бессмысленно. Я тебя помню.

— Сигарета есть?

— Я не курю.

— Ну да, ясное дело.

Глядя на него, глядя пристально, Рэй секунду спустя сказал:

— Они сами виноваты.

— Что? Кто?

— Жена твоя, блядь. Девчонка эта.

Подскок сердца Тони. Спустя все эти месяцы, спустя целый год — новость, наконец-то новость.

— Так, значит, ты признаешь. Давно пора.

— Ты не так понял, — сказал Рэй. — Это был несчастный случай.

— Что был несчастный случай?

— Жена твоя, да. Помню я твою жену, блядь.

— Мою жену и дочь, которых ты убил.

— Спокойно, слушай. Говорю же, несчастный случай.

Выжди. Сдержи свою радость, сбереги рвение.

— Так. Что за несчастный случай?

— Слушай, мистер, я понимаю, что это твои жена и ребенок, и я сочувствую твоей утрате, но это не извиняет, как они с нами обращались.

— Как они с вами обращались?

— Они сами напросились.

Что же. Это хорошо. Это приглашает к радостному беспримесному гневу. Но сдержи его, пусть пар наполняет цилиндры, а не вылетает в трубу. Не повышай голоса, ровно:

— Что это значит — сами напросились?

— Тебе надо знать? Не, мистер, не надо тебе знать.

— Скажи мне, как же, по-твоему, они сами напросились.

— Они обзывали нас погаными словами.

— И были правы.

— Они нам не доверяли, у них были грязные мысли. Мистер, они настроились против нас с самого начала. Мы ничего не могли с этим поделать. Они решили, что мы уголовники, и убийцы, и насильники, — сразу, как мы появились. Ты видел эту свою дочку, когда мы колесо чинили. Они вели себя так, как будто мы — сволота. Когда мы сели в машину, они подумали, что это конец света, типа мы им глотки перережем и трупы отдерем. Знаешь, мистер, у меня гордость есть, как со мной говорят, и какие-то вещи я не терплю.

Медленно и спокойно. Тони сказал:

— Их подозрения оправдались.

— Они сами нарвались.

— Вы убийцы и насильники. Вы их убили и изнасиловали.

— Слушай, знаешь что, когда меня в чем винят, это оскорбление, это мне право дает. Винит меня Лила, что я Дженис трахаю, — ей-богу, трахну Дженис. Если твоя дочка, блядь, думает, что я насильник, — ей-богу, изнасилую.

— Они были правы, что вас боялись. Все, чего они боялись, сбылось.

— Потому что они сами, блядь, напросились.

— Они были правы, что вы сволота, потому что вы и есть сволота.

— Слушай, ты дебил, блядь.

— Нет у тебя прав. Ты потерял свои права, когда убил Лору и Хелен.

— У меня столько же прав, сколько у тебя.

— Нет у тебя прав. Я год этого ждал.

— Да ну?

Тони Гастингс понимал, что это удовольствие от пистолета в руке и данного им права оскорблять — вероломная и опасная сила, так как каждое новое оскорбление должно будет подкрепиться его готовностью этот пистолет применить. Он гордился тем, что пошел на этот риск, гордился смелостью, которую обретал с каждой минутой.

Он сказал:

— Знаешь что, никому не сойдет с рук то, что ты мне сделал.

— Не сойдет?

— Ты на меня напал — это была ошибка, которой ты не забудешь.

— Я тебя боюсь.

— Ты погубил мою жизнь, тебе стоит бояться.

— Ну надо же, знал бы я, что гублю твою жизнь…

— Я намерен заставить тебя мучиться. Чтоб помнил: причина твоих мучений в том, что ты сделал.

Тони подумал: я говорю как Бобби Андес. Рэй, похоже, не впечатлился.

— И как ты собираешься это сделать?

Он задумался над этим, изъян в его силе, ответа он не знал. Власть была только на сейчас, пока они тут вдвоем и у него пистолет. Он посоображал, как подкрепить угрозу, продлить удовольствие.

— Я сдам тебя обратно Андесу.

— Не выйдет, — сказал Рэй. — Там уже решили, что у вас ничего по делу нет.

Как сделать так, чтобы было зловеще и пугающе.

— У Андеса на тебя свои планы.

— Андес сам теперь в заднице.

Это, возможно, правда. Правда и то, что этот оргазм власти основывается на предпосылке, которой у него не было, а именно что он собирается убить Рэя Маркуса. Но была и восторженная мысль, что теперь он свободен это сделать, хотя и не знал, откуда эта мысль взялась. Такое чувство, что это его право, оно ему дано. Или даже долг, который оковал это право в золото, — можно наконец дать себе волю. Он обратил взгляд назад, доискиваясь, откуда взялась эта свобода, которая делает убийство Рэя Маркуса не душегубством, а правом или долгом?

Он вспомнил, как Бобби Андес сказал: «Убейте его в порядке самообороны». Он сомневался, что это — то.

Он подумал: Тони Гастингс, профессор математики. Не для таких моментов мысль.

Он подумал: готов ли Тони Гастингс, профессор математики, на сдобренную сочувствием, но скандальную славу и возможный арест за совершенное в состоянии аффекта преступление, к которому всякий отнесется с пониманием?

Рэй, рассматривая его, спросил:

— Так что же ты меня просто не убьешь, слушай?

— Убью, если придется. Думаешь, нет?

— Да ладно, слушай, ничего ты не понимаешь. Убивать здорово. Тебе надо когда-нибудь попробовать.

— Здорово? Да, для тебя.

— Ага, здорово.

— Тебе было здорово убивать мою жену и дочь?

— Ну да. Да, это здорово было.

Здорово? Тони услышал это слово. Он заставил себя изобразить потрясение:

— Ты сидишь тут и говоришь, что здорово было убивать мою жену и дочь?

— Это приходит, — сказал Рэй. — Этому надо научиться, как охотиться. Дальше само пойдет. Надо убить кого-нибудь — тогда поймешь, каково это.

Перед Тони словно сиял ослепительный свет. Рэй продолжал говорить:

— Мои дружки, Лу с Турком, — они не догоняли. Они напугались до усрачки, когда твои умерли. До усрачки. Они думали, их обвинят в убийстве. До кого-то медленнее доходит, чем до других.

— Ты не заслуживаешь жизни, — сказал Тони.

— Ты попробуй, Тони. Убей кого-нибудь, точно тебе говорю, еще захочется. Ты такой же, как все.

— Ты поэтому это сделал? — спросил Тони. — Потому что здорово было?

— Ну. Поэтому.

В этот миг Тони почувствовал приступ вроде бы отвращения, а на самом деле — радости. Свет был ослепительный, и он озарил различие между ним и Рэем, такое простое. Рэй неправ, Тони не такой, какими в Рэевом представлении являются все люди, он принадлежит к другому виду, о котором дикарь Рэй не имеет ни малейшего понятия. Не в том дело, что Тони нечувствителен к радостям убийства или глух к ним, а в том, что он слишком много знает, у него слишком богатое воображение, чтобы получать такого рода удовольствие. Он не недорос до того, чтобы оценить эти радости, а перерос их как естественный этап развития. Идею, что убивать — здорово, вытравил и искоренил в нем цивилизующий процесс, которого Рэй не разумел, и Тони яростно и мстительно презирал это неразумение. От этого у него возникло светоносное незамутненное чувство — там, где прежде были мрак и неясность. Он почувствовал себя уверенно. Он почувствовал, что прав, понял, что может доверять своим инстинктам и ощущениям. Он почувствовал, что к нему пришли новые силы, и в этом вдохновенном настроении принял решение.

Он сказал:

— Ладно, Рэй, поговорили. Пора идти.

— Я тебе сказал, никуда я не пойду.

Они посидели с минуту. Тони снова взвел курок.

— Так что же ты тогда просто не встанешь и не уйдешь?

— А ты пустишь?

— Я думал, это не важно — пущу я или нет.

— Все зависит от того, можешь ты выстрелить из этого пистолета или нет.

— Я могу выстрелить.

Рэй взглянул на него, и Тони понял, что тот утратил уверенность, увидел перемену в Тони.

— Может, мне тогда лучше не уходить.

— В таком случае, может, тебе лучше пойти сесть в машину.

— Не пойду.

— Будешь ждать, пока за тобой придут?

— Спасибо, что напомнил. Наверно, я все-таки уйду.

— Я тебя не пущу.

— Тогда я лучше останусь.

— Давай, уходи, попробуй.

— Пожалуй, не пойду.

— Почему бы не попытаться?

— Думаю, может, безопаснее будет тут посидеть.

— Не думаю, что это так уж безопасно.

— Не думаешь. Может, ты прав.

Рэй встал.

— А может, и пойду. — Он шагнул вперед, глядя на руку Тони с пистолетом, остановился, шагнул назад.

— Лучше не надо.

— Вот и я так думаю.

— Не знаешь, что делать, да?

— Я знаю, что делаю.

— Тогда я в тебя не выстрелил. Стрелял Бобби Андес. Почему ж ты думаешь, что я выстрелю сейчас?

— Так, рисковать не хочется.

— Думаешь, я изменился, да? Думаешь, теперь я в тебя выстрелю?

— Это опасное оружие. Рядом с таким опасным оружием поосторожнее надо.

— Самое для тебя безопасное — пойти со мною в машину.

— Не вижу в этом надобности.

— Ты меня боишься. Ты правда всерьез испуган.

— Не переоценивай себя, слушай.

— Так что же ты тогда не уходишь?

— Наверно, я и уйду.

— Что тебя держит?

Он посмотрел Тони в лицо. Он начал ухмыляться наглой понимающей ухмылкой, которую Тони так хорошо знал.

— Да пожалуй, ничего, — сказал он и снова шагнул вперед.

Его путь к двери свободен. Тони почувствовал, как его легкие стынут, он оцепенел, и вся его смелость пропала — крах и унижение на всю оставшуюся жизнь. Пистолет тем временем выстрелил. Он услышал вопль: «Ай! Сукин сын!» — после выстрела, который подбросил пистолет в его руке прямо ему в лоб, стул опрокинулся, и он завалился на спину. Рэй обрушился на него, как целый мир, держа что-то в руке, и времени хватило только опять взвести курок, а потом взорвалось солнце.

8

Солнце взрывается, и книга тоже. Сьюзен Морроу делает последнюю паузу, чтобы оценить. Чтение почти закончено, осталась одна глава. Дороти и Генри наверху — они вернулись с катка, когда Тони оставлял отпечатки своих пальцев на дверной защелке. Она слышала, как они топают на крыльце, громко прощаются сквозь снег, потом отдуваются и хихикают в прихожей. Теперь они разговаривают наверху — Рози с ними, — наверное, все о том же.

И снова Сьюзен находит в памяти веранду — ту, что была в Мэне. Тропинка и каменные ступеньки у лодочного сарая, тихая заводь, зеркальный полуденный блеск во всю ширь до самых деревьев. Они умирают, как ее мать с отцом. Как Бобби Андес. Как ее ревность. Как Эдвардово писательство. Как эта книга.

Эдвард скоро прибудет, и Арнольд тоже. Сьюзен без всяких на то причин думает об этом с ужасом.

Ночные животные 26

Трейлер был открыт лесу со всех сторон, стен не стало, крыша держалась на столбах, как навес. Он лежал под столиком для пикника, а Рэй убежал куда-то по берегу, вниз по реке, и его искали другие, так как знали, что Тони не может. Люди, которые суетились вокруг, исчезли, на его груди лежала скамейка, скинуть ее он не мог, он подумал: если отдохнет, то будет в порядке.

Небо над деревьями было сводом темноты, слабеющей до растворения в свете, мутновато-зеленой. Над ним был другой свод, которого он не видел, мир внутри мира. Это была изнанка век величиной с мир, но у него не хватало сил поднять их. Это сон, сказал он.

Но ни неба, ни век не было и это был не сон. Стояла полная тьма, а столики для пикника и деревья были порождениями мысли. Он знал, что иногда во сне кажется, будто не спишь, но наяву сомнений не бывает. Теперь он понимал. Он не спал, и что-то покрывало его глаза, как повязка. Он ничего не видел, но это был не сон.

Он вспомнил трейлер, как на него налетел Рэй, как разорвалось солнце. Он лежал на полу, затылком к стене, правая рука приперта к какому-то громоздкому предмету. Что-то навалилось ему на ноги. Что-то еще придавило голову.

Он не чувствовал, чем именно покрыты его глаза. Тони оторвал от пола руку, это движение он сделать мог, поднял ее к глазам, но не коснулся их, испугавшись. Это была не повязка. Он не хотел трогать глаза, боясь того, что обнаружит. Он хотел знать — это я во тьме или тьма во мне? Если бы Рэй выключил свет, могло бы быть так темно? Он попытался проверить, посмотреть на окно, на дверь, но посмотреть не мог — в его лице чего-то не хватало, пустое место, обрезанные провода. Он услышал сзади новость, шепотом: я ослеп, — что, когда он был помоложе, было бы худшей из всех возможных новостей.

Он двинул правой ногой, с ней ничего не случилось, с левой тоже. Предметом, лежащим поперек его ног, был стул, он вспомнил, как завалился на спину. Он поднял колено и сбросил его. Подумал о том, что Рэй сделал с его глазами, ослепил ли он его ударом по голове или в них и метил — пальцами, ножом или вилкой, — выдавил или выколол, и боль еще даст о себе знать. Он подумал, почему Рэй не схватил пистолет и не застрелил его. Он подумал, сколько прошло времени, как далеко Рэй успел уйти. Он, наверно, забрал мою машину, сказал Тони. Если ушел. Если не сидит сейчас здесь, не смотрит, не ждет, пока я очнусь, чтобы меня пытать.

Он чувствовал себя слишком отяжелевшим, свинцовым, чтобы испугаться этой мысли. Даже слепота его еще не испугала, хотя он понимал, что близится миг, когда она продерет его, как граблями. Он мерз, дрожал. К горлу подступила тошнота, он повернул голову, напрягся, но его не вырвало.

Тони Гастингс понимал, что прошло какое-то время, но все, что о нем помнил, — это как скреблось там, где раньше были глаза. Теперь он чувствовал, как горят пробоины, прорытые в его лице дыры с рыболовными крючками внутри. Боль была как громкий шум, он не мог думать, гадать, вычислять, единственные слова были: Пусть Это Немедленно Прекратится. По-прежнему не способный двигаться из-за какой-то штуки, давившей на голову, он ударил ногами и ягодицами об пол. Полез рукой в карман за платком, мал, сорвал галстук, развернул, приложил бережно к лицу, но его не хватило. Он вытянул из-за пояса рубашку, попробовал разорвать, не смог, смутно вспомнил кухонные полотенца над раковиной и, набравшись решимости, заставил себя приподняться вопреки грозившей ему, как Зевс с небес, головной боли. Но никакая головная боль не сравнится со всем этим, и он обнаружил, что может встать. Доковылял до стены, привалился к ней, наткнулся ногой на какой-то огромный предмет, нашел раковину, пошарил над нею, мягкий краешек одного полотенца, потом другого, схватил их, скомкал, слегка коснулся ими дыр на лице, потом крепко и мягко прижал их к ним, чтобы не пускать кислотный воздух.

Боль была сильной и постоянной, но уже не такой жгучей. Он нашел ногами стул, поставил его и сел, не убирая от глаз полотенец, чтобы не пускать боль. Он не знал, глаза у него или впадины, не смел потрогать и выяснить, не знал, высадил ли их Рэй или просто крепко вмазал ему по глазам кулаком, и Рэй ли вообще это сделал, или пистолет выстрелил слишком близко от лица. Когда-нибудь кто-нибудь осмотрит его и скажет. Мокрые ручьи и корка на щеках.

Он подумал: а точно ли оба глаза? Он отнял полотенце сначала от одной стороны, потом от другой. Воздух был едким. Провизжала второй раз та же новость: я слепой. Не мертвый, слепой. Его главный детский страх. До конца дней слепец, на ощупь. Зеленое, желтое, деревья, горы, океан, красные, голубые, пурпурные тона, оттенки фиолетового.

Заглядывая вперед, вопрос: вынесу ли я это? Думает: смогу ли освоить азбуку Брайля? Будут ли ему читать? Собака-поводырь. Белая трость с наконечником.

На стуле, в трагической ипостаси. Избранник беды. Вот что может случиться — но только не с вами. Третье звучание новости — я слепой — было меланхолическим завершением долгого движения вниз, удостоверением его участи. Он скорбно подумал: жизнь и карьера Тони Гастингса, математика. Луиза Джермейн. Луиза Джермейн и слепец. А иначе плохо дело.

Он услышал с поворота машину — как какой-то старый миф об опасности. Ему нужна помощь. Они должны его искать. Если они хватились его, когда он вовремя не вернулся, то уже скоро. Он попытался вспомнить, что там было нехорошего, что отравило его воспоминания о друзьях.

Затем он понял, что если Рэй Маркус забрал его машину, то никому не придет в голову искать здесь. Ему придется спасаться самому.

Ему придется на ощупь выбираться из трейлера и потом на дорогу. Ему придется встать у дороги с окровавленными полотенцами на глазах и надеяться, что какой-нибудь водитель увидит его бедственное положение и остановится. Он скажет: отвезите меня в отделение полиции штата в Грант-Сентере. Была причина не ехать в полицию штата в Грант-Сентер. Бобби Андес… Еще чуть-чуть — и он что-то вспомнит. Он пошарил по полу, нашел галстук, повязал его на голову, чтобы закрепить на глазах полотенца. Гадал — ночь или день? Он прислушался и расслышал ровный далекий посвист птицы, две чистые ноты, и снова далекий рев цивилизованного человечества, только громче. Так что, похоже, день.

Каждое движение выматывало его так, словно его ударили в живот. Заставь себя. В какой стороне дверь? Он повернулся и споткнулся о то, что лежало на полу, большое. Как будто мешок с землей — он вспомнил, что чувствовал рядом нечто подобное, когда лежал. Он присел, коснулся плотной ткани, под ней было что-то твердое — рука, плечо, человек.

— А, — сказал Тони. — Ты.

Получается, это Рэй, и он никуда не ушел. Двигаясь от плеча, он нащупал голову и отпрянул — холодная кожа. Он приподнял руку и отпустил, услышал, как она упала, глухо стукнув.

— Так я тебя убил, — прошептал Тони Гастингс.

Он купил кое-что за свою слепоту.

Чтобы убедиться, что Рэй мертв, Тони заставил себя преодолеть гадливость и еще раз коснулся его головы, пощупал около глаз, дошел до лысины. Прикосновение потрясло его, и он позволил руке на миг помедлить на надбровьях, волосках бровей, очертаниях лба — прежде такие вольности были совершенно невозможны. У дьявола был череп, как у Тони. У дьявола были кишки и органы, составлявшие бесконечно повторяющуюся географию, как у него, как у всех нас, — повезло врачам, которые, кого бы ни осматривали, видят одно и то же.

Он не знал, как убил его и успел ли Рэй, умирая, подумать и понять за что. Но из недавнего разговора было ясно, что Рэй никак не мог этого понять, никак не мог постичь того, что сделал, и увидеть то, что видел Тони. Ни преступления, ни наказания. Единственным пониманием будет то, которое Тони сам вообразит для него, умирающего, — образ в воображении Тони, страдающий в воображении Тони. Со временем этого хватит с лихвой, наступит громадное удовлетворение, потом, когда Тони снова будет самим собою, пока же он не чувствовал ничего, и единственный Рэй был трупом.

Тони попытался воскресить свою ненависть, чтобы насладиться этой смертью, вообразив, что Рэй умирал медленно, истекал кровью. Не столько боль, сколько слабость, беспомощность и сознание того, что умираешь. Но ненависть и жажда мести казались теперь далекими, мертвыми чувствами, не представляющими интереса. Он вспомнил, как Рэй куражился насчет удовольствия от убийства, потом размышление о своем воображаемом превосходстве над ним и подумал: не затем ли Рэй ослепил его, чтобы заставить заплатить за это превосходство. Ослепил потому, что хотел, чтобы Тони тоже кое-что осознал. Изыски мести.

Он пошарил вокруг, ища пистолет. Его рука обнаружила холодное место на полу, липкое, корковатое — запекшаяся кровь Рэя Маркуса. Он шарахнулся назад, ударился головой об стол. Хотел встать, оперся рукой на стол, нашел пистолет там. Подумай над этим, Тони. Это значит, что Рэй Маркус перед смертью нашел пистолет. Потом сидел, истекал кровью.

Тони не хотел оставаться в помещении с трупом. Он сунул пистолет в карман, заставил себя подняться и попробовал обойти препятствие, обследуя путь ногами. Пол, казалось, был липким везде. Он наткнулся на кровать, где ее не должно было быть. Нашел стену, плитку не на своем месте, переставил, нашел дверь. Осторожно сделал шаг наружу, но, несмотря на его бдительность, под ним не оказалось земли. Он упал, ушибся о корни, так как забыл, что дверь трейлера была без ступеньки.

От падения заныла голова, вернулась боль, он немного подождал, чтобы прийти в себя. Живот ныл в том месте, куда его, похоже, ударили. Приятно веял ветер, было тепло, он чувствовал солнце. Он поищет машину. Он подумал, что, если пойдет под гору, то дойдет до канавы у поворота и сможет выбраться на обочину. Он встанет у дороги и, когда услышит машину, выйдет помахать. Земля заплясала у него под ногами, он поскользнулся и снова упал. Его удержали ветки, он ухватился за них и поковылял через корни, мшистые камни, переплетенные сучья. Он шел и шел вниз, дольше, чем думал. Ступил на голые камни и снова поскользнулся, потерял опору и провалился в воду. Холодный поток побежал вокруг его лодыжек.

Тони так устал, что сел прямо в воду. От намокавшей ледяной одежды заныл живот, оставаться тут было нельзя. Выждав миг, чтобы вернулось дыхание, он решил идти назад тем же путем. Он попытался вылезти но голый камень его не пустил, он нетвердо шагнул против течения и сумел, дотянувшись до деревца, ухватиться за него и выкарабкаться. Кое-как дошел до вроде бы травянистой прогалинки. Он чувствовал солнце, которого не видел. Понятия не имел, где трейлер и где дорога. Силы его оставили; он решил передохнуть, пока шум машины не подаст ему знак.

Через несколько минут одна проехала. Ближе, чем он думал, по левую руку, снизу, в той стороне, откуда он пришел. Он подумал: посижу на солнце, подожду здесь. До дороги недалеко, и, когда они придут, если они сразу меня не увидят, я смогу их окликнуть. Сюда, ребята. Он не знал, от потрясения ли, вызванного слепотой, или от удара в живот, но он был на грани обморока — будь у него глаза, перед ними плыли бы пятна.

Он подумал: теперь мы квиты. Ты отнял у меня жену с дочерью и ослепил меня, а я тебя убил. Выходило три: один, но он принял это как наценку за свои притязания. Его самомнение и тщеславие, утешение, которое он находил в своем имени и звании, чего-то стоили — дорогого, как выяснилось. Сейчас они ничего не значат, но потом, несомненно, будут значить опять.

Еще он предвкушал планы, которые потом построит на будущее, возвращенное слепотой, — словно весь прошлый мрачный год будущего у него не было. Будет перерыв на адаптацию и обучение. В университете ему дадут время освоиться с новым положением. Иной образ жизни, как работать, как готовиться к занятиям, как преподавать. Где жить. Как быть с одеждой, едой, гигиеной, всеми этими частностями, которые маячили вдали как сплошная масса деревьев на горном склоне, обретавших отчетливость по мере приближения к ним. Он видел себя в кампусе, на улицах своего квартала в темных очках, с тростью, возможно, с собакой, — всем известная история: Тони Гастингс, ослепленный человеком, который убил его семью. Темные очки, скрывающие глаза, которых нет, сделают его ходячей легендой.

Полицейских он не боялся. Они тоже, подумал он, сочтут, что слепота его обелила. Он не будет говорить про самооборону, как предлагал Бобби Андес, — разве он может говорить про самооборону, если у него был пистолет? Он подумал, что расскажет всю правду. Расскажет — и ему станет хорошо. Я нашел Рэя Маркуса в трейлере, спящим. Мы поговорили. О чем вы говорили? Вдруг они спросят, зачем тебе нужен был пистолет? Вдруг они скажут: ты пытался спровоцировать Рэя, чтобы тот напал?

Это напомнило ему о Бобби Андесе. По-прежнему ли он обязан говорить, что Лу Бейтса убил Рэй? От этой мысли его замутило, но он подумал, что слепота освобождает его от необходимости об этом думать, и не стал об этом думать.

День тянулся, он чувствовал, как светит ему на голову солнце, нагревается воздух, день делается жарким. Ранние птицы смолкли, полуденный лес тих. Он подумал: могу подождать.

Сидя под слепым сводом, Тони Гастингс кожей чувствовал свет. Он вслепую воссоздал место, где сидел: полянка с выгоревшей на солнце желтой травой, обрывающаяся прямо перед ним в низкие деревья, за которыми — трейлер, поворот дороги и его машина, припаркованная на обочине. Вокруг поляны он воздвиг высокие деревья, рядом — дуб, за ним — уходящий в гору лес. Так ясно, словно он все видел. Абсолютное знание. Он не знал, откуда оно взялось.

Похвастаемся. Проверим. Он взял пистолет. Дуб от него слева, он попадет в него из пистолета. Слепец стреляет по мишеням — это его рассмешило. Он взвел курок, прицелился. Огонь. Снова этот ужасный грохот отбросил его руку назад. Эхо, потом в оскверненный лес возвратилась тишина, бесконечный полдень все длился и длился.

Потом поворот земли наставил лампу солнечного света ему прямо в незрячее лицо. Наверное, полдень миновал. Его донимала мысль, что тело у него по всем формальным признакам точно такое же, как у Рэя Маркуса. Но когда он попробовал пошевелиться, тело не далось, как будто его привязали к земле. И его ни с чем не сравнимые раны были уже стары и привычны — постоянная терпимая боль, — и слепцом он был большую часть жизни. Никогда не ел. Никогда не хотел помочиться. Он обнаружил, что на нем штаны мокрые и холодные, как будто он помочился, не почувствовав. Это тоже от шока, сказал он себе. К дороге он не спускался из-за крутизны склона, увиденного и воображении. Он подождет, пока появятся полицейские и помогут ему спуститься. Они появятся, когда Бобби Андес сообщит, что он не вернулся. Если никому не придет в голову искать на этой дороге, Джордж Ремингтон увидит его машину по пути домой. Нет причины тревожиться из-за того, что день тянется так долго. Это не навсегда.

Он, вероятно, заснул. Услышал голоса, шаги по гравию. Слова, негромкие, он не разобрал. Потом:

— Что она здесь делает?

— Ты уверен, что это она?

— Куда он мог пойти?

Он услышал резкий мужской голос погромче, речитатив, цифры, выкрики — полицейская рация. Они наконец пришли. Он поднял голову, замер, прислушался.

Полицейская рация выкрикивала прием-отбой, частила. Живые голоса прекратились.

Вдруг один:

— Эй, Майк, боже мой.

Засеменили ноги, пополз гравий.

— Елки-палки!

Они нашли Рэя Маркуса.

Он не слышал, что они говорят.

— Гляди, следы крови.

— Посмотри, куда ведут.

— Стой здесь.

Он услышал хруст в ветках внизу. Слепой Тони Гастингс в роли дичи, простертый на земле, не знающий, видно его или нет, пододвинул к себе пистолет и взвел предосторожности ради курок. Полицейские — твои друзья, сказал он.

Один из них крикнул:

— Вниз ведет, не вижу куда.

Другой:

— Ладно, брось. Остальных подождем.

— Вызовешь? Скажи Андесу.

А Тони так и не знает, что Андес сказал им про то, кто убил Лу Бейтса.

Голос сказал:

— Наверно, истекает кровью в лесу.

Тони Гастингс лежал на боку, подперев голову локтем, чтобы слышать, не зная, увидят ли они его, если посмотрят вверх. Полицейская рация все частила. Он не понимал, что говорят, но предположил, что они докладывают о найденном. Потом — в рации отчетливо:

— Андес слушает.

— Маркус, не Гастингс?

— Вы уверены, черт побери?

Он подумал: они приведут собак, чтобы пустить по его кровавому следу. Словно он беглец. Возьмут меня на прицел и, если я тут же не подчинюсь, убьют. Я убил Рэя Маркуса, который был безоружен.

Вспомни приближающиеся фары в лесу и как прятался в тени дерева, чтобы не увидели, и голос по его душу, зовущий «мистер». Я не хочу, чтобы они меня видели, когда я их не вижу, сказал он.

Рано или поздно тебе придется объявиться, сказали ему. Я подожду Бобби Андеса, сказал он.

Он слышал, как они ходят внизу, а голосов не слышал. Потом ничего. Почти тишина, долго. Он знал, что они там, потому что работала рация, хотя громкость они уменьшили и он едва ее слышал. В машине или в трейлере, с телом. На их месте он бы предпочел ждать снаружи. Может, они и были снаружи, сидели, покуривая, на обочине. Он снова услышал птичье пение, две чистые ноты, чик-чирик, пиу-у. Почувствовал, что полуденное солнце отступило, прохладный ветерок. Дятел выстукивает сигнал по дереву. Далекий непрестанный шум машин — где-то федеральная трасса несет по этим сельским местам семьи, коммерсантов и бандитов из всевозможных других сельских мест.

Канат вокруг живота, которым он был привязан к деревьям, затянулся слишком туго. Глупо прятаться, как беглец. Тони Гастингс это понимал. Он не намеревался быть беглецом. Если он в чем и повинен, то смирился с этим. Он не забыл своих планов и разговора с самим собою несколько часов назад. Пора, сказал он. Поднимайся, ты не можешь лежать тут вечно.

И все же он ждал. Предпочитая, чтобы сначала приехали остальные, — вдруг с ними будет Бобби Андес. Вдруг Бобби Андес найдет его первым и сообщит последние новости о смерти Лу Бейтса прежде, чем кто-нибудь его, Тони, спросит. Уже скоро. Подъехали машины, он услышал их ноги, их рации, голоса, возгласы. Он услышал Бобби Андеса:

— Куда он, блядь, делся?

Случилось вот что. Он хотел встать и позвать — эй, лейтенант, Бобби Андес, я здесь. Повернувшись, он навалился на пистолет с взведенным курком. Он поискал его ощупью, нашел и взял в левую руку, чтобы правой упереться в землю и подняться. Только он подобрал под себя ногу и начал разгибаться, как пистолет выстрелил. Ему стегнуло кнутом по животу, следом раздался ненавистный звук. Черт! — сказал он, зачем я это сделал? На секунду ему показалось, что он выстрелил в себя.

Ну и отдача — он уже забыл, как сильно она бьет, — опрокинула его навзничь. Если бы у него в животе была пуля, он бы умер. Он лежал на спине, лицом к тому, что должно было быть небом. От удара канат на его животе стянулся еще туже. Он попытался его ослабить. Попытался двинуться, но канат натягивался и не пускал. Если там пуля, то она миновала жизненно важные органы, он не умирает, но он прошит насквозь, привязан к земле. Боже мой, сказал он. А вдруг правда? Он подумал: зачем я сделал такую глупость? Вдруг я изойду кровью. Канат, продетый сквозь его живот, удерживал мустангов, чтобы не разбежались из загона, но они брыкались вовсю. Из-под нижних перекладин изгороди вышмыгивали полевки.

Если это и впрямь такая серьезная новость, то почему, подумал он, она не кажется такой уж важной. Он подумал: было бы от пули ощущение как от каната? Ощущение было бы такое, как сейчас. Он застонал, опознав его. Итак, сказал он, вот и другая жизнь Тони Гастингса. Он проживет ее, умирая. Она протянется от прошлого в будущее, и главенствовать в ней будет один факт — пуля у него в животе. Конечно, ко всему привыкаешь, но ничто другое его не занимало.

Долгое время спустя он осознал, что давным-давно услышал голос, сказавший:

— Господи, что это?

Казалось бы, полицейские должны быстро согнать отвязанных угонщиками лошадей, разве нет? Тем не менее они не пришли. Много времени прошло до того, как они не пришли.

Раз они не пришли: остаток мозга предложил ему подумать об умирании, отнестись к этому со всем вниманием. Тони Гастингс умирает, подумай об этом. Он должен был удивиться сильнее. Он смутно припомнил что-то, о чем хотел подумать, умирая, но не смог вспомнить, что это было. По крайней мере, он должен понять, почему умер. Вопрос из тех, что зададут другие, — как этого можно было избежать, что он должен был сделать иначе. Наверно, он перепутал левую руку с правой. Собирался приподняться, уперев в землю правую руку, но вместо этого налег на левую, которой держал у живота пистолет. Давление пальца на курок в судорожных поисках — наугад, под животом — точки опоры. Неврологический сбой, вызванный шоком от слепоты, к которой, впрочем, он должен был бы привыкнуть, будучи слепым уже так давно.

Ему подумалось, что если полицейские вовремя к нему поднимутся, то смогут его спасти. Если, услышав выстрел, они вскарабкаются сквозь кусты, то смогут вызвать по рации «скорую». Вероятным это не казалось. Он не улавливал признаков их присутствия.

Ему подумалось, что они найдут его тело и решат, что он покончил с собой. Это казалось логичным, они не удивятся. Он задумался, какие мотивы они ему припишут. Возможно (скажут они), он сделал это потому, что не смог вынести еще и ослепления вдобавок к своей утрате. (Они не будут знать, что он с этим смирился.) Или: он был так одержим мыслью о совершенном против него преступлении и потребностью в мести, что, когда Рэй умер, ему стало незачем дальше жить. (Они не знают о Луизе Джермейн, которая его ждет, — если он ей нужен слепой.) Или же (скажут они, недооценив в нем цинизм и трусость, эти наиважнейшие его качества) причина в его идеализме, в неспособности вытерпеть знание о себе, которое навязали ему Бобби Андес и Рэй: ему открылось, что у него нет иного морального преимущества перед своими врагами, кроме того, что они первые начали. Скорее же всего (не зная, как радостно он смирился с ожиданием), они просто отнесут это на счет невыносимости боли и умирания: поняв, что он не только ослеп, но и ранен выстрелом Рэя и истекает кровью, он не выдержал. Это для него было слишком, и он сломался. Вряд ли полицейские назовут его смерть несчастным случаем.

Он совсем не хотел умирать и мечтал, чтобы они поторопились. Между тем канат в животе исследовал его, наносил на карту его территорию. Среди органов середины его тела — хотя он и не знал точно, что там что и где что находится, — были печень, почки, селезенка, аппендикс, поджелудочная железа, желчный пузырь и мили кишок, больших и малых. Он попробовал подумать над тем, что еще там есть, и пожалел, что не познакомился со всем этим поближе, пока жил.

Наверняка он знал одно: он может продолжать свой путь в Мэн. Спустя столько времени, год с лишним. Так ему сказали полицейские, когда наконец пришли, они стояли у двери и поздравляли его, и он сел за руль и пристегнулся. Ремень туго перетянул живот. Они пожали ему руку. Пожелали всего доброго. Рассказали, как ехать, сколько примерно займет дорога.

И он отбыл, и теперь ехал быстро, по-прежнему имея в себе что-то от ковбоя и бейсболиста, чуть не пел от радости, и в два счета оказался на месте. В конце дороги, на склоне, он увидел летний дом. Это был большой старомодный двухэтажный дом с английскими окнами и верандой. Веранда и все окна были в мелкий квадратик, весь дом был в квадратиках. Он въехал по подъездной дорожке на траву и увидел, что они ждут его в воде. Он подошел по траве к водной кромке.

— Заходи, — сказала Лора. — Мы тебя ждали.

— Почему ты так долго? — спросила Хелен.

Он спросил:

— Холодная?

— Довольно холодная, — ответила Лора, — но ты стерпишь.

— Когда немного привыкнешь, то получше, — сказала Хелен.

Они стояли по шею, и он видел только их головы. В полуденном свете вода мерцала голубым и белым, как сладкое молоко, и курчавые сосновые островки в заливе блестели летней радостью.

Он ступил в воду, она заледенила его ноги. Лора и Хелен засмеялись.

— Тебя слишком долго не было, — сказала Лора. — Совсем потерял форму.

Он оглянулся на склон и дом на траве, высокий, просторный и красивый. Застекленная дверь с квадратиками на веранде была раскрыта и подперта, и были открыты два окна с квадратиками на втором этаже, он не знал почему. Он подумал: как хорошо будет, поплавав, пойти в дом, пройти по траве, войти, сидеть в больших пустых комнатах, пахнущих сосной, с удовольствием греться после холода. Потом они смогут поговорить, про все, что он помнил, что хотел им сказать. Он хотел сказать ей, как она размахивала руками, идя к дому. Он хотел спросить, ссорились ли они когда-нибудь. Он не помнил и надеялся, что нет. Он подумал, ревновал ли он когда-нибудь, наверное, нет, и ревновала ли его она, он надеялся, что нет, потому что не думал, что когда-нибудь давал ей повод. Он хотел сказать ей, что помнит черничное поле и что-то потом, он забыл.

Но это потом, а сначала было так. На поверхности были только их головы, они смеялись и подбадривали его, пока он опасливо шел к ним шаг за шагом в отчаянно холодной воде. Двигаться было трудно, а они ждали так терпеливо и сердечно, что он едва мог вынести свое счастье. Он стремился вперед изо всех сил, а лед поднимался все выше. Он поднялся от лодыжек до коленей, от коленей до паха, от паха до бедер. Сковал живот. Подполз к груди, покрыл сердце, схватил шею. Потом, все поднимаясь, все морозя, достиг его рта, забил его нос и закрыл его пылавшие глаза.

9

Книга кончается. Сьюзен видела, как она убывает на глазах — до последней главы, страницы, абзаца, слова. От нее не остается ничего, и она умирает. Теперь ее можно перечитать или вернуться к каким-то отдельным местам, но книга мертва и никогда уже не будет прежней. На смену в пробитую ею брешь со свистом врывается ветер, как свобода. Настоящая жизнь вернулась, чтобы взяться за Сьюзен.

Прежде чем она снова станет собою, ей нужна тишина. Полный покой, никаких мыслей, никаких соображений или критических замечаний, лишь молчание в память о почившей книге. Потом она обо всем подумает. Она соберется с мыслями, поломает голову над прочитанным и решит, что сказать Эдварду. Не сейчас.

Ее ужасает возвращение настоящей жизни, скрытой доселе чтением, выжидающей, как хищник на дереве, чтобы накинуться на нее. Она уклоняется — тоже не сейчас. Дети наверху, вернувшиеся посреди последней главы: это их время. Она слышит, как они смеются и верещат. Закрывает папку, кладет папку на полку, проверяет комнаты, входную дверь и черную, выключает везде свет, поднимается.

Они все втроем на полу в комнате Рози, Рози в пижаме. Лица у Дороти и Генри неестественно красные.

— Привет, мама, — говорит Дороти. — Угадай, что?

— Генри влюбился, — говорит Рози.

Он ухмыляется, торжество берет верх над смущением.

— Очень интересно, — говорит она. — В кого?

— В Элейн Фаулер, — говорит Дороти.

— Разве это новость? Да ведь Генри уже год как влюблен в Элейн Фаулер.

У Рози разочарованный вид. Генри бурчит:

— Это другое.

Дороти говорит:

— Это перешло в новую стадию.

— В новую стадию. Как чудесно.

— Что ты делала вечером, мама? — спрашивает Дороти.

Сьюзен Морроу вздрагивает.

— Я? Да ничего. Дочитала книгу.

— И как? Хорошая?

Она не готова к этому вопросу. Но она снова в настоящем мире, где пора делать различия и нести ответственность.

— Да, — говорит она. — Вполне хорошая.

Потом ее рассудок расслабляется, и книга оттаивает. Когда это происходит — сказать нельзя. Может быть, когда она лежит в постели, в доме темно. Скорее — до этого, безотчетно, когда она запирала дом или пока говорила с детьми. Ее мысль невозможно привязать ко времени или проследить ее ход.

По-прежнему сознавая, что в ее рассудке укоренена некая пугающая реальность, она снова отодвигает ее, откладывая на потом, чтобы еще по-обитать в книге. Вспоминает острую боль за Тони на последних фразах — как накатившее личное горе. Когда она думает об этом, острота спадает, с такими вещами всегда так. Сцена с водой в конце о чем-то ей напоминает. Но понимает ли она, почему Тони должен умереть? Она заглядывает назад, видит ведущий к смерти путь, его траекторию в лесу. Он ехал в Мэн и в финале туда попал. Финал нравится ей больше, чем она ожидала, но она понятия не имеет, закономерен ли он и разрешает ли поднятые вопросы. Тут надо припоминать, обдумывать, а она еще не готова, и неизвестно, будет ли готова когда-нибудь, сейчас она даже не уверена, что это имеет значение. Если спросить Эдварда, он подумает, что она тупая.

Забывание идет по следу прочитанного, как птицы, склевывающие крошки за Гензелем и Гретель. Весь путь скрыт бурьяном. Он погребает тела жены и дочери Тони Гастингса, и Тони тоже погребет. Сьюзен старается вспомнить. Хелен на камне в пятидесяти футах на дороге, бедный ребенок. Дороти и Генри на месте Хелен. Рэй-хорек, откуда он взялся? Вспомни, как несчастный Тони смотрит на дом Гуссерля на склоне: из каких соображений ты так назвал соседа? Тони — человек искусственных установок, она стыдится своего превосходства, видя, как его кидает из стороны в сторону, как он пытается спрятать под одежду пылающее тело, когда ему нужна ледяная вода. Сьюзен на месте Тони.

Эта горная дорога знакома ей так, словно она сама там побывала. Она видит ее так же ясно, как слепой Тони видел дерево, в которое стрелял. Полянка, манекены, трейлер у поворота дороги. И как Тони спотыкается о громоздкое тело Рэя. Но вокруг таких мест все выжжено кислотой, страницы крошатся.

Есть ощущение, что не все концы сошлись, но вспомнить ей трудно. Ей интересно, что произошло вне сюжета. Там, в лесном домике, — какую сказку Бобби в итоге рассказал своим людям? Купились они или нет? Сыграет ли это какую-то роль? Луиза Джермейн, оставленная и забытая, — да и к лучшему.

Дом в Мэне с верандой и оконными переплетами в квадратик похож на ее дом, где Эдвард бывал в пятнадцать лет и потом — когда они поженились. Квадратики эти. Сьюзен видит, как Тони смотрит на него в своей условной архетипической слепоте. Она чувствует вокруг этого смыслы, которых не видит. Она думает: есть ли эти смыслы на самом деле или она их вообразила и когда она это поймет, если поймет вообще.

Она хочет разговора, она не хочет разговора. Что она может сказать? Ей стыдно говорить Эдварду, до какой степени слепой она себя чувствует. Если б читатели могли просто поаплодировать, а писатели — поклониться! Это она может. Она может поаплодировать, может честно сказать Эдварду, что книга ей понравилась, и это большое облегчение. Отложить критику. Она хорошо провела время и пожалела, когда книга кончилась. Это его порадует. Друзьям посоветуешь? Смотря кому. Арнольду посоветуешь? Конечно. Ему полезно.

Тайный страх, засевший где-то у нее в голове, от которого она прячется, — ее личная забота. Книга тут ни при чем.

После

1

Арнольд скоро прибудет, а потом — Эдвард. Сьюзен Морроу напряжена так, что перехватывает дыхание. Она чувствует их презрение друг к другу, словно оно направлено на нее. Арнольд считает Эдварда неудачником, всегда считал. Когда они в последний раз встретились, несколько лет назад, случайно, на спектакле в Чикаго, Арнольд поставил Эдварду выпить. Он хлопнул его по спине, поговорил о культурных ценностях и счел его тюфяком. Эдвард пропустил мимо ушей Арнольдовы выпады против непонятности в искусстве, уклонился от разговора об искусстве современном, сменил тему на бейсбол и счел его простоватым.

Она делает дневные дела: детей к зубному, продукты, вечером собирается встречать Арнольда в О’Хара. Страшась того, что Арнольд может с собой привезти, неких ужасов, она обращает мысли к Эдварду, который приедет завтра. К критике, которой он от нее ждет, к вопросам, которые он рассчитывает от нее услышать, ею отложенным.

Она бы с удовольствием оставила книгу лежать там, где она оказалась накануне вечером, чтобы та свободно орудовала в подвалах ее сознания, но для Эдварда она составит мнение, — что ей понравилось, а что нет. Определения. Вопросы, которые подгонят прочитанное под приблизительные ответы. На Эдвардов вопрос, чего недостает его книге, ответ ее будет лукав.

Вечером она встречает Арнольда в О’Хара и старается ему радоваться. Целует его, берет под руку — Арнольд-Медведь, со своей седеющей бородой и кустистыми бровями, вечно потерянный в общественных местах, беспокоящийся за багаж, занятый своими мыслями. Озабоченный. Чем — Сьюзен не знает. Он не говорит. Она ждет его нежеланного подарка и удерживается от неотложных вопросов, которые сводят ее с ума.

Она везет его домой по загруженной дороге. Как ни в чем не бывало, он говорит о встречах, о людях, с которыми общался, о лекциях, которые слушал. Описывает собеседование в Институте кардиологии. Вики, такая для него честь, жаль, мать не дожила. В течение недели он ждет приглашения. Она вспоминает его обещание обсудить все с нею, прежде чем что-нибудь решать, но он, кажется, думает, что они уже все обсудили. Если она ему напомнит, он скажет, что думал, будто все улажено. Она боится других новостей, которые это напоминание может за собой повлечь.

Вместо этого она заговаривает о скором приезде Эдварда. По пути она описывает Эдвардову книгу, но не знает, слушает Арнольд или нет. Она говорит в ветер, задувающий в окна машины, он ничего не отвечает. Она рассказывает о своих планах пригласить Эдварда на ужин. Завтра вечером. Так как Арнольд не слышит и этого, она повторяет. Ох, извини, говорит он. Придется без меня, у меня завтра вечером работа.

Этой ночью у Сьюзен Морроу секс. Со своим Арнольдом, на свой с ним лад, с их двадцатипятилетним стажем. Она этого не ожидала — он устал, она издергалась, и душа у нее не на месте. Чувство обиды, жалости к себе, она стольким пожертвовала. Его пренебрежительное отношение к тому, что приключается с ней, — например, к книге Эдварда, столь же для нее важной, сколь важны для Арнольда его нью-йоркские приключения. Его полнейшее безразличие. Так что она не ожидает этого и уже почти соскальзывает в люк и засыпает, когда он интимно и по-хозяйски кладет на нее медвежью лапу и насильно возвращает ее.

Возвращает в старый мир ночных тел, где царят ее соски, горло, бедра и живот, а также его потные бока, волосатые ноги, подмышки и борода. Тут же их соединенные языки, и, в какой-то момент — его уязвимая толстая сарделька, проникнувшая в темные чувствительные места под ее лобковой костью. Она забывает все обиды, с облегчением заскулив и тем утвердив свой курс на то, чтобы быть верной и честной, в Чикаго ли, в Вашингтоне ли, и все остальное исчезает, включая Эдварда и Мэрилин Линвуд. Или не исчезает. Она думает о них, пока Арнольд над ней ходит ходуном, гадает, как бы они друг другу понравились. Потом он (кто? Арнольд, разумеется) кладет ей голову на плечу и стонет: прости меня, ох, прости меня. Ну-ну, говорит она, по-матерински, треплет его по затылку, не смея подумать, за что он хочет прощения.

На следующий день она ждет Эдварда. В его открытке говорилось, что он остановится в «Мариотте», но их встреча спланирована не была. Она ждет, что он позвонит, и тогда она пригласит его на ужин. Возбужденная и нервная, Сьюзен ждет все утро и часть дня. Между тем дневной свет отнимает у ночи с Арнольдом ее сияние. Как обычно и бывает. Ее раздражает, что он ни во что не ставит Эдварда. Уже двадцать пять лет считается аксиомой, что Эдвард никто. Она хочет, чтобы Арнольд прочел его книгу. Хочет так, словно сама ее написала. Мысль идет дальше: увлечь Арнольда книгой, заставить и его пройти с Тони через лес, пусть тоже переживет ужасную утрату и невыносимое открытие, попав во власть воображения Эдварда на три дня или сколько там понадобится.

Но Арнольд бы сказал: этот твой Тони Гастингс в этой Эдвардовой книге, Тони Гастингс твой — тряпка. Так Арнольд выражается, так бы он его определил. Он скажет: я понимаю, каково ему пришлось, но что же с этим человеком такое, что он не может ни защитить свою семью, ни совладать с Рэем, даже когда у него в руке пистолет? Только такого героя твой Эдвард и мог выдумать.

Это ее злит, хотя она сама все это сочиняет и вкладывает в уста Арнольду. Она не верит в его мотивы, ею же выдуманные, говорит: вот ты никогда не отдал бы меня Рэевым бандитам, правда, Арнольд? С тобою ничего такого не могло бы случиться, потому что ты бы этого не допустил. В этом ты меня хочешь убедить, мой герой? Она видит, что глумление над Тони как над мужчиной призвано заверить и упрочить его собственную мужественность, хотя остававшиеся у нее с ночи впечатления о его мужественности увяли, потерялись в воспоминаниях о том, как она гладит его по голове и приговаривает: ну-ну.

Ее мысли полны злой горечи. Она пытается сделать на это поправку, пытается честно. Честно: ее тоже смутила бесхребетность Тони, иначе она не смогла бы придумать Арнольдовы аргументы. Не делай этого, Тони, дурак, приговаривала она. Но ей и в голову не пришло бы высказать это Эдварду, потому что она знала, какой получит ответ: он должен так делать. Если она это понимает, то и Арнольд может понять. Арнольд должен понять дилемму Тони с пистолетом. Иметь пистолет и не быть в состоянии пустить его в ход: для Сьюзен это и есть подлинная жизнь, не то что в кино, где человек с пистолетом, даже если он просто показывает его, наделяется неземным могуществом. Сьюзен в той ситуации в домике точно так же не смогла бы применить пистолет, как Тони. Стоит похвалить Эдварда за это, но она колеблется: нет ли тут чего-то, о чем она не догадывается. Не высвечивает ли Тони-Тряпка в этом ракурсе ее саму?

Ну, Арнольд бы с этим не согласился. Не без покровительственности, конечно, стал бы уверять ее: Тони и ты, Сьюзен? Ни малейшего сходства. Я знаю свою Сьюзен. Если бы Рэй с дружками напал на твоих детей, ты бы дралась так, как вежливому Тони и не снилось. Ты бы кинулась, схватила бы его за горло, кусалась, лягалась, выцарапала бы ему глаза. В отличие от Тони ты никогда в жизни не позволила бы бандитам причинить вред кому-нибудь из своих, и ты это прекрасно знаешь.

Верно, Сьюзен знает. Она знает свою Сьюзен.

2

И она ждет. Ей хочется поскорее усадить Эдварда за свой стол, угостить его ужином, с детьми, без Арнольда. Поговорить о его книге. И заодно — не принося извинений — сказать пару примирительных слов, как, мол, далеко позади осталась для нее былая распря. Как свободны теперь ее мысли, как, наконец, дружелюбны, как рада она была бы восстановить с ним отношения как с самым давним ее другом, с которым можно поговорить о том, про что ее мужу знать нельзя. Не пойми превратно. Это она не измену замышляет. Это не компенсация за Линвуд, чему ее муж втайне был бы только рад. Это просто возможность поговорить, когда можно сказать все, что думаешь, ничего не скрывая.

Все это — от прочтения Эдвардовой книги, не столько, впрочем, от самой книги, сколько от возвращения ее автора. Признаться Эдварду в том, в чем она не может признаться Арнольду. Новому Эдварду, повзрослевшему и набравшемуся мудрости, чтобы написать эту книгу. Этот Эдвард поймет, почему то, что Арнольд считает ее главной добродетелью, для нее самой не такая уж добродетель. Он знает, что это значит — не пустить в ход пистолет.

Вечереет, и она думает: вероятно, он не позвонит. Неприятно удивленная, она звонит в гостиницу. Уже больше половины четвертого, если она хочет, чтобы он пришел ужинать, им нужно связаться поскорее. Она просит администратора передать — пусть позвонит Сьюзен. Спрашивает, когда тот въехал. Вчера днем, мэм, отвечает администратор. Вчера? Он здесь со вчерашнего дня?

Она думает, не поехать ли в город (дети могут и без нее поесть пиццы), в «Мариотт», перехватить его, когда он вернется. Уж слишком сумасбродно. Лучше приготовить в соответствии с планом ужин, чтобы на Эдвардову долю тоже хватило, когда он позвонит. Она винит себя, глупость какая. Потом, во время готовки, когда других дел, кроме как ждать у плиты, у нее не остается, она получает двадцать минут на то, чтобы посидеть за кухонным столом и подумать. Пора сменить курс, дать обратный ход, переключиться с «впустить вину» на «выпустить злость». Пошипеть вместе с плитой. Почему это ты виновата, Сьюзен? Ему ничего не мешает позвонить. Не позвонить — неуважение. Бери выше — оскорбление: три вечера кряду она по его просьбе добросовестно читала его роман, с таким трудом придумывала, что сказать, а он не удосужился позвонить.

Эта мысль — кузнечный горн, она переплавляет все, включая сам роман. Жгучий вопрос: зачем ты его прислал, если не хочешь обсудить? О том, что он мог прислать его со зла, она не подумала.

Она ужинает с детьми, пытается участвовать в их болтовне, как будто голова у нее свободна. Когда они доедают, уже очевидно: не по ее оплошности они не встретились с Эдвардом. Намеренно поставив ее в унизительное положение, он предстал перед нею в совершенно ином свете.

Из забытого ей вспоминается, как близко к сердцу он принял то, что она не оценила по достоинству его писания. Это как ослепление, сказал он, твое отношение меня ослепляет. Видно, он все еще зол. Не готов простить ее двадцать пять лет спустя за обиду, равноценную ослеплению, и роман — его месть.

Роман как месть — это бред, но мысль не уходит. В каком смысле это месть, в чем состоит наказание? Разберись. Аллегория? Она отрицает обвинения. Она не ослепила его, не ранила, не разрушила его жизнь, не нанесла ему никакого ущерба — чему порукой сам состоявшийся роман. Стоя у раковины с посудой, она тоже имеет право негодовать, кусает от негодования губы, оно требует выхода и разрушений, заставляет ее прилагать величайшие усилия, чтобы держать себя в руках.

Ее гнев зависит от того, как она его сформулирует, исходя из определения, которое даст Эдвардову оскорблению. К примеру: его роман как ненависть. Его любезность как западня. Ее право на чтение подвергнуто цензуре. От нее уходит то, на что она злится, — оказывается, это не то, что она думала. Оно сводится к следующему: принуждение, чистой воды принуждение. Принудительное сохранение беспристрастности при унижение неправотой. Принудительный не-учет любви и ненависти, чтобы бесстрастно читать три вечера. Принудительный вход в его воображение, принудительное пребывание в ипостаси Тони — чтобы получить от ворот поворот, когда надобности в ней больше нет. Принудительный неучет принуждения, за которым следом — неуважение.

Она раздражена. Конечно, ему могли не передать. В 9:30 она снова звонит в гостиницу. Эдварда все еще нет. Она еще раз просит передать. После одиннадцати она слышит, как заезжает в гараж машина, Арнольд припозднился. Мысль о том, что он привез, слишком ужасна, чтобы об этом думать, и она торопится наверх, быстро готовится, пока он ест на кухне свою кашу, оказаться в постели и заснуть до его прихода, чтобы не пришлось с ним говорить. От необходимости это делать она закипает. Когда она ложится (окончательно исключая возможность встретиться с Эдвардом), всю ее охватывает пожаром стыда. Всеохватное видение смещающегося мира, сдвигающихся тектонических плит, захлестывает ее одиночеством.

Сьюзен, она же идиотка, дуреха эдакая. Она лежит в постели, сна ни в одном глазу, никакого люка сегодня — он закрыт накрепко, — пол сплошной и безотрадный, мысли носятся и беснуются. Она честит себя за то, что навоображала несколько часов назад. Видит, как она, бестолковая легковерная Сьюзен, Арнольдова румяная лыжница, сентиментальная, как щенок, просит передать Эдварду, что звонила, как брошенная возлюбленная, как группи, вымаливает право поговорить — о чем? О его книге — или чтобы пожаловаться на Арнольда? Как она могла быть такой дурой? Как жаловаться на Арнольда чужому человеку вроде Эдварда — после всех этих лет, когда она едва смела жаловаться самой себе? С чего бы она начала? Что бы она ему сказала? Что Эдварду до этого? Как бы он понял? Что тут понимать?

Она слышит Арнольда в комнате, в темноте. Шаркает, натыкается на что-то, кряхтит, сопит. Под ним прогибается кровать. Она слышит его запах. Он валится, фыркает, грузно поворачивается, толкает ее, повернувшись еще раз, не уступает ни пяди. Она не шевелится, отказывается просыпаться, задерживает дыхание, чтобы сказать ему: даже если она и не спит, то она все равно не здесь, нет ее.

Он был с Мэрилин Линвуд. Она решает, что это правда, нарочно так думает, задерживается на этом мыслью, направляет на это воображение, представляет все: Нью-Йорк, Чикаго, ее квартиру, диван в его кабинете, Вашингтон, Вики. Поступает так вопреки установленной для себя три года назад умственной дисциплине, позволявшей ей признавать статус-кво. Хватит. Раз она не может мириться с тем, что воображает, у нее нет права на статус-кво.

Совершенно ужасающий вопрос вернулся в ее мысли, и она снова не может к нему обратиться. Она гадает: почему он так отчаянно крутится и потеет, словно его мучает совесть, о чем он думает? Она не может думать об этом. Она думает, как они там сопят вдвоем. Говорят о ней. Оберегают ее, бедную Сьюзен. Сьюзен сама себя побережет. Она думает об Арнольдовом пенсионном плане и договоре с банком, выплаты по которому начнутся лет через пятнадцать и единственный получатель — по-прежнему она, а за нею — дети. Она собирается остаться единственным получателем, она намерена им остаться. Она на этом настоит.

В темноте она поворачивается к Арнольду лицом, открывает глаза, смотрит на большую пустую тень там, где он лежит, чтобы эта мысль была как орудие убийства, стрела, дротик. Арнольд-двоеженец. Он перевезет их в Вашингтон или будет возвращаться на выходные, а то и что похуже. Должна ли я это сносить? — спрашивает Сьюзен у Сьюзен. У тебя нет выбора, говорят ей. Бремя бунта и отречения прошло. Карьера мужа, говорят ей.

А если она откажется? Если скажет: я этого не сделаю. Я не перееду в Вашингтон и оставить меня тут тоже не позволю. Я отказываюсь позволить тебе сбежать от нас. Я, твоя жена, отстаиваю свои права. Я эгоистично отстаиваю свои права, Сьюзен-стерва.

Она видит, как Мэрилин Линвуд советует Арнольду, что делать, точь-в-точь, как Сьюзен советовала ему, как быть с безумной Селеной двадцать пять лет назад. Пользуясь моральной властью, которую над ним имела, его естественной от нее зависимостью. Она видит, как мало власти у нее сейчас. Что случилось, куда эта власть делась? Как невыносимо, если она конфискована в пользу Линвуд. Она видит себя в обратной перспективе лет, на протяжении которых отказывалась от всего ради выполнения поставленной задачи — его ублажать, словно такая у нее была работа. Ее подруги-феминистки удивились бы тому, как далеко она отошла от своих убеждений — защитница прав всех женщин, кроме себя самой. Какую власть она могла бы применить, если бы осмелилась? Она оплачивает домашние счета — Линвуд и это отнимет? Она униженно ждет послания от Линвуд, Арнольдова подарка, спрятанного до тех пор, пока она не раскроет рта и не сделает неверного движения. Это цензура, шантаж, она связана по рукам и ногам опасностью произнести неверное слово, малейшую жалобу, которая даст Линвуд право захватить власть.

И она примеряет на свои безмолвные губы незнакомое слово, слово ненависть. Она боится применить его, потому что это перевернет всю ее жизнь. Есть ли у нее на это силы? Когда она разошлась с Эдвардом, один из ее зароков был не расходиться больше никогда. Дурацкий зарок. Но не один только зарок держит ее сейчас. Еще — предприятие не менее всамделишное, чем Вики, предприятие со своими отделами и службами — ООО «Мама, Папа, Дети». Если Сьюзен подожжет фирму — куда ей идти? Как избежать ответственности за поджог на этом этапе жизни?

Арнольд наконец заснул. Глубоко. Бесчувственный, глупый. Хотя она и боится думать о ненависти, она все-таки разрешает себе думать про него «глупый». Эта мысль позволяет ей расслабиться, чуть притушить злобу, самой захотеть спать. Какая же я испорченная, думает она. Эта мысль тоже ее пугает — она не намеревалась так думать. Так удивительно думать, что то, чего Арнольд всегда от нее требовал, можно счесть испорченностью. Все же она, наверное, это знала — учитывая, как непроизвольно эта мысль приводит ей на ум перечень прецедентов. Ее спор с миссис Гивенс, условный знак памяти, веха, символ беспокойства: миссис Гивенс за кофе осмелилась передать Сьюзен слухи о Мэкомбере — будто виновата не медсестра, а врач, торопыга, зазнайка, сплошной апломб и так далее. И Сьюзен машинально дала ей отповедь, обвинила больницу, распекла адвоката — полагаясь на Арнольдову версию случившегося. Так удивительно, что нравственная цельность Сьюзен может быть нарушена этой благородной добродетелью — верностью, или как еще это ее свойство называется.

Открывается дверь в сон, и, начиная соскальзывать в него, она смутно сознает, что где-то по соседству — Тони. Она остыла. Ужасавший ее вопрос забылся опять. Она спит сперва с оглядкой, а потом крепко, и утром на месте ее злости — пустое место, оттиск наподобие следов от тел в пепле Помпей. Она уже не воображает, что Эдвард нарочно проявил к ней неуважение, и удивляется тому, как накрутила себя из-за Арнольда. В холодном свете дня ей легко убедить себя, что, если она будет помалкивать, он будет за нее, и закрыть глаза на боль как на всплеск эгоизма. Просто, слишком просто. Она знает, что это слишком просто, знает: в том, что она увидела, есть нечто, на что нельзя закрывать глаза, но это — на потом, для спокойного размышления и глубокого раздумья, которые могут подождать. А Эдвард — она должна была попросить передать ему пораньше. Она совсем не знала цели его приезда и распорядка его дел. В девять она еще раз звонит в гостиницу. Администратор говорит, что Эдвард Шеффилд выехал в семь. Может быть, она чувствует разочарование, может быть — облегчение. Негодовать она отказывается. Она будет считать, что он не позвонил, потому что накануне поздно вернулся и не захотел тревожить ее семью в неположенный час.

И тем не менее ей кажется, что случилось нечто такое, что может изменить все, если она не будет осторожна. Благодаря Тони, благодаря Эдварду, ей что-то приоткрылось. Не важно, не сейчас. Цивилизованности ради она напишет Эдварду письмо. Соберет воедино свои критические замечания, уложит их в лаконичные ясные предложения и отправит. Она пишет весь день. Стол стоит у окна, за ним — кормушка, разоренная воробьиной стаей. Снег на лужайке, вчера такой чистый и белый, начал таять, и в проталинах видны комковатые клочки бурой земли. Дорожка к гаражу слякотная. Мокро взблескивают тротуары. Она едва все это замечает, так занят ее ум расчисткой пути к Эдварду.

Она пишет все, что собиралась написать. Она хвалит то, что в книге хорошо, и критикует ее недостатки. Она пишет, что книга заставила ее задуматься о том, как ненадежно укрытие, в котором проходит ее жизнь. Она признается в сродстве с Тони, пишет так, словно разрешила трудность. Она заливается: не замечающая Тони цивилизация ревет вдалеке, а он умирает, прячась от полицейских, которые должны быть ему друзьями, как раньше прятался от своих врагов. Умирает, радостно веря в неправдивую историю. Она утешает его, но она — неправда, и тут же беснуются смерть и зло.

Эдвард спрашивает: так чего же недостает моей книге? Она отвечает: а разве ты сам не знаешь, Эдвард, разве ты сам не видишь? Эта мысль уводит ее в сторону. Чего недостает ее жизни? Она думает, увидит ли она когда-нибудь Арнольда таким, как видела раньше, даже если это и не ненависть. Она чувствует, что силой привычки ее тянет назад, как тянет уже много лет. Глядя на проступающую лужайку, веря, что по-прежнему думает о письме с хвалой и критикой, которое напишет в знак прощения, или о том, как тверже вести себя с Арнольдом, повыше себя ставить, Сьюзен Морроу замечталась. Лодка в заводи, весла у нее, Эдвард развалился на корме, свесив в воду руку. Дом с оконными квадратиками — за ним, над его головой. За нею и вокруг — сосновые островки и коттеджи. Он говорит:

— Нас сносит течением.

Она видит. Она видит, что берег за ним уходит влево.

Он говорит:

— Если далеко отнесет, будет трудно возвращаться.

Она знает. Она знает, как далеко их должно отнести и как сильно им придется выгребать.

— Если перевернемся, как думаешь, утонем? — спрашивает он.

Этот вопрос удивляет ее, берег, кажется, не так далеко. Но вода в Мэне холодная, а плавают они плохо.

— Не знаю, доплыву ли я до берега, — говорит она.

— А я знаю, что не доплыву. Ты лучше меня плаваешь.

— Тебе надо научиться расслабляться, опускать голову под воду. Когда ты напряжен, то слишком высоко держишь голову и выдыхаешься.

— Если я буду тонуть, ты сможешь меня спасти? — спрашивает он.

— Я не так хорошо плаваю.

— Придется их звать.

— А что они смогут сделать? Лодка у нас.

— Они будут стоять на берегу и смотреть, как мы тонем.

— Какой ужас. Представь себе, как они стоят на берегу и смотрят, как мы тонем.

Она мечтательно кладет свой критический разбор в конверт. Затем, вспомнив, что он не позвонил, приехав, и все свои вопросы, которые ей не случилось задать, — например, зачем он прислал ей рукопись, и что заставило его написать такую книгу, и в чем была настоящая причина их развода, — она опомнилась и порвала письмо. Взамен набросала, не думая, записку следующего содержания, которую потом сходила отправить, опять же не думая.

Дорогой Эдвард,

Я наконец дочитала твой роман. Прости, что так долго.

Черкни мне, если хочешь знать мое мнение.

С любовью,

Сьюзен.

Она хотела наказать и Арнольда тоже, но единственное, что пришло ей в голову, — заставить его прочесть эту книгу. Он сделает это, если она будет настаивать, но вряд ли что-нибудь поймет.

Примечания

1

«Застенчивой возлюбленной» — стихотворение английского поэта Эндрю Марвелла (1621–1678).

2

Намек на одну из героинь Артуровского цикла, Элейн из Астолата, вдохновившую А. Теннисона на создание баллады «Волшебница Шалот».

Content

Остин Райт

Тони и Сьюзен

Прежде

Чтение первое

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Интерлюдия первая

1

2

3

4

Чтение второе

1

2

3

4

5

6

7

8

Интерлюдия вторая

1

2

3

4

Чтение третье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

После

1

2

Примечания