Сунь-цзы

Трактат о военном искусстве с комментариями и объяснениями

Перевод с китайского, предисловие, комментарии академика Николая Конрада

© Н. И. Конрад (наследник), перевод, предисловие, комментарии, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

От переводчика

Среди огромной и разнообразной литературы, оставленной нам старым Китаем, особое место занимает литература по военному искусству. При этом, подобно широко известным классикам философии, и эта литература имеет своих классиков: древнему конфуцианскому «Пятикнижию» и «Четверокнижию» здесь соответствует свое «Семикнижие».

Это «Семикнижие» образовалось в результате продолжавшегося много веков отбора из очень большой военной литературы тех произведений, которые постепенно приобрели авторитет в вопросах войны и военного дела. Свою окончательную форму этот отбор получил при сунской династии в последней четверти XI в. С тех пор эти произведения заняли положение общепризнанных классиков.

Этих трактатов семь, но наибольшее значение имеют два из них, поставленные на первом месте: «Сунь-цзы» и «У-цзы», названные так по именам тех древних стратегов, которым традиция приписывает авторство если не самих этих сочинений непосредственно, то, во всяком случае, тех положений, которые там высказаны. Если «Семикнижие» в целом считается «каноном военной науки» (у-цзин), то основу этого канона составляют эти два трактата. Кстати сказать, они являются и наиболее древними: историческая традиция считает, что деятельность Сунь-цзы как полководца падает на конец VI и начало V в. до н. э.; деятельность У-цзы – на начало IV в. до н. э. Репутация этих двух трактатов такова, что уже с давних пор и в Китае, и в Японии принято было считать, что вообще военное искусство старого Китая есть «военное искусство Сунь-У» (Сунь-У бин фа).

Однако недаром из этих двух трактатов на первом месте поставлен «Сунь-цзы». Этот трактат создал основы военной науки старого Китая. В конце Минской эпохи, т. е. в первой половине XVII в., Мао Юань-и говорил, что, возможно, и были трактаты по военному искусству до Сунь-цзы, но, во-первых, они до нас не дошли, а во-вторых, самое существенное, что в них имелось, вошло в состав учения Сунь-цзы; после Сунь-цзы появился ряд сочинений в этой области, но все они в конечном счете либо прямо развивают те или иные идеи Сунь-цзы, либо находятся под его влиянием. Поэтому, заключает Мао, строго говоря, вся военная наука в Китае целиком заключается в «Сунь-цзы».

Эти слова свидетельствуют прежде всего о том ореоле непререкаемого авторитета, которым было окружено имя Сунь-цзы даже в столь поздние времена, т. е. когда военная наука в Китае насчитывала уже множество сочинений. Конечно, Мао не прав: не все трактаты «Семикнижия» повторяют «Сунь-цзы» или исходят из него. Вполне оригинальными по содержанию могут быть признаны трактаты «У-цзы», «Вэй Ляо-цзы», «Сыма фа» и некоторые другие, но совершенно бесспорно, что по значению никто, даже прославленный «У-цзы», не может быть поставлен рядом с «Сунь-цзы». Под знаком «Сунь-цзы» идет вся позднейшая, по крайней мере с III в. н. э., военно-теоретическая литература старого Китая.

Эта роль «Сунь-цзы» не ограничивается одним Китаем. Совершенно такое же положение занимал трактат Сунь-цзы и в прежней Корее, и в феодальной Японии: и там это был авторитет во всех основных вопросах, касающихся войны.

Новое время не отвергло «Сунь-цзы». И в XIX и XX вв. как в Китае, так и в Японии «Сунь-цзы» изучается специалистами военного дела наравне со старыми классиками военной научно-теоретической мысли других народов.

Изучение трактата Сунь-цзы всегда составляло в этих странах необходимый элемент высшего военного образования. События же последних 20–25 лет[1] пробудили новый, еще более широкий интерес к этому памятнику. На своей родине, в Китае, трактат Сунь-цзы оказался в сфере внимания непосредственных руководителей борьбы китайского народа против своих угнетателей и иностранных захватчиков.

Нельзя, с другой стороны, пройти мимо того факта, что за последние десятилетия трактат Сунь-цзы привлекал к себе усиленное внимание и в противоположном лагере, прежде всего – среди японских реакционных военных деятелей. Свидетельством этому являются новые издания трактата, вышедшие в 1935, 1940 и 1943 гг. и рассчитанные на широкого читателя. Поскольку эта популяризация древнего памятника имела место в те годы, когда японский империализм вел (с 1931 г.) разбойничью, захватническую войну в Китае и готовился к нападению на СССР, постольку ясно, что правящие круги империалистической Японии стремились использовать многие воззрения Сунь-цзы в своих целях и превратить трактат Сунь-цзы, соответственным образом прокомментированный, в одно из средств милитаристской пропаганды.

Несомненно, в учении Сунь-цзы, обусловленном своей исторической эпохой, есть много черт, привлекавших к нему тех, кто вел захватнические войны. Военная идеология, нашедшая свое яркое выражение в трактате Сунь-цзы, являлась идеологией господствующих классов Древнего Китая и в дальнейшем прочно вошла в военно-идеологический арсенал феодальных властителей Китая и Японии. Эта военная идеология – если рассматривать ее историческую роль на протяжении многих веков – была идеологией, необходимой тем, кто вел несправедливые, захватнические, грабительские войны. Но вместе с тем это учение никогда не пережило бы настолько свой век, если бы в нем не содержались и иные черты, делающие возможным обращение к нему и тех, кто вел и ведет борьбу против захватчиков. Освободительная борьба такого характера и размаха, какая никогда еще не наблюдалась в истории Китая и которая привела к победе народно-демократических сил, свидетельствует, что ряд положений Сунь-цзы, критически освоенных применительно к иной исторической обстановке и иным целям вооруженных действий, оказался пригодным и в борьбе народа против его угнетателей. Эти стороны учения Сунь-цзы, несомненно, представляют для нас особый интерес.

Таким образом, есть все основания для перевода этого древнего сочинения по военному искусству на русский язык. Этим самым вниманию специалистов, изучающих памятники военной науки, предлагается трактат Сунь-цзы – древнейшее и в то же время одно из наиболее широко известных произведений военной литературы в Китае, Корее, Японии. Этим самым появляется своего рода военно-теоретический комментарий к военной истории указанных стран, облегчающий изучение – с точки зрения характерного для ряда стран Дальнего Востока стратегического и тактического искусства – важнейших войн и сражений, которые там велись. Ввиду же того что Сунь-цзы и в Китае, и в Японии не отброшен новой военной наукой, стремящейся извлечь из его воззрений их рациональное зерно, знание этого трактата может быть небесполезным и для понимания некоторых сторон стратегии и тактики армий этих стран не только в прошлом, но и в новое время.

Есть одна специфическая сторона этого трактата, которой он в значительной мере обязан своей широкой известностью. Многие из его общих положений всегда легко переносились из области войны в область политики и дипломатии. Поэтому трактат Сунь-цзы имеет известное значение для понимания поступков не только военных деятелей, но и политиков упомянутых стран

Дальнего Востока, и притом отнюдь не только в отдаленные исторические времена.

Перевод трактата, предназначенный для современного советского читателя, неминуемо должен сопровождаться комментарием. Это необходимо прежде всего для того, чтобы вскрыть мысль Сунь-цзы, часто облеченную в такую форму, которая делает ее малопонятной для человека XX в. Не нужно забывать, что манера, в которой Сунь-цзы излагает свои мысли, отличается от стиля, которым пишутся привычные нам теоретические работы. Сунь-цзы не доказывает, не разъясняет. Он только высказывает свои положения, и высказывает обычно в сжатой, афористической форме. Поэтому понять его мысль по ее буквальному выражению часто нелегко, и переводчику, не желающему превращать перевод в распространенный пересказ, нередко приходится предоставлять разъяснение этой мысли комментарию. Далее, нужно помнить, что Сунь-цзы употреблял слова и выражения своего времени, во многих случаях непонятные даже его китайским читателям позднейших времен. Поэтому перед переводчиком, не желающим европеизировать и модернизировать язык и стиль древнего китайского стратега, встает необходимость, оставив в переводе слова и выражения по мере возможности такими, каковы они в оригинале, разъяснять их в особом комментарии. И наконец, трактат Сунь-цзы принадлежит древней китайской культуре: все его содержание укладывается в круг понятий этой культуры, связано с определенной исторической обстановкой. Советский читатель может этой обстановки не знать, а без этого знания трактат Сунь-цзы не может быть полностью понят. А это означает, что переводчик должен представить те или иные положения Сунь-цзы в свете китайской истории той эпохи.

Все эти причины и привели к тому, что к русскому переводу оказался присоединенным обширный комментарий, поясняющий фразу за фразой весь текст трактата. Переводчик стремился разъяснить смысл его отдельных понятий, смысл его положений и правил, а также установить внутреннюю связь между отдельными высказываниями и частями трактата в целом.

Составляя свой комментарий, автор старался вскрыть мысль Сунь-цзы, как она должна была представляться в его время. Ключ к идеям и положениям Сунь-цзы, конечно, пришлось искать, как только что было сказано, прежде всего в его эпохе. Этой эпохой, по убеждению автора, был так называемый период «Пяти гегемонов» (У ба), т. е. VII–VI вв. до н. э., точнее, конец VI – начало V в., т. е. время, когда древний рабовладельческий Китай состоял из самостоятельных, боровшихся между собой царств. Именно тогда и сложилась доктрина Сунь-цзы как учение о захватнической войне в интересах рабовладельцев.

Конкретное историческое содержание той эпохи, общий ход исторического процесса того времени, как он раскрывается в свете нашей исторической науки, и определили понимание основных положений трактата. При изучении этой эпохи автор обратился к особому, до сих пор не привлекавшемуся материалу: к сочинениям по военному искусству, возникшим в ближайшие к эпохе Сунь-цзы времена – в период Чжаньго (403–221), именно – к трактатам «У-цзы», «Вэй Ляо-цзы» и «Сыма фа», а также к литературе хотя и значительно более поздней, но тесно связанной с трактатом Сунь-цзы, как, например, к известным «Диалогам» Ли Вэй-гуна. Поэтому читатель найдет в книге ряд цитат из этих, а также и других трактатов «Семикнижия», цитат, призванных разносторонне осветить то или иное положение Сунь-цзы.

Эпоха Сунь-цзы, рассмотренная с привлечением указанной специальной литературы, послужила первым материалом для русского комментария трактата. Огромную помощь в деле разъяснения трактата оказали, конечно, и китайские комментаторы. Как известно, комментарии на трактат Сунь-цзы стали появляться уже в древности; есть сведения о существовании таких комментариев уже в эпоху Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Они не дошли до нас, и наиболее ранний из известных нам – комментарий Цао-гуна относится к началу III в. н. э. Комментирование интенсивно продолжалось и дальше, так что трактат постепенно оброс целой толковательной литературой. В конце концов в XI в. был окончательно установлен список наиболее важных и авторитетных комментариев из числа появившихся с III по XI в. включительно. Таких оказалось десять, авторами которых были: Цао-гун, Ду Му, Мэй Яо-чэнь, Ли Цюань, Ван Чжэ, Хэ Янь-си, Мэн-ши, Чэнь Хао, Цзя Линь, Чжан Юй. К ним обычно присоединяют еще и одиннадцатого – Ду Ю. Эти комментарии и стали сопровождать в дальнейшем всякое издание трактата, так как без них он для китайского читателя позднейших времен уже был во многом непонятен.

Ценность этих комментариев огромна. Авторы их – знатоки военного дела – дают богатейший материал для понимания той или иной мысли Сунь-цзы. Поэтому всякий переводчик, составляя свой комментарий, обязан пользоваться этим материалом. При этом комментирование трактата велось не только в Китае; Сунь-цзы, ставший классиком военного искусства на всем Дальнем Востоке, вызвал внимание и японских военных писателей. Это было и в феодальной Японии, это наблюдается и в современной.

Переводчик привлек только один из японских комментариев: старое толкование Опо Сорай (1750). Новейшими японскими комментариями автор не пользовался, так как, по его мнению, в них нет ничего, что заслуживало бы внимания с точки зрения раскрытия подлинного содержания учения Сунь-цзы. Поэтому читатель не найдет в настоящей работе никаких ссылок на этих комментаторов, хотя они автору хорошо известны.

Составляя русский комментарий трактата, автор ни в коем случае не исходил из какого-нибудь одного из этих комментаторов. Исходить из одного значило бы подчиниться его концепции. Но концепция каждого комментатора всегда отражает его эпоху, его личность. Автор же стремился, как сказано выше, понять мысль Сунь-цзы адекватно эпохе, в которую жил и действовал Сунь-цзы, и той социальной среде, интересы и чаяния которой он представлял, – насколько, конечно, наши исторические знания позволяют решить такую задачу. Автор постарался расширить эти знания привлечением нового, указанного выше материала: перечисленной выше древней китайской литературы по военному искусству. Старые китайские комментаторы привлекались лишь при филологическом изучении текста, необходимом для русского перевода. Как уже было сказано, многие слова и выражения трактата очень трудны для понимания, и не только для современного читателя: не забудем, что уже в эпоху вэйского Цао-гуна, т. е. в III в., понадобился комментарий, без которого этот трактат, очевидно, был малопонятен даже тогда. При этом самое беглое знакомство с комментаторской литературой убеждает нас в том, что различные комментаторы по-разному, иногда прямо противоположно понимали те или иные слова и выражения трактата, по-своему истолковывали смысл многих его фраз. Переводчик мог, конечно, предложить тот перевод, который с первого взгляда представляется как будто само собой разумеющимся. Однако долгий опыт работы над китайскими классиками убедил в том, как легко при таком неосторожном подходе вложить в исследуемый текст содержание, которого в нем никогда не было. Поэтому каждую версию предлагаемого перевода необходимо было всегда проверять. Основным методом проверки правильности перевода того или иного места трактата было сопоставление этого перевода с переводом других мест, соприкасающихся по теме, материалу, мысли. Кроме того, возможность такого именно перевода оценивалась в свете общей концепции трактата, той системы взглядов, которая, по убеждению исследователя, в нем заложена. Но каждое установленное таким путем понимание переводчик сопоставлял с данными различных китайских комментариев, стремясь проверить допустимость данного им лексического и грамматического толкования вообще. Однако для плодотворности этой работы было необходимо подвергнуть этих китайских комментаторов серьезному критическому рассмотрению, которое нашло свое отражение частично в основной части труда – разборе учения Сунь-цзы, частично в «Примечаниях». Если привести всю проделанную работу полностью, получился бы труд узкоспециального синологического характера. А именно этого автор и не хотел делать, так как он обращается в первую очередь к военному специалисту вообще, к историку военно-теоретической мысли. При этом, как уже сказано, китайские комментаторы во многом по-разному понимают своего автора, очень часто не согласны друг с другом. Их работы представляют род развернувшейся в истории китайской военно-теоретической мысли дискуссии по вопросам военной науки, а также своего рода историю развития этой мысли в Китае вообще. Но изучение этой истории – задача особая, не входящая в рамки данной работы.

Многие положения Сунь-цзы, вероятно, вызовут у читателя-специалиста ассоциации с отдельными мыслями и даже с общими взглядами тех или иных писателей по вопросам военного искусства или полководцев различных стран. Но автор настоящей работы этого не затрагивает: во-первых, это – особая тема, выходящая за рамки настоящей работы, а во-вторых, автор не является специалистом по истории военно-теоретической мысли и не считает себя вправе делать какие бы то ни было сопоставления и выводы в этой области. По его мнению, это могут сделать и, как автор надеется, сделают наши военные специалисты, осветив, таким образом, место Сунь-цзы в истории древней военно-теоретической мысли и древнего военного искусства. Именно для такой совершенно особой работы автор и дает свой материал.

Автор не имел также возможности указать, как изучался трактат Сунь-цзы в кругах военных специалистов в Китае и Японии в Новейшее время. Автор знает, что трактат Сунь-цзы входил в систему военного образования этих стран, и обращает на этот факт внимание своих читателей-специалистов. Более того, именно этот факт и заставил автора взяться за изучение этого древнего памятника. Но исследование того, что именно из воззрений Сунь-цзы вошло в военную доктрину правящих кругов империалистической Японии, старого императорского и гоминь-дановского Китая, не входило в задачу автора, так как это также является темой особой работы, требующей для своего освещения специальных знаний, которыми автор не располагает. Но именно для того, чтобы помочь соответствующим специалистам разобраться в этом вопросе, автор и проделал свою историко-филологическую работу.

Эти разъяснения необходимы для того, чтобы заранее предупредить читателя о том, что именно автор считал входящим в задачу его труда и что он мог в нем дать в меру своих возможностей.

В заключение автор позволяет себе выразить надежду, что предлагаемый материал окажется небесполезным для историка военно-теоретической мысли. И если Сунь-цзы будет включен у нас в число авторов, более подробно изучаемых в плане истории военной науки, цель данной работы будет достигнута. Сунь-цзы на это имеет право не только потому, что он основоположник и важнейший классик старой военной науки в Китае и Японии, не утративший своего значения и в наше время, но и потому, что он наиболее древний из военных писателей мира, мысли которого дошли до нас в форме более или менее законченного трактата.

Н. Конрад

Июнь 1949 г.

Москва

Введение

1. Трактат Сунь-цзы

Как известно, основным и, в сущности, единственным по своему значению источником наших сведений о Сунь-цзы является его биография, помещенная Сыма Цянем (145–86/74) в его «Ши-цзи» – «Исторических записках». В них сообщается, что имя Сунь-цзы было У, что родился он в царстве Ци, служил одно время в царстве У в качестве военачальника, затем вернулся в родное царство и там вскоре умер.

Эта биография не имеет особого значения для науки, так как рассказы о Сунь-цзы, которые в ней приводятся, по своему характеру относятся скорее к историческим анекдотам, создавшимся вокруг имени знаменитого стратега древности, чем к историческим фактам. Собственно говоря, приводится лишь один, ставший хорошо известным рассказ: о демонстрации Сунь-цзы – во время пребывания его в царстве У – своего искусства на примерном сражении двух отрядов, составленных из царских наложниц. Этот рассказ изложен в комментарии к VIII главе и, конечно, интересен только как иллюстрация того, как представляли себе последователи Сунь-цзы некоторые положения его учения, в данном случае – положение об абсолютной власти полководца, когда он на войне, – иллюстрация, ради большей значительности соединенная с именем автора. Был ли этот случай в действительности, это не имеет никакого значения. Для науки в этой биографии важно только то, что из нее мы узнаем о времени жизни Сунь-цзы, о том, что он был стратег – полководец или военный советник на службе в царстве У и что он был, кроме того, автором трактата, вошедшего в историю китайской культуры под его именем.

Время жизни Сунь-цзы определяется данными этой его биографии. Как передает Сыма Цянь, главная деятельность Сунь-цзы протекала в царстве У в то время, когда там правил Хо-люй. Если следовать принятой хронологии, правление Хо-люя падает на 514–495 гг. до н. э. Таким образом, мы можем установить самое важное для нас – эпоху, в которую Сунь-цзы жил: это конец так называемого периода Чуньцю (770–403).

Это обстоятельство уже само по себе проливает свет на его личность. Сунь-цзы находился на службе у князя Хо-люя, согласно Сыма Цяню, в качестве полководца, и в качестве такового он действовал с большим успехом. Сыма Цянь сообщает, что Сунь-цзы разгромил царство Чу, находившееся к западу от У, овладел даже его столицей – городом Ин; на севере нанес поражение двум другим царствам – Ци и Цзинь. Именно его победам царство У обязано усилением своего могущества и укреплением своего положения среди прочих царств. Находившееся на юго-восточной окраине тогдашнего Китая, это владение считалось «варварским» и сначала не входило в качестве полноправного члена в систему владений, из которых слагалось государство того времени, возглавляемое царями династии Чжоу. Лишь после побед Сунь-цзы владетель этого царства вошел в состав «чжухоу», т. е. официально признаваемых правителей самостоятельных владений.

В сообщениях Сыма Цяня исторически достоверным является все, кроме того, что относится непосредственно к Сунь-цзы. Факт разгрома войсками У царства Чу, и притом именно в эти годы, подтверждается сведениями, содержащимися в «Цзо-чжуань». Но в рассказе «Цзо-чжуань» говорится о царе и ни словом не упоминается о полководце. Естественно, что в связи с этим появляется сомнение в правдивости вообще тех сведений о Сунь-цзы, которые даются Сыма Цянем. Однако никак нельзя делать того вывода, что Сунь-цзы вообще на службе у князя Хо-люя не состоял. Один из исследователей «Сунь-цзы» считал, что Сунь-цзы как наемный полководец, человек из другого царства, мог не стоять официально во главе войск, что главнокомандующим мог считаться сам князь. Это объяснение очень правдоподобно, так как в те времена случаи нахождения во главе войск отдельных царств таких наемных военачальников были далеко не единичны, достаточно вспомнить биографию того же У-цзы. Вернее всего, что князь действительно сам стоял – по крайней мере официально – во главе своих войск, а Сунь-цзы, фактически руководивший военными действиями, числился у него либо кем-то вроде военного советника, либо помощником главнокомандующего. Поэтому и вся слава победоносного похода была отнесена к князю, и в «Цзо-чжуань» именно эта версия и передана. Таким образом, отсутствие имени Сунь-цзы в «Цзо-чжуань» вовсе не означает недостоверности рассказа Сыма Цяня в части, касающейся Сунь-цзы, тем более что в других источниках указывается, что именно Сунь-цзы был героем этих побед. Так, например, в трактате «Вэй Ляо-цзы», относящемся, скорее всего, к IV в. до н. э., т. е. не столь отдаленном по времени от Сунь-цзы, содержатся такие слова: «Был человек, который имел всего 30 000 войска, и в Поднебесной никто не мог противостоять ему. Кто это? Отвечаю: Сунь-цзы» («Вэй Ляо-цзы», гл. III, с. 8).[2] Поэтому рассказ Сыма Цяня в этом пункте следует считать, по-видимому, достоверным. Вообще это также не имело бы особого значения, если бы роль Сунь-цзы как полководца, т. е. сведения о его профессии, не имела отношения к вопросу понимания и оценки учения, изложенного в трактате под его именем.

Принадлежит ли этот трактат самому Сунь-цзы? Вот первая проблема, имеющая большое значение, впрочем опять-таки не столько потому, что нам важна именно эта принадлежность как таковая, а потому, что таким способом определяется время трактата.

Сыма Цянь дает на это совершенно точный положительный ответ. В его биографии Сунь-цзы князь Хо-люй, обращаясь к своему полководцу, говорит: «Я прочитал Ваши 13 глав» – и вся обстановка разговора свидетельствует о том, что речь идет о сочинении, которое Сунь-цзы написал для князя. Эта фраза и есть первое упоминание о трактате, носящем имя Сунь-цзы.

Второе упоминание содержится в «Хань-шу» – «Истории Ханьской династии», в отделе «Ивэнь-чжи», в разделе «Цюань моуцзя». В этом разделе говорится о сочинении, называвшемся «Законы войны Сунь-цзы» («Сунь-цзы бин фа») и состоявшем из 82 глав текста и 9 свитков планов.

Оставляя пока в стороне вопрос о количестве глав, следует сказать, что это свидетельство имеет значение не менее важное, чем свидетельство Сыма Цяня. Несомненно, что составители «Ханьской истории» работали независимо от автора «Исторических записок». Несомненно, что, делая обзор сочинений по военному искусству, известных в то время, они регистрировали тот материал, который действительно существовал. Следовательно, авторство Сунь-цзы признавалось не только Сыма Цянем, но и другими авторитетными историками. При этом характерно, что никаких других авторов никогда не называли – ни в период Хань, ни позже. Все это свидетельствует, что Сыма Цянь, первый, упомянувший об этом авторстве, по-видимому, прав.

О времени создания трактата можно судить и по его содержанию. Ряд данных связывает этот трактат с так называемой колодезной системой. Термин «цю-и», встречающийся во II главе, лучше всего толкуется в свете этой системы. Упоминание в XIII главе о 700 000 дворах, страдающих от войны при мобилизации стотысячной армии, также может быть объяснено условиями этого вида земледельческой общины. Все данные, касающиеся боевого порядка армии, отражают общие принципы именно этой системы (об этом см. комментарий к V главе). А о том, что построение армии, выводимое из данных этого трактата, было в основных чертах общепринятым в Древнем Китае, свидетельствует другой трактат по военному искусству, возникший в IV в. до н. э., – трактат У-цзы. Следовательно, если даже в то время строй армии еще отражал принципы колодезной системы, то тем более правдоподобным является, что это отражение имело место раньше, в VI в. до н. э., т. е. во времена Сунь-цзы. Другие военные трактаты, говорящие о военном деле в древности, также содержат ряд терминов и выражений, вполне укладывающихся в условия колодезной системы. Таково, например, сообщение «Сыма фа» (IV в. до н. э.) о строении общины, не говоря уже об упоминаниях об этой системе в более поздних трактатах вроде «Диалогов» Ли Вэй-гуна (VII в,). Некоторые комментаторы, как, например, Чжан Юй, также ссылаются в примечаниях к XIII главе на колодезную систему. Поэтому если признавать факт существования этой системы в Древнем Китае вообще,[3] то эти упоминания о ней в трактате Сунь-цзы проливают свет и на время появления трактата. Колодезную систему относят к периоду Чжоу, главным образом к началу его. Предполагают, что во времена Чуньцю эта система стала уже приходить в упадок. Поэтому если в трактате отражается именно эта система, значит он появился тогда, когда она еще в какой-то мере существовала. Таким образом, конец VI – начало V в. до н. э. является вполне возможным временем появления трактата Сунь-цзы.

Есть еще одно место в трактате, которое более точно говорит о времени его возникновения. В XI главе заходит речь о «гегемоне» (ба), его армии, его действиях. Из истории же нам известно, что такие гегемоны появились именно в период Чуньцю. К VII в. до н. э. относятся имена пяти известных гегемонов: циского Хуань-гуна, сунского Сян-гуна, цзиньского Вэнь-гуна, циньского Му-гуна и чуского Чжуан-гуна; в VI–V вв. до н. э. к ним присоединяются имена уского Хо-люй-гуна, юэского Гоу Цзянь-вана.[4] Из трактата явствует при этом, что автор говорит о гегемонах не в плане исторических воспоминаний, а как о явлении своего времени. Кроме того, он имеет в виду войну большого масштаба, т. е. такую, какую вели в те времена именно подобные завоеватели. Поэтому вполне вероятно, что этот трактат был создан именно в период этих гегемонов, т. е. в VII–VI вв. до н. э. Таким образом, свидетельство Сыма Цяня о том, что трактат был написан для уского князя Хо-люя, т. е. одного из позднейших гегемонов, не только хорошо согласуется с этим общим выводом и тем самым подтверждает его, но и уточняет время появления трактата: им оказываются годы правления этого князя – 514–495.[5]

Лишний раз подтверждает и дату трактата, и место его возникновения упоминание в главе VI о царстве Юэ как о стране, враждебной царству У: «Пусть у юэсцев войск и много, что это может дать им для победы?» Такую фразу мог написать только человек, живший в царстве У в те времена, когда оно враждовало с Юэ. Наиболее ожесточенная фаза этой борьбы приходится как раз на конец VI – начало V в. до н. э. Время правления Хо-люя вполне к этой обстановке подходит.

Во всех известных нам изданиях трактата имеется один пункт, который как будто набрасывает тень сомнения на время появления трактата, а следовательно, и на его принадлежность Сунь-цзы. Это – иероглиф в названии горы , упоминаемой в главе XI. Из других источников нам известно, что название этой горы в древности писалось иероглифом , замененным после смерти ханьского императора Вэнь-ди (179–157) тождественным по смыслу иероглифом . Причиной замены послужило то обстоятельство, что иероглиф вошел в состав посмертного имени этого императора и, таким образом, стал табу. Следовательно, как будто бы получается, что, поскольку в трактате название этой горы пишется иероглифом , постольку ясно, что и сам трактат мог появиться только после смерти Вэнь-ди, т. е. не ранее II в. до н. э.

Однако такой вывод очень хорошо отвел еще Сорай, резонно заметивший, что такое написание, несомненно, должно быть во всех изданиях трактата, появившихся после Вэнь-ди, но что оно могло быть совершенно другим в списках, обращавшихся до Вэнь-ди.

Мы же, не располагающие древними списками трактата, видим поэтому только то написание, которое установилось после Вэнь-ди. Поэтому этот факт – при наличии всех прочих данных – не может поколебать дату появления трактата.

Следующая проблема, связанная с трактатом, – это вопрос о его составе. Как уже указывалось, мы имеем на этот счет две различные версии: версию Сыма Цяня, говорящую о 13 главах, и версию «Ханьской истории», говорящую о 82 главах. Все известные нам комментаторы, начиная с наиболее раннего – Цао-гуна (вэйского У-ди, 155–220), имели дело с 13 главами. Никаких следов трактата с большим количеством глав пока не найдено.

Что же значит это упоминание о 82 главах, указываемых «Ханьской историей»? Никаких объяснений этому, кроме догадок, нет. Можно предполагать, что большинство глав исчезло и до нас дошла лишь небольшая часть – 13 из 82. Но такое предположение опровергается тем, что более раннее сведение, даваемое Сыма Цянем, говорит о 13 главах. Есть и другое мнение, будто бы эти 13 глав получились в результате редакторской работы, произведенной над наследием Сунь-цзы Цао-гуном; он будто бы удалил все лишнее, не относящееся к делу, убрал все повторения и, таким образом, свел весь текст к 13 главам. Такое предположение малоприемлемо уже потому, что трудно допустить, чтобы в трактат Сунь-цзы попало столько постороннего материала, что понадобилось выбросить свыше 80 % всего текста. К тому же, если бы и было что-нибудь похожее на это, о нем сказал бы сам

Цао-гун в предисловии к своему комментарию. А кроме того, наличие более раннего свидетельства – Сыма Цяня – о 13 главах также опровергает такое предположение.

Есть попытки примирить обе эти версии. В «Ши-цзи чжэн-и», со ссылкой на «Ци лу» Лю Сяна (77–6 гг. до н. э.), говорится, что трактат Сунь-цзы состоял из трех частей и что 13 глав составляли первую часть. Однако это сообщение не имеет никаких, даже косвенных, подтверждений. Если бы существовали, как утверждает «Ши-цзи чжэн-и», еще две другие части, то о них сказали бы и Сыма Цянь, и Цао-гун, предисловие которого к его комментарию до нас дошло. Таким образом, единственно правдоподобной, подкрепляемой всеми до нас дошедшими списками трактата остается версия Сыма Цяня, тем более что он выражается достаточно категорически. «Обо всем, что в мире называется войском, обо всем сказано в 13 главах “Сунь-цзы”».

Но откуда все же взялись 82 главы, указываемые «Ханьской историей»? Несомненно, составители этой истории сообщали то, что действительно было. Следовательно, какие-то 82 главы все же существовали. На этот вопрос можно ответить пока только предположениями.

Существует предположение, согласно которому в период Чжаньго основной трактат, состоящий из 13 глав и принадлежащий самому Сунь-цзы, оброс целой массой всяких дополнений, написанных позднейшими авторами. Поэтому 82 главы «Ханьской истории» имеют в виду трактат со всеми его приложениями. Из этого предположения, очевидно, следует, что эти последующие приложения впоследствии отпали.

Это предположение не лишено правдоподобия, и можно было бы даже привести кое-что в его пользу. Цао-гун в предисловии к своему комментарию говорит, что трактат Сунь-цзы был загроможден всяческими толкованиями, которые не только не разъяснили мысли Сунь-цзы, но, наоборот, совершенно затемнили их, и что его задачей было показать мысли Сунь-цзы в их истинном содержании. Таким образом, представляется несомненным, что до Цао-гуна было уже много комментариев трактата или добавлений к нему, и они, вероятно, одно время и фигурировали вместе с ним. Показ же действительных мыслей Сунь-цзы, что поставил себе задачей Цао-гун, может быть, заключался не только в том, что он написал свое толкование, но и в том, что он отделил сам трактат из 13 глав от всяких к нему дополнений.

Возможно и другое предположение. Не имеет ли место в данном случае разный счет глав? Если взять трактат У-цзы, то мы увидим, что в нем большие разделы – «бянь») подразделяются на мелкие – «чжан»). Если не считать «Введения», больших разделов насчитывается пять, они же состоят из 35 мелких. Таким образом, если за единицу взять маленький раздел, нужно считать трактат У-цзы состоящим не из пяти глав (кроме «Введения»), а из 35. В среднем на каждую большую главу падает семь маленьких. Если допустить, что и трактат Сунь-цзы был одно время подразделен на маленькие главки, что вполне допустимо по содержанию каждой главы, и взять эту пропорцию 1:7 или 1:6 (если считать в трактате У-цзы за отдельную главу и «Введение»), то должно получиться на месте 13 больших глав 91–78 маленьких главок, т. е. цифра 82, сообщаемая «Ханьской историей», становится вполне возможной. А о том, что и маленькие главки, размера «чжан» трактата У-цзы, могли называться главами – «бянь» и служить главными единицами подразделения, свидетельствует трактат «Вэй Ляо-цзы», главы (бянь) которого не превышают размеры «чжан» трактата У-цзы.

Таким образом, наиболее вероятно то, что 13 глав, о которых упоминает самое раннее свидетельство, и составляют подлинный размер трактата.[6]

Эти 13 глав дошли до нас в многочисленных изданиях комментаторов. Как уже было сказано, наиболее ранним из всех дошедших до нас комментариев является комментарий вэйского Цао-гуна (155–220). Более древние комментарии, о которых упоминает автор в своем предисловии, до нас не дошли. Трактат усиленно комментировался и после Цао-гуна. В правление сунского Шэнь-цзуна, в годы Юань-фэн (1078–1085) на «Сунь-цзы», как и на прочие сочинения по военному искусству, было обращено особое внимание, и этот трактат вместе с прочими трактатами составленного тогда «Семикнижия» вошел в число предме тов, обязательных при сдаче государственных экзаменов для поступления на военную службу. В связи с этим был произведен отбор комментаторов, являвшихся наиболее авторитетными. Таких оказалось десять: вэйский Цао-гун (155–220); лянский Мэн-ши (первая половина VI в.); танские: Ли Цюань, Ду My (803–852), Чэнь Хао, Цзя Линь; сунские: Мэй Яо-чэнь (1002–1060), Ван Чжэ, Хэ Янь-си, Чжан Юй. Этот отбор был произведен сунским Цзи Тянь-бао, который выпустил издание трактата со сводным комментарием этих десяти авторов. Это издание и стало основным для всего последующего изучения «Сунь-цзы». Обычно к этим десяти комментаторам присоединяют и знаменитого автора «Тундянь» – Ду Ю (ум. в 812 г.), который в «Военном отделе» этой своей энциклопедии цитирует Сунь-цзы и высказывает свои замечания по поводу тех или иных мест.

Наиболее распространенное из всех изданий этого сводного комментария – цинское, вышедшее под редакцией Сунь Син-яня (1753–1818) и У Жэнь-цзи. Оно воспроизведено – вместе с прочими трактатами «Семикнижия» – в современном печатном виде в 1912 г. в Японии в составе XIII тома серии китайских классиков «Камбун тайкэй». С этого издания и сделан перевод трактата. При этом все важнейшие варианты текста, изъятые цинской редакцией из более ранних изданий, приведены и объяснены в «Комментарии».

Из позднейших толкований широкой известностью пользуется комментарий минского Лю Иня, написанный в качестве пособия для готовящихся к государственным экзаменам. Этот комментарий вошел в состав «Семикнижия», изданного под редакцией и с комментариями Лю Иня в 1398 г. Довольно известен также комментарий Ши Цзы-мэя.

Трактат Сунь-цзы очень много комментировался и в феодальной Японии.

Главнейшими комментариями являются комментарий Хираяма Юкидзо – «Сонси сэттю», 1799 г., комментарий Сато Иссай – «Сонси фукусэн», 1842 г., комментарий Бу-цу (Огю) Сорай – «Сонси кокудзикай» 1750 г., и комментарий Ямага Соко (1622–1685) – «Сонси энги». Из них наибольшей близостью к мысли Сунь-цзы отличается, по нашему мнению, комментарий Сорая, неоднократно цитируемый в настоящей работе. Сорай (1666–1728) был в феодальной Японии второй половины XVII – начала XVIII в. ярким представителем политической и философской оппозиции, ведшей борьбу с официальной схоластической и догматической идеологией режима Токугава, построенной на учении крупнейшего философа средневекового Китая – Чжу Си (XII в.). Сорай стремился найти оружие против этого учения в истории китайской философской мысли и обратился с этой целью к тому, что можно было противопоставить учению Чжу Си: к древности, к самим истокам китайской философии. Это и делало его знатоком литературы Древнего Китая. Поскольку же он обратился не к ставшей впоследствии канонической конфуцианской линии – к «Лунь-юю» и «Мэн-цзы», а к независимой от конфуцианства линии, представленной наивным материалистом Сюнь-цзы, постольку он и оказался близок именно к тому направлению древней китайской мысли, которое было более всего связано с процессом объединения раздробленной на самостоятельные владения страны в единое мощное государство, построенное на совершенно иных началах, чем идеализируемая конфуцианством чжоуская монархия.

Из новых японских комментариев, изданных в последнее время, следует отметить комментарий Кита-мура Каицу – «Сонси кайсэцу» комментарий Кода Рэнтаро и Оба Яхэй – «Сонси-но хёхо», 1935 г., и комментарий Фудзицука Тикаси и Мори Сай-сю – «Сонси синсяку», 1943 г.

2. Трактат Сунь-цзы и «Семикнижие»

Многовековая история трактата Сунь-цзы определила и его место в системе старой китайской культуры. Во времена Сунской династии, в годы Юань-фэн (1078–1085) правления императора Шэнь-цзуна, когда окончательно определился состав так называемого «Семикнижия», т. е. собрания семи классических сочинений по военному искусству, этот трактат не только был включен в него, но и занял в нем почтеннейшее место. Эти семь сочинений следующие: «Лю тао», «Сунь-цзы», «У-цзы», «Сыма фа», «Сань люэ», «Вэй Ляо-цзы», «Ли Вэй-гун вэньдуй».

Согласно старой китайской традиции возводить все просвещение и культуру к каким-нибудь древним источникам, большинство этих трактатов считались либо прямо исходящими от какого-нибудь героя древности, либо передающими его учение. Так, «Лю тао» возводится к Тай-гун Вану, иначе – Люй Шану, считающемуся сподвижником чжоуского Вэнь-вана (1231–1135) и У-вана (1122–1115). «Сыма фа» связывается с именем Сыма (Тянь) Жан-цзюй – полководца времени циского Цзин-гуна (547–490). Трактат «Сунь-цзы» (возводится к полководцу времен уского Хо-люя (514–495)). Трактат «У-цзы» приурочивается к полководцу времен вэйского Вэнь-хоу (408–387) и У-хоу (386–371). Трактат «Вэй Ляо-цзы», названный так по имени его предполагаемого автора, связывается с лицом, живущим, как думают, во времена лянского Хой-вана (370–335). «Сань люэ» приписывается Хуан Ши-гуну (III в. до н. э.), по преданию передавшему этот трактат Чжан Ляну (ум. в 187 г. до н. э.). Трактат «Ли Вэй-гун вэньдуй» представляет запись разговоров на военные темы тайского императора Тай-цзуна (627–649) с его полководцем Ли Вэй-гуном, т. е. вэйским гуном (герцогом) Ли Цзином (571–649).

Историческая критика давно поставила под сомнение древность некоторых из этих трактатов. Так, «Лю тао», считавшийся самым древним, на самом деле составлен, вероятнее всего, во времена Вэйского и Цзиньского царств (III–IV вв.), скорее даже несколько позже, т. е. в условиях развитого феодального строя. «Сань люэ» считается возникшим в период Суй (589–618). Первоначальный текст «Диалогов» Ли Вэй-гуна считается утраченным, и тот, которым мы располагаем, представляет восстановление оригинала главным образом по материалам, сохранившимся в «Тун-дянь» – известной энциклопедии Ду Ю. Таким образом, к рабовладельческому периоду относятся только четыре трактата: «Сунь-цзы», «У-цзы», «Вэй Ляо-цзы» и «Сыма фа». Из них происхождение последнего трактата также подвергается сомнению и со стороны эпохи, и со стороны автора; есть мнение, что этот трактат появился не во времена циского Цзин-гуна (547–490), а Вэй-вана (373–343) и составлен не Сыма Жан-цзюем, а другим лицом, хотя и излагает положения военного искусства, выработанные в свое время Сыма Жан-цзюем. О трактате и личности Вэй Ляо-цзы вообще никаких сведений нет, но, так как в его тексте упоминается лянский (вернее, вэйский) князь Хой-ван, полагают, что это сочинение возникло во времена этого князя, т. е. в IV в. до н. э. Трактат «У-цзы», названный именем знаменитого полководца IV в. до н. э., также не является непосредственно его произведением, а содержит только запись его высказываний и рассуждений, сделанную кем-либо из его современников после его смерти.

Таким образом, по наиболее вероятной древности происхождения эти трактаты располагаются в следующем порядке: 1. «Сунь-цзы» (Чуньцю, VI–V вв. до н. э.). 2. «У-цзы» (Чжаньго, IV в. до н. э.). 3. «Сыма фа» (Чжаньго, IV в. до н. э.). 4. «Вэй Ляо-цзы» (Чжаньго, IV в. до н. э.). 5. «Лю тао» (Вэй – Цзинь, III–IV вв. н. э). 6. «Сань люэ» (Суй, VI–VII вв. н. э.). 7. «Ли Вэй-гун вэньдуй» (Тан, VII в. н. э.).

Как видно из вышеприведенного, первоначальный порядок «Семикнижия» был следующий: 1. «Лю тао». 2. «Сунь-цзы». 3. «У-цзы». 4. «Сыма фа». 5. «Сань люэ». 6. «Вэй Ляо-цзы». 7. «Ли Вэй-гун вэньдуй». Считать такое расположение хронологическим нельзя ни с точки зрения воображаемой, ни с точки зрения действительной хронологии. Если расположить эти трактаты по приписываемой им древности происхождения, нужно было бы «Вэй Ляо-цзы» поставить перед «Сань люэ». Если расположить по более или менее достоверной хронологии, нужно было бы «Лю тао» поставить перед «Диалогами» Ли Вэй-гуна.

Впоследствии этот первоначальный порядок, однако, был изменен. В указанном сунском издании «Семикнижия», отредактированном Чжу Фу (ум. около 1086 г.), все трактаты располагаются так:

1. «Сунь-цзы». 2. «У-цзы». 3. «Сыма фа». 4. «Вэй Ляо-цзы». 5. «Ли Вэй-гун вэньдуй». 6. «Сань люэ». 7. «Лю тао». Этот порядок также не удовлетворяет ни первой, ни второй хронологии. Если предположить, что редактор исходил из признаков достоверности авторства, т. е. помещал те трактаты, которые считал написанными самими авторами, а затем те, которые только излагают записанное другими учение этих авторов, то и этот порядок оказывается не соблюденным. В таком случае трактат У-цзы нужно было бы поместить на другом месте, так как он, несомненно, не написан самим У-цзы. Но, так или иначе, этот порядок был принят, и все известные нам издания «Семикнижия» – вплоть до современных – его соблюдают.

Не объясняется ли этот порядок желанием редактора расположить трактаты по степени их важности, по их историческому значению, так, как оно выяснилось в его время? Последующая история вполне подтвердила этот порядок, если подходить к нему с этой точки зрения. Всякий историк китайской культуры знает, что на первом месте среди этих классиков стоят «Сунь-цзы» и «У-цзы», причем первый неизменно впереди второго. Это – два столпа теории военного искусства в Китае. Далее, судя по комментариям к тому же «Сунь-цзы», мы видим, какое большое значение имели трактаты «Сыма фа» и «Вэй Ляо-цзы». Например, Чжан Юй, когда ему нужно привести что-либо из других сочинений по военному искусству, прежде всего обращается к этим двум трактатам. Точно так же широко цитируется «Ли Вэй-гун вэньдуй». Так что первые пять трактатов, безусловно, расположены в порядке исторически установившейся репутации особой значительности их содержания и важности их роли в истории военно-теоретической мысли в Китае. Два последних трактата – «Сань люэ» и «Лю тао» цитируются меньше всего. И действительно, достаточно хотя бы бегло ознакомиться с их содержанием, чтобы увидеть, что они – очень ценные с точки зрения фактического материала – не могут идти в сравнение со всеми предыдущими по богатству именно теоретической мысли. Таким образом, очень возможно, что этот порядок есть дело рук редактора, знатока истории военной мысли в Китае, и поэтому сам по себе является показательным для современного исследователя.

В заключение отметим, что это «Семикнижие» получило название «У-цзин» (т. е. «классических книг по военному искусству». Иначе говоря, к ним стал прилагаться тот же термин «цзин», которым обозначались канонические книги, особенно книги конфуцианского канона, в первую очередь «Пятикнижие», т. е. «И-цзин», «Шу-цзин», «Ши-цзин», «Ли-цзи» и «Чуньцю». В Китае это служило наилучшим показателем важности таких книг. История подтвердила эту оценку. Эти трактаты действительно стали классическими в истории военно-теоретической мысли старого Китая, а первое место среди них та же история безоговорочно отвела трактату Сунь-цзы.[7]

3. Задачи работы

Выше было показано, что с теми данными, которыми мы располагаем в настоящее время, нет оснований сомневаться, что трактат, известный под именем «Сунь-цзы» и вошедший в историю китайской культуры как первая книга классического военного «Семикнижия», возник в конце VI – начале V в. до н. э.

Сыма Цянь, первый упомянувший об этом трактате, был уверен в том, что он принадлежит некоему полководцу времен Чуньцю, вошедшему в историю под именем Сунь-цзы; уверен настолько, что даже сообщил биографические сведения о нем. Это также имеет значение, но для нас – только как указание на ту общественную среду, в которой этот трактат возник. Был ли автором трактата тот самый полководец, о котором пишет Сыма Цянь, или какой-либо другой, само по себе не так важно; важно лишь то, что Сыма Цянь автором трактата назвал полководца, находившегося на службе у одного из царей периода У ба, т. е. представителя определенных общественных кругов и определенной профессии.

Таким образом, выясняется база изучения «Сунь-цзы»: время происхождения памятника – VI–V вв. до н. э., а также среда, в которой он возник, – самостоятельное рабовладельческое царство в условиях развивающейся борьбы за гегемонию, где немалую роль играли профессионалы-стратеги, бывшие характерными фигурами той эпохи.

Иначе обстоит дело с текстом трактата. Может ли считаться тот текст, с которого сделан настоящий перевод, действительно возникшим в VI–V вв. до н. э.? Ответить на этот вопрос трудно.

В самом деле: настоящий перевод сделан с цинского издания трактата, т. е. с издания XVIII в.; мы знаем, что в основу этого издания была положена та редакция текста, которая была сделана в Сунскую эпоху, в конце XI в.; знаем, что в отдельных извлечениях этот же текст дается и в энциклопедии «Тундянь», т. е. существовал в таком виде в конце VIII – начале IX в.; знаем, наконец, что, по всей вероятности, этот текст установил Цао-гун, т. е. Цао Цао – вэйский император У-ди, полководец и литератор II–III вв.

Но дальше? Что существовало до III в.? Был ли текст, существовавший до этого времени, тот же по содержанию и объему? Цао-гун, являющийся автором наиболее древнего из дошедших до нас комментариев трактата, пишет в своем предисловии, что он произвел большую редакторскую работу над текстом памятника: устранил все позднейшие наслоения и установил первоначальный текст трактата. Таким образом, можно думать, что текст памятника – по крайней мере в основном – дошел до нас в редакции III в. Каково же отношение этой редакции к более ранним версиям текста? Ответить на этот вопрос можно лишь предположениями.

Было бы большим заблуждением безоговорочно и огульно утверждать, что ученые старого Китая, занимавшиеся исследованием памятников древней письменности, те самые, которых принято называть «комментаторами», только тем и занимались, что фальсифицировали попадавшие в их руки древние памятники. Конечно, такие случаи бывали, и многие из них нам хорошо известны. Но в то же время известно и другое: исключительная добросовестность, с которой работали многие знатоки древней письменности. Мы хорошо знаем, что изучение (особенно филологическое) древних памятников было настолько глубоким, что требовало от лиц, этим занимавшихся, узкой специализации на одном каком-либо памятнике. Так было в китайской филологической науке времен Хань. Поэтому нет ничего невозможного в том, что Цао Цао действительно постарался установить по возможности наиболее ранний текст трактата. Трудно сказать, весь ли это текст, но, во всяком случае, то, что мы имеем, безусловно несет на себе отпечаток эпохи Чуньцю, точнее – периода У ба («Пяти гегемонов»).

Наше исследование отнюдь не ставит своей задачей выяснить этот вопрос. Мы коснулись его лишь в необходимых пределах, главным образом для того, чтобы с самого же начала отвести возможные требования читателя и критики. Читатель должен знать, что истории текста трактата он в предлагаемой работе не найдет. Автор этой работы знает, что другого признанного текста «Сунь-цзы» история китайской культуры пока не имеет, что для Китая существует именно этот самый текст. И еще одно обстоятельство автор просит иметь в виду. Принимая во внимание только что сказанное – культурно-историческое значение именно этой редакции трактата, автор считает, что главной задачей исследования является: понять и оценить учение, которое в дошедшем до нас тексте содержится, понять и оценить в свете его эпохи и среды. Этой задаче в основном и посвящена аналитическая часть работы – «Комментарий».

Автор ставил перед собой и другую задачу: он хотел понять учение, изложенное в трактате, как некую систему взглядов, пусть не всегда отчетливо изложенную, но все же систему, за которой скрывается определенное мировоззрение. Отдельные элементы этого мировоззрения вскрываются по ходу дела в «Комментарии».

И еще одно предварительное замечание, также имеющее целью заранее устранить возможные недоразумения. В «Комментарии» приведены многочисленные примеры из военной истории Китая, описание походов, отдельных сражений. Автор ни в коем случае не берет на себя ответственность за строгое соответствие того, как это все изложено, с действительной картиной событий. Вполне возможно, что специалист по военной истории этой страны изложит и, главное, осветит эти события как-либо иначе. Но освещение этой стороны дела не являлось в данном случае нашей задачей. Мы пишем не военную историю Китая, а работу по истории военно-теоретической мысли Древнего Китая, и примеры из военной истории нас интересуют лишь в той мере, в какой они раскрывают то или иное положение Сунь-цзы. Именно этим мы и руководствовались при отборе военно-исторических иллюстраций. При этом все эти события интересуют нас именно в той интерпретации, которая имеет целью иллюстрировать примером какое-либо правило или мысль Сунь-цзы. Мысль «Сунь-цзы», т. е. идеи того памятника под этим именем, который дошел до нас, истолкованные исторически, в свете его эпохи, – вот не только основной, но и единственный объект настоящего исследования. Раскрытию этой мысли и служит весь привлеченный материал.

Трактат о военном искусстве

Глава I

Предварительные расчеты[8]

1

Сунь-цзы сказал: война – это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели. Это нужно понять.

2

Поэтому в ее основу кладут [1] пять явлений [ее взвешивают семью расчетами и этим определяют положение].[9]

1

В комментаторской литературе существуют большие разногласия по вопросу о понимании слова «цзин». Ду Му предлагает значение «измерять». Такое толкование может быть поддержано особым, а именно техническим значением этого слова, применяемым в строительном деле; в этой области «цзин» означает: производить обмер участка, предназначенного для постройки. Поскольку такой обмер представлял первое действие строителя, то это слово получило более общий смысл: делать предварительный расчет в начале какого-либо предприятия вообще. В пользу такого понимания «цзин» говорит также возможное сопоставление этого слова со стоящим несколько дальше «цзяо», имеющим, смысл «взвешивать», в дальнейшем – «сопоставлять». Поскольку «цзяо» может считаться параллельным «цзин», постольку выходит, что слово «цзин» правильнее всего перевести соотносительно слову «взвешивать» словом «измерять».

Такое толкование имеет за собой серьезные основания, но и все же останавливаюсь на другом и передаю «цзин» по-русски словами «класть в основу». Основное, действительно первоначальное значение «цзин», как известно, идет из области не строительного дела, а ткацкого. Словом «цзин» обозначалась основа ткани, в противоположность слову «вэй», которым обозначался уток. При этом, согласно технике самого процесса тканья, основа, т. е. продольные нити, остается все время тканья неподвижной, т. е. именно составляет «основу», в то время как уток, т. е. поперечные нити, на эту основу накладывается. Таким образом, в техническом языке, как глагол, это слово означает «ткать основу», а в общем смысле – «закладывать основу», «класть что-либо в основу». В этом именно смысле понимают «цзин» в данном месте Чжан Юй и Ван Чжэ. Что же касается параллелизма с «цзяо», то это вопрос понимания всего места в целом – по отношению к общему содержанию главы. Если переводить «цзин» параллельно с «цзяо» («взвешивать») словом «измерять», то обе фразы будут говорить о двух равных и в общем близких по смыслу действиях: войну измеряют тем-то, взвешивают тем-то. Но, как видно из всего содержания главы, – это «совершенно две разные вещи. «Пять элементов» – совершенно другое, чем семь расчетов»: и смысл другой, и форма изложения другая, и постановка вопроса иная. Поэтому здесь параллелизм не двух одинаковых или близких действий, а параллелизм двух различных действий: одно кладут в основу, с помощью другого производят расчеты». К тому же, как это указано в переводе, против непосредственного сопоставления «цзин» и «цзяо» говорит и явно ошибочное помещение фразы с «цзяо» сейчас же после фразы с «цзин».

3

Первое – Путь, второе – Небо, третье – Земля, четвертое – Полководец, пятое – Закон.

Путь – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правитель [2], когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений [3].

Небо – это свет и мрак, холод и жар, это порядок времени [4].

Земля – это далекое и близкое, неровное и ровное, широкое и узкое, смерть и жизнь [5].

Полководец – это ум, беспристрастность, гуманность, мужество, строгость.

Закон – это воинский строй, командование и снабжение [6].

Нет полководца, который не слыхал бы об этих пяти явлениях, но побеждает тот, кто усвоил их; тот же, кто их не усвоил, не побеждает.

2

Слово «шан» можно было бы взять в значении «высшие», «правители». Не делаю этого потому, что в таком значении оно обычно употребляется параллельно со словом «ся» – «низшие», «управляемые»; в данном же контексте слово «шан» противопоставляется слову «минь» – «народ»; обычно же понятию «народ» противопоставляется понятие «государь», «правитель». Поэтому и беру для «шан» не «высшие», не «правительство» и не «правители» – во множественном числе, а в единственном числе – «правитель».

3

«Вей» беру в смысле глагола «и», как то делает большинство комментаторов (Цао-гун, Ду Ю, Ду Му, Чжан Юй), т. е. в смысле «иметь сомнения».

4

Выражение «ши чжи» можно понять двояко – в зависимости от того, какой смысл придать слову «чжи». Если понять его в том значении, в котором оно выступает в сложном слове «чжиду» – «порядок», строй, «система» и т. п., выражение «ши чжи» будет означать «порядок времени», «законы времени» и т. п. Возможно понять «чжи» и в духе русского глагольного имени – «распоряжение», «управление», поскольку «чжи» может иметь и глагольное значение – «распоряжаться», «управлять». Так понимает это слово Мэй Яо-чэнь, который перефразирует выражение «ши чжи» так: «справляться с этим своевременно», в нужный, подходящий момент. В трактате Сыма Фа есть выражение, очень близкое по смыслу к этому месту Сунь-цзы: «следовать за небом (т. е. за погодой. – Н. К.) и соблюдать время». Лю Инь, объясняя это место, дает парафраз Сунь-цзы: […] т. е. это (т. е. данное выражение Сыма Фа. – Н. К.) есть то, о чем говорится (у Сунь-цзы словами. – Н. К.): «мрак и свет, холод и жара… справляться с этим своевременно» Кстати, этот парафраз Лю Иня выясняет, какое дополнение подразумевается при глаголе «чжи»: слово «чжи», несомненно, относится к предыдущему, т. е. к словам «мрак и свет, холод и жара». При таком толковании общая мысль Сунь-цзы может быть пересказана следующим образом: «Небо» – это атмосферические, климатические, метеорологические условия, время года, состояние погоды. С точки зрения ведения войны важно «справляться со всем этим своевременно», т. е. уметь приспосабливаться к климатическим условиям, к погоде и выбирать подходящий момент.

Я, однако, не останавливаюсь на такой расшифровке этого места текста. Мне кажется, что это место имеет определенную, четко выраженную структуру: это – определение некоторых понятий («Путь», «Небо», «Земля» и т. д.), причем раскрытие содержания этих понятий делается в форме перечисления того, что входит в их состав. При этом отдельные элементы этого перечисления самостоятельны и имеют свое содержание, а не охватывают все предыдущее. Так и здесь речь идет явно о трех вещах: о явлениях астрономического характера (свет и мрак), о явлениях метеорологических и климатических (холод и жара) и о «порядке времени», т. е. о годе, месяцах, днях, сезонах и т. д.

5

Мне очень хотелось в русском переводе передать выражения […] каждое одним русским словом: «расстояние», «рельеф», «размер». Несомненно, что реально эти выражения это и означают. Но здесь меня остановило чисто филологическое соображение. Перевести так можно было бы в том случае, если бы эти выражения являлись отдельными словами. Мне кажется, для автора текста они были словосочетаниями. На такое заключение наталкивает последующее выражение […], которое во всем трактате Сунь-цзы никогда не употребляется иначе, как сочетание двух самостоятельных слов. Впоследствии и оно стало одним словом «жизнь» – в том смысле, в котором мы употребляем это слово в таких фразах, как «это – вопрос жизни», т. е. где одним словом «жизнь» разом обозначаются понятия «жизнь» и «смерть» (ср. аналогичное русское слово «здоровье», покрывающее понятия «здоровья» и «болезни»). Но, повторяю, у Сунь-цзы это все еще два самостоятельных понятия. А раз так, то по законам параллелизма и согласно общему контексту приходится считать, что и первые три выражения представляются словосочетаниями.

6

Из всех многочисленных и разноречивых толкований трудных терминов […] выбираю толкование Мэй Яо-чэня, безусловно, ближе всего находящееся к общему конкретному складу мышления Сунь-цзы и к его стремлению стараться всегда говорить о вещах, ближайшим образом касающихся военного дела. Поэтому и останавливаюсь на таких переводах этих трех понятий: «военный строй», «командование», «снабжение».

4

Поэтому войну взвешивают семью расчетами и таким путем определяют положение.

Кто из государей обладает Путем? У кого из полководцев есть таланты? Кто использовал Небо и Землю? У кого выполняются правила и приказы? У кого войско сильнее? У кого офицеры и солдаты лучше обучены? [7] У кого правильно награждают и наказывают?

По этому всему я узнаю, кто одержит победу и кто потерпит поражение.

7

Перевожу выражение […] словом «войско», считая, что переводить каждый иероглиф в отдельности («бин» – строевой состав, «чжун» – нестроевой состав) не следует, так как, вероятнее всего, в данном случае мы имеем по-китайски одно слово, передающее общее понятие «войска» – во всем его составе.

Тут же встречаются в первый раз слова, обозначающие различные категории военных: «ши» и «цзу». Повсюду у Сунь-цзы эти слова употребляются как наиболее общие обозначения офицеров и рядовых, командиров и солдат. Ниже, в главе IX,15, а также в главе Х,9 дается новый термин «ли», также противопоставляемый […], т. е. «нижним чинам». Этот термин служит, по-видимому, обозначением командиров крупных частей, начальствующего состава армии.

В главе Х, 9 – приводится и термин «дали», под которым разумеются главные из этих высших начальников, непосредственные помощники командующего, обозначаемого всюду у Сунь-цзы иероглифом «цзян».

Несомненно, по своему происхождению все эти термины не являются непосредственно военными обозначениями. Так, например, знак «ши» в древнем Китае обозначал людей, принадлежащих ко второму слою господствующего класса, вслед за […]; иероглифом «цзу» обозначались слуги вообще, прежде всего – из рабов; иероглиф […] применялся для обозначения лиц, принадлежащих к аппарату управления. Таким образом, эти названия не только раскрывают нам структуру древней китайской армии, но и проливают свет на классовую сторону ее организации, по крайней мере – в ее истоках. Во времена Сунь-цзы, как об этом свидетельствует сам трактат, солдатами были отнюдь не рабы: из указания, что рекрута давал один двор из восьми, явствует, что основную массу солдат составляли члены земельной общины.

5

Если полководец станет применять мои расчеты, усвоив, он непременно одержит победу; я остаюсь у него. Если полководец станет применять мои расчеты, не усвоив их, он непременно потерпит поражение; я ухожу от него [8]. Если он усвоит их с учетом выгоды, они составят мощь, которая поможет и за их пределами.

8

Согласно общепринятому преданию, Сунь-цзы написал свой трактат для князя Холюй, на службе у которого он находился. Ввиду этого эти слова могут рассматриваться как прямое обращение к князю, приглашение принять методы, рекомендуемые им, и попробовать применить их на практике, причем автор считает возможным заявить, что в случае надлежащего понимания и применения его методов победа обеспечена. С целью же большего воздействия на князя Сунь-цзы прибегает к своего рода угрозе: он предупреждает, что если князь не воспользуется его советами, он от него уйдет, перейдет на службу к другому князю и таким образом лишит князя своей помощи.

Чжан Юй предлагает несколько иное толкование этой фразы: он принимает слово «цзян» не в значении «полководец», а в смысле служебного слова для обозначения будущего времени. В таком случае вся фраза получила бы по-русски следующий вид: «Если вы, князь, усвоите мои приемы, я у вас останусь, если вы их не усвоите, я от вас уйду». Однако я остановился на форме перевода, основанной на понимании слова «цзян» в смысле «полководец». Основание для этого следующее: во-первых, во всем трактате Сунь-цзы нет ни одного случая употребления этого слова в значении показателя будущего времени, во-вторых, слово «полководец» здесь вполне приложимо к князю, который сам командовал своей армией. Об этом говорит Чэнь Хао: «В это время князь вел войны, причем в большинстве случаев сам являлся полководцем».

Существует и еще одно грамматически возможное истолкование этого места: «Если полководец станет применять мои расчеты, усвоив их… и т. д., оставьте его у себя. Если полководец станет применять мои расчеты, не усвоив их… и т. д., удалите его». Однако мне кажется, что общая ситуация, особенно при разъяснении Чэнь Хао, делает более приемлемым понимание, данное в переводе.

6

Мощь – это умение применять тактику [9], сообразуясь с выгодой.

9

Предлагаю для очень трудного слова «цюань» в данном тексте русское «тактика», «тактический маневр», «тактический прием». Соображения, заставившие меня выбрать такой перевод, приведены в комментарии к этому месту текста, так что повторять их здесь излишне. Укажу только попутно на то, что русское слово «стратегия» я предлагаю для перевода – по крайней мере в древних военных текстах – китайского слова «моу». Только при таком переводе это слово получает вполне реальный смысл, делающий удобным и простым перевод таких словосочетаний, как, например, названия глав в трактате Вэй Ляо-цзи (глава V) и глава VI) – «тактика наступления» и «тактика обороны». При таком переводе эти заглавия вполне точно передают содержания глав. В пользу этого перевода говорит и обычное обозначение военных теоретиков и писателей – «цюаньмоуцзя». Так они называются в «Ханьской истории», в отделе «Ивэнь-чжи»: «военные стратеги». «Цюань-моуцзя» соответствует в точности русскому «стратегия», поскольку у нас понятие «стратегия» в широком смысле объединяет оба понятия – «стратегию» и «тактику», а под «стратегом» понимают и стратега в узком смысле слова, и тактика; и исторически слово «стратег», которым называли и полководца, и теоретика военного дела в Древней Греции, в точности соответствует тем лицам, о которых говорят отделы «Цюаньмоуцзя» в китайских династийных историях. Само собой разумеется, что в настоящее время для этих понятий – стратегия и тактика – в китайском языке существуют совершенно другие слова.

7

Война – это путь обмана [10]. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него все полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его; если у него дружны, разъедини; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает.

10

Китайское […] не вполне покрывается русским «обман». Содержание этого китайского понятия охватывает то, что мы передаем словами «обман» и «хитрость». Поэтому и те приемы, которые дальше рекомендует Сунь-цзы, частью относятся к тому, что мы назвали бы обманом, частью к тому, что мы охарактеризовали бы как хитрость. Не желая давать в русском переводе два слова на место одного китайского, останавливаюсь на слове «обман», поскольку и под «хитростью» у нас разумеются непрямые и именно большей частью обманные ходы в достижении своих целей.

8

Все это обеспечивает вождю победу; однако наперед преподать ничего нельзя.

9

Кто – еще до сражения – побеждает предварительным расчетом [11], у того шансов много; кто – еще до сражения – не побеждает расчетом, у того шансов мало. У кого шансов много – побеждает; у кого шансов мало – не побеждает; тем более же тот, у кого шансов нет вовсе. Поэтому для меня – при виде этого одного – уже ясны победа и поражение.

11

Выражение «мяосуань» имеет вполне конкретный смысл. В эпоху Сунь-цзы храм предков – «мяо», находившийся на дворцовой территории, обычно в восточной части ее, являлся помещением для важнейших собраний советников правителя. Это был, так сказать, «зал совета». Естественно, что перед войной здесь устраивался военный совет, на котором взвешивались все шансы войны и вырабатывался план действий. Поэтому выражение «мяосуань» имеет смысл «план войны, принятый на военном совете», до ее начала, т. е. предварительный план войны. Однако, поскольку на дворцовом совете обсуждали не только вопросы войны, выражение «мяосуань» имело общее значение – всякого предварительного плана, выработанного на совете; в дальнейшем же это слово стало означать план или расчет, выработанный на основании предварительного размышления или обсуждения, т. е. вообще предварительный расчет.

О том, что территория храма предков служила местом для важнейших церемоний и собраний, мы узнаем, в частности, и из трактата У-цзы, где рассказывается о пирах, устраивавшихся на дворе храма предков в честь отличившихся на службе государству (У-цзы, глава VI, 1).

Пояснения к главе[10]

Трактат Сунь-цзы начинается с объяснения, почему нужно изучать войну, для чего нужна военная наука вообще. Аргумент в защиту необходимости военной науки у него немногословен: «Война – это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели».

В чем заключается изучение войны? Сунь-цзы сейчас же переходит к программе своей науки. По его мнению, весь сложный комплекс такого явления, как война, должен изучаться прежде всего путем определения основных элементов, действующих на войне. Таких элементов, по его мнению, пять. Сунь-цзы называет их именами, для читателя его времени, очевидно, привычными и понятными. Первый элемент – моральный. Сунь-цзы называет его «Путем». Понятие «Пути» с глубокой древности употреблялось в Китае не только в его конкретном смысле: «путь», «дорога», но и в его отвлеченном значении, причем это последнее быстро приобрело очень широкий объем.

У Сунь-цзы этот термин имеет узкоспециальное значение и употребляется для обозначения первого из условий войны. «Путь – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений».

Именно такое единство и является, по мысли Сунь-цзы, первым условием, всю важность которого должен понять всякий, изучающий законы войны.

Необходимо отметить, что это требование представлялось совершенно обязательным не одному Сунь-цзы. Второй из прославленных стратегов Древнего Китая – У-цзы, знаменитый полководец своего времени, также в самом начале своего трактата ставит предварительным условием всякой войны внутреннее согласие, причем он понимает под этим согласие именно между властью и населением, правителем и народом: «Если государь, знающий Путь, хочет направить свой народ на войну, он прежде всего достигает согласия и только потом берется за большое предприятие» («У-цзы», гл. I,1). Как видно из этих слов, У-цзы также связывает достижение этого единства с понятием «Пути» как надлежащего, правильного – в его понимании – управления государством.

О той же необходимости единства внутри государства для победы в войне говорит и третий знаменитый военный писатель Древнего Китая, Вэй Ляо-цзы: «Войско побеждает своим спокойствием, государство побеждает своей целостностью; у кого силы разделены, те слабы», – говорит он (гл. V). Или в другом месте: «Когда есть единство – побеждают, когда все несогласны друг с другом – терпят поражение» (гл. XXIII).

При этом он, как и Сунь-цзы, указывает, что единство характеризуется отсутствием каких бы то ни было сомнений у народа, в первую очередь, конечно, сомнений в правильности действий своего правителя. Вэй Ляо-цзы объясняет, почему не допускается наличия сомнений, о чем Сунь-цзы не говорит: «Когда сердца объяты сомнениями, люди сопротивляются» («Вэй Ляо-цзы», гл. V).

Очень выразительно говорит трактат «Сань люэ»: «Если у тебя (имеется в виду правитель или полководец. – Н. К.) и у масс будет одна и та же любовь, никогда не будешь иметь неудачи. Если у тебя и у масс будет одна и та же ненависть, всё склонится перед тобой. Правят государством, держат в мире свой дом только потому, что обретают людей; губят государство, разрушают свой дом только потому, что утрачивают людей» («Сань люэ», с. 2).

В этом же духе высказываются и военные писатели, комментировавшие «Сунь-цзы». Например, Мэн-ши говорит о необходимости «единства между высшими и низшими», т. е. ставит вопрос несколько иначе, требуя единства между управляемыми и управляющими вообще. Он говорит о «единстве устремлений, единстве в любви и ненависти, единстве выгоды и вреда», об отсутствии у людей личных устремлений. В этих условиях «у всей миллионной массы бывает как будто бы одно сердце». Некоторые комментаторы, как, например, Цзя Линь, прилагают это требование к армии. В этом случае место правителя занимает полководец и внутреннее единство армии есть единство полководца со своими солдатами. «Если полководец делает своим сердцем Путь (т. е. правильно управляет войском, правильно относится к солдатам. – Н. К.), если у него с остальными людьми одни и те же выгоды, одни и те же действия, тогда офицеры и солдаты повинуются ему и сердца их, естественно, одинаковы с сердцем их начальника». Толкование Цзя Линя, несомненно, суживает то понятие единства, о котором говорит Сунь-цзы. Ограничение единства рамками одной лишь армии отражает, по-видимому, историческую обстановку времен Цзя Линя: если в древности, в эпоху Чуньцю, и могла существовать какая-то близость между правителями и свободным земледельческим населением (но, конечно, не рабами), близость, восходящая в своих истоках к древнему племенному устройству, то в феодальном Китае времен Танской империи антагонизм между основной массой населения – феодальным крестьянством и его эксплуататорами – феодалами был настолько велик, что делал без наличия каких-либо особых условий их единство невозможным. Поэтому Цзя Линь и заговорил лишь о той среде, в которой такое единство было для правителей необходимым и в известных пределах возможным: об армии.

Второй общий элемент войны, по терминологии Сунь-цзы, носит название «Небо». Он коротко определяет, что под этим следует разуметь: «Небо – это свет и мрак, холод и жар; это порядок времени». Короче говоря, это – время, когда происходит война; время года, суток и т. д. Понять значение этого фактора, т. е. уметь учитывать на войне значение момента, условий времени, – вторая задача изучающего законы войны.

В этом месте своего трактата Сунь-цзы употребляет слова «Ян» и «Инь», которые мы передаем русскими словами «свет» и «мрак». Эти понятия играют важнейшую роль в воззрениях на природу, характерных для древних китайцев, и уже в глубокой древности превратились из обозначений чисто реальных явлений света и мрака в некие символы космических сил. В дальнейшем они были распространены и на жизнь вообще, в первую очередь – на жизнь общества. В связи с этим они стали настолько сложными, что первоначальное значение света и мрака отошло на задний план; для этих последних понятий появились новые словесные обозначения, а древние Инь (мрак) и Ян (свет) превратились уже в некие космологические начала.

Естественно, что они вошли краеугольным камнем в состав древней китайской астрономии, которая тогда имела преимущественно форму астрологии. Таким образом создалась обширная «иньяновская» школа.

Основная предпосылка этой астрологии – распространение на астрономические явления явления «Неба», как тогда говорили, тех же отношений, которые характеризуют в первую очередь человеческое общество, ближайшим образом – отношения господства и подчинения. Поэтому небесные явления, светила стали называть с этой точки зрения «небесными чиновниками», т. е. руководителями судеб, имеющими, как и земное чиновничество, свою иерархию и свои точно определенные функции. С этой предпосылкой соединялось основное положение астрологии: о влиянии небесных явлений на человеческие судьбы.

Естественно, что при ведении войны, этой «почвы жизни и смерти, пути существования и гибели», китайцы не могли пройти мимо этой астрологии. Как это наблюдалось решительно у всех народов, не только у древних – греков, римлян, германцев, галлов и т. д., но и в более поздние времена, у китайцев перед войной, перед сражением «вопрошали светила». Существовала целая сложная система счастливых и несчастливых дней, дней благоприятных для одного действия и неблагоприятных для другого. И полководцев древности нередко удерживал от сражения именно «несчастливый день». Таким образом, и это место «Сунь-цзы» может быть понято как указание на необходимость выбирать для войны, для сражения «счастливый день». <…>

Нечего и говорить, что Сунь-цзы – признанный последующими веками авторитет в вопросах войны – был для его последователей образцом просвещенного полководца, о котором говорит Ли Вэй-гун. Его отношение ко всяким гаданиям легко усматривается из его трактата. Об этом будет речь в соответствующих местах, здесь же только сошлемся на его категорическое запрещение всяких гаданий в войске, на его слова о том, что «знание наперед (о противнике. – Н. К.) нельзя получить от богов и демонов» (XIII, 4). Отрицательное отношение к мистике и суевериям сказывается и в том, что он вообще ничего не говорит о приметах, знамениях, гаданиях, а если и вспоминает о них, то только в двух местах мельком и только для того, чтобы категорически отвергнуть их. Поэтому совершенно правы те комментаторы, которые не видят в словах «Инь» и «Ян», приводимых Сунь-цзы, ничего другого, как свет и мрак, день и ночь и – в более широком смысле слова – вообще явления природы. Так, Ван Чжэ пишет: «Инь-Ян – это общее наименование Небесного Пути – пяти элементов природы, четырех времен года, ветра, облаков, метеорологических явлений». Мэй Яо-чэнь пишет: «Армия обязательно должна следовать за Небесным Путем (т. е. за законами природы. – Н. К.), сообразоваться с климатическими условиями и уметь ими своевременно пользоваться». Итак, речь идет о совершенно реальных вещах – о климате и погоде, о метеорологической обстановке, о времени года.

Недаром Сунь-цзы тут же рядом упоминает о холоде и жаре. За этим также скрывается совершенно простая мысль, которая очень ясно выражена в одном из древних военных трактатов – «Сыма фа»: «Зимой и летом (т. е. в жестокую стужу и сильнейшую жару. – Н. К.) войско не поднимают потому, что щадят свой народ» («Сыма фа», I, с. 3). Эту фразу «Сыма фа» цитируют чуть ли не все комментаторы «Сунь-цзы», а это служит доказательством, что она правильно отражает его мысль. Недаром комментаторы ссылаются на исторические примеры, не допускающие возможности никаких других толкований. Так, например, ханьский император Гао-цзу (206–195) выступил зимой в поход на север против гуннов, не приняв в расчет морозов, вследствие чего в его войске оказалось от 20 до 30 % обмороженных, и он потерпел полнейшую неудачу. Полководец времен Поздней Хань Ма Юань (14 г. до н. э. – 49 г. н. э.) предпринял в разгар лета экспедицию в Линьнань, местность с жарким и влажным климатом, в которой свирепствовали различные заболевания. Кончилось тем, что 90 % его армии погибло от болезней.

Исходя из всего изложенного, надо считать совершенно несомненным, что Сунь-цзы под словами «Небо – это свет и мрак, холод и жар, это порядок времени» разумеет только требование учитывать значение времени года, погоды и умение пользоваться всем этим в своих интересах.

Третий общий элемент войны – «Земля». «Земля – это далекое и близкое, неровное и ровное, широкое и узкое, смерть и жизнь». Речь идет о местности, о ее признаках, ее отношении к условиям и задачам войны с точки зрения воюющей стороны. Понятие «смертельная» прилагается к местности в том смысле, что в условиях войны некоторые виды обстановки могут быть роковыми для ведущего на них бой; другие же – «жизненные» местности сулят самые благоприятные результаты. Иначе говоря, под словом «Земля» Сунь-цзы понимает географические условия возможного театра военных действий, значение которых должен научиться понимать всякий, изучающий законы войны.

Очень хорошо разъясняет это место трактата комментатор Мэй Яо-чэнь: «На войне важно сначала узнать обстановку местности. Когда знаешь “далекое и близкое” (т. е. расстояние. – Н. К.), сможешь прибегнуть к прямому или обходному движению; когда знаешь “ровное и неровное” (т. е. рельеф местности. – Н. К.), сможешь полностью использовать свою пехоту и конницу; когда знаешь “широкое и узкое” (т. е. размеры предполагаемого места боя. – Н. К.), сможешь установить, какое количество войск нужно ввести в бой; когда знаешь “смертельное и жизненное” (т. е. стратегические выгоды и неудобства местности. – Н. К.), сможешь определить условия победы и поражения». Сунь-цзы придает вопросу обстановки очень большое значение и, не говоря уже о многочисленных высказываниях на эту тему в разных местах трактата, специально посвящает ей почти целиком две главы – X и XI.

Четвертый общий элемент стратегии – это «полководец», точнее – качество полководца. От них также зависит во многом ход войны и ее исход. Поэтому изучающий войну должен понять и этот фактор.

Сунь-цзы тут же перечисляет те пять качеств, которыми должен обладать полководец: он должен обладать умом, быть беспристрастным (или справедливым), гуманным, мужественным, строгим.

Один из комментаторов Сунь-цзы – Хэ Янь-си так разъясняет необходимость этих свойств: «Если у полководца нет ума, он не может оценивать противника и вырабатывать нужную тактику; если у него нет беспристрастия (справедливости), он не может приказывать другим и вести за собой своих подчиненных; если у него нет гуманности, он не может привлекать к себе массы и привязывать к себе своих воинов; если у него нет мужества, он не может решиться на какие-либо действия и вступать в бой; если он не строг, он не может подчинить себе сильного и управлять массой. Кто обладает этими пятью свойствами сполна, тот – воплощение полководца».

Из этих слов Хэ мы можем усмотреть, что ум требуется прежде всего для оценки противника и выраоотки нужной тактики борьбы с ним. Это считалось древними китайскими стратегами делом самой первостепенной важности. Все указания Сунь-цзы на то, как вести войну, основаны на двух положениях: на знании противника и знании себя. Это знание является для него требованием категорическим и неизменным. <…>

Все военные писатели старого Китая, начиная, конечно, с Сунь-цзы, стояли на той точке зрения, что всякие правила остаются лишь общими указаниями; все же дело вешает конкретная обстановка; только она указывает, как нужно применять это правило. Обстановка же юдлежит бесконечным и непрерывным изменениям, вследствие чего уметь ориентироваться в ней и всегда находить решение, нужное для данного момента и места, нелегко. Таким образом, к уму, сообразительности предъявляются особенно большие требования. <…>

Следующее качество полководца – беспристрастность. Так переведено здесь китайское слово «синь», которое имеет очень сложный смысл. Им обозначается внутреннее свойство человека, которое обусловливает его «правдивость», причем эта «правдивость» относится не только к словам, но и к поступкам. В связи с этим сюда входят и такие понятия, как «верность» себе, своим принципам, обязательствам, долгу, а также «справедливость». Одновременно с этим слово «синь» обозначает и понятие «доверия» со стороны других как следствие справедливости. <…>

Мэй Яо-чэнь еще конкретнее подходит к действительному смыслу требования «беспристрастности» от полководца, чем Хэ, когда говорит: «При наличии беспристрастности умеют награждать и наказывать». В этом же направлении идет мысль и Ван Чжэ: «Беспристрастность – это единство приказов и распоряжений».

Следующее качество полководца – гуманность. Ли Цюань так определяет это свойство: «Гуманность – это значит любить людей, жалеть вещи, понимать усердие и труд». О любви к людям, о внимании к ним, о заботе о них говорят и Хэ, и Ван Чжэ.

Однако для полководца это, по-видимому, не считалось основным; гуманность была не цель, а средство.

Гуманность, как говорит Хэ, есть то, чем «привлекают массы». Мэй Яо-чэнь подтверждает это: «При наличии гуманности могут привлекать массы». Коротко говоря, гуманность есть, выражаясь словами Ван Чжэ, средство «овладеть человеческими сердцами», для полководца в первую очередь, конечно, – сердцами своих солдат.

Следующее качество, которого Сунь-цзы требует от полководца, – это мужество. <…> Сорай дает более широкое толкование этого качества. «Мужество полководца, – говорит он, – это не страшиться большой армии противника, не бояться грозной силы, не отказываться от намерения сражаться и при малых силах, не терять мужество и после поражения; мужество – это когда при встрече с противником непременно вступают в бой, при преследовании врываются в самые ряды даже мощного противника; когда, будучи окруженными сильным противником, прорывают окружение и уходят, когда выпутываются из самых опасных положений. Вот что такое мужество полководца» (с. 12). Таким образом, Сорай под мужеством полководца понимает четыре свойства: храбрость, отважность, смелость, способность всегда сохранять присутствие духа.

Последнее качество полководца – строгость. «Без строгости нельзя подчинить себе сильного и управлять массой», – говорит Хэ Янь-си. <…>

Однако Мэй Яо-чэнь ставит вопрос несколько сложнее. По его мнению, управляет массой, т. е. в данном случае войском, не строгость как таковая, а то, что является результатом этой строгости, – авторитет полководца: «При наличии строгости умеют устанавливать авторитет», – говорит он. Так ставит вопрос и Ван Чжэ: «Строгость – это значит: при помощи строгости, своего авторитета держать в повиновении сердца масс».

Таковы пять требований, предъявляемых Сунь-цзы к личности полководца.

Обращает на себя внимание то, что, перечисляя свойства полководца, Сунь-цзы ставит гуманность на третьем месте, на первом же месте у него поставлен ум, а затем беспристрастие. Это несколько необычно.

В древнем конфуцианстве гуманность была первой из всех добродетелей, она считалась основным свойством человека, присущим самой его природе. Ее придерживались и некоторые военные писатели; так, например, автор «Сыма фа», который свой трактат прямо начинает словами: «В древности в основу всего ставили гуманность…», или, как распространенно излагает эту мысль Лю Инь, «в древности те, кто правил государством, кто управлял армией, – все считали основой всего гуманность. Для них самое первое – была гуманность по отношению к народу, любовь к вещам. Они умели быть гуманными с народом и любить вещи, и поэтому для них не было трудностей в управлении государством и в управлении армией». Мэн-цзы рядом с гуманностью поставил справедливость, но все же гуманность у него на первом месте. Только автор «Чжунъюна» нарушил этот порядок, поставив перед гуманностью ум (в триаде «ум – человеколюбие – мужество»). Таким образом, к характеристике Сунь-цзы следует сказать, что он не связывает себя с трафаретной схемой, а свободно обращается с понятиями соответственно специфике своей области. А согласно этой специфике, для полководца прежде всего требуется ум. Впрочем, это также не совсем обычно. Специфика военного дела в глазах большинства людей как будто требует прежде всего другого. Об этом хорошо говорит У-цзы: «Вообще говоря, люди, рассуждающие о полководце, обычно видят в нем одну храбрость» (гл. IV, 1). Однако было бы ошибкой считать, что, ставя ум на первое место, Сунь-цзы этим самым отдает ему абсолютное первенство перед остальными четырьмя качествами. У-цзы, продолжая свою мысль о мужестве, говорит: «Но храбрость полководца – всего лишь одна его сторона. Просто храбрый человек обязательно легкомысленно ввязывается в борьбу, а тот, кто легкомысленно ввязывается в борьбу и не разбирает, где выгода (т. е. не обладает умом. – Н. К.), тот непригоден» («У-цзы», гл. IV, 1). Суть дела, следовательно, в том, что все эти качества хороши, когда они существуют все вместе, взаимно дополняют и контролируют друг друга. <…>

Пятый общий элемент стратегии – это «Закон». Как и в предшествующих случаях, в обращении с терминами «Путь», «Небо», «Земля», так и здесь Сунь-цзы чрезвычайно конкретен; речь идет у него не о каком-либо отвлеченном понятии «закона», а всего только о совокупности правил, касающихся трех вещей: воинского строя, командования армией и снабжения ее. Изучающий законы войны должен понимать важность всех этих вещей, от которых также в значительной степени зависит исход войны.

Таковы пять общих элементов стратегии: единство, время, место, качество полководца, организация армии. Существенно при этом, что эти элементы в устах Сунь-цзы являются и положениями общего характера, и одновременно руководящими правилами действий. Эти пять положений есть и факторы войны, и ее требования: война требует единства, правильного учета времени и места, требует полководца именно с такими качествами, она же требует надлежащей организации строевой части, командования и снабжения. Этот двойственный характер своих положений Сунь-цзы выразил в заключительных словах: «Нет полководца, который не слыхал бы об этих пяти явлениях, но побеждает тот, кто усвоил их; тот же, кто их не усвоил, не побеждает. <…>

Сунь-цзы не отделяет изучения противника от изучения себя самого. Он ставит вопрос в сравнительную плоскость; необходимо изучать в сопоставлении: каково положение дел у противника и каково у себя. Сунь-цзы требует «взвешивать» войну «семью расчетами», т. е. оценивать шансы победы с семи различных сторон: 1. «Кто из государей обладает “Путем”» – свой или противник. Иначе говоря, где достигнуто или может быть достигнуто внутреннее единство? 2. «У кого из полководцев есть таланты», т. е. перечисленные выше качества? 3. «Кто использовал Небо и Землю», т. е. сумел правильно учесть и использовать факторы времени и места? 4. «У кого выполняются правила и приказы?» 5. «У кого войско сильнее?» 6. «У кого офицеры и солдаты лучше обучены?» 7. «У кого правильно награждают и наказывают?» На вопрос, что дает это сравнительное изучение, Сунь-цзы отвечает: «По этому всему я узнаю, кто одержит победу и кто потерпит поражение». <…>

…система «семи расчетов» охватывает всю совокупность элементов стратегии: элементы моральные, географические и организационные. Изучению подлежат: 1) дух народа в целом, 2) таланты полководца, 3) время, 4) пространство, 5) организация армии, 6) сила армии, 7) дисциплина, 8) обученность, 9) система наград и наказаний.

Эти элементы одновременно являются и конкретными требованиями, обращенными к полководцу. Для военной науки это пункты программы, для стратегии – элементы, для полководца – приемы.

Какое значение придает им Сунь-цзы, видно из его слов: «Если полководец станет применять мои расчеты, усвоив их, он непременно одержит победу; я остаюсь у него. Если полководец станет применять мои расчеты, не усвоив их, он непременно потерпит поражение; я ухожу от него». Сунь-цзы тут же касается одного очень важного элемента своей доктрины. Он впервые называет слово «выгода». Он говорит: «Если он усвоит их с учетом выгоды, они составят мощь, которая поможет и за пределами их». <…>

Сунь-цзы – военный специалист, стратег и поэтому говорит о выгоде – стратегической и тактической – как о необходимых предпосылках победоносной войны. В его трактате все указания на выбор той или иной стратегии или тактики подчинены только принципам выгодности их. Комментатор Ду Му, безусловно, передает его мысль, когда говорит: «Учет выгоды или невыгоды есть первооснова всего военного дела». Поэтому вышеприведенной фразой Сунь-цзы хочет сказать, что его расчеты, усвоенные сообразно с выгодой, создадут такую мощь, которая будет далеко выходить за пределы общих положений; иначе говоря, эти расчеты дадут возможность находить нужные пути во всех бесконечных видах военной обстановки, во всех изменениях боевой ситуации.

Тут мы подходим к центральному положению этой главы, а пожалуй, и всего учения Сунь-цзы: к принципу тактического маневра.

Слово «цюань», которым на языке древних китайских военных писателей обозначается «тактика», вообще говоря, имеет сложный смысл. Но его содержание хорошо вскрывается в трактате «Сыма фа». В «Сыма фа» говорится: «В древности (имеются в виду времена легендарных древних правителей Китая. – Н. К.) гуманность полагали в основу, государством управляли на основе справедливости, и это называлось прямым путем. Если прямым путем не достигали цели, прибегали к тактическому маневру (цюань). Тактический маневр идет от войны, а не от средних людей. Поэтому, если, убивая людей, тем самым создаешь благополучие людей, убивать их можно» («Сыма фа», гл. I, с. 2).

Это место со всей полнотой раскрывает, как понимали тогда суть тактического маневра. Во-первых, он противополагался прямому пути, т. е. разрешению вопроса непосредственным способом, путем общего принципа, общего правила. Во-вторых, считалось, что своим происхождением он обязан войне, т. е. чрезвычайной обстановке, которая не допускает разрешения вопроса с помощью общего правила, стандарта. В-третьих, он не идет от практики «средних людей» – «людей среднего качества», как поясняет Лю Инь, которые обычно склонны во всех своих действиях следовать шаблону, трафарету, общепринятому правилу. Поэтому и может получиться парадоксальное, недоступное пониманию «средних людей» положение, а именно: убивают людей и этим достигают благополучия людей. Таков тактический маневр, такова и его природа.

Лю Инь ставит ее в связь с «изменениями», т. е. постоянными переменами содержания всех явлений. Перефразируя слова «Сыма фа», он говорит: «Когда они не достигали цели прямым путем, они прибегали к тактическому маневру, применяясь к изменениям». <…>

Сунь-цзы требует от своего полководца определенной тактической изобретательности и гибкости – умения сообразоваться с постоянными изменениями обстановки. На этом построена вся его военная доктрина.

«Сыма фа», как мы видели из только что процитированных слов, высоко оценивает значение тактического маневра. Убивать людей для того, чтобы создать благополучие для них же, это – маневр, но маневр, к которому прибегали «древние совершенные», т. е. идеальные, по его представлениям, правители государства и руководители людей. Следовательно, ничего предосудительного в самой тактике как таковой нет, это – высокое искусство управлять обстоятельствами, доступное только людям не «среднего качества».

Однако в противопоставлении тактического маневра прямому пути уже заложена какая-то возможность расценивать тактический маневр как нечто морально предосудительное. Поэтому при всем желании сохранить первоначальный смысл этого понятия у многих авторов невольно проскальзывает иное отношение к нему. <…>

Цао-гун говорит: «В войне нет постоянной формы; искусство войны состоит в обмане и лжи». То же повторяет и Ду Ю. Ли Цюань замечает: «В войне не гнушаются ложью». Мэй Яо-чэнь утверждает: «Без обмана невозможно применить тактический маневр, а без тактического маневра невозможно справиться с противником». Таким образом, вопрос как будто ясен: тактический прием нужен, без него одолеть противника нельзя, но сам по себе он – обман, ложь.

Иначе подходят к этому вопросу другие комментаторы. Ван Чжэ заявляет: «Обман – это средство добиться победы над противником, но в руководстве массами (имеется в виду армия. – Н. К.) обязательно следует придерживаться правдивости». Чжан Юй говорит: «В основу войны полагают гуманность и справедливость, но для того, чтобы одержать победу, непременно нужны обман и ложь». Коротко говоря, по мнению этих комментаторов, обман на войне есть только тактический прием, а не содержание войны, есть средство, а не цель, есть метод, а не принцип.

С такого рода оценкой обычно подходят к утверждению Сунь-цзы: «война – это путь обмана», и в этом свете рассматривают предлагаемые им 13 способов военной хитрости, или, правильнее, 13 основных тактических приемов.

Первый прием: «Если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь». Это означает: сохранять в тайне все свои потенции, свои военные приготовления, состояние вооружения и т. п., т. е. показать признаки своей якобы слабости для того, чтобы тем полнее и скорее разгромить противника.

Второй прием военной хитрости формулируется Сунь-цзы в словах: «Если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему (противнику. – Н. К.), будто ты этим не пользуешься». В отличие от первого приема, советующего притворяться слабым, этот прием предлагает маскировать свои конкретные мероприятия. Так, например, предполагая действовать колесницами, следует представить положение противнику так, чтобы он думал, что собираешься пустить в ход пехоту, и наоборот. Впрочем, этот совет может иметь и другой смысл: даже прибегнув к какому-нибудь средству, в дальнейшем, чтобы ввести противника в заблуждение, следует представить свой поступок в другом свете.

Третий способ обмануть противника Сунь-цзы формулирует так: «Хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко». Ду Му расшифровывает эту несколько туманно выраженную мысль следующим образом: «Если хочешь напасть на противника в близком месте, покажи ему, будто бы отходишь далеко; если хочешь напасть на противника в далеком месте, покажи, будто бы подходишь близко к нему». <…>

Можно понять эти слова Сунь-цзы и несколько иначе, приблизительно в таком смысле: если ты находишься близко, показывай противнику, будто находишься далеко; если находишься далеко, показывай, будто находишься близко. Можно, вероятно, придумать и еще какое-нибудь толкование, но все они будут правильны только как примеры осуществления указания трактата в разных случаях, в разной обстановке; само же указание имеет общий смысл и говорит только об обмане противника расстоянием.

«Заманивай его выгодой» – таков четвертый прием военной хитрости, рекомендуемый Сунь-цзы. Это значит: замани противника какой-нибудь незначительной стратегической или тактической выгодой и тем самым добейся больших выгод для себя.

«Приведи его в расстройство и бери его» – таков пятый прием, рекомендуемый Сунь-цзы.

Этот прием может выразиться в широких мероприятиях по внесению расстройства в лагерь противника, а именно: можно посеять разлад среди союзников и тем самым обессилить их или даже совсем оторвать их друг от друга; можно поднять внутреннее волнение в стране противника и т. д. Можно понимать эти слова и в узком смысле – в смысле тактического приема внесения расстройства в ряды противника во время самого боя. <…>

Шестое правило Сунь-цзы гласит: «Если у него все полно, будь наготове», т. е. если военная подготовка у противника находится в завершенном состоянии, будь готов к его нападению, другими словами, усиливай свою воинскую мощь.

Не надо забывать, что каждое из приводимых здесь положений Сунь-цзы следует понимать как указание на какой-нибудь прием, рассчитанный на то, чтобы обмануть противника. Такого толкования требует весь контекст. Поэтому и данное положение следует понять в таком же смысле. Какая же уловка, какая хитрость предлагается здесь?

По-видимому, мысль Сунь-цзы сводится к следующему: если ты видишь, что у противника и армия многочисленная, и вооружение превосходное, и выучка солдат наилучшая – словом, когда видишь, что у противника все «полно», как кратко выражается Сунь-цзы, нельзя нападать на него прямо и нельзя даже показывать ему своих намерений на него напасть. Наоборот, нужно сделать вид, что сознаешь всю бесполезность нападения на него, и притворно занять оборонительное положение. Этим можно усыпить бдительность противника, рассеять его подозрения. Тем временем под покровом пассивности, чисто оборонительного состояния, надлежит подготовлять все для неожиданного нападения.

«Если он силен, уклоняйся от него», – гласит седьмое положение Сунь-цзы. «Если противник сильнее тебя, избегай решительного столкновения с ним» – таково это положение в переводе на язык стратегии.

«Если позиция противника сильно укреплена, не нападай прямо, обходи его» – так его можно перевести на язык тактики.

«Вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства» – так кратко выражено восьмое правило Сунь-цзы. В более распространенном виде его можно было бы выразить так: приведя противника в ярость, выведи его из себя, заставь его потерять хладнокровие и пуститься на необдуманные и рискованные поступки и этим сломи его, т. е. заставь его пойти на ненужные жертвы, подорви его силы, сломи его дух, его энергию, его боеспособность. <…>

«Приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение», – гласит девятое правило Сунь-цзы.

Это означает: смиренными словами и поступками добейся того, чтобы твой противник проникся самомнением, излишней уверенностью в собственных силах и стал беспечным; тогда этим нужно воспользоваться и напасть на него.

«Если его силы свежи, утоми его», – гласит десятое правило Сунь-цзы.

Это положение может значить: когда у противника силы свежи, утоми его, измотай его всякими маневрами и, когда он обессилит, уничтожь его, т. е. применяться непосредственно к единичному сражению. Можно понять этот совет и более широко – к войне в целом: если противник вообще силен, постарайся ослабить его и потом нападай на него, стратегически и тактически уже ослабленного.

«Если у него дружны, разъедини» – таково одиннадцатое правило Сунь-цзы. Это значит: постарайся посеять раздоры в лагере противника, оторвать от него союзников, перессорить его военачальников и т. п.

«Нападай на него, когда он не готов», – гласит двенадцатое правило Сунь-цзы. В главе VI своего трактата он также говорит об этом, но вкладывает в свои слова там другой смысл. Здесь он имеет в виду материальную неподготовленность противника, там – его моральную неподготовленность.

Последнее правило Сунь-цзы гласит: «Выступай, когда он не ожидает».

Таковы тринадцать приемов «обмана», или военной хитрости, рекомендуемых Сунь-цзы. Нетрудно видеть, что, устанавливая эти приемы, автор стремился охватить все стороны борьбы с противником. <…>

Не надо забывать, что Сунь-цзы пока остается в пределах самых общих положений. Конкретная стратегия и тактика войны у него разрабатываются дальше, в последующих частях трактата. Здесь же только «предварительные расчеты», как и названа эта глава. Кроме того, исключительно важное значение для понимания его теории имеет фраза, идущая сейчас же вслед за перечислением указанных тринадцати приемов.

Сунь-цзы говорит: «Все это (т. е. изложенные тактические приемы. – Н. К.) обеспечивает воителю победу; однако наперед преподать ничего нельзя».

Для того чтобы понять весь смысл этой фразы, необходимо обратиться к комментаторам.

Цао-гун говорит: «На войне нет неизменной обстановки, как у воды нет неизменной формы, все меняется в зависимости от противника. Поэтому и нельзя ничего преподать наперед». Ли Цюань говорит: «Приемы ведения войны и достижения победы, естественно, не могут иметь одну определенную форму, их можно установить и применить, только видя состояние противника, и наперед нельзя что-либо делать или говорить». Мэй Яо-чэнь пишет: «Все решается в зависимости от противника, соответственно изменениям, путем овладения должным. Как же можно наперед что либо говорить?»

Другие комментаторы высказываются в подобном же смысле, так что несомненно, что за этой фразой Сунь-цзы скрывается та мысль, что оказываемыми им приемами полководец может добиться победы, но заранее сказать ему, какой прием, когда и как применить, невозможно. Иначе говоря, Сунь-цзы здесь опять намекает на то свое положение, которое является центральной мыслью его доктрины: обстановка войны настолько разнообразна и изменчива, что определенной схемы, шаблона быть не может, все военное искусство и состоит в умении действовать сообразно обстановке, каждый раз находить средство применительно к условиям момента и места, всей ситуации в целом.

Другими словами, это место его трактата представляет дальнейшее раскрытие понятия тактики, тактического маневрирования, о котором он уже выше говорил.

Но центр тяжести здесь не в этом. За этой фразой скрывается новая мысль, имеющая далеко идущее значение. Тактическая изобретательность и гибкость не есть нечто самостоятельное и самодовлеющее. Она есть результат общей причины: «На войне нет неизменной обстановки, как у воды нет неизменной формы», – говорит Цао-гун. Пользуясь популярным в Китае и Японии выражением, можно сказать: «Война – это тысяча изменений и десять тысяч превращений».

Глава II

Ведение войны

1

Сунь-цзы сказал: правило ведения войны таково:

2

Если у тебя тысяча легких колесниц и тысяча тяжелых [1], сто тысяч солдат, если провиант надо отправлять за тысячу миль [2], то расходы внутренние и внешние, издержки на прием гостей, материал для лака и клея, снаряжение колесниц и вооружения – все это составит тысячу золотых в день. Только в таком случае можно поднять стотысячное войско.

1

Термины «чичэ» и «гэчэ», представляющие наименования различных видов колесниц, употреблявшихся в древней китайской армии, вызывают несколько разноречивые толкования. Цао-гун и Мэй Яо-чэнь определяют первый как «легкие колесницы», второй как «тяжелые колесницы». Ли Цюань называет первые «боевыми колесницами», вторые – «легкими колесницами». Ду Му понимает так: «легкие колесницы» – это боевые колесницы, на которых в древности вели бой; что же касается «гэчэ», то это, по его мнению, обозные, тяжелые колесницы, на которых перевозили оружие, вещи и снаряжение. Чжан Юй истолковывает эти термины по-иному: первые – это, по его мнению, колесницы для нападения, вторые – для обороны. Таким образом, совершенно ясно значение первого термина – «чичэ»: это колесницы, предназначенные для боя; их называют то «легкими колесницами», то «боевыми колесницами», то «наступательными колесницами». Сомнение вызывает второй термин: боевые ли это колесницы или только обозные фургоны? Ду Му считает их именно последними, но Чжан Юй полагает, что они являются также боевыми колесницами, только предназначенными для обороны. Другие комментаторы, не объясняя их назначения, называют их «тяжелыми колесницами». Однако Ли Цюань неожиданно именно к ним прилагает термин «легкие колесницы», противопоставляя их «боевым колесницам», в то время как Ду Му именно «боевыми колесницами» называет только «легкие».

Я считаю, что Ду Му прав в том смысле, что первые, т. е. легкие колесницы, есть в точном смысле этого слова боевые, вторые же, т. е. тяжелые колесницы, являются прежде всего обозными. Мне кажется это верным по той причине, что на первых колесницах – очень подвижных и легких – помещались три тяжеловооруженных воина, ведшие бой, вокруг же располагались пехотинцы – 72 человека. Для быстроты продвижения эти колесницы были запряжены четверкой коней, покрытых кожаными панцирями для защиты от стрел. Ясно, что они предназначались для боя. Тяжелые колесницы для боя не годились уже по своей громоздкости. В трактате У-цзы упоминается, что их строили иногда размером «больше дома» (У-цзы, Введение). Кроме того, в них запрягали 12 волов, что одно указывает на их малоподвижность. К ним придавали также нестроевой состав – кашеваров, каптенармусов, конюхов, чернорабочих для подноски топлива и воды, всего 25 человек. Следовательно, они явно не предназначались для боя, по крайней мере для наступательных операций. Но в то же время они делались исключительно хорошо защищенными от стрел. В трактате У-цзы описывается, что их сверху донизу обивали кожами, прикрывали кожами колеса и т. д. (У-цзы, Введение). Поэтому, если во время похода легкие колесницы естественно шли впереди, а тяжелые сзади, то на стоянках легкие располагались внутри, тяжелые снаружи, образуя как бы укрепленный лагерь. Во время же боя тяжелые колесницы ставились позади фронта сплошной стеной и служили укрытием для своих солдат. Таким образом, когда Чжан Юй называет тяжелые колесницы оборонительными, он прав: это – большие, так сказать, бронированные обозные фургоны, используемые и как укрытие и при обороне.

2

Комментаторы пробуют определять, чему равнялась та тысяча миль, о которой говорит Сунь-цзы, в мерах их времени. Если взять самого близкого к нам по времени комментатора (из старых, конечно), который затрагивает этот вопрос, – Сорая, то он исчисляет один чжоуский фут в 7,2 японских дюйма его времени, 8 чжоуских футов составляют 1 сажень, т. е. 5 футов и 7,6 дюйма японских; одна миля равна 300 саженей, т. е. 172 сажени и 8 футов японских, иначе 4 те и 48 кэн, 1000 миль, таким образом, равна 4800 японских те, т. е. несколько более 133 японских миль. В переводе на европейские меры это будет около 450 км. Считаясь с тем, что чжоуский фут был в эпоху Чжоу не везде одинаков, Сорай допускает колебание этой цифры от 100 до 133 японских миль, т. е. приблизительно от 350 до 450 км (Сорай, цит. соч., с. 30). Впрочем, как об этом говорилось и в комментарии, вряд ли есть какая-нибудь надобность в этих точных вычислениях: текст Сунь-цзы не следует понимать в данном случае буквально, а принимать его выражение «1000 миль» за общее обозначение далекого расстояния.

3

Если ведут войну и победа затягивается – оружие притупляется и острия обламываются; если долго осаждают крепость – силы подрываются; если войско надолго оставляют в поле – средств у государства не хватает.

4

Когда же оружие притупится и острия обломаются, силы подорвутся и средства иссякнут, князья [3], воспользовавшись твоей слабостью, поднимутся на тебя. Пусть тогда у тебя и будут умные слуги, после этого ничего поделать не сможешь.

3

О слове «князь» здесь и всюду ниже см. пояснения к гл. II.

В переводе текста II гл. мною употребляется слово «князья». Так я передаю по-русски китайское обозначение «чжухоу». Такой перевод является обычным в китаеведческой практике, и я не нахожу нужным его менять. К тому же я считаю его правильным и по существу, так как русское слово «князья» может служить и служит общим обозначением владетелей, представленных в истории различных типов государственных образований, за исключением носителей верховной власти, стоящей – номинально или фактически – над властью отдельных «князей». Именно такой смысл и имеет китайское «чжухоу». В связи с этим предупреждаю, что всюду в дальнейшем у меня будет встречаться слово «князь». Этим общим наименованием я позволяю себе передать все те титулы владетельных князей, которые существовали в период Чуньцю. Как известно, это – титулы «гун», «хоу», «бо», «цзы» и «нань». Конечно, в этих разных титулах отражается известная градация в положении (по крайней мере, в «юридическом» смысле) правителей отдельных владений того времени, но мне кажется, что отразить эту градацию в переводе следует только тогда, когда переводится текст, где эта градация играет существенную роль. Когда же этого нет, всех этих владетелей можно обозначать общим словом «князья», тем более, что такое общее обозначение их существует и в китайской истории: это – слово «чжухоу», т. е. как раз то, которое в этой главе и дано. При этом как в русском слове «князья» один из титулов служит обобщающим обозначением всех прочих, так и в китайском «чжухоу» в качестве обобщающего обозначения взят также один из титулов – «хоу».

Я употребляю русское «князь» для обозначения владетелей времен Чуньцю, входящих в общую категорию «чжухоу», но не для обозначения Чжоуских правителей, титул которых был, как известно, «ван». Этот титул я передаю русским «царь». Конечно, это возможно только для тех времен, но не для позднейших, когда «ван» получило значение «князь», «принц». Для передачи еще одного титула, встречающегося в памятниках того времени, титула «ди», я сохраняю принятый перевод «император». Поясняю, что во всех этих случаях я говорю о переводческой передаче китайских обозначений; вопрос об историческом существе той власти, которая обозначалась каким-либо из этих титулов, совершенно особый.

5

Поэтому на войне слышали об успехе при быстроте ее, даже при неискусности ее ведения, и не видели еще успеха при продолжительности ее, даже при искусности ее ведения.

6

Никогда еще не бывало, чтобы война продолжалась долго и это было бы выгодно государству. Поэтому тот, кто не понимает до конца всего вреда от войны, не может понять до конца и всю выгоду от войны.

7

Тот, кто умеет вести войну, два раза набора не производит, три раза провианта не грузит; снаряжение берет из своего государства, провиант же берет у противника. Поэтому у него и хватает пищи для солдат.

8

Во время войны государство беднеет оттого, что возят далеко провиант. Когда провиант нужно возить далеко, народ беднеет.

9

Те, кто находятся поблизости от армии, продают дорого; а когда они продают дорого, средства у народа истощаются; когда же средства истощаются, выполнять повинности трудно.

10

Силы подрываются, средства иссякают, у себя в стране – в домах пусто [4]; имущество народа уменьшается на семь десятых; имущество правителя – боевые колесницы поломаны, кони изнурены; шлемы, панцири, луки и стрелы, рогатины и малые щиты, пики и большие щиты, волы и повозки – все это уменьшается на шесть десятых [5].

4

Слово «чжун-юань» я перевожу здесь русским «страна». Собственно говоря, этим словом обозначалась центральная равнинная часть территории Китая, расположенная по течению Хуанхэ, особенно земли, составляющие ныне провинции Шаньдун и Хэнань.

Некоторые комментаторы так и считают, прибегая в связи с этим к крайне искусственному толкованию этого места трактата, как это делает, например, Сорай. Основой такого их толкования служит соображение, что Сунь-цзы, находившийся в княжестве У, не мог назвать так территорию своего княжества: оно было расположено к югу от Янцзы-цзяна по нижнему течению этой реки. Однако не нужно забывать, что это же слово получило значение «страны» вообще. Поэтому вполне возможно, что в таком смысле оно и здесь употреблено.

5

Выражение «цюню» одни понимали как «волы, поставляемые сельскими общинами», другие – как «большие волы», основываясь на том, что слово «цю» может значить «большой». Я ставлю по-русски просто слово «волы», считая в то же время, что предыдущий текст совершенно ясно указывает, что здесь речь идет о волах, поставляемых общинами. Оснований для того, чтобы считать слово «цю» в сочетаниях «цюи» и «цюню» различным по смыслу, нет никаких, тем более, что речь все время идет об одном и том же. Кроме того, нигде во всем трактате нет ни одного случая употребления иероглифа «цю» в значении «большой». Поэтому толкование Ли Цюаня, к которому с некоторыми оговорками присоединяется и Сорай, должно быть безусловно отвергнуто.

11

Поэтому умный полководец старается кормиться за счет противника. При этом один фунт пищи противника соответствует двадцати фунтам своей; один пуд отрубей и соломы противника соответствует двадцати пудам своей [6].

6

Я позволил себе на место китайских «чжун» и «дань» поставить русские «фунт» и «пуд». Конечно, это не соответствует действительным весовым соотношениям этих мер. Кроме того, китайские «чжун» и «дань» – меры сыпучих тел, а не веса, и по-русски следовало бы взять что-либо вроде «четверти» и «гарнца». Но дело здесь не в точных мерах. Сунь-цзы просто указывает на то, что известное количество провианта и фуража, полученное на месте, по своему значению во много раз превышает то же количество, доставляемое издалека, или, иначе говоря, экономически гораздо выгоднее получить то, что нужно, на месте, чем возить издалека. Так как в данной фразе Сунь-цзы единственно важна именно эта мысль, я и позволил себе, чтобы сразу сделать ее ясной для русского читателя, на место ничего не говорящих русскому слуху названий древних китайских мер подставить знакомые русские слова. О реальной величине «чжун» и «дань» сведения дают все комментаторы. Когда в переводе на современные японские меры исчисляет один чжун в шесть коку и четыре то, один дань – в 20 коку (Кода и Оба, цит. соч., с. 81), это составляет 32,7 бушеля (1 чжун) и 99,2 бушеля (1 дань).

12

Убивает противника ярость, захватывает его богатства жадность.

13

Если при сражении на колесницах захватят десять и более колесниц, раздай их в награду тем, кто первый их захватил, и перемени на них знамена. Перемешай эти колесницы со своими и поезжай на них. С солдатами же обращайся хорошо и заботься о них. Это и называется: победить противника и увеличить свою силу [7].

7

Сорай дает совершенно иное толкование этому месту II главы. По его мнению, Сунь-цзы здесь говорит о том, чтобы передать отнятые у противника колесницы самим же сдавшимся неприятельским воинам, именно тем, кто первыми изъявил покорность. Иначе говоря, Сорай предполагает, что захват колесниц противника происходит путем сдачи воинов противника. Таким образом, можно воздействовать на психологию сдавшихся и привлечь их на свою сторону, а с другой – подействовать и на прочих, побуждая их к сдаче. Однако на всякий случай следует принимать и некоторые меры предосторожности, а именно: на колесницах вперемешку со сдавшимися следует рассадить и своих воинов или же сдавшихся раньше и уже проверенных рассадить так, чтобы из троих воинов, составлявших команду колесницы, один или двое были вполне надежными.

Такое понимание основано на толковании одного слова текста – указательного местоимения «ци», которое в этом абзаце встречается два раза. Сорай считает, что это местоимение должно указывать на одно и то же. В первый раз оно встречается в словосочетании «отдай в награду тем, кто первым…» и т. д., во второй раз – в словосочетании «перемени на них (собственно: «те») знамена». Так как во втором случае совершенно ясно, что местоимение «те» указывает на знамена, находящиеся на отнятых колесницах, то и в первом случае «тем» должно относиться к противнику, т. е. фраза должна иметь смысл «отдай их в награду тем, кто первым сдался» (Сорай, цит. соч., с. 45).

Эта аргументация вполне основательна, но все же принять толкование Сорая нельзя. Ведь, если следовать его толкованию, то слово «дэ» нужно будет понимать как «сдаваться», в то время как оно означает «овладевать». Могут сказать, что это чисто словарный подход к делу. Вряд ли это, однако, правильно: в знаменитом приказе У-цзы перед битвой при Си-хэ, приведенном в VI главе его трактата, именно этот глагол употреблен в приложении к колесницам, и именно в смысле «захватывать». «Командиры и солдаты, – говорит этот полководец, – каждому из вас предстоит встретиться – кому с колесницами противника, кому с его пехотой, кому с его конницей. Помните, что если каждая колесница не захватит («дэ») колесницы противника, каждый всадник не захватит его всадника, каждый пехотинец не захватит его пехотинца, пусть мы и разобьем его армию, все равно заслуг не будет ни у кого». Совершенно ясно, что этот глагол применяется именно в смысле захвата трофеев. Поэтому понимание его как «сдаваться» представляет исключительную натяжку. Далее, если следовать Сораю, то глагол «перемешивать» следует отнести к солдатам: «Перемешай солдат на колесницах – своих с только что захваченными». Но грамматически ясно, что в словосочетании «чэ цза» этот глагол относится к колеснице, других слов в этом сочетании нет и не может даже подразумеваться, так как последующий знак свидетельствует, что мысль словосочетания закончена. В таком случае получается вполне реальный смысл: перемешать, смешать захваченные колесницы со своими, т. е. включить их в состав своих сил. Два же одинаковых местоимения можно отнести к колесницам противника и перевести всю фразу так: «Раздай (их) в награду тем, кто первым их захватил, и перемени на них знамена».

14

Война любит победу и не любит продолжительности.

15

Поэтому полководец, понимающий войну, есть властитель судеб народа, есть хозяин безопасности государства.

Пояснения к главе

Во II главе своего трактата Сунь-цзы рассматривает войну с точки зрения экономической. Он указывает на экономическое напряжение, которое связано с войной, и на последствия для народного хозяйства, которые война может при известных условиях вызвать. Вместе с тем он предупреждает и о внутриполитических, и о внешних, международных последствиях войны как результате экономического ослабления страны.

Но все это при двух условиях: при больших масштабах войны, т. е. при мобилизации большой армии, при отдаленности и обширности театра военных действий, и при длительности войны, т. е. при затяжном ее характере.

Сунь-цзы берет для примера масштаб войны, который, очевидно, в его время считался, так сказать, обычным, конечно – для сильных и крупных владений. Он берет царства размером с У, для правителя которого он, по преданию, и написал свой трактат. Отправляясь от этого масштаба, можно делать исчисления в ту и другую сторону.

Этот примерный масштаб следующий: численность армии – 100 000 человек, крупное вооружение – 1000 легких боевых колесниц, 1000 тяжелых; отдаленность театра военных действий – 1000 китайских миль, расходы на все это, а также все сопутствующие издержки – 1000 золотых в день.

Само собой разумеется, что было бы неправильно видеть за этими цифрами Сунь-цзы какие-либо точные исчисления. Это – не более чем круглые цифры, примерный масштаб крупной войны. Так всегда понимали и все комментаторы «Сунь-цзы».

Говоря о численности армии и составе ее вооружения, Сунь-цзы ограничивается краткими данными и обращается к такому читателю (если верить преданию, к князю Хо-люю), которому превосходно известны все подробности организации и состава армии. Впрочем, дошедшая до нас древняя китайская литература позволяет достаточно полно обрисовать картину китайской армии времен Сунь-цзы и для читателя, незнакомого с этим делом.

Сведения о древней китайской армии содержатся в «Чжоу-ли», в «Ли-цзи» и, конечно, во всех указанных выше сочинениях по военному искусству. Если основываться на последних, передающих главным образом практику войны, в противоположность первым, отражающим главным образом законодательные постановления, то в более позднее время в древней китайской армии было три рода войск: пехота, конница и боевые колесницы. Наиболее многочисленной была пехота, но по боевой силе на первом месте стояли колесницы и конница. Трактат «Лю тао» так говорит об этом: «Колесницы и конница – это воинская мощь армии. Десять колесниц разбивают тысячу человек, сто колесниц разбивают десять тысяч человек, десять всадников обращают в бегство сто человек, сто всадников обращают в бегство тысячу человек» – «в условиях боя в равнинной местности», очень правильно добавляет комментатор Лю Инь («Лю тао», отдел «Цюань тао», гл. «Цзюнь бин»). Тот источник дает и характеристику функций этих родов войск: «Колесницы – это крылья армии; они ниспровергают крепкие позиции, поражают сильного противника, преграждают путь бегущим. Конница – это разведка армии; она преследует разбитого противника, отрезает ему подвоз провианта, рассеивает его летучие отряды» (там же). <…>

Основной единицей боевого формирования служила колесница. Сунь-цзы различает два вида колесниц: легкие боевые колесницы, запряженные четверкой коней, предназначаемые для боевых операций, и тяжелые колесницы, запряженные двенадцатью волами, предназначаемые для перевозки всего снабжения, а также служащие укрытием в условиях обороны. Каждой легкой колеснице придавалось 75 человек пехоты, каждой тяжелой колеснице – 25 человек обслуживающего персонала. <…>

От примерного размера армии Сунь-цзы переходит к вопросу о военных издержках. При этом он понимает, что размеры издержек обусловливаются двумя факторами: численностью армии и расстоянием до театра военных действий. Численность он берет для примера 100 000 человек, расстояние – 1000 китайских миль. При дальности расстояния от собственных баз необходима организация снабжения – подвоз боеприпасов и продовольствия. Сунь-цзы несколькими строками ниже говорит: «Умный полководец старается кормиться за счет противника». И все же, несмотря на это, он предусматривает необходимость подвоза продовольствия из своей страны. Рассчитывать только на одни ресурсы неприятельской стороны, по его мнению, очевидно, невозможно – по крайней мере в первый период кампании. Вслед за этим Сунь-цзы перечисляет статьи военных издержек и их размеры. Статьи эти следующие: 1. Внутренние расходы – на снаряжение армии, а также расходы внутри страны, связанные с войной. 2. Внешние расходы – на содержание армии в походе. 3. Расходы по приему приезжающих из-за границы. 4. Расходы на изготовление и ремонт боевого снаряжения.

Из этих статей некоторого пояснения требует только третья: расходы по приему приезжающих из-за границы. Комментаторы (Ду Му, Цзя Линь, Ван Чжэ, Чжан Юй и др.) понимают это так: во время войны ведутся всевозможные дипломатические переговоры, заключаются союзы, появляются послы из других государств; точно так же в случае войны неизбежно прибытие «военных наблюдателей», гостей из соседних государств; появляются обычно и люди, предлагающие свои услуги в качестве воинов, стратегов – специалистов по военному искусству и т. д. Государству приходится поэтому иметь дело с многочисленными гостями и, естественно, тратить на них некоторые средства.

Сунь-цзы исчисляет все издержки в сумме 1000 золотых в день. Бесполезно гадать, какова реальная стоимость этой суммы в перечислении на ценности VI в. до н. э., но бесспорно, что для того времени это была очень крупная цифра, указывающая на очень большие размеры военных расходов.

Эти вступительные замечания – указания, во что обходится большая война государству, служат исходным пунктом для последующего положения: если война – дорогое предприятие, то ее затяжка грозит государству разорением и в конечном счете, может быть, даже гибелью.

Сунь-цзы – сторонник короткой войны, быстрой победы. Он хочет, по старинному китайскому изречению, которое вспоминает его комментатор Чэнь Хао, чтобы удар противнику был нанесен так быстро, что «удар грома не успел бы еще дойти до ушей людей, блеск молнии не успел бы еще дойти до глаз людей». Этот принцип молниеносного удара Сунь-цзы выражает словами: «Война любит победу и не любит продолжительности». «На войне слышали, – говорит он в другом месте, – об успехе при быстроте ее, даже при неискусности ее ведения, и не видели еще успеха при продолжительности ее, даже при искусности ее ведения». Так, очевидно, руководствуясь опытом того времени, полагает Сунь-цзы. Об опасности затяжной войны говорит все содержание II главы, особенно слова: «Никогда еще не бывало, чтобы война продолжалась долго и это было бы выгодно государству». Цао-гун, комментирующий Сунь-цзы, сам тоже опытный полководец, говорит: «Если война затягивается, это невыгодно. Война подобна пламени: если не задуешь его вовремя, сам в нем сгоришь».

Война ведется ради выгоды. Это Сунь-цзы заявил уже в I главе своего трактата. При затянувшейся войне, по его мнению, выгоды для страны получиться не может, даже при победе.

Сунь-цзы объясняет, почему это так. Затяжка войны сулит гибельные последствия и в чисто военном смысле, и в финансовом, и в общеэкономическом, и в международных отношениях. В чисто военном смысле затянувшаяся война приводит к тому, что «оружие притупляется и острия обламываются», т. е. к истощению боевого снаряжения. Кроме того, Сунь-цзы говорит о том, что подрываются и силы армии. Эти его слова комментаторы понимают различно. Цзя Линь говорит так: «В войне, если даже и побеждают, но это продолжается долго, выгоды никакой нет, война любит полную победу. А когда оружие притупилось, острия обломались, воины – в ранах, кони изнурены, значит силы подорваны». Чжан Юй толкует иначе: «Когда ведут войну долго и только после этого побеждают, солдаты устают, и дух у них падает». Иначе говоря, имеется в виду и материальное ослабление армии – потери людьми и вооружением, и ослабление ее боевого духа.

Тяжелые последствия затяжной войны для финансов государства понятны: в день приходится тратить до 1000 золотых, а это требует огромного напряжения для казны, и может наступить такой момент, когда, по словам Сунь-цзы, «у себя в стране – в домах пусто», иначе говоря, когда наступит полное разорение страны. «Если войско надолго оставляют в поле – средств у государства не хватает».

Гибельным образом длительная война может отразиться и на общеэкономическом состоянии страны. Сунь-цзы указывает на истощение правительственных ресурсов и на разорение народных масс. По его мнению, правитель теряет 60 % всех своих материальных ресурсов, предоставленных для войны: «Боевые колесницы поломаны, кони изнурены; шлемы, панцири, луки и стрелы, рогатины и малые щиты, пики и большие щиты, волы и повозки – все это уменьшается на шесть десятых». Другими словами, потери в снаряжении являются не только потерями армии, но и потерями государства.

Однако, так как все эти ресурсы доставляются населением, гораздо больше внимания Сунь-цзы уделяет не потерям государства, а разорению народных масс. По его исчислениям, крестьяне,[11] т. е. подавляющая по численности масса населения, теряют от войны 70 % своих средств. Это огромное сокращение народного достатка, по мнению Сунь-цзы, вызывается двумя условиями войны: «Во время войны государство беднеет оттого, что возят далеко провиант. Когда провиант нужно возить далеко, народ беднеет» – таково первое условие; «те, кто находятся поблизости от армии, продают дорого; а когда они продают дорого, средства у народа истощаются; когда же средства истощаются, выполнять повинности трудно» – таково второе условие.

В этих словах Сунь-цзы чрезвычайно важно то, что он говорит, в сущности, исключительно о разорении крестьянства (под словом «народ» в данном случае следует понимать именно крестьянство), считая, что разорение крестьянства равносильно разорению государства. Очевидно, уже в VI в. до н. э. в Китае понимали значение крестьянства для экономики, для существования правящего класса и управляемого им государства. <…>

Из всего трактата явствует, что важнейшим источником дохода правящего класса была в те времена эксплуатация крестьян. Поэтому Сунь-цзы, упомянув об истощении материальных ресурсов правительства, все аргументы против затяжной войны строит на положении крестьян.

Причиной разорения крестьян Сунь-цзы считает далекие перевозки провианта и всякого снабжения для армии. По первому впечатлению, это как будто не совсем понятно: почему Сунь-цзы придает такое значение тому, что мы назвали бы подводной, или гужевой, повинностью. Конечно, это и обременительно, и разорительно, но это не есть еще условие полного разорения. Дело в том, что перевозки в условиях Китая VI в. до н. э. – не просто подводная повинность.

Прежде всего следует помнить, что крестьяне не только возили провиант и фураж, но и поставляли его. Армия кормилась крестьянством. Крестьяне, по закону, должны были поставлять провиант и фураж во время войны два раза: при отправлении армии в поход, снабжая ее всем нужным для ведения войны на чужой территории, и при возвращении армии из похода, при вступлении ее в пределы своего государства. Но это только по общему правилу. Во время длительной войны, несомненно, приходилось брать у крестьян и в промежутки между началом и концом кампании. Иначе Сунь-цзы не сказал бы в этой главе, что «тот, кто умеет вести войну… три раза провианта не грузит». Ясно, что «плохо ведущий войну» берет и три раза, а может быть, и чаще. Таким образом, несомненно, что снабжение армии провиантом ложилось главным образом на крестьян.

Однако не только одно такое снабжение. Крестьяне вообще содержали армию. Это следует понимать не только в том, несомненно правильном, но широком, смысле, что расходы на войну, производимые правителем, также в конечном счете оплачивались крестьянством, но и в более узком, совершенно конкретном смысле, о котором свидетельствует Мэй Яо-чэнь: «Крестьяне содержат армию имуществом, провиантом, силами и рекрутами». Иначе говоря, и живая сила армии, и ее материальная часть создаются крестьянством. А это было настолько обременительно, что при длительной войне уже одно могло привести к разорению.

Но и это не было для Сунь-цзы решающей причиной. Он об этом не упоминает здесь, оставаясь в данной главе в пределах общего анализа экономики войны; он знает, кроме того, что читатель его времени все равно поймет это и без его слов. Но в другом месте своего трактата он говорит: «Когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу миль, издержки крестьян, расходы правителя составляют в день тысячу золотых. Внутри и вовне – волнения; изнемогают от дороги и не могут приняться за работу семьсот тысяч семейств» (XIII, 1). Вот главная причина: отрыв от работы огромной массы крестьянства. Иначе говоря, за земледельческие работы некому больше приниматься, и наступает полный упадок сельского хозяйства, т. е. разорение страны и банкротство государства.

Но откуда Сунь-цзы берет эту цифру – 700 000 семейств? И почему это будут крестьяне? И какая связь «гужевой повинности» с развалом сельского хозяйства? Ответ на все эти вопросы дает китайская историография.

Большинство китайских историографов и историков прежних времен полагали, что в Древнем Китае существовала так называемая колодезная система, т. е. особая форма земледельческой общины. Согласно их данным, основной административно-хозяйственной единицей для государства была община из восьми дворов, «соседская община», как она называлась тогда (Цао-тун). Ей отводился земельный надел в размере иногда в 400, иногда в 720–900 му, который был разделен на девять равных участков. Каждый из восьми дворов получал один такой участок и обрабатывал его для своих нужд, девятый же участок обрабатывали все восемь дворов сообща и продукцию с него передавали в казну. <…>

В свете этих предполагаемых исторических условий понятны слова Сунь-цзы: «Во время войны государство беднеет оттого, что возят далеко провиант». Вряд ли Сунь-цзы стал бы преувеличивать размер бедствия, очевидно, он знал, что скрывается за этими как будто простыми словами «возить далеко провиант».

Как на одну из причин разорения крестьянства Сунь-цзы указывает на вздорожание цен. «Те, кто находятся поблизости от армии, продают дорого; а когда они продают дорого, средства у народа истощаются».

Речь идет, конечно, о торговцах, которые неминуемо появлялись в районе расположения армии. Спекуляция во время войны и вздорожание цен отмечаются, таким образом, китайским военным писателем уже в VI в. до н. э. <…>

Итак, по мнению Сунь-цзы, длительная война приводит к разорению крестьянства и к упадку сельского хозяйства, а значит, и к разорению всего государства. Естественно, что перестают поступать и доходы. «Когда же средства (у крестьян. – Н. К.) истощаются, – говорит Сунь-цзы, – выполнять повинности трудно».

Сунь-цзы не объясняет, о каких повинностях здесь идет речь, но другие источники и его комментаторы вполне раскрывают это. Речь идет о тех повинностях, которые лежали на крестьянстве в условиях упомянутой выше колодезной системы. Как уже указывалось, по этой системе основной хозяйственно-административной единицей считалась «соседская община» – объединение восьми дворов; с точки зрения административно-территориальной она называлась «колодцем». Четыре «колодца» составляли новую административно-хозяйственную единицу – деревню, четыре деревни составляли село, четыре села – волость. Каждый сельский округ должен был во время войны дать одного коня и четыре вола, волость, следовательно, должна была поставить четырех коней и шестнадцать волов и, кроме того, снарядить одну боевую колесницу и выставить 75 рекрутов. Но этим дело ограничивалось лишь при короткой войне. При затяжной войне, как намекает сам Сунь-цзы, приходилось прибегать и ко вторичному набору рекрутов и к третьему сбору провианта. Несомненно, что это правило распространялось не только на эти две категории повинностей. Сунь-цзы говорит вообще «об усилении сельских повинностей». Таким образом, снова брались и лошади, и волы, требовалось снаряжение новых колесниц. Все это и обусловливало потерю крестьянами 70 % своих достатков.

Конечно, эту цифру не следует принимать как точное исчисление потерь народного достояния при затяжной войне, как и прочие цифры настоящей главы трактата, это лишь указание на очень большие размеры потерь, граничащие с полным разорением крестьянства. «Когда везут провиант, подрываются силы; когда поставляют снабжение, истощаются средства; у народа, воюющего на полях сражений, имущество в их домах исчезает, внутри страны становится пусто», – говорит Чжан Юй. «Когда оружие притупится и острия обломаются, силы подорвутся и средства иссякнут, князья, воспользовавшись твоей слабостью, поднимутся на тебя», – говорит Сунь-цзы. На обнищавшую и обессиленную страну бросаются соседние хищники.

Однако Сунь-цзы не пацифист, не противник войны, хотя бы и по экономическим причинам, наоборот, он пишет руководство для полководца, т. е. пособие для ведения войны. Он противник только затяжной войны, но не войны вообще. Все же сказанное им служит лишь предисловием к основным положениям этой главы – как нужно вести войну, чтобы избежать этих вредных экономических и частично политических последствий.

Конечно, лучшее средство для него – это короткая победоносная война. Однако, считаясь с тем, что длительная война все же часто бывает, Сунь-цзы старается указать путь для смягчения ее бремени. Путь этот у него простой: надо перенести все тяготы войны на противника.

Сунь-цзы ставит условие – не переобременять свой народ ни рекрутской, ни материальной повинностью: «Тот, кто умеет вести войну, два раза набора не производит, три раза провианта не грузит». Вместе с этим он рекомендует пользоваться тем, что можно захватить у противника. Это относится прежде всего к вооружению.

Еще в большей степени это правило усиления себя за счет покоренных применялось к использованию трофеев. Сунь-цзы предлагает: «Если при сражении на колесницах захватят десять и более колесниц, раздай их в награду тем, кто первый их захватил, и перемени на них знамена (т. е. вместо неприятельского знамени водрузи свое, что означало, так сказать, официальное включение в состав своих сил. – Н. К.). Перемешай эти колесницы со своими и поезжай на них (т. е. сражайся. – Н. К.)».

Эти слова означают, что захваченное у противника оружие служило для пополнения собственного вооружения. Очень характерно также предписание: «с (пленными. – Н. К.) солдатами обращайся хорошо и заботься о них». Сунь-цзы не разъясняет, с какой целью следует это делать, но из всего, что мы знаем о древней китайской армии, явствует, что пленные солдаты противника использовались в армии как рабочая сила – прежде всего как рабы-носильщики.

Остается пополнение довольствием – провиантом и фуражом. Здесь, как уже было указано выше, Сунь-цзы говорит категорически: «Тот, кто умеет вести войну… провиант берет у противника». «Умный полководец старается кормиться за счет противника». Каким образом это делать? Здесь Сунь-цзы об этом не говорит, но в другом месте выражается кратко и ясно: «В местности серьезного положения (т. е. когда глубоко проникнешь на территорию противника и подвоз из своей страны невозможен или затруднителен. – Н. К.) грабь» (XI, 3).

Сунь-цзы не лишен чутья экономиста; он сознает, что ценность одного и того же количества провианта и фуража, полученного на месте от противника, не будет равна ценности того же количества, привезенного из родной страны «за тысячу миль». «Один фунт пищи противника соответствует двадцати фунтам своей; один пуд бобовых отрубей и соломы противника соответствует двадцати пудам своей». Но Сунь-цзы понимает, что все это – не свое, это нужно добыть. Поэтому он и указывает, как это все добывается грабежом.

Но как заставить своих солдат заняться таким грабежом? Простым приказом действовать, конечно, можно, полководец должен обладать строгостью, вследствие которой его приказания беспрекословно выполняются. По словам Ду Му, «солдаты у него боятся своего полководца и не боятся противника». Но Сунь-цзы все время требует от полководца ума, а это значит, что нужно прибегать к другим средствам.

Какие это средства? Это, по мнению Сунь-цзы, инстинкт ярости и инстинкт жадности. Полководец должен на этих инстинктах играть: пробуждать в своих солдатах дух ярости и дух жадности. Тогда они будут и сражаться и грабить. Этот именно смысл и имеет фраза Сунь-цзы: «Убивает противника ярость, захватывает его богатства жадность». <…>

Рядом с яростью Сунь-цзы ставит жадность – это характеризует захватническую сущность этих войн, когда единственно возможным стимулом для солдат была нажива. О роли жадности Цао-гун, хорошо изучивший войну на собственном опыте, говорит так: «Если в армии не будет богатств, воины не пойдут в армию, если в армии не станут раздавать наград, воины не пойдут в бой». <…>

Ду Ю говорит: «Когда люди знают, что, победив противника, они будут иметь щедрые награды, они бросаются на обнаженные клинки, идут против стрел и камней и радуются наступлению и бою. Их всех привлекает богатство, которым награждают за отличия и за труд». Чжан Юй ставит такие награды даже в связь с храбростью: «Если станешь щедро награждать подчиненных, у них непременно появится храбрость».

Но это есть жадность, обращенная к самим себе, к своему полководцу, к наградам, получаемым от своей страны. Главное же не в этом. Сунь-цзы говорит о том, что «жадность захватывает богатство противника». Полководец должен уметь направить жадность своих солдат именно в эту сторону. Об этом и говорит Ду Му: «Нужно заставить своих воинов видеть те богатства, которые можно захватить у противника. Если захватишь богатства противника, непременно раздай их. Пробуди в солдатах такие желания, и тогда каждый из них сам пойдет в бой».

Таковы эти поистине варварские «стимулы», которые, по мысли Сунь-цзы и его последователей, побуждают людей сражаться и вообще идти на войну. Нечего и говорить, что такого рода положение превосходно укладывается в общую картину Китая времен Сунь-цзы, когда правители предпринимали войны только для захвата и грабежа и в своих интересах старались разжечь эти инстинкты у солдат. Впрочем, это наблюдалось не только в Древнем Китае, эти же «стимулы» пускались в ход в любой агрессивной войне и после Сунь-цзы – вплоть до последних лет.

Глава III

Стратегическое нападение

1

Сунь-цзы сказал: по правилам ведения войны наилучшее – сохранить государство противника в целости, на втором месте – сокрушить это государство. Наилучшее – сохранить армию противника в целости, на втором месте – разбить ее. Наилучшее – сохранить бригаду противника в целости, на втором месте – разбить ее. Наилучшее – сохранить батальон противника в целости, на втором месте – разбить его. Наилучшее – сохранить роту противника в целости, на втором месте – разбить ее. Наилучшее – сохранить взвод противника в целости, на втором месте – разбить его [1]. Поэтому сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь.

1

Считаю возможным дать русские наименования «взвод», «батальон» и т. д. на том основании, что относительно, с точки зрения последовательности войсковых подразделений, эти наименования соответствуют китайским. В китайской армии – по данным Чжоу ли – в период Чжоу самым мелким подразделением была пятерка (кит. «У»), к ней я прилагаю, русское название «взвод»; соединение из пяти взводов, т. е. 25 человек, составляло следующую единицу, переводимую словом «рота» (кит. «лян»), далее идет батальон – соединение из четырех рот, 100 человек (кит. «цзу»); затем бригада (кит. «люй») – соединение из пяти батальонов, т. е. 500 человек; далее идет дивизия (кит. «си») – соединение пяти бригад, т. е. 2500 человек; пять дивизий, т. е. 12 500 человек, составляли армию (кит. цзюнь). Однако самым крупным соединением во время похода были «три армии», т. е. войсковая группа в 37 500 человек, в которой одна армия, располагающаяся впереди, получала значение авангардной, другая, которая располагалась в центре и при которой находился главнокомандующий, называлась центральной, а третья, прикрывающая тыл, была армией арьергарда. В переводе к такой группе я также прилагаю русское слово «армия», так как, несомненно, китайское «сань цзюнь» – три армии – понималось как армия в широком смысле слова. Это были те силы, которые, по чжоускому праву, могло иметь так называемое «большое государство», т. е. с правителем с титулом «гун» или «хоу»; «средние государства» с правителем с титулом «бо» имели только две армии, т. е. 25 000 человек; «малые государства», с правителем с титулом «цзы» или «нань», могли иметь только одну армию, т. е. 12 000 человек. Сам же чжоуский ван имел шесть армий, т. е. 75 000 человек. Поэтому несомненно, что все эти названия – «лю цзюнь», «сань цзюнь», «лянь цзюнь» и «цзюнь» имели значение «армии» в широком смысле слова.

Заметим попутно, что это положение об армиях требует больших оговорок. Нам известно, например, что гун и хоу могли иметь тысячу боевых колесниц. Если же учесть, что каждой колеснице придавалось сто человек строевой и нестроевой команды, получается, что такой правитель мог иметь стотысячную армию. Кроме того, из других трактатов по военному искусству мы узнаем о несколько иной системе войсковых подразделений (например, у Вэй Ляо-цзы, в Лю тао, в «Диалогах» Ли Вэй-гуна). Несомненно, что не только подвергался различным изменениям чжоуский устав, но вырабатывались свои порядки в разных крупных и по существу совершенно независимых от чжоуского дома княжествах или царствах.

2

Поэтому самая лучшая война – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; на следующем месте – разбить его войска. Самое худшее – осаждать крепости. По правилам осады крепостей такая осада должна производиться лишь тогда, когда это неизбежно. Подготовка больших щитов, осадных колесниц, возведение насыпей, заготовка снаряжения требует три месяца; однако полководец, не будучи в состоянии преодолеть свое нетерпение, посылает своих солдат на приступ, словно муравьев; при этом одна треть офицеров и солдат [2] оказывается убитыми, а крепость остается не взятой. Таковы гибельные последствия осады.

2

В тексте трактата, приводимом «Камбун тайкэй», воспроизводящем циньскую редакцию, стоят иероглифы […]. Это значит, что речь идет о потерях только офицерского состава. Считая, как это делает большинство комментаторов, это явно нелепым, перевожу это место согласно тексту, приведенному в Тун дянь, где дается […].

3

Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая; сокрушает чужое государство, не держа свое войско долго. Он обязательно сохраняет все в целости и этим оспаривает власть в Поднебесной. Поэтому и можно не притупляя оружие иметь выгоду: это и есть правило стратегического нападения [3].

3

Слово «моу» передано по-русски в зависимости от контекста в одних случаях русскими словами «замыслы», иногда – «планы», в других – «стратегия» (аргументацию в пользу такого перевода см. в примечании 9 к главе 1). Словосочетание «моу гун» в контексте всего этого абзаца переводится здесь как «стратегическое нападение».

4

Правило ведения войны гласит: если у тебя сил в десять раз больше, чем у противника, окружи его со всех сторон; если у тебя сил в пять раз больше, нападай на него; если у тебя сил вдвое больше, раздели его на части; если же силы равны, сумей с ним сразиться; если сил меньше, сумей оборониться от него; если у тебя вообще что-либо хуже, сумей уклониться от него. Поэтому упорствующие с малыми силами делаются пленниками сильного противника.

5

Полководец для государства – все равно, что крепление [4] у повозки: если это крепление пригнано плотно, государство непременно бывает сильным; если крепление разошлось, государство непременно бывает слабым.

4

Слово «фу» употребляется главным образом метафорически – в смысле «помощник». Считаю, однако, что здесь Сунь-цзы прибегает к образному сравнению, и поэтому беру это слово в его первоначальном значении – чека, крепление колеса у телеги. О том, что здесь – сравнение, говорят два следующих слова: «чжоу» и в особенности «си» – «плотный» и «щель». Эти понятия приложимы именно к чеке, креплению, которое может быть пригнано плотно и может разойтись так, что получится щель, промежуток.

6

Поэтому армия страдает от своего государя в трех случаях [5]:

Когда он, не зная, что армия не должна выступать, приказывает ей выступить; когда он, не зная, что армия не должна отступать, приказывает ей отступить; это означает, что он связывает армию.

Когда он, не зная, что такое армия, распространяет на управление ею те же самые начала, которыми управляется государство; тогда командиры в армии приходят в растерянность [6].

Когда он, не зная, что такое тактика армии, руководствуется при назначении полководца теми же началами, что и в государстве; тогда командиры в армии приходят в смятение [7].

5

Фраза, представляющая большие грамматические трудности. По-видимому, это чувствовали и старые китайские читатели Сунь-цзы, так как в некоторых изданиях слова «государь» (цзюнь) и «армия» (цзюнь) переставлены одно на место другого (ср. Сорай, цит. соч., с. 59). Несомненно, что при такой перестановке понимание этой фразы облегчается, это более привычная грамматическая форма выражения мысли – «таких вещей, в которых в армии проявляется бедствие по вине государя, три». Однако особенность китайской грамматической формы в этом месте не имеет значения: смысл в обоих случаях будет один и тот же.

6

Сорай дает совершенно иное толкование этой фразе. Он считает, что здесь речь идет о введении в управление армией на равных правах с полководцем «инспектора армии» (цзяньцзюнь), которому поручалось наблюдение за армией и особенно за полководцем. Сорай указывает, что правители часто не доверяли полководцам и опасались всяких неожиданностей с их стороны, почему и назначали особых инспекторов из числа своих приближенных, пользующихся полным доверием. Помимо двоевластия, получающегося в армии вследствие наличия такого инспектора, по мнению Сорая, возникает и тот вред, что такой инспектор, как правило, не знал военного дела и не мог участвовать в руководстве армией. Отсюда и «растерянность в армии» (Сорай, цит. соч., с. 60–61).

Считаю это толкование чрезвычайно искусственным. Насколько оно является притянутым извне, а не основанным на данных текста, свидетельствует тот факт, что Чжан Юй дает совершенно такое же толкование следующей фразе текста, говорящей совсем о другом, сравнительно с этой фразой. Мне кажется, что и с точки зрения чисто лексической, и с точки зрения общего контекста всего данного раздела трактата слова […] следует понимать так, как понимают их Цао-гун и Ду Ю.

7

Чжан Юй иначе понимает это место. Ему кажется, что Сунь-цзы имел здесь в виду назначение в армию, помимо командующего, еще особого «инспектора армии» (цзяньцзюнь), как это звание стало называться в позднейшие времена. Короче говоря, Чжан Юй понимает это место так же, как Сорай понимает предыдущее. Некоторые основания у него имеются: это наличие слова «жэнь» – «назначение», отправляясь от которого можно прийти при желании и к такому пониманию, тем более, что назначение инспекторов, по-видимому, широко практиковалось, особенно в более поздние времена.

Трудно, конечно, с уверенностью утверждать, что Чжан Юй ошибается; слишком кратки и общи формулы Сунь-цзы. Но все же мне кажется, что если Чжан Юй понял предыдущее положение Сунь-цзы так, как его поняли Цао-гун и Ду Ю, он должен был понять так же, как они, и это положение. Форма, в которую облечены оба положения, абсолютно одинакова, и различие состоит только в том, что в первом положении стоит слово «управление армией», во втором – «назначение в армию». Следовательно, если Чжан Юй первое положение понял как указание на недопустимость управлять армией на тех же началах, как и государством, он должен был принять второе положение, как указание на недопустимость производить назначения в армию на тех же началах, как и в государстве. При таком понимании это положение будет логическим развитием того же принципа, который заложен в предыдущем.

7

Когда же армия приходит в растерянность и смятение, настигает беда от князей. Это и означает: расстроить свою армию и отдать победу противнику.

8

Поэтому знают, что победят в пяти случаях: побеждают, если знают, когда можно сражаться и когда нельзя; побеждают, когда умеют пользоваться и большими, и малыми силами; побеждают там, где высшие и низшие имеют одни и те же желания; побеждают тогда, когда сами осторожны и выжидают неосторожности противника; побеждают те, у кого полководец талантлив, а государь не руководит им. Эти пять положений и есть путь знания победы.

9

Поэтому и говорится: если знаешь его и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение.

Пояснения к главе

«Наилучшее – сохранить государство противника в целости, на втором месте – сокрушить это государство. Наилучшее – сохранить армию противника в целости, на втором месте – разбить ее. Наилучшее – сохранить бригаду противника в целости, на втором месте – разбить ее. Наилучшее – сохранять батальон противника в целости, на втором месте – разбить его. Наилучшее – сохранить роту противника в целости, на втором месте – разбить ее. Наилучшее – сохранить взвод противника в целости, на втором месте – разбить его. Поэтому сто раз сразиться и сто раз победить – это не есть лучшее из лучшего; лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь» – такими звучащими парадоксально словами начинает эту главу Сунь-цзы.

При этом Сунь-цзы вовсе не филантроп. В VII главе своего трактата он говорит о полководце: «Он вторгается (на территорию противника. – Н. К.) и опустошает, как огонь» (VII, 8), а в XII главе, специально посвященной «огневому нападению», говорит о сожжении населения, запасов, обозов, складов, воинских частей противника. Следовательно, он придерживается принципа войны на уничтожение, но полагает, что это «на втором месте»; на первом месте, «лучшее из лучшего», – это не подвергать насилию, не «вторгаться и опустошать», а сохранить страну противника в целости, «подчинить себе ее, не сражаясь». Сунь-цзы считает, что «можно, не притупляя оружия (т. е. не пуская в ход оружия. – Н. К.), иметь выгоду». Как это достигается? «Стратегическим нападением».

Исходным пунктом Сунь-цзы во всех его советах и указаниях является мысль, что наилучшая война – это такая война, которая дает максимум выгоды при минимуме вреда. Эта мысль проводится у него через весь трактат и находит яркое выражение в заключительной, XIII главе, где он называет «верхом негуманности» (а это в его устах есть наиболее сильное осуждение) жалеть средства на организацию военной разведки, или, иначе говоря, вступать в войну или вести войну вслепую, подвергая себя риску больших и ненужных жертв. Стремление во что бы то ни стало оградить свое государство от разорения и получить в свои руки противника тоже не разоренным, сохранить для себя всю его живую силу и материальные ресурсы, что именно и дает подлинную выгоду, – такое стремление характерно вообще для военных и политических философов старого Китая. Война – «на втором месте», к ней прибегают тогда, когда другого выхода нет. «Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая; сокрушает чужое государство, не держа своего войска долго». Кто это умеет, кто умеет сохранить в целости объект завоевания – страну противника, тот может, по словам Сунь-цзы, «оспаривать власть в Поднебесной», т. е. может претендовать на положение верховного правителя. Завоевание без сражений – наилучшее завоевание, война без военных действий – наилучшая война. Так полагает Сунь-цзы, а за ним и все выдающиеся военные писатели старого Китая. <…>

В «Диалогах» Ли Вэй-гуна в уста одного из собеседников – танского императора Тай-цзуна – вложены следующие слова: «Покорять чужую армию, не сражаясь, – это наилучшее, сто раз сразиться и сто раз победить – это среднее; рыть глубокие рвы, возводить высокие редуты и обороняться за ними – это самое худшее» («Ли Вэй-гун вэньдуй», ч. III, с. 69).

Такая точка зрения, по-видимому, была характерна для китайской доктрины войны. Как уже было сказано, почти все выдающиеся авторы после Сунь-цзы в той или иной форме высказывают эту же мысль. Исторические хроники представляют дело так, будто и практика китайских войн свидетельствует о том же: в ряде случаев достигнутые победы они относят к категории побед, одержанных без сражений, причем именно такие победы оценивают очень высоко.

Как уже заведено в литературе старого Китая, эту тактику должны утвердить своим примером личности, которые принимаются за образец высшей государственной мудрости, – древнейшие легендарные правители Китая Яо, Шунь, Юй. Так, например, рассказывается, что во времена Шуня (2255–2205 гг. до н. э. по традиционной хронологии) восстала страна Саньмяо, т. е. племена мяо. Юй выступил на усмирение мятежников, но, увидев, что их страна по характеру своей территории очень хорошо приспособлена для обороны, счел бесполезным пробовать покорить ее оружием, как повествует хроника, вернулся со своей армией домой и энергично занялся у себя упорядочением своей страны, насаждением в ней благ культуры, поднятием благосостояния населения и этим добился того, что страна Сяньмяо очень скоро сама изъявила покорность.

Во время Троецарствия (III в.) вэйский правитель Цао Цао (Цао-гун, т. е. император У-ди, 155–220 гг.) взял осадой хорошо укрепленный город Ханьдань и никак не мог взять одну из мелких крепостей Иян, защищавшуюся гарнизоном с храбрым Хань Фанем во главе. Тогда Цао Цао направил против этой крепости своего военачальника Сюй Хуана. Тот решил действовать иначе. Вместо того чтобы идти на приступ, он послал на стреле в стан противника послание Хань Фа-ню, в котором убедительно разъяснял всю бесполезность сопротивления и предлагал сдаться. Он сумел так хорошо развить свою аргументацию, что вполне достиг своей цели: убежденный его доводами, Хань Фань прекратил сопротивление.

Такая тактика, говорят хроники, применялась и в междоусобных войнах, и во время восстаний, как, например, в конце Суйской эпохи, в правление Ян-ди (605–616), когда одно из восстаний приняло большой и опасный размер. <…>

В период Троецарствия в Вэй без кровопролития было усмирено восстание одного из вэйских полководцев, разгромившего (в 244 г.) корейское царство Ко-гурё, – Му Цю-цзяня. Высланный против восставших другой полководец, Сыма Чжун-да (Сыма И, 179–251), не вступая в сражение, занял своими войсками основные стратегические позиции в районе восстания, занял расположенные в горных районах укрепленные пункты, тем самым обеспечив себе полное господство над всем районом. Третью часть своей армии Чжун-да направил в тыл армии восставших и отрезал им подвоз провианта и снабжения. Му Цю-цзянь, увидев создавшееся положение, будто бы, как говорят хроники, понял, что сопротивление бесполезно, и прекратил борьбу.

Подобных примеров комментаторы трактата приводят много, но здесь важно отметить лишь то, что, согласно их концепции, древние правители и полководцы стремились покорить противника без сражения, главным образом тремя способами: во-первых, картиной мудрого и просвещенного правления, благосостоянием государства, мирным преуспеянием своего народа, это само по себе должно было, по их мнению, производить сильнейшее впечатление на противника; во-вторых, можно было действовать на противника мудрой политикой по отношению к нему, политикой, исполненной внимания и уважения к его желаниям и нуждам, широко идущей навстречу его интересам; в-третьих, можно было достичь той же цели и мероприятиями военно-стратегического характера, ставящими противника в положение полной бесполезности сопротивления. Таким образом, орудиями бескровной победы являются: культурный и политический престиж страны, умная и благожелательная по отношению к противнику политика и стратегическое обессиление его.

Военные писатели рассматривают вопрос более узко. Они говорят о чисто военных мероприятиях, могущих обеспечивать бескровную победу. Так, например, цитированный выше Вэй Ляо-цзы указывает на два средства, могущие дать такую победу: путь и мощь. «Путь» в его устах – это высокое состояние своей боеспособности и полное знание противника. «Мощь» – это высокая организованность и дисциплина, совершенное военное искусство. Впрочем, Вэй Ляо-цзы сводит эти элементы к производному от них, но являющемуся решающим: наличие «пути» у себя в стране действует деморализующе на противника, отнимает у него всякую мысль о сопротивлении, наличие «мощи» у себя внушает своему народу и войску чувство полной уверенности в победе. Таким образом, Вэй Ляо-цзы сводит все к фактору внутреннего единства.

Это вообще характерно для него. В IV главе своего трактата он говорит: «То, чем полководец сражается, есть народ, то, чем народ сражается, есть дух. Когда преисполнены этого духа – бьются, когда дух отнят – бегут». Однако в данном случае для нас важно только то, что и историки, и военные писатели вроде Вэй Ляо-цзы и Ли Вэй-гуна ставят, подобно Сунь-цзы, сражение как метод борьбы с противником на втором месте. На первом месте у них другие пути достижения победы.

Но при такой точке зрения к полководцу, ведущему войну, предъявляются особые требования.

В I главе своего трактата Сунь-цзы, перечисляя качества, потребные для полководца, на первом месте ставил ум. Это не случайно. Это требование ума находит здесь, в III главе, свое объяснение. Полководец должен уметь победить «не сражаясь». А это значит, что он должен уметь «размышлять», «вырабатывать план»; он должен уметь «нападать замыслом», «нападать планом», т. е. владеть искусством стратегического нападения, как мы передаем по-русски это выражение Сунь-цзы. Нужно уметь «разбить противника умом», как говорят комментаторы Мэй Яо-чэнь и Ван Чжэ.

«Самая лучшая война – разбить замыслы противника, на следующем месте – разбить его союзы», – говорит Сунь-цзы. Это значит: средств стратегического нападения два – разрушение плана противника и изоляция его. <…>

Комментаторы обращают внимание на те исторические факты, которые могут служить примерами именно таких действий. Так, например, Ду Му напоминает о том, как в середине VI в. до н. э. Янь-цзы – полководец и советник циского Цзин-гуна – заставил цзиньского Пин-гуна отказаться от замысла напасть на Ци. По описанию Сыма Цяня, дело произошло таким образом. Пин-гун, задумав нападение на Циское царство, прежде чем предпринять что-либо, сохраняя свое намерение в строгой тайне, направил в Ци своего советника Фань Чжао в качестве официального посла с поручением разведать положение дел в этом царстве. Фань Чжао явился в Ци и был, конечно, принят царем. В честь посла большого и могущественного государства, каким было тогда Цзиньское царство, был устроен пир. На этот пир были приглашены все главные советники и военачальники Циского царства. Фань Чжао увидел, что ему предоставляется благоприятный случай познакомиться с тем, каковы помощники у циского правителя, т. е. определить, в какой мере опасен будущий противник. Поэтому он задумал произвести некоторое испытание их. Он заметил, что на пиру царь и его придворные наливают вино в особые сосуды. Тогда он потребовал, чтобы ему налили в сосуд самого царя. Цзин-гун приказал удовлетворить его просьбу. Но когда Фань Чжао, выпив вино, захотел вернуть сосуд царю, его остановил советник Янь-цзы и приказал слуге отставить этот сосуд и подать царю другой. Дело в том, что он заподозрил тайные умыслы Фань Чжао и догадался о цели его прибытия. Тогда Фань Чжао решил произвести еще одно испытание. Он попросил, чтобы музыканты, игравшие на пиру, исполнили пьесу Чэнь-чжоу: это был музыкальный номер, специально исполнявшийся во время торжественных церемоний при дворе царства Чжоу, и исполнять его при других дворах не полагалось. На это, по знаку Янь-цзы, начальник музыкантов почтительно ответил, что они эту музыку не разучивали. Тогда Фань Чжао, вернувшийся к своему царю, доложил, что на Циское царство нападать нельзя, так как там имеются умные и дальновидные советники, которые хорошо умеют разгадывать чужие замыслы. Пин-гун согласился с этим и отказался от своих намерений. Так Янь-цзы своими действиями ликвидировал замыслы противника в самом зародыше. <…>

Иначе действовал во времена Троецарствия (III в.) полководец царства У – Лу Кан. Он узнал о том, что Ян Ху, собираясь напасть на владения У, начал военные приготовления: соорудил на реке плотину, заготовил перевозочные средства для подвоза по реке провианта и снабжения. Тогда он поспешил неожиданно нагрянуть на эти места, разрушил плотины и уничтожил перевозочные средства. Этим он заставил Ян Ху отказаться от своих замыслов.

Вторая формула Сунь-цзы гласит: «Разбей его союзы». Почти все комментаторы понимают ее в общем одинаково. Разница между ними только в оттенках. Гак, например, Ду Ю считает, что речь идет о том, чтобы не давать противнику заключать союзы вообще. Ван Чжэ говорит о разрыве уже заключенных союзов: «Когда я еще не в силах полностью сломить замыслы противника, следует вмешаться в его союзы и довести их до распада». Все это, конечно, основано на той мысли, что наличие союзов сильно укрепляет данную страну. «Когда заключен союз с сильным государством, противник не осмеливается что-либо замыслить», – говорит Мэн-ши. «Когда у противника есть союзы, дело трудное, и он силен; когда же у него нет союзов, дело маленькое, и он слаб», – поясняет Ван Чжэ. Такова оценка значения наступательных и оборонительных союзов в Древнем Китае.

Ду Му в качестве примера такой тактики расстраивания союзов противника приводит известный случай в начале IV в. до н. э., когда циньский царь, стремясь расстроить заключенный против него союз царей Ци и Чу, направил в Чу искусного дипломата Чжан И, которому удалось оторвать чуского царя от союза с Ци. Это так ослабило Чу, что в дальнейшем сам Хуай-ван попал в плен. Вэйскому Цао-гуну удалось расстроить союз своих противников Хань Суя и Ма Чжао таким приемом: когда обе армии стояли одна против другой, Цао-гун, выехав вперед на коне, пожелал вступить в переговоры с одним из вождей армии противника – Хань Суем, и, когда тот выехал, Цао-гун на виду у всех долго с ним разговаривал; этого было достаточно для того, чтобы другой полководец – Ма Чжао – проникся недоверием к своему союзнику; между ними начались раздоры, союз распался, и борьба прекратилась.

В первой половине VI в., в эпоху распада Китая на две части – северную и южную, во время борьбы правителя Юга – У-ди с северянами, один из военачальников северян – Хоу Цзин перешел на сторону У-ди, чем, конечно, чрезвычайно усилил последнего. Тогда другой военачальник северной армии, Гао Ян, решил оторвать Хоу Цзина от лянского императора. С этой целью он предложил мирные переговоры. У-ди согласился и этим возбудил недоверие и подозрение в своем союзнике – Хоу Цзине. В результате Хоу Цзин поднял оружие против У-ди и убил его. Таким образом, противник Гао Яна был уничтожен без каких-либо сражений.

Таковы различные приемы «стратегического нападения», или, точнее, «нападения замыслом». Сунь-цзы советует прибегать к ним в первую очередь, предлагает испробовать их, прежде чем обращаться непосредственно к оружию.

Однако может оказаться (и на деле в огромном большинстве случаев так и бывает), что одно стратегическое нападение не приводит к цели. «Самая лучшая война – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; на следующем месте – разбить его войска». Остается, следовательно, третье: разбить армию.

Но и здесь Сунь-цзы остается верен своему положению: следует добиваться победы, не идя на большие и, может быть, бесполезные жертвы, не рискуя возможной неудачей. Воевать следует тогда, когда успех обеспечен. Что же, по его мнению, наилучшим образом обеспечивает успех в обстановке действительной войны? В дальнейших частях трактата он перечисляет много условий такого успеха – и географических, и материальных, и моральных. Здесь он выставляет условие, которому придает огромное значение и к которому возвращается и в дальнейшем изложении: численное превосходство.

Сунь-цзы в IV главе рассматривает численное превосходство в ряду других факторов в строгом взаимодействии с ними. «Согласно “Законам воины”, – цитирует он какое-то древнее сочинение, – первое – длина, второе – объем, третье – число, четвертое – вес, пятое – победа. Местность рождает длину, длина рождает объем, объем рождает число, число рождает вес, вес рождает победу». Подробное объяснение этой оригинальной формулы будет дано в соответствующем месте, здесь же достаточно отметить, что численность, «число», по выражению этого древнего китайского сочинения, стоит в ряду других элементов и является с ними сопряженным. Но, во всяком случае, численное превосходство для Сунь-цзы является одним из важнейших факторов победы.

Это положение разделяется далеко не всеми военными теоретиками старого Китая. «Лучше 10 000 сражающихся, чем 1 000 000 не исполняющих приказания; лучше 100 храбро дерущихся, чем 10 000 просто сражающихся», – говорит Вэй Ляо-цзы (гл. XXIV, с. 62). Иначе говоря, он на первый план выдвигает качественную, а не количественную сторону армии. Эту точку зрения целиком разделяет и У-цзы.

У-цзы является ярым сторонником отборных войск. В армию он предлагает набирать людей, во-первых, по их физическим данным – сильных, выносливых, способных легко переносить далекие переходы; во-вторых, по их моральным качествам – смелых и воинственных; в-третьих – людей, стремящихся в бой по особым соображениям: для того чтобы загладить свои проступки и вновь отличиться. «Если иметь три тысячи таких людей, можно, действуя изнутри, прорвать окружение противника, действуя извне, – вынудить к падению его крепость» («У-цзы», I, 5). <…>

Таким образом, У-цзы является несомненным сторонником небольших, но отборных, хорошо организованных и прекрасно обученных армий. Такая точка зрения двух китайских стратегов IV в. до н. э. – У-цзы и упомянутого выше Вэй Ляо-цзы – свидетельствует о тех изменениях, которые произошли в исторической обстановке приблизительно через два столетия после Сунь-цзы. Надо думать, что во времена У-цзы процесс порабощения свободных общинников, бывших опорой в деле создания армии в эпоху Сунь-цзы, зашел так далеко, что земледельческое население уже не могло служить такой опорой в силу своего гораздо более резкого антагонистического противопоставления правителям. Поэтому и приходилось создавать армию на иных началах, о которых и говорит подробно У-цзы.

Позиция Сунь-цзы отличается большей широтой. Как уже было упомянуто выше, в решении победы он видит действия очень многих факторов – и географических, и моральных, и материальных. Поэтому, вполне признавая, как мы это увидим ниже, значение отборных войск, он не склонен видеть в них основное средство достижения победы. Вследствие этого он и выдвигает принцип численности как один из факторов победы, но такой, которым не только не следует пренебрегать, но которым нужно пользоваться в первую очередь. Не надо забывать, что Сунь-цзы все время имеет в виду свою основную мысль, которой он начал изложение этой главы: «Лучшее из лучшего – покорить себе чужую армию, не сражаясь». Весь ход его мысли идет по линии «стратегического нападения» как основного средства достижения таких результатов. Поэтому и выдвигается значение численного превосходства. Имея достаточно солидный перевес в силах, можно сделать для противника очевидной всю бесполезность сопротивления и заставить его сложить оружие. Это – тоже разновидность «стратегического нападения». Всю относительность численного превосходства Сунь-цзы сам прекрасно сознает, что и доказывает словами, приведенными в IX главе: «Дело не в том, чтобы все более и более увеличивать число солдат. Нельзя идти вперед с одной только воинской силой. Достаточно иметь ее столько, сколько нужно для того, чтобы справиться с противником путем сосредоточения своих сил и правильной оценки противника» (IX, 18).

Надо сказать, что стремление вступать в бой или вообще в войну, имея численное превосходство над противником, является характерной чертой китайской и японской стратегии древности и Средневековья. Почти все без исключения полководцы, прославленные хрониками, действовали именно так. В тех же хрониках немало говорится, конечно, и о храбрости, отваге, мужестве, смелости, находчивости, хитрости как о факторах, решающих победу. В хрониках достаточно говорится и о верности долгу, преданности своему господину как о таких же факторах. Но военачальники, очевидно, считали: храбрость – храбростью, верность – верностью, но лучше все же иметь более прочную гарантию – численное превосходство.

Однако понятие численного превосходства для Сунь-цзы не является единым. Для него не все равно, во сколько раз свои силы превосходят силы противника. В зависимости от размера этого превосходства находится и задача нападения, конкретная тактика.

Сунь-цзы различает десятикратное, пятикратное и двойное превосходство. Понятно, что десятикратное превосходство позволяет надеяться на самое желательное – на полную капитуляцию противника без боя. В связи с этим устанавливается и тактика: при таком превосходстве сил прямо нападать не следует, а надлежит произвести окружение противника, зажать его в кольце вдесятеро превосходящих сил и тем самым поставить его в безвыходное положение.

При пятикратном перевесе сил надо думать о разгроме противника силой, и поэтому в этом случае должна быть применена тактика прямого нападения на противника. Но если превосходство только двойное, то решаться на прямой удар уже нельзя: надлежит прибегнуть к маневру – отделить часть своих войск и ударить в тыл.

Интересно отметить, что принцип численного превосходства, выдвинутый Сунь-цзы, принимается его комментаторами – при всем их преклонении перед своим автором – с постоянными оговорками. Так, например, Цао-гун в своем примечании к фразе о десятикратном превосходстве пишет так: «Наличие десятикратного превосходства над противником для его окружения требуется лишь тогда, когда полководцы той и другой стороны равны друг другу по уму и храбрости, когда оружие у обеих сторон одинаково; если же противник слаб, а я силен, десятикратного превосходства не требуется». Тут же делается ссылка на исторический пример. Сам Цао-гун произвел окружение своего противника Лю Бэя, запершегося в крепости Сяопэй, имея всего только двойной перевес в силах. Ему удалось принудить Лю Бэя к сдаче, затопив укрепление водой из запруженной реки. Так же рассуждает и Чжан Юй. Ду Му делает оговорку для другой ситуации: «Десятикратное превосходство требуется тогда, когда противник крепок, защитные сооружения его прочны, когда он опирается на сильно пересеченную гористую местность. Но пусть он даже и будет силен, если у него не на что опереться, можно окружить его и без десятикратного перевеса в силах».

Однако Вэй Ляо-цзы, так красноречиво говорящий о важности немногочисленных, но хорошо дерущихся солдат, при операции окружения придерживается точки зрения Сунь-цзы. Ввиду того что производят окружение обычно такого противника, который либо заперся в крепости, либо стоит на хорошо укрепленной позиции, Вэй Ляо-цзы считается с тем, что при обороне, благодаря защитным сооружениям, осажденные могут успешно сопротивляться значительно превосходящему их противнику. Он говорит: «При обороне один может противостоять десяти, десять могут противостоять стам, сто могут противостоять тысяче, тысяча может противостоять десяти тысячам». Чжан Юй, вспоминая эти слова, добавляет: «Он хочет сказать этим, что десять человек обороняющихся могут противостоять ста человекам осаждающим». Таким образом, десятикратный перевес сил взят Сунь-цзы не случайно. Это такое превосходство сил, которое требовалось определенной стратегической ситуацией: борьбой с противником, находящимся на хорошо укрепленной позиции.

Точно так же определенную стратегическую ситуацию имеет в виду и его формула о пятикратном превосходстве. Она также предполагает противника, защищаемого сильными укреплениями или находящегося за стенами крепости. Однако в противоположность первой операции, состоящей из окружения и рассчитанной на быструю капитуляцию противника, эта операция имеет в виду создание угрозы его укрепленным позициям, с тем чтобы вынудить его к сдаче. При десятикратном превосходстве возможна первая тактика, когда же такого превосходства нет, необходимо прибегнуть ко второй. <…>

Таковы три приема стратегическою нападения, которыми можно надеяться взять противника, «сохранив всю его армию в целости», к чему именно и стремится Сунь-цзы. Сражение становится неминуемым только тогда, когда силы обеих сторон равны. Тогда Сунь-цзы дает другое указание: «Если силы равны, сумей с ним (противником. – Н. К.) сразиться». Иначе говоря, в этой обстановке – при всех прочих равных условиях – победа зависит от воинского искусства полководца, от храбрости и воодушевления солдат.

Последние два указания Сунь-цзы – об отступлении при численном превосходстве противника и об уклонении от встречи с ним при превосходстве его в каком-либо отношении вообще – исходят из той же мысли: из общей предпосылки Сунь-цзы, что наилучшая победа – без кровопролития. Поэтому, вместо того чтобы идти на риск поражения, лучше отступить и уклониться от боя, выиграть время и создать условия, обеспечивающие верную победу, т. е. либо стратегически разгромить замыслы противника, либо стратегически обессилить его, либо создать – при наличии численного перевеса – стратегическую угрозу ему, т. е. применить тот или иной прием стратегического нападения.

Сунь-цзы вовсе не отвергает бой с численно превосходящим противником. История китайских войн дает немало примеров громких побед именно над таким противником. Например, если верить преданию, У-цзы с 50-тысячной армией в сражении при Сихэ наголову разбил вдесятеро сильнейшую армию царства Цинь. Цао-гун с 20-тысячным отрядом разгромил, по свидетельству китайской истории, 400-тысячную армию Юань Шао. Но это – в особых условиях и при особых обстоятельствах. Это уже не нормальная, простая, ничем не осложненная обстановка, а ее «изменение», при котором всякое правило меняет свой облик. Сунь-цзы обо всем этом будет говорить в своем месте. Здесь же, еще раз повторяем, все его указания исходят из общего положения: каковы должны быть действия, которыми можно достигнуть победы без сражения, т. е. каковы приемы стратегического нападения. Но все же и при этом общем положении Сунь-цзы, несомненно, считает, что численное превосходство при любых условиях является одним из самых решающих факторов боя. Этого отрицать нельзя.

Все вышесказанное относилось к третьему положению Сунь-цзы: первое – «самая лучшая война – разбить замыслы противника»; второе – «разбить его союзы»; третье – «разбить его войска». Есть и четвертое: «самое худшее – осаждать крепости». Итак, когда «стратегическое нападение» не привело к желательным результатам, когда приходится действительно сражаться, надлежит сражаться по тем правилам, которые приведены выше. И при всяких условиях нужно воздерживаться от осады крепостей. Это – «самое худшее», потому что и задерживает армию, и вызывает много жертв. В жестоких штурмах, к которым обращается «не преодолевший своего нетерпения», как говорит Сунь-цзы, полководец, «одна треть офицеров и солдат оказывается убитыми, а крепость остается не взятой». Поэтому крепость нужно брать осадой, но «осаждать крепость надлежит только тогда, когда этого избежать нельзя», – предупреждает Сунь-цзы.

Такова общая стратегия Сунь-цзы. Установив общие положения о военных действиях вообще, он переходит к выяснению основных условий, могущих дать победу. Их у него пять: 1) «побеждают, если знают, когда можно сразиться и когда нельзя»; 2) «побеждают, когда умеют пользоваться и большими и малыми силами»; 3) «побеждают там, где высшие и низшие имеют одни и те же желания»; 4) «побеждают тогда, когда сами осторожны и выжидают неосторожности противника»; 5) «побеждают те, у кого полководец талантлив, а государь не руководит им». Эти пять условий представляют новый шаг на пути раскрытия всей доктрины Сунь-цзы.

Первое условие победы – знать, когда можно сражаться с противником, когда нет. Комментаторы по-разному раскрывают смысл этой формулы. Чжан Юй считает, что в ней Сунь-цзы имеет в виду наступление и оборону. <…>

Второе из пяти условий победы, перечисленных здесь, наилучшим образом подтверждает это. Сунь-цзы говорит: «Побеждают, когда умеют пользоваться и большими и малыми силами». Следовательно, Сунь-цзы не только признает возможность принимать бой с меньшими, чем у противника, силами, но допускает вполне и победу при этих условиях.

Внимательное рассмотрение замечаний комментаторов к этому месту трактата приводит к тому заключению, что в этих кратких словах Сунь-цзы содержится двойной смысл, побеждают те, кто знает, когда, т. е. в какой обстановке, нужно пользоваться малыми силами и большими, а также как ими пользоваться. <…>

Третье условие победы – «когда высшие и низшие имеют одни и те же желания». В этой форме Сунь-цзы в известной мере повторяет свою мысль, высказанную в самом начале трактата: «Путь – это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений» (I, 3). Однако здесь Сунь-цзы переводит вопрос в другую плоскость: он касается состояния духа армии и требует единства желаний у солдат и полководца, причем здесь речь идет именно о желаниях, т. е. об общем строе чувств и настроений.

Четвертое условие победы – предусмотрительность и осторожность. Полководец должен быть всегда настороже и пользоваться малейшей неосторожностью противника. Образцом такого предусмотрительного полководца считается прославленный военачальник времен Ранней Ханьской династии Чжао Чун-го (137–52 гг. до н. э.). О нем рассказывают, что, находясь в походе, он всегда высылал далеко вперед разведку; когда шел, вел свое войско в полной готовности в любой момент вступить в бой; когда останавливался, укреплял лагерь так, как будто собирался выдерживать целую осаду, высылал далеко по всем сторонам дозоры и т. д. Комментатор Ван Чжэ вспоминает один эпизод из войны между царствами Чу и Чэнь в конце чжоуской эцохи. Царство Чэнь находилось тогда в союзе с царством У, вследствие чего войска этого царства выступили на помощь. Расположившись в 30 милях от своих союзников, они взяли на себя охрану тыла. Тем временем наступили дожди, лившие непрерывно в течение десяти дней. Ночи стояли безлунные, и не было видно ни зги. Тогда И Сян – советник чуского полководца Цзы Ци – высказал своему начальнику предположение, что войска У непременно воспользуются этой обстановкой для неожиданного ночного нападения. Цзы Ци согласился с ним и принял все меры предосторожности. Случилось так, как и ожидал И Сян. Войска У действительно под покровом темноты прошли незаметно 30 миль, отделявшие их от станов двух главных противников, и ударили на чуский лагерь. Однако, ввиду того что там были настороже, нападающие наткнулись на такое сопротивление, что понесли тяжелые потери и в беспорядке отступили. Тогда

И Сян снова обратился к своему начальнику и заметил ему, что 60 миль, проделанных солдатами противника туда и обратно, не то что 30 миль, проделанных в одну сторону. Цзы Ци понял мысль своего советника и направил свои части по пятам отступавшего противника. Опять оказалось так, как и предвидел И Сян: утомленные 60-мильным переходом, дезорганизованные и деморализованные неудачей, войска противника не приняли надлежащих мер предосторожности. Этим и воспользовались преследовавшие. Таким образом, чуским войскам удалось окончательно разгромить армию царства У.

Особое внимание привлекает пятое условие победы, устанавливаемое Сунь-цзы: «Побеждают те, у кого полководец талантлив, а государь не руководит им». Это значит, что Сунь-цзы требует для полководца полной оперативной самостоятельности, отрицает всякое вмешательство в его руководство армией даже со стороны того, кто его назначил на этот пост, – со стороны государя.

Следует отметить, что мысли о полной самостоятельности полководца придерживается и «Вэй Ляо-цзы», т. е. трактат по военному искусству, возникший несколько позже (IV в. до н. э.), но относящийся в общем к периоду Чжаньго. В нем есть такие слова: «Полководец наверху не зависит от неба, внизу не зависит от земли, посредине не зависит от человека» («Вэй Ляо-цзы», гл. VIII, с. 28). Для Вэй Ляо-цзы это значит, что полководец не зависит от всех трех сил, действующих в мире, по концепции древнего конфуцианства. Сильнее этого для древних времен сказать нельзя.

Это положение находится, по-видимому, в связи с более широким принципом – разделения армии и государства как двух начал, имеющих каждое свои специфические функции. Как эта мысль понималась, можно судить по следующим словам трактата «Сыма фа», относящегося к тому же IV в. до н. э., т. е. принадлежащего к тому же периоду:

«В древности государство не вмешивалось в дела армии, армия не вмешивалась в дела государства. Когда армия вмешивается в дела государства, нравы народа портятся, когда государство вмешивается в дела армии, нравы народа слабеют».

Объяснение этим словам дает Лю Инь: «Если армия вмешивается в дела государства, это значит, что армия преобладает над народом, воинское начало преобладает над гражданским; если же государство вмешивается в дела армии, это значит, что народ преобладает над армией, гражданское начало преобладает над воинским» («Сыма фа», гл. II, с. 13). Таким образом, мы сталкиваемся здесь с первым оформлением той концепции, которая получила в Китае в позднейшие времена большое развитие: существование государства и благополучие народа целиком зависят от взаимного равновесия двух начал – гражданского и воинского; преобладание одного из них грозит опасностями.

В более узком применении этот принцип находил свое выражение в строгом отделении власти в армии от власти в государстве. В трактате «Лю тао» это формулируется таким образом: «Государством нельзя править извне, армией нельзя командовать из центра» («Лю тао», отдел «Лун тао», гл. 21, с. 9–11). Подобное разделение властей можно усмотреть из тех полномочий, которые обычно давались полководцу при его назначении. Как известно, назначение полководца обставлялось особой церемонией во дворце, во время которой государь вручал полководцу секиру как эмблему его власти, в частности как символ его неограниченного права наказывать. При этом государь произносил такие слова: «Все, что в пределах порога, предоставляется государю; все, что за пределами порога, предоставляется полководцу». Иначе говоря, вся власть внутри страны остается в руках государя, вся власть на поле сражения переходит к полководцу.

Таким образом, Сунь-цзы, требуя для полководца полной оперативной самостоятельности, доказывает необходимость разделения власти гражданской и военной и дает, кроме того, подробное объяснение, на чем такое требование основано. Он говорит прямо о бедствиях для армии, вызываемых вмешательством государя в оперативное руководство ею. Этих бедствий он насчитывает три: «Когда он (государь. – Н. К.), не зная, что армия не должна выступать, приказывает ей выступить, когда он, не зная, что армия не должна отступать, приказывает ей отступить, это означает, что он связывает армию. Когда он, не зная, что такое армия, распространяет на управление ею те же самые начала, которыми управляется государство, тогда командиры в армии приходят в растерянность. Когда он, не зная, что такое тактика армии, руководствуется при назначении полководца теми же началами, что и в государстве, тогда командиры в армии приходят в смятение». <…>

Согласно концепции Сунь-цзы, в результате вмешательства государя в руководство армией в ней появляются смятение и растерянность. А раз в армии появились смятение и растерянность, наступает «беда от соседних князей», говорит Сунь-цзы. Другими словами, на страну с обессиленной армией набрасываются соседние государства. Это и значит: «самому привести свою армию в расстройство и отдать победу противнику», – заканчивает Сунь-цзы.

Несмотря на этот взгляд, впервые в китайской литературе сформулированный Сунь-цзы, а затем развитый всеми авторитетными военными писателями, практика войн и в Китае, и в Японии показывает, что государи очень часто не считались с этим правилом.

Что же советует делать Сунь-цзы, так решительно отвергающий всякое вмешательство в действия полководца даже со стороны его государя? В этой главе он никакого указания на этот счет не дает, но в главе VIII рекомендует не подчиняться приказу: «Бывают повеления государя, которые не выполняют». Там он не объясняет, в каких случаях и какие повеления не выполняются; здесь он как раз об этом говорит. Таким образом, оба места трактата восполняют друг друга.

Что же дает право полководцу требовать для себя такой абсолютной самостоятельности? Вся эта глава «Сунь-цзы» дает ясный ответ на этот вопрос: талант и знание. Армией распоряжается тот, кто обладает этими двумя качествами. <…>

Глава IV

Форма

1

Сунь-цзы сказал: в древности тот, кто хорошо сражался, прежде всего делал себя непобедимым и в таком состоянии выжидал, когда можно будет победить противника.

Непобедимость заключена в себе самом, возможность победы заключена в противнике.

Поэтому тот, кто хорошо сражается, может сделать себя непобедимым, но не может заставить противника обязательно дать себя победить.

Поэтому и сказано: «Победу знать можно, сделать же ее нельзя».

2

Непобедимость есть оборона; возможность победить есть наступление.

Когда обороняются, значит есть в чем-то недостаток; когда нападают, значит есть все в избытке.

Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубины преисподней; тот, кто хорошо нападает, действует с высоты небес [1].

Поэтому умеют себя сохранить и в то же время одерживают полную победу.

1

Словами «глубины преисподней» и «высота небес» переведены китайские «цзю ди» и «цзю тянь», буквально «девятая земля» и «девятое небо». Само собой разумеется, что эти понятия в определенной области имели конкретное значение и притом различное в зависимости от сферы приложения. Так, например, по версии, передаваемой Чэнь Хао, выражением «верх девятого неба» обозначался «день тигра» в третьей луне весны, «день лошади» в третьей луне лета и «день обезьяны» в третью луну осени, а также «день крысы» в третью луну зимы; «низом девятой земли» называли «день обезьяны» третьей луны весны, «день крысы» третьей луны лета, «день тигра» третьей луны осени и «день лошади» третьей луны зимы. Есть и другие значения, свидетельствующие о том, что эти выражения играли роль терминов из области циклического счета времени. Однако в общем языке эти слова употреблялись как метафоры. Путь к такому употреблению открывался самым буквальным их значением – «девятая земля» и «девятое небо». Это ассоциировалось с представлениями о девяти кругах подземного мира и о девяти сферах небес. Поскольку же число девять, как это отражено в И-цзине, считалось в определенной системе пределом числа, понятие «девятая земля» означало «самые глубины преисподней», понятие «девятое небо» – «самая высшая сфера небес». Поэтому я и счел себя вправе в переводе взять именно эти русские выражения, как вполне соответствующие китайским «цзю ди» и «цзю тянь» в их метафорическом применении.

3

Тот, кто видит победу не более чем прочие люди, не лучший из лучших. Когда кто-либо, сражаясь, одержит победу и в Поднебесной скажут: «хорошо», это не будет лучший из лучших.

4

Когда поднимают легкое перышко [2], это не считается большой силой; когда видят солнце и луну, это не считается острым зрением; когда слышат раскаты грома, это не считается тонким слухом.

Про кого в древности говорили, что он хорошо сражается, тот побеждал, когда было легко победить. Поэтому, когда хорошо сражавшийся побеждал, у него не оказывалось ни славы ума, ни подвигов мужества.

2

Словами «легкое перышко» передано китайское словосочетание «цю хао», буквально означающее «осеннее перо». Ввиду того, что перья у птицы к осени отрастают и кончики их делаются тонкими и заостренными, образ «осеннее перо» стал применяться как метафора тонкого и легкого.

5

Поэтому, когда он сражался и побеждал, это не расходилось с его расчетами. Не расходилось с его расчетами – это значит, что все предпринятое им обязательно давало победу; он побеждал уже побежденного.

6

Поэтому тот, кто хорошо сражается, стоит на почве невозможности своего поражения и не упускает возможности поражения противника. По этой причине войско, долженствующее победить, сначала побеждает, а потом ищет сражения; войско, осужденное на поражение, сначала сражается, а потом ищет победы.

7

Тот, кто хорошо ведет войну, осуществляет Путь и соблюдает Закон. Поэтому он и может управлять победой и поражением.

8

Согласно «Законам войны», первое – длина, второе – объем, третье – число, четвертое – вес, пятое – победа. Местность рождает длину, длина рождает объем, объем рождает число, число рождает вес, вес рождает победу.

9

Поэтому войско, долженствующее победить, как бы исчисляет копейки рублями, а войско, обреченное на поражение, как бы исчисляет рубли копейками [3].

3

Позволяю себе и здесь, как и во II главе, при передаче китайских мер подставить русские выражения: «и» – «рубль», «чжу» – «копейка». Сунь-цзы прибегает к таким мерам отнюдь не для обозначения точной стоимости, а исключительно для указания на соотношение. Поэтому и в переводе следует отразить именно это соотношение, причем теми же средствами, как и автор, т. е. обращаясь к денежным обозначениям. Один «и» равняется 480 чжу, в старом китайском исчислении он соответствовал 20 ланам.

10

Когда побеждающий сражается, это подобно скопившейся воде, с высоты тысячи саженей низвергающейся в долину. Это и есть форма [4].

4

Можно определить высоту, которую имеет здесь в виду Сунь-цзы: это будет около 1800 м.

Пояснения к главе

Сунь-цзы различает два положения. Одно – когда противник не может меня победить, другое – когда я не могу победить противника. Эти два положения принимаются им за исходные для того, чтобы определить сущность победы и поражения, а в дальнейшем – наступления и обороны.

Сунь-цзы ставит оба эти положения в теснейшую взаимную связь: для него они неотделимы друг от друга, они – две стороны одного и того же явления, они – одно и то же состояние, рассматриваемое с двух точек зрения.

«В древности тот, кто хорошо сражался, прежде всего делал себя непобедимым и в таком состоянии выжидал, когда можно будет победить противника».

Конкретный смысл этих слов комментатор Ду Ю раскрывает так: «Сначала совещаются на военном совете, обсуждают опасности и трудности кампании и после этого возводят высокие редуты, выкапывают глубокие рвы, обучают солдат. Если, имея такую крепкую оборону, выждать проявление какого-нибудь недостатка у противника, его можно победить».

Итак, состояние воюющей стороны характеризуется всяческими заботами о создании для себя полной неуязвимости от противника и одновременно неусыпным наблюдением над ним, с тем чтобы при первом же обнаружении какого-нибудь недостатка или признака слабости у него превратить свою собственную неуязвимость, собственную непобедимость в возможность победы над противником. В связи с этим Сунь-цзы и говорит: «Непобедимость заключена в себе самом, возможность победы заключена в противнике».

Ду Ю поясняет эти слова так: «Когда увидишь, что у противника есть слабые места, только тогда сможешь его победить». Иначе говоря, своя собственная неуязвимость зависит от себя самого, но победа над противником зависит от него.

«Поэтому, – продолжает Сунь-цзы, – тот, кто хорошо сражается, может сделать себя непобедимым, но не может заставить противника обязательно дать себя победить». «Если у противника нет ничего такого, что можно было бы уловить, если у него нет слабых пунктов, которыми можно было бы воспользоваться, то пускай у меня и будет в руках все нужное для победы, как же я могу одержать победу над противником?» – поясняет Ду Му. Цзя Линь говорит еще точнее: «Если у противника умная стратегия, если он находится в полной готовности, нельзя насильно заставить его не быть в такой готовности». Следовательно, все данные для победы над противником иметь можно, но реализация этих данных зависит от состояния и поведения противника, от обнаружения у него каких-либо слабых мест. «Поэтому, – заканчивает эти свои рассуждения Сунь-цзы цитатой из неизвестного нам источника, – говорится: „победу знать можно, сделать же ее нельзя"». Чжан Юй поясняет: «Если сам находишься в полной готовности, победу знать можно, но, если и противник находится в такой же готовности, одержать ее нельзя».

Таким образом, мысль Сунь-цзы сводится к тому, что потенциальная победа находится в своих руках, реальная же победа над противником зависит от его состояния. Быть во всеоружии – это значит только иметь все нужное для победы, но еще не значит фактически победить. Противник также может быть во всеоружии, также иметь все нужное для победы, и тогда совершенно неизвестно, на чьей стороне окажется победа. Но когда у себя есть все нужное для победы, а у противника нет, тогда можно победить и в действительности. Поэтому возможность моей победы зависит от меня, но сама победа зависит от противника.

Этот ход мыслей является очень существенным для воззрений Сунь-цзы вообще. Он всегда избегает рассматривать какое-либо явление изолированно, всегда стремится рассуждать о нем, поставив его в связь с другим явлением, с ним сопряженным. Так и здесь, говоря о победе, он сейчас же ставит само понятие о победе в связь с поражением противника; говоря о своей силе, он рассматривает эту силу как нечто соотносительное со слабостью противника: это – два явления, взаимно сопряженные. Возможность победы превращается в реальную победу лишь тогда, когда сам противник открывает для меня возможность реализовать мои шансы на победу.

После замечания о природе победы и поражения Сунь-цзы переходит к изложению следующих элементов стратегии – наступления и обороны.

Эти два элемента он выводит из тех же положений, из которых вывел и понятия победы и поражения. В самом начале он установил два исходных положения: положение, при котором противник не может меня победить, т. е. то, что в переводе передано словом «непобедимость», и положение, при котором я могу победить противника, что обозначено в переводе словом «возможность победы».

Первое положение, по мнению Сунь-цзы, есть положение обороны, второе – положение наступления.

Самое важное в этой форме то, что Сунь-цзы выводит положение обороны не из невозможности для меня победить противника, а из обратного – из невозможности для противника меня победить. Следовательно, оборонительное положение есть, с одной стороны, свидетельство известной слабости, но, с другой стороны, и проявление определенной силы. Само содержание понятия обороны говорит об этой силе: обороняться – значит с успехом защищаться; оборона без эффекта не есть оборона.

Точно таково же и наступление. Оно выводится Сунь-цзы из положения, при котором я могу победить противника. Это есть свидетельство силы, но в то же время, как Сунь-цзы установил выше, реальная «победа заключена в противнике», следовательно, возможность победы говорит еще об известной зависимости от противника, т. е. о каком-то элементе своей слабости. Таким образом, с точки зрения Сунь-цзы, совершенно неверно считать оборону только признаком слабости, а наступление – только признаком силы. По сути дела, и в том и в другом есть и своя сила, и своя слабость.

Такое понимание внутренней природы наступления и обороны нашло свое дальнейшее развитие в словах: «когда обороняются, значит есть в чем-то недостаток; когда нападают, значит есть все в избытке».

Несомненно, оборона есть результат некоторой слабости. Именно об этом Сунь-цзы и говорит словами «чего-то не хватает». Но эта слабость – не просто одна собственная слабость. Не хватает чего-то такого у противника, что сделало бы для меня возможным перейти от обороны к наступлению. Не хватает слабости у противника. И наоборот, наступление есть результат силы. Именно об этом Сунь-цзы говорит словами «есть все в избытке». Но эта сила – не только одна собственная сила. В избытке имеются возможности для победы, которые открывает мне сам противник, т. е. такое его состояние, которое делает для меня возможным перейти от обороны к наступлению. В избытке имеются слабые пункты у противника. Таким образом, для понимания мысли Сунь-цзы следует остерегаться понимать его выражение «недостаток» как только обозначение своей слабости, выражение «избыток» как только обозначение своей силы. <…>

Что такое состояние обороны? Это состояние, при котором противник не может меня победить. Так разъяснил Сунь-цзы в самом начале этой главы. С чем связана для противника невозможность меня победить? С полной невозможностью что-либо знать обо мне, как если бы я находился в глубинах преисподней. Метафора «глубины преисподней» есть пояснение силы и полноты своей обороны, т. е. своей непобедимости. Что значит наступление? Это – то состояние, при котором я могу победить противника. Так разъяснил Сунь-цзы это положение. С чем связана возможность победы? С открывшимся изъяном у противника, который выжидают и подстерегают. А выждав появление этого изъяна, наносят удар неожиданно и неодолимо, как будто действуют с высоты небес. Эта метафора именно и есть пояснение неожиданности, быстроты и непреодолимости удара.

Заканчивается этот раздел словами, в которых соотношение наступления и обороны выражено уже в виде точной формулы: «умеют себя сохранить и в то же время одерживают полную победу». «Сохранение себя» – это результат именно эффективности обороны, т. е. обороны в точном смысле этого слова. «Полная победа» есть результат победоносного наступления, т. е. наступления в точном смысле этого слова. И Сунь-цзы заявляет: результат эффективной обороны тот же, что и победоносного наступления.

«Тот, кто видит победу не более, чем прочие люди, не лучший из лучших», – говорит Сунь-цзы. Эти его слова прежде всего говорят, конечно, о том, что полководец должен видеть победу лучше, чем все прочие люди, т. е. должен уметь видеть победу там, где другие ее не видят. Только тогда он может быть назван «лучшим из лучших». Именно таким полководцем Сунь-цзы, вероятно, назвал бы Кутузова, заявлявшего, что Бородинский бой есть победа, в то время как это было не только не очевидно для прочих, но и как будто шло вразрез с фактами: вслед за боем пришлось снова отступать, не останавливаясь даже перед сдачей древней столицы страны. Кутузов же один настаивал, что это была победа, и оказался прав.

Однако это еще не исчерпывает всего смысла данной фразы Сунь-цзы. Комментаторы, хорошо понимавшие дух трактата, пишут: «Что уже существует, что выявилось, это знают все; я вижу то, что еще не имеет формы, еще не зародилось», – пишет Чжан Юй. Цао-гун повторяет то же самое: «Надлежит видеть то, что еще не зародилось».

В свете этих комментариев мысль Сунь-цзы принимает несколько другое содержание: полководец должен уметь видеть победу уже тогда, когда ее на деле еще не существует, когда она еще не одержана. И в этом его отличие от «прочих людей», которые видят победу только тогда, когда она одержана.

Сунь-цзы развивает эту мысль так: «Когда кто-либо, сражаясь, одержит победу и в Поднебесной скажут „хорошо”, это не будет лучший из лучших». Цао-гун, цитируя слова Тай-гун Вана, говорит: «Тот, кто оспаривает победу, обнажив оружие, еще не является хорошим полководцем». А Чжан Юй дополняет эту мысль: «Когда кто-нибудь сразится и одержит победу, люди обычно говорят: „хорошо”: Это – слава ума, подвиг мужества. Поэтому это и не хорошо. Но когда видят невидимое, проникают в скрытое и одерживают победу над тем, что не имеет формы, вот это и будет действительно хорошо».

Итак, победа одерживается тогда, когда никто не думает, что она одерживается; действительная победа там, где ее никто не видит; она – там, где ее для всех прочих еще нет; она рождается до своего рождения, она существует, еще не существуя. Таким образом вскрывается новый смысл этих фраз Сунь-цзы, продолжающего держаться той нити, которую он протянул в предыдущих своих высказываниях: реализованное уже заложено в еще не реализованном.

Но если так, то получается, что для полководца, сумевшего увидеть победу еще тогда, когда ее нет, одержать ее в наглядной для всех форме, т. е. в сражении, это значит, по сути дела, выявить то, что в скрытом виде уже существует. В этом смысле Сунь-цзы и говорит:

«Про кого в древности говорили, что он хорошо сражается, тот побеждал, когда было легко победить».

Например, как была одержана победа над Сян Юем, могучим соперником ханьского Лю Бана в борьбе за власть? Действительно, Хань Синю удалось разбить его, но только после того, как Хань Синь, прославленный полководец, сделал эту победу легкой: он знал, что Сян Юй силен поддержкой, которую ему оказывают различные княжества; поэтому он сначала привел к покорности «трех циньских князей» – ставленников Сян Юя, разгромил княжества Вэй и Чжао, разбил Янь и Ци. После этого ему не представило никакого труда расправиться и с грозным Сян Юем в битве при Гайся (202 г. до н. э.).

Но в таком случае получается полное расхождение в оценке, делаемой массами и дающейся мыслителем вроде Сунь-цзы: такая легкая победа и будет самая настоящая победа, и такой полководец, одерживающий именно легкие победы, будет «лучшим из лучших». Но «Поднебесная», т. е. свет, скажет иначе: «Когда поднимают легкое перышко, это не считается большой силой; когда видят солнце и луну, это не считается острым зрением; когда слышат раскаты грома, это не считается тонким слухом». Что же трудного одержать легкую победу? Поэтому такой полководец не прославляется ни за свой ум, ни за свои подвиги. «Когда хорошо сражавшийся побеждал, у него не оказывалось ни славы ума, ни подвигов мужества», – заявляет Сунь-цзы. Комментаторы хорошо разъясняют эту мысль. «Если побеждают противника, когда формы его еще не образовались, не бывает блестящей славы», – замечает Цао-гун. Ду Му развивает это положение несколько подробнее: «Ты победил противника, когда он еще не выявился. В Поднебесной этого не знают, поэтому у тебя и нет славы ума. Ты не обагрил своего меча кровью, а неприятельское государство уже покорилось. Поэтому у тебя и нет подвигов мужества». Такова общая оценка «лучшего из лучших».

В своих выраженных в несколько парадоксальной форме утверждениях Сунь-цзы говорит, что, когда такой искусный полководец одерживает победу, «он побеждает уже побежденного». И объясняет, почему это так: «Когда он сражался и побеждал (речь идет об идеальном полководце древности. – Н. К.), это не расходилось с его расчетами. Не расходилось с его расчетами – это значит, что все, предпринятое им, обязательно давало победу». Чжан Юй дает такое пояснение: «Причина, вследствие которой он может, сражаясь, не обмануться в своих расчетах, заключается только в том, что он видит, что у противника налицо та форма, по которой тот должен обязательно потерпеть поражение; и только после этого он принимает свои военные меры и одерживает победу».

Таким образом, вывод Сунь-цзы совершенно понятен. Он говорит: «Тот, кто хорошо сражается, стоит на почве невозможности своего поражения и не упускает поражения противника». Чжан Юй поясняет: «Если тщательно разрабатывать свои правила и приказы, справедливо награждать и наказывать, дать ход своим способностям, воспитывать в себе воинский дух и мужество, это значит стоять на почве невозможности поражения для себя. Если у себя все в надлежащем порядке, противник сам будет готов потерпеть поражение. Это значит не упускать поражения противника».

И наконец, совершенно парадоксальный по форме, но совершенно логический вывод из всех этих рассуждений: «По этой причине войско, долженствующее победить, сначала побеждает, а потом ищет сражения; войско, осужденное на поражение, сначала сражается, а потом ищет победы». Чжан Юй перефразирует эти слова таким образом: «Сначала побеждают планом войны и только после этого поднимают армию. Поэтому когда сражаются, то побеждают». Хэ указывает, что иначе победа не может считаться обеспеченной: «Когда ведут войну, сначала устанавливают план верной победы и только потом посылают войско. Если план заранее не составлен и думают победить, надеясь на одну силу, победа еще не обязательна». Таким образом, умный полководец сначала предрешает результат и вступает в бой только тогда, когда фактически уже держит победу в своих руках. Сунь-цзы и здесь не сходит с обычного пути своей мысли: условие, т. е. подготовка и расчет, есть уже и следствие, т. е. победа. Он заканчивает это следующими словами: «Тот, кто хорошо ведет войну, осуществляет Путь и соблюдает Закон. Поэтому он и может управлять победой и поражением».

Эта фраза, несомненно заключающая все предыдущие рассуждения, была бы непонятной, если бы ее не раскрывали комментаторы. Цао-гун так поясняет это место: «Тот, кто хорошо ведет войну, сначала осуществляет надлежащее управление у себя, осуществляет путь своей непобедимости; соблюдая законы и правила, он не упускает возможности нанести поражение противнику». Таким образом, слова «осуществлять Путь» говорят о мерах достижения такого положения, при котором противник не может меня победить; слова же «соблюдать Закон» указывают на меры достижения условий, при которых можно противника победить.

Какими же мерами можно достигнуть положения непобедимости, т. е. в чем заключается тот «путь», о котором говорит Сунь-цзы?

Естественно, первое, что приходит в голову, – это то понимание слова «путь», которое дано в I главе трактата. Так и поступает Сорай, который считает, что под «путем» следует понимать единство, делающее народ и армию непобедимой. Не так толкует Ду Му. Он считает, что «путь – это гуманность и справедливость»; осуществляя гуманность и справедливость, делаешь себя непобедимым. Цзя Линь полагает, что это есть «путь победы на войне». Так же думает и Чжан Юй. <…>

«Согласно „Законам войны”, – цитирует Сунь-цзы неизвестный нам источник, – первое – длина, второе – объем, третье – число, четвертое – вес, пятое – победа. Местность рождает длину, длина рождает объем, объем рождает число, число рождает вес, вес рождает победу».

Это загадочное изречение, как нам кажется, следует толковать следующим образом. Меры, перечисленные здесь, употреблены взамен того, что ими измеряется. «Длина» – это то, что измеряется мерами длины, т. е. расстояние. Термин «объем» менее понятен, но здесь, очевидно, нужно понимать его в более широком, присвоенном этому же иероглифу смыслу – размер. Комментатор Ван Чжэ говорит: «Размер – это то, что может быть большим и малым. Когда уже знаешь дальность и близость (т. е. расстояние), необходимо измерить большое и малое (т. е. размер) местности». Термином «число» обозначается то, что измеряется числом, т. е. численность, в данном случае – войск. Термин «вес» заменяет понятие легкого и тяжелого, т. е. соотношение сил своих и противника. Ван Чжэ говорит: «Вес – это то, чем определяют легкость и тяжесть; это относится к слабости и силе положения». Комментаторы, для которых это древнее изречение было, по-видимому, также малопонятным, дают свои парафразы. Цао-гун так перефразирует одну часть его: «Когда знаешь дальность и близость (т. е. расстояние местности, занимаемой противником), ширину или тесноту (т. е. размеры местности), тогда знаешь и число его людей». Ван Чжэ говорит: «Если умеешь исчислять далекое и близкое (расстояние), определять малое и большое (размеры местности), устанавливать число (численность) сил и сопоставлять то, что есть у противника, с тем, что есть у тебя, будешь знать, где будет легкое, где тяжелое (т. е. каково будет соотношение сил)». Ду Му говорит: «Если соотношение сил установлено в мою пользу, ясно видно, что я одержу победу, противник же будет разбит».

Таким образом, смысл этого изречения становится ясен. В подготовку победы последовательно входят: 1) определение, где находится противник, на каком расстоянии от себя; 2) определение, какова местность, какова позиция, которую он занимает в смысле размера и конфигурации; 3) каковы его силы; 4) каково соотношение сил обеих сторон, т. е. своих и противника; 5) как на основании учета всего этого организовать победу.

Это изречение перечисляет, таким образом, основные факторы победы: географические – расстояние и размеры территории, физические – количество вооруженных сил; причем эти факторы берутся не в виде абсолютных данных, а в виде соотношений, т. е. сопоставлении того, что есть у себя, с тем, что есть у противника. Когда это соотношение оказывается благоприятным для себя, в результате получается победа.

Однако смысл изречения этим не ограничивается. Вторая половина его устанавливает внутреннюю зависимость этих факторов: «Местность рождает длину, длина рождает объем, объем рождает число, число рождает вес, вес рождает победу». Иначе говоря, общий характер местности определяет все расстояния на поле сражения; в факторе расстояния уже заложен фактор размера территории, размером обусловливается численность, численностью определяется соотношение сил, а соотношением сил – победа. Таким образом, элементы, данные в первой части изречения в виде линейного ряда, во второй части даются в ходе своего развития.

Если, следуя Ван Чжэ, считать, что тот «закон», о котором Сунь-цзы упоминал, есть именно эти пять элементов стратегии в том виде, как они здесь представлены, получается законченная концепция. Сунь-цзы сначала свои рассуждения посвятил выяснению природы победы и поражения, наступления и обороны; исходя из этого, он далее установил, что следует считать истинной победой; закончил же указанием на то, что полководец, собственно говоря, всегда держит победу в своих руках. Остается необъясненным только одно – как он достигает этого. И Сунь-цзы отвечает: пониманием природы и взаимоотношения наступления и обороны, пониманием природы и взаимоотношения пяти основных элементов стратегии.

В последних изречениях этой главы Сунь-цзы подводит итог своим предыдущим рассуждениям. «Тот, кто хорошо сражается», т. е. искусный полководец, умеет видеть то, что никто, кроме него, не видит, умеет побеждать так, что по внешности никакой победы как будто и нет, побеждает без огромных подвигов и славы, но побеждает наверняка и с минимальной затратой усилий, т. е. получает все выгоды от победы и уменьшает вред войны. Все это он может сделать потому, что обладает истинным пониманием войны, ее элементов; говоря короче, понимает всю сложность войны. А если он ее знает и умеет соответственно этому действовать, то нелепо вообще даже как-либо взвешивать и сопоставлять шансы обеих сторон. Это так же нелепо, как если бы к «копейкам» противника стали приравнивать свои «рубли»; там, где у противника «копейки», у себя «рубли», а «рубли» противника оказываются на деле «копейками». «Поэтому войско, долженствующее победить, как бы исчисляет копейки рублями, а войско, обреченное на поражение, как бы исчисляет рубли копейками».

Заключительная фраза подводит итог. «Когда побеждающий сражается, это подобно скопившейся воде, с высоты тысячи саженей низвергающейся в долину…»

В самом последнем слове этой фразы и вместе с тем всей главы заключена тема, которой Сунь-цзы посвящает все свои рассуждения в этой части трактата. Это слово он делает и названием его. И оно представляет особый и своеобразный термин его доктрины. Слово это – «форма».

К этому понятию сводится все прежде сказанное. Последняя фраза есть общее резюме всего целого: «Когда побеждающий сражается, это подобно скопившейся воде, с высоты тысячи саженей низвергающейся в долину. Это и есть форма». То, что обусловливает стремительную и всесокрушающую силу победоносного войска, есть «форма» его. Из изложенного мы видим, что такое эта «форма»: это – состояние армии, соответствующее условиям войны.

Такое понимание «формы» хорошо раскрывают комментаторы. Цао-гун рассматривает «форму» как соотношение движений и действий своих и противника, взаимное проникновение в положение друг друга. Чжан Юй – как соотношение обороны и наступления. Ли Цю-ань под «формой» разумеет соотношение обороны и наступления, соотношение позиций, времени, местности. Ван Чжэ считает, что «форма» – это соотношение силы и слабости обеих сторон. Таким образом, «форма» – это соотношение всех элементов войны, отраженное в сражающихся сторонах, проявленное в их состоянии.

Но в таком случае возникает новое положение. Сунь-цзы высказал его не прямо, а образами. Он сказал: «Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубинах преисподней; тот, кто хорошо нападает, действует с высоты небес». Уже при объяснении этого места нами было указано, что в этих словах содержится требование тайны. Противнику не должно быть показано ничего, во всяком случае ничего истинного. Моя оборона должна быть скрыта, как будто я нахожусь в «глубине преисподней»; мое наступление должно быть также скрыто от него, как если бы я действовал на «небесных высотах». Короче говоря, мое состояние, моя «форма» должна быть всегда скрыта от противника, и, наоборот, я должен всегда стремиться к тому, чтобы знать, видеть состояние, видеть «форму» противника. Значит, идеальное положение получается тогда, когда для противника у меня нет «формы», а у противника для меня всегда эта «форма» ясна. Именно так и ставят вопрос комментаторы. Чжан Юй, например, говорит: «Когда „форма“ скрыта внутри, люди не могут ее открыть и узнать; когда она проявлена вовне, противник воспользуется этим изъяном и обрушится». <…>

Глава V

Мощь

1

Сунь-цзы сказал: управлять массами все равно, что управлять немногими: дело в частях и в числе [1].

1

Так как для Сунь-цзы в этом месте важна не конкретная картина боевого расписания армии, а лишь принцип такового, я и ограничился приведением в комментарии лишь одной формы такой организации армии, самой типичной. Но что такая система подразделений была далеко не единственной, свидетельствуют другие трактаты по военному искусству. Так, например, Вэй Ляо-цзы упоминает о несколько иной системе подразделений: пятерка (у), или взвод, десяток (ши); пять десятков составляли роту (шу), две роты, т. е. 100 человек, – батальон (люй) (Вэй Ляо-цзы, глава XIV, с. 42). В Ханьскую эпоху была другая система подразделений; о ней упоминает в своих комментариях Чжан Юй: сначала также была пятерка (ле), далее шел десяток (хо), затем – полусотня (дуй); две полусотни составляли сотню (гуань), две сотни составляли батальон (цюй), два батальона, т. е. 400 человек, составляли полк (бу), два полка, т. е. 800 человек, составляли бригаду (цзяо) две бригады, т. е. 1600 человек, – дивизию (бэй), две дивизии, т. е. 3200 человек, – армию (цзюнь).

2

Вести в бой массы – все равно, что вести в бой немногих: дело в форме и названии [2].

2

Понимание выражения «син мин» в смысле «построение», как это развито в предложенном комментарии, основано на толковании, данном Ду Му. Согласно Ду Му, слово «син» – «форма» означает «форму расположения», слово «мин» – «значки и знамена», т. е. обозначения расположений. Как известно, в китайской армии именно таким способом обозначали каждую часть в общей системе боевого порядка, так что авангард имел свое специальное знамя, правый фланг свое и т. д. Поэтому названия знамен тем самым являлись и названиями частей. В трактате У-цзы указывается, что авангард обозначался знаменем с изображением красного коршуна, арьергард – знаменем с изображением черной черепахи, левофланговые части – знаменем синего дракона, правофланговые – знаменем белого тигра (У-цзы, гл. III, с.7).

Цао-гун дает другое толкование словам «син» и «мин». Он полагает, что под словом «форма» Сунь-цзы подразумевает значки и знамена, т. е. построение, под словом же «название» – гонги и барабаны, т. е. командные сигналы, так как в древней китайской армии команды подавали не голосом, а именно посредством этих инструментов. Я остановился на версии Ду Му, так как она, по-моему, более точно соответствует ходу мысли Сунь-цзы. Данная фраза представляет точное грамматическое повторение предыдущей, поэтому в этих двух фразах должен быть полный параллелизм и терминов. Следовательно, если в первой фразе термин «фынь-шу» есть одно понятие «подразделения», взятое в его двух признаках – части и численности, то и во второй фразе термин «син-мин» должен быть такого же типа, т. е. быть одним понятием, раскрытым с помощью двух признаков. Что тут речь идет о построении, признает и Цао-гун, но это обязывает его оба термина трактовать в сфере этого единого понятия. Если же понимать «син» как обозначение построения во всей полноте этого термина, то «мин» совершенно выпадает из этой сферы и должно обозначать какую-то другую категорию. О двух же различных категориях здесь не может быть и речи, почему я и считаю, что в данном случае правильнее понимает Сунь-цзы не Цао-гун, а Ду Му.

3

То, что делает армию при встрече с противником непобедимой, это правильный бой и маневр.

4

Удар войска подобен тому, как если бы ударили камнем по яйцу: это есть полнота и пустота.

5

Вообще в бою схватываются с противником правильным боем, побеждают же маневром. Поэтому тот, кто хорошо пускает в ход маневр, безграничен подобно небу и земле, неисчерпаем подобно Хуан-хэ и Янцзы-цзяну.

6

Кончаются и снова начинаются – таковы солнце и луна; умирают и снова нарождаются – таковы времена года. Тонов не более пяти, но изменений этих пяти тонов всех и слышать невозможно; цветов не более пяти, но изменений этих пяти цветов всех и видеть невозможно; вкусов не более пяти, но изменений этих пяти вкусов всех и ощутить невозможно. Действий в сражении всего только два – правильный бой и маневр, но изменений в правильном бое и маневре всех и исчислить невозможно. Правильный бой и маневр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца. Кто может их исчерпать?

7

То, что позволяет быстроте бурного потока нести на себе камни, есть его мощь. То, что позволяет быстроте хищной птицы поразить свою жертву, есть рассчитанность удара. Поэтому у того, кто хорошо сражается, мощь – стремительна [3], рассчитанность – коротка.

Мощь – это как бы натягивание лука, рассчитанность удара – это как бы спуск стрелы.

3

Перевожу слово «сянь» русским «стремительный», исходя из толкования, даваемого этому слову Ван Чжэ: «Когда поток натыкается на кручи и теснины, у него образуется мощь». Иначе говоря, он берет образ горного потока, сила и стремительность течения которого возрастает вследствие крутых каменистых берегов и тесного ложа.

8

Пусть все смешается и перемешается и идет беспорядочная схватка, все равно прийти в расстройство не могут; пусть все клокочет и бурлит и форма смята [4], все равно потерпеть поражение не могут.

4

Останавливаюсь на таком понимании этой фразы Сунь-цзы, так как считаю, что она должна стоять в непосредственной связи со всем предыдущим рассуждением. Поэтому толкую слово «юань» – «круглый» – в том смысле, в каком его понимают Ли Цюань и Хэ Янь-си. Ли Цюань считает, что слово «круглый» употреблено у Сунь-цзы в смысле «не имеющий ни передней, ни задней стороны», т. е. лишенный всякой формы. Хэ Янь-си также считает, что «круглый» имеет смысл «отсутствия правильных рядов», т. е. боевого порядка. Полагаю, что это толкование более правильно, чем все другие, так как понятие «круглый» в приложении к боевому построению древней китайской армии, несомненно, могло быть синонимом «расстроенный». Все формы построения, начиная от построения первоначального звена – взвода и кончая армией в целом, были четырехугольными. Солдаты строились рядами, т. е. прямыми линиями, эти шеренги располагались одна за другой, так что все было основано на принципе четырехугольника. Таким образом, «округление» построения означало нарушение этой четырехугольной формы, т. е. расстройство боевого порядка. Поэтому никак не могу согласиться с мнением Мэй Яо-чэня, Сорая и некоторых других комментаторов, считающих, что слово «круглый» в данном случае употреблено Сунь-цзы в смысле «подвижный». При таком понимании неизбежно толковать и образное выражение «хуньхунь-хуньхунь» в подобном же смысле. Так и делает Ду Ю, который считает, что эти образы бурно мчащейся воды говорят о быстром и стремительном беге колесниц. Не могу согласиться с этим толкованием, так как считаю, что это образное выражение является строго параллельным образному выражению «фыньфынь-юньюнь» в первой фразе. Если то выражение, как это единодушно понимают все комментаторы, имеет смысл «смешаться», «перепутаться», то в условиях параллелизма обеих фраз и полного совпадения всех их элементов и это образное выражение не может иметь, так сказать, «положительного» смысла, оно так же, как и первое, должно указывать на признак какой-то дезорганизованности. Первая фраза, не вызывающая ни в ком сомнения, построена так: образное выражение, рисующее дезорганизованность, затем слова, определяющие эту дезорганизованность в точных выражениях, затем переходно-противопоставительное служебное слово и, наконец, основное сказуемое в форме отрицательной: «расстроить (такую армию) невозможно». Форма второй фразы абсолютно такая же; поэтому, если конечное сказуемое там будет «разбить ее невозможно» и если перед этим сказуемым стоит то же служебное слово, с неизбежностью вытекает, что и первая половина этой фразы, состоящая из образного выражения и двух терминов, должна быть чем-то противопоставляемым второй половине, т. е. тем же самым, чем по отношению ко второй половине является первая половина первой фразы. Таковы формальные основания моего перевода. Реальные же основания взяты из общего контекста всей этой главы и видны из комментария.

9

Беспорядок рождается из порядка, трусость рождается из храбрости, слабость рождается из силы. Порядок и беспорядок – это число; храбрость и трусость – это мощь; сила и слабость – это форма.

10

Поэтому, когда тот, кто умеет заставить противника двигаться, показывает ему форму, противник обязательно идет за ним; когда противнику что-либо дают, он обязательно берет; выгодой заставляют его двигаться, а встречают его неожиданностью.

11

Поэтому тот, кто хорошо сражается, ищет все в мощи, а не требует всего от людей. Поэтому он умеет выбирать людей и ставить их соответственно их мощи.

12

Тот, кто ставит людей соответственно их мощи, заставляет их идти в бой так же, как катят деревья и камни. Природа деревьев и камней такова, что когда место ровное, они лежат спокойно; когда оно покатое, они приходят в движение; когда они четырехугольны, они лежат на месте; когда они круглы, они катятся.

13

Поэтому мощь того, кто умеет заставить других идти в бой, есть мощь человека, скатывающего круглый камень с горы в тысячу саженей.

Пояснения к главе

Установив понятие таких элементов войны, как победа и поражение, нападение и оборона, Сунь-цзы переходит к армии, к понятию ее мощи.

Первое положение, с которого он начинает, касается армии как организованного целого. Только тогда, когда армия представляет собой именно такое организованное целое, она и есть армия. Но уже сама организованность подразумевает руководство ею. Без организованности невозможно руководство; без руководства нет организованности. Сунь-цзы говорит об этом так: «управлять массами (т. е. большой армией. – Н. К.) – все равно что управлять немногими» (т. е. малой армией. – Н. К.); дело в частях и в числе (т. е. в подразделении. – Н. К.).

Подразделение – неизбежный элемент всякой армии, без которого она была бы не армией, а простой аморфной массой. Но подразделение как таковое есть соединение двух признаков: признака части какого-нибудь целого и признака численности этой части. Эти два элемента – часть и число – неотделимы друг от друга. Воинская часть не существует как часть без признака определенной численности, равно как и нет численности вне своего носителя – части. Поэтому Сунь-цзы называет два элемента – часть и число, которые по смыслу охватываются одним нашим общим термином «подразделение». Но единство группы явлений не лишает каждого из них своей собственной функции. Поэтому в общем плане единства этих двух элементов можно говорить и о каждом особо.

В китайской армии времен Сунь-цзы, по всей вероятности, держалась еще более или менее устойчиво та система подразделений, которая была установлена в расцвет могущества Чжоуского царства. Первой, самой мелкой единицей была «пятерка» – взвод; пять взводов, т. е. 25 чел., составляли роту; четыре роты, т. е. 100 чел., – батальон; пять батальонов, т. е. 600 чел., – бригаду; пять бригад, т. е. 2500 чел., – дивизию; пять дивизий, т. е. 12 500 чел., – армию (см. «Диалоги» Ли Вэй-гуна, ч. I, с. 17, комментарий).

Эти подразделения относились к пехоте, т. е. к наиболее многочисленному роду оружия. В кавалерии существовала другая система подразделений. Наименьшей единицей в ней было звено – группа из пяти всадников; два звена, т. е. 10 всадников, составляли отделение; 10 отделений, т. е. 100 всадников, – эскадрон; два эскадрона, т. е. 200 всадников, – кавалерийский полк. Поскольку пехота была соединена с колесницами, пехотные части вместе с колесницами и их командой составляли новую систему подразделений, а именно: пять колесниц вместе с приданной им пехотой составляли звено; два таких звена, т. е. 10 колесниц и 750 солдат, составляли отделение; пять отделений, т. е. 50 колесниц и 3750 солдат, составляли дивизион; два дивизиона, т. е. 100 колесниц и 7500 солдат, составляли бригаду.[12]

Трудно сказать, из каких оснований исходили древние китайские стратеги, вырабатывая такую систему подразделений. Можно думать, что здесь основную роль играло чисто практическое соображение: сколькими людьми может непосредственно управлять один человек. Ответ на это был, очевидно, такой: четырьмя или пятью. Отсюда – основной принцип почти всех подразделений: на всякой ступени командир, отдавая приказание, имел дело непосредственно с четырьмя человеками; исключение составляла рота, командир которой имел дело с тремя человеками. В самом деле: взвод состоял из пяти человек – четырех солдат и командира; следовательно, командир непосредственно руководил четырьмя человеками; рота состояла из четырех взводов, командовал ею один из командиров взвода, из числа входящих в ее состав четырех взводов; следовательно, он имел дело с тремя человеками. Батальонный командир отдавал приказание через четырех командиров рот. Начальник бригады отдавал распоряжение непосредственно четырем батальонным командирам. Начальник дивизии – четырем начальникам бригад. И наконец, главнокомандующий – четырем командующим дивизиям. Таким образом, слова Сунь-цзы получают буквальное значение: управление самым крупным войсковым соединением – армией – совершенно аналогично управлению самым мелким подразделением – взводом; для главнокомандующего управлять армией – все равно что управлять взводом: он имеет непосредственно под собой несколько человек. <…>

Установив принцип подразделений в армии, Сунь-цзы рассматривает его в качестве элемента существования ее вообще как организованного целого, как основу ее способности действовать, как необходимое условие для руководства ею. Но этот принцип касается постоянной организации армии. Боевой же порядок состоит в построении армии в виде упорядоченной для сражения массы. Поэтому Сунь-цзы тотчас же вслед за установлением понятия «подразделения» переходит к понятию «построения»: «Вести в бой многочисленное войско (буквально: массы) – все равно что вести в бой малочисленное войско (буквально: немногих): дело в построении (буквально: в форме и названии)».

Подобно тому как понятие «подразделения» было выражено у него двумя словами – «часть» и «число», точно так же и понятие построения дано в виде двух слов – «форма» и «название». Понятие «построения» раскрывается в виде сочетания понятия «формы», т. е. совокупности всех элементов этого построения, в первую очередь – расположения, и понятия «названия», определяющего назначение этого расположения. Так, например, понятие «авангард» одновременно указывает и на расположение части, и на ее назначение.

Сведения о боевом построении древней китайской армии рассеяны по различным сочинениям по военному искусству, входящим в состав «Семикнижия». По этим данным можно предположить, что в основе построения лежал принцип сосредоточения в глубине расположения наиболее важных частей и окружения их соответствующим охранением. Наиболее важной частью была, по-видимому, основная боевая сила данного подразделения или армии в целом; могло быть ею и командование, штаб. Поэтому в таком подразделении, как колесница, как мы уже видели, сама колесница – это основная боевая сила и в то же время место командира – помещалась в центре, приданная же ей пехота располагалась тремя группами – спереди и с флангов, по 24 человека в каждой группе, прикрывая колесницу с трех сторон; в тылу ее ставилась тяжелая колесница, имевшая при себе также приданную ей нестроевую команду (см. с. 125). Следовательно, боевая колесница была, во-первых, защищена с тыла этой тяжелой колесницей, поскольку она, как было объяснено выше, специально строилась так, чтобы служить прикрытием, во-вторых, в общем строю была прикрыта размещенной позади следующей частью.

Такой порядок построения повторялся и в масштабе армии. В центре размещался штаб армии во главе с главнокомандующим; этот штаб был окружен со всех сторон прикрывающими его частями: впереди располагался авангард, позади – арьергард, по флангам – левофланговое и правофланговое соединения. Таким образом, построение как самого малого соединения – колесницы, так и самого крупного – армии – имело подобие правильного креста.

Принцип пятичастного построения выводится Ли Вэй-гуном не более и не менее, как из принципа колодезной системы. Считалось, что, согласно этой системе, брался участок земли приблизительно квадратной формы и на нем проводились две пары параллельных дорог – одна пара вдоль, другая поперек, т. е. перпендикулярно друг другу. Такой участок напоминал фигуру иероглифа – «колодец», состоящего из двух пар параллельных линий, пересекающихся под прямым углом. Получалась геометрическая фигура, состоящая из квадрата с построенными на каждой его стороне квадратами, т. е. из одного квадрата в центре и четырех, примыкающих к его сторонам, т. е. всего из пяти квадратов. Такова была основная форма земельного участка. Она и была взята, по мнению Ли Вэй-гуна, за образец и при построении армии как внутри каждого соединения, так и армии в целом.

«Когда Хуан-ди (легендарный император, к которому возводится начало организации земледелия и армии. – Н. К.) положил начало колодезной системе, он на основании ее организовал и армию». «Пять стало правилом воинского построения», – утверждает Ли Вэй-гун («Диалоги», ч. I, с. 14).

Возможно, что пять участков – один в центре, четыре по сторонам – были первоначальной формой колодезной системы, т. е. ранней земельной общины. Допустимо при этом, что и армия строилась по этому же плану. Но вернее видеть как в том, так и в другом, т. е. в принципе пятичастности, вообще проявление общей концепции пространства применительно к познающему субъекту. Пространство, естественно, осознается как то, что впереди, то, что позади, то, что слева, то, что справа, все это – вокруг центра, т. е. пространства, занимаемого самим субъектом. В приложении к армии эта концепция пространства проявилась в расположении частей во всех, т. е. четырех, направлениях вокруг центра, каковым являлся командир, штаб, главная боевая сила. Это, в свою очередь, соединялось со стремлением защитить со всех сторон этот центр. Вместе с тем части, расположенные вокруг центра, естественно, приобрели свои специальные функции, обусловленные их расположением относительно центра и относительно противника. Таким путем создались понятия авангарда, арьергарда, правого и левого фланга и центра. Это и есть те «формы и названия», о которых говорит Сунь-цзы. <…>

Само собой разумеется, что как пятичастное построение, так и восьмичастное представляли лишь самую общую форму построения. Обстановка боя могла вызывать и совершенно другие виды построения. И Сунь-цзы, и другие военные авторы это имеют в виду, так как все они признают, что война – это «тысяча изменений и десять тысяч превращений». Очень важно, что к описанным выше основным схемам Ли Вэй-гун, один из наиболее глубоких теоретиков военного искусства в позднейшие эпохи, относится не как к некой неподвижности, а как к чему-то движущемуся, развивающемуся. Уже было отмечено, что в пятичастной и восьмичастной схемах он видит не два раздельных, независимых друг от друга типа построения, а развитие одной и той же схемы. «Число пять было положено в основу построения, – говорит он, – четыре угловых участка оставались пустыми. Это именно и разумеют, когда говорят: “число начинается с пяти”» – так поясняет он первую схему.

«Центр оставляют пустым, и в нем размещается главнокомандующий. Он окружает себя со всех сторон частями, причем все части соединяются между собой. (Лю Инь поясняет: “Получается левая, правая, передняя и задняя стороны и четыре соединяющих их пространства, что образует восемь частей”.) Это именно и разумеют, когда говорят “заканчивается на восьми”».

Таким образом, при восьмичастном построении происходит выдвижение по четырем угловым направлениям вспомогательных частей, как это было объяснено выше. Это значит, что восьмичастное построение есть некая эволюция пятичастного. <…>

После установления понятия «подразделение» – этой, по мнению Сунь-цзы, основы управления армии, после установления понятия «построение» – этой основы боевых действий армии, Сунь-цзы переходит к бою и устанавливает, следуя тому же методу, два основных вида боя: правильный бой и маневр. «То, что делает армию при встрече с противником непобедимой, – это правильный бой и маневр», – говорит Сунь-цзы. Учение об этих двух видах боя и является центральным пунктом всей этой главы.

Что понимать под этими терминами? По-видимому, под «правильным боем» следует понимать такое сражение, которое завязывали противники, выходившие по всем правилам в бой друг против друга, выстраивавшиеся в определенном боевом порядке, или, как говорит Сорай, «выбрав определенное место и день, выставляли число солдат, как полагается по правилам». Под «маневром» Сорай понимает такие боевые действия, когда «ударяют сбоку или сзади, либо, если место тесное, выдвигаются изнутри армии, ведущей правильный бой, либо вызывают противника на сражение, либо устраивают засаду». Сорай называет маневренными частями такие части, которые, «всячески изменяясь и превращаясь, неожиданно нападают на противника» (см. Сорай, цит. соч., с. 89–90). <…>

Таким образом, по свидетельству Цзя Линя, сражение представляет сочетание обоих приемов – правильного боя и маневра; оно требует искусного взаимодействия частей, предназначенных для той или другой операции. Каковы же функции правильного боя и маневра? На это Сунь-цзы отвечает с полной определенностью: «В бою схватываются с противником правильным боем, побеждают же маневром». Чжан Юй разъясняет эту мысль: «Когда два войска встречаются, они прежде всего пускают в ход части, предназначенные для правильного боя, а потом исподволь выпускают маневренные части и либо ударяют во фланг, либо ударяют в тыл и таким образом побеждают». Ду Ю дает сходное толкование: «Противнику противопоставляют правильный строй, маневром же ударяют сбоку на его незащищенное место. Бой ведут по всем правилам, решают же победу различными приемами маневра». Итак, задача частей правильного боя – принять на себя всю основную тяжесть боя, задача маневренных частей – решить победу.

Однако Сунь-цзы не рассматривает эти оба приема боя во временной последовательности. Свои слова «схватываются с противником правильным боем, побеждают же маневром» он не предлагает понимать в том смысле, что сначала ведут правильный бой, а потом прибегают к маневрам. Эти два приема у него постоянно сменяют друг друга; полководец обращается то к одному, то к другому.

«Кончаются и снова начинаются – таковы солнце и луна; умирают и снова нарождаются – таковы времена года», – говорит он. «Солнце и луна совершают свой круговорот, заходят и опять восходят; четыре времени года сменяют друг друга – то расцветают, то опять отцветают. Точно так же взаимно сменяются правильный бой и маневр; точно так же и они смешиваются и перемешиваются, бурлят и клокочут, кончаются и начинаются, и нет у них конца», – так же образно разъясняет Чжан Юй образное выражение Сунь-цзы.

Таким образом, правильный бой и маневр постоянно чередуются, сменяют друг друга. Однако Сунь-цзы не останавливается на этом. Соответственно общему направлению своих мыслей, особенно отчетливо раскрытому в рассуждении о победе и поражении, наступлении и обороне (гл. IV), он не удовлетворяется только таким определением взаимоотношения правильного боя и маневра. Он хочет рассматривать эти два приема как элементы взаимно сопряженные, вытекающие друг из друга. Он говорит: «Правильный бой и маневр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца. Кто может их исчерпать?»

Чжан Юй разъясняет эту мысль в таких выражениях: «Маневр превращается в правильный бой, правильный бой – в маневр: изменяясь и превращаясь, они порождают друг друга. Их можно сравнить с кругом, у которого нет ни начала, ни конца. Кто может исчерпать их?»

В таком понимании взаимоотношений этих двух приемов боя Сорай особо подчеркивает одну сторону, которую отметил в «Диалогах» Ли Вэй-гуна император Тай-цзун. В парафразе Сорая мысль Тай-цзуна такова: «Слова “схватываются с противником правильным боем, а побеждают маневром” означают: если противник правильный бой с моей стороны и принимает за правильный бой, а мой маневр и принимает за маневр, я превращаю свой маневр в правильный бой, а правильный бой – в маневр и таким образом побеждаю его. Если же противник мой правильный бой принимает за маневр, а маневр за правильный бой, я сохраняю правильный бой как правильный бой, маневр – как маневр и таким образом побеждаю его». Приводя эту мысль Тай-цзуна, Сорай замечает: «При таких обстоятельствах маневр и правильный бой претерпевают различные изменения и превращения, в зависимости от момента, и заранее определить их нельзя. Если их определить заранее, противник разгадает их, а когда они изменяются и превращаются в зависимости от момента, противник разгадать их не может. Маневр превращается в правильный бой, правильный бой – в маневр, зарождается то одно, то другое, и нет этому конца. Например, когда схватываются с противником правильным боем, а побеждают маневром, то маневр при столкновении с противником превращается в правильный бой, а правильный бой – в маневр. Поэтому у Сунь-цзы и сказано: “Правильный бой и маневр взаимно порождают друг друга, и это подобно круговращению, у которого нет конца. Кто может их исчерпать?” Само собой разумеется, что если их нельзя определить заранее, каким же образом противник может их понять?» (цит. соч., с. 94–95).

Сорай неспроста вспомнил слова Тай-цзуна. Действительно, в «Диалогах» содержится, пожалуй, наиболее подробное объяснение взаимоотношения этих двух приемов боя, причем исходным пунктом, несомненно, служат те положения, которые устанавливает в этой главе Сунь-цзы. Дано это объяснение в форме беседы, напоминающей тактический разбор одной операции в войне отца Тай-цзуна – Гао-цзу (Ли Юаня) с суйским Ян-ди, известной битвы при Хои, закончившейся разгромом суйской армии, которая находилась под командованием Сун Лао-шэна, и решившей судьбу Суйской династии. Тай-цзун (Ли Ши-минь) был одним из военачальников в этом сражении. <…>

На этом, однако, не заканчиваются рассуждения Сунь-цзы об этих двух приемах боя. Уже раньше он говорил о бесконечности видоизменений боевой обстановки. Война – «тысяча изменений и десять тысяч превращений». Соответственно этому и «изменений в правильном бое и маневре всех и исчислить невозможно». Эту неисчерпаемость всевозможных изменений этих двух приемов боя, соответственно бесконечности изменений боевой обстановки, Сунь-цзы сравнивает с бесконечностью изменений цвета, тона и вкуса. Китайская гамма различает пять тонов, но «всех изменений этих тонов и слышать невозможно». Китайцы различают в спектре пять натуральных цветов – синий, красный, желтый, белый и черный, но «всех изменений этих цветов и видеть невозможно». Китайская физиология говорит о пяти вкусовых ощущениях – острого, кислого, соленого, сладкого и горького, но «всех изменений этих вкусов и ощутить невозможно». «Действий в сражении всего только два… но изменений в правильном бое и маневре всех и исчислить невозможно». <…>

Таким образом, недостаточно знать только то, что бой слагается из взаимодействия этих двух приемов; надлежит еще полностью понимать и сам характер этого взаимодействия и их сложную природу. Но тот, кто этим овладел, т. е. овладел сложной механикой боя, по словам Сунь-цзы, «тот, кто хорошо пускает в ход маневр (Сунь-цзы называет один прием, считая, что наличие второго, с ним сопряженного, подразумевается само собой. – Н. К.), безграничен, подобно небу и земле, неисчерпаем, подобно Хуанхэ и Янцзы-цзяну».

В своих рассуждениях о двух элементах боя Сунь-цзы говорит и об ударе по противнику. Он считает, что такой удар представляет столкновение «полного» с «пустым».

Понятия полноты и пустоты уже встречались в рассуждениях Сунь-цзы (например, в I главе), и всегда в одном определенном смысле: полнота – это полнота военной подготовки вообще, высокая боеспособность – это сила; пустота – это отсутствие и надлежащей подготовки, и боеспособности; это – слабость. В том образном выражении, к которому здесь прибегает Сунь-цзы, полнота своей боевой силы уподобляется твердому камню; пустота, т. е. слабость противника, уподобляется хрупкому яйцу. Сунь-цзы говорит: «Удар войска подобен тому, как если бы ударили камнем по яйцу: это есть полнота и пустота».

Комментатор Мэн-ши так поясняет это выражение: «Когда войско обучено и находится в порядке, когда строй у него точно определен, когда умеют распознавать положение противника и хорошо знают, где у него полно и где пусто, и потом двигают против него войско, это будет поистине то же, что ударить камнем по яйцу».

Это замечание Сунь-цзы сделано им не случайно. Оно – последнее звено в устанавливаемой им цепи элементов боевого порядка. Первый элемент – подразделение, или, в его понимании, единство части и числа в их своеобразном соотношении; второй элемент – построение, так же понимаемое единство формы и названия; третий элемент – такое же единство двух приемов боя, правильного боя и маневра. Но все это рассматривалось им исключительно с точки зрения боя, ибо то, что касается армии, существует только для боя. Поэтому названное им имеет в виду одно: удар по противнику, и такой удар должен быть подобен удару камнем по яйцу.

Именно эту последовательность видит в рассуждениях Сунь-цзы и Чжан Юй. Он понимает ее так: «Когда сформируют армию и соберут весь состав, прежде всего устанавливают подразделения. Когда подразделения сформированы, после этого обучают построениям. Когда построения производятся правильно, после этого отделяют части для правильного боя и для маневра. Когда эти части установлены, после этого можно видеть, где полнота и где пустота. На этом и основан порядок этих четырех элементов». <…>

Сунь-цзы на протяжении своего трактата неоднократно обращается к понятиям полноты и пустоты. Главу VI он даже целиком посвящает этим понятиям. Поэтому более подробное разъяснение их будет дано в дальнейшем; здесь же надлежит только указать на то, что и эту пару понятий Сунь-цзы, так же как и все предыдущие пары, ставит в отношения могущих переходить друг в друга противоположностей. Полнота и пустота у себя и противника – это понятия не абсолютные; полнота может превращаться в пустоту и обратно. Как говорит Тай-цзун, умелое пользование приемами правильного боя позволяет «полноту» у противника, т. е. его сильное место, превращать в слабое. В каждой «полноте» заложена потенциальная «пустота», т. е. во всем том, что составляет силу противника, заложена и его слабость.

В понимании этого и в умении практически обращать силу противника в его слабость и заключается в конечном счете секрет искусства полководца. Если он это умеет, тогда действительно его удар по противнику будет подобен удару камнем по яйцу.

Итак, выяснена сущность удара по противнику: это есть удар своей «полнотой» по его «пустоте». Далее Сунь-цзы переходит к характеристике качества самого удара. Эти качества – мощность и рассчитанность.

Сунь-цзы рисует эти два понятия образами. Чтобы дать представление о том, что он разумеет под словом «мощь», он берет пример бурного потока, который в своем стремительном течении уносит огромные камни. «То, что позволяет быстроте бурного потока нести на себе камни, есть мощь». Чтобы обрисовать понятие «рассчитанности», Сунь-цзы берет сравнение с хищной птицей. Пернатый хищник поражает свою жертву на лету. «То, что позволяет быстроте хищной птицы поразить свою жертву, есть рассчитанность удара». Чжан Юй комментирует: «Хищник, желая схватить птичку, непременно рассчитывает расстояние и внимательно следит и только потом ударяет. Поэтому он и оказывается в состоянии поразить свою жертву».

Это сравнение удара по противнику с ударом хищной птицы, по-видимому, очень хорошо передавало представление о боевом ударе. Мы встречаем такое же сравнение и в «Вэй Ляо-цзы»: «Когда все орудия армии сделаны удобными, когда в армии воспитаны воинственность и храбрость, то все это обращается на противника так, как ударяет хищная птица, как устремляются воды с гор в тысячу саженей» (гл. III, с. 9). В позднейшее время к этому же образу прибег и Ли Вэй-гун: «Когда хищная птица собирается поразить свою жертву, она устремляется вниз и подбирает крылья».

Однако Сунь-цзы не останавливается только на установлении двух качеств удара – мощности и рассчитанности; он определяет далее, каковы должны быть эти мощь и рассчитанность: «У того, кто хорошо сражается, мощь – стремительна, рассчитанность – коротка». Чжан Юй подробно развивает эту мысль: «Тот, кто хорошо сражается, сначала определяет расстояние и размеры местности, затем занимает позицию так, чтобы его части не отстояли друг от друга далеко. Свой удар он рассчитывает за 50 бу, слишком далеко – нельзя. Поэтому, когда мощь такого удара стремительна, противостоять ей трудно; когда удар рассчитан на близкое расстояние, победить легко». Итак, стремительный по мощности и короткий, рассчитанный на близкое расстояние удар – таковы требования Сунь-цзы. И опять для разъяснения своей мысли он прибегает к образному сравнению: «Мощь – это как бы натягивание лука, рассчитанность удара – это как бы спуск стрелы». Чжан Юй поясняет эти слова так: «Как это бывает при натягивании лука, мощь не должна быть ненапряженной; как это бывает при спуске стрелы, рассчитанность удара не должна иметь в виду далекое расстояние». Натянутый лук есть образ напряженного состояния. Такова должна быть стремительность. Когда спускают стрелу, значит цель уже достигнута, в нее можно попасть, т. е. она близка. Так определяется с внутренней и внешней стороны непреодолимый удар, такой удар, который разбивает противника так же, как камень яйцо.

Сунь-цзы перечислил все, что требуется от армии, ведущей бой: наличие определенных подразделений, умение принимать боевое построение, умение вести правильный бой и производить маневр. Все это, соединенное с пониманием сущности и механизма взаимодействия полноты и пустоты, с умением всегда обращать «полноту», т. е. силу, противника в его слабость, т. е. в «пустоту», обусловливает сокрушительность удара армии. Но вместе с тем эти элементы создают и внутреннюю крепость армии – невозможность для противника эту армию разбить. Сунь-цзы, как всегда, рассматривает явление с двух сторон; он охарактеризовал наступательную силу армии – мощь ее удара; он должен охарактеризовать и ее оборонительную силу – ее внутреннюю мощь.

Эту мощь Сунь-цзы характеризует следующими словами: «Пусть все смешается и перемешается и идет беспорядочная схватка, все равно прийти в расстройство не могут; пусть все клокочет и бурлит и форма смята, все равно потерпеть поражение не могут».

Первая фраза имеет в виду прочность боевого построения. Какой бы беспорядочной ни казалась происходящая схватка, солдаты, привыкшие к боевому порядку, даже при временном расстройстве рядов, всегда инстинктивно и упорно стремятся восстановить строй, и это их стремление – неуклонное и неодолимое – обусловливает восстановление боевого порядка и его поддержание. Иначе говоря, за кажущимся беспорядком скрывается внутренний порядок, в каждом явлении расстройства боевого построения скрывается тенденция к его восстановлению. Поэтому «прийти в расстройство не могут».

Вторая фраза имеет в виду устойчивость армии. Казалось бы, что вся «форма» смята, т. е. подорвана та внутренняя сила армии, которая создается ее организованностью и ее умением гибко реагировать на все «изменения и превращения» боя. Но именно это умение с необходимостью обусловливает возможность справиться с таким изменением боевой обстановки, когда все «клокочет и бурлит», когда, казалось бы, подрывается сама сила армии. Более того, именно такая ситуация – роковая для всякой иной армии – и дает возможность этой «форме» – умению справляться со всяким положением – себя проявить. И если армия обладает такой устойчивостью, «потерпеть поражение не могут». Такова оборонительная сила армии, ее внутренняя прочность и устойчивость. <…>

Такова армия, построенная на основах, изложенных Сунь-цзы. Каковы же внешние выражения этих основ, каковы признаки этой организованности и подготовленности ко всяким изменениям боевой обстановки? Сунь-цзы отвечает: порядок, храбрость и сила. Таковы три качества подобной армии. <…>

Однако Сунь-цзы, верный ходу своего мышления, и здесь отказывается рассматривать эти три признака как некие самодовлеющие величины. Он сейчас же ставит их в связь с их противоположностями – с беспорядком, трусостью и слабостью, ставит в связь для того, чтобы показать, что эти признаки, противоположные по своему характеру, по сути дела, исходят друг от друга: «Беспорядок рождается из порядка, трусость рождается из храбрости, слабость рождается из силы».

У Сорая, комментирующего эту фразу Сунь-цзы, есть одно чрезвычайно важное замечание: «Когда порядок достигает своего предела, рождается беспорядок». В этом замечании отражена та формула круговорота явлений бытия, которая была дана знаменитым трактатом Чжоу-цзы – «Изъяснением плана Великого Предела», – которая легла в основу всей сунской философии. У Чжоу-цзы сказано: «Движение достигает своего предела, и рождается покой. Покой достигает своего предела, и рождается движение». Сорай явно имеет в виду обе части формулы: если он говорит: «Порядок достигает своего предела, и рождается беспорядок», он, несомненно, предполагает и обратное: «Беспорядок достигает своею предела, и рождается порядок». Иначе говоря, устанавливается взаимоотношение этих двух явлений. <…>

Что значит эта формула Сорая – «порядок достигает своего предела, и рождается беспорядок», т. е. та формула, которую он считает равносильной словам Сунь-цзы: «беспорядок рождается из порядка»? Сорай дает такое разъяснение. Порядок может быть доведен до своего предела, до самой высшей степени. Естественно, что при этом возникает переоценка значения этого порядка: он превращается в некое абсолютное начало. Такое отношение к порядку неизбежно влечет за собой пренебрежение ко всем прочим сторонам: во всем полагаются только на порядок как таковой. Но раз появляется пренебрежение ко всему прочему, тем самым порядок оказывается под угрозой и обычно рушится, превращается в беспорядок. Так же обстоит дело с силой и слабостью. Сила, превратившаяся в единственную ценность, в некий абсолют, есть уже не сила, а слабость. То же можно сказать о храбрости и трусости (цит. соч., с. 100–101).

Цзя Линь выражает эту мысль в таких словах: «Если будешь всецело полагаться на порядок, родится беспорядок; если будешь всецело полагаться на храбрость и силу, родится трусость и слабость».

Однако связь этих противоположных качеств находит свое единство в некоем синтезе. Сунь-цзы это единство определяет так: «Порядок и беспорядок – это число; храбрость и трусость – это мощь; сила и слабость – это форма».

Со всеми этими понятиями мы уже знакомы. «Число» – это «часть и число», т. е. подразделение. «Мощь» – это внутренняя сила, потенция армии. «Форма» – это состояние армии. Подразделение есть основа боевого порядка; боевое построение невозможно без подразделения. Сунь-цзы берет понятие подразделения именно потому, что оно играет роль такой основы, и считает, что в таком подразделении заложены оба элемента – порядок и беспорядок; именно оно является носителем этих двух противоположностей, которые реализуются в процессе функционирования самих подразделений как таковых.

Подразделение со всеми основанными на нем элементами – боевым построением, двумя приемами боя, сопряженным с ним элементом «пустоты и полноты» – определяет потенцию армии, ту или иную ее внутреннюю силу, ее мощь. Но эта мощь может быть одной и другой, может выражаться в храбрости, может выражаться и в трусости, т. е. быть отрицательной. Поэтому Сунь-цзы и считает, что в мощи заложены обе противоположности – и храбрость, и трусость, которые реализуются – либо одно, либо другое – в зависимости от обстановки. «Форма» – это состояние армии, ее способность полностью соответствовать обстановке войны. Но степень этой способности определяет силу армии и ее слабость. Поэтому в «форме» заложено и то и другое. Само собой разумеется, что распад единства «подразделения» на противоположности порядка и беспорядка, распад единства «мощи» на противоположности храбрости и трусости, распад «формы» на силу и слабость происходит только тогда, когда армия, этот носитель всех этих единств, сталкивается со своей противоположностью – армией противника. Иначе говоря, степень прочности подразделений и всего боевого порядка армии, степень мощи армии, качество ее формы – все это обнаруживается в боевом столкновении, в бое, который является основной и, строго говоря, единственной функцией армии.

Сунь-цзы, как это было видно из всех предыдущих его рассуждений, рассматривает явления не только теоретически, но и практически. Каждое отвлеченное положение Сунь-цзы всегда воспринималось как правило для действий.

Эту сторону очень хорошо разрабатывают китайские комментаторы трактата. Цао-гун, Ду Му, Мэй Яо-чэнь, Ван Чжэ, Хэ Янь-си и Чжан Юй – все они, с теми или иными оттенками, считают, что Сунь-цзы своими словами «беспорядок рождается из порядка» и т. д. указывает полководцу, как надо действовать по отношению к противнику. «Война – это путь обмана», – сказал Сунь-цзы в самом начале своего трактата, и в свете этого положения и следует, по-видимому, понимать эти формы.

«Беспорядок рождается из порядка». Это значит, что следует обмануть противника, притворно показать ему, будто находишься в беспорядке. Тогда он бросится на тебя и вместо беспорядка натолкнется на порядок и будет разгромлен. Нужно обмануть противника своей кажущейся трусостью или слабостью, и когда противник, в надежде на легкую победу, нападет на тебя, он натолкнется на действительную храбрость и силу.

Чжан Юй припоминает один эпизод из китайской истории. Ханьский император Гао-цзу (Лю Бан) собирался выступить в поход против гуннов. Желая предварительно узнать, каковы силы у противника и каково общее положение у него, он заслал к ним своих соглядатаев под видом послов. Гунны сообразили, в чем дело, и решили ввести соглядатаев в заблуждение. Они нарочно скрыли от них свои хорошие части и показали только слабых воинов и истощенных коней. Послы, вернувшись домой, донесли об этом императору и единогласно утверждали, что напасть на гуннов можно. Нашелся только один советник императора, который категорически заявил, что, наоборот, нападать ни в коем случае нельзя. То, что послы увидели у гуннов одни только слабые отряды, показалось ему подозрительным, и он решил, что это хитрость, что на самом деле у них есть превосходные отряды для военных операций. Тем не менее Гао-цзу не послушался своего проницательного советника и пошел на гуннов. Его поход закончился, как известно, неудачей. Таким образом, гунны поступили по правилу Сунь-цзы: продемонстрировали свою притворную слабость и заставили неосторожного противника столкнуться со всей своей силой.

Надо помнить, однако, что поражение в таком случае отнюдь не будет обусловлено именно моим порядком, моей храбростью или силой. Сунь-цзы сказал, что моя победа находится у противника. Поэтому побеждает его не мой порядок, храбрость и сила, а его собственные беспорядок, трусость и слабость. А откуда же они появляются? Когда противник видит, будто у меня все в беспорядке, он бросается на меня, не приняв всех нужных мер; он надеется на легкую победу. Поэтому, когда он неожиданно наталкивается на полный и твердый порядок, он сразу же от одного этого приходит в замешательство и сам открывает легкую возможность себя победить. Тот же ход мыслей прилагается к обману кажущейся трусостью и слабостью. Таким образом, слова Сунь-цзы получают такой смысл: беспорядок у противника рождается из порядка у себя; трусость противника рождается из моей храбрости; слабость противника рождается из моей силы.

Эти практические указания Сунь-цзы обобщает в следующих словах: «Когда тот, кто умеет заставить противника двигаться, показывает ему свою форму, противник обязательно идет за ним». Ду Му так разъясняет эту мысль: «Если я силен, а противник слаб, следует показать ему свою слабую форму и этим заставить его двинуться и прийти. Если я слаб, а противник силен, следует показать ему сильную форму и этим заставить его двинуться и уйти: все движения противника будут послушны тебе». Иначе говоря, следует провести дело так, чтобы противник не мог предпринять никаких действий по собственной инициативе; нужно уметь фактически руководить всеми его действиями и движениями.

Демонстрация противнику своей ложной формы есть первый способ управления действиями противника. Другой способ – завлечение его какой-нибудь кажущейся или незначительной выгодой. Противник обычно поддается на эту удочку и предпринимает движение того порядка, которое желательно противоположной стороне.

«Когда противнику что-либо дают, он обязательно берет», а, заманив его выгодой, «встречают его неожиданностью».

Как нетрудно заметить, в этих своих изречениях Сунь-цзы развивает ту же мысль, которую он высказал еще в I главе. В числе своих «семи расчетов» он устанавливает такие, которые прямо повторяют сказанное здесь: «если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь», «заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его» (1,7).

В умении пользоваться различными приемами тактического искусства Сунь-цзы видит залог успеха. Но поскольку тактика есть явление не самодовлеющее, а производное, постольку секрет успеха следует искать в том, что обусловливает саму тактику: это – уровень силы армии, состояние ее мощи. «Поэтому тот, кто хорошо сражается, ищет все в мощи (своей армии. – Н. К.), а не требует всего от людей», – говорит Сунь-цзы. Здесь начинается новая мысль – о роли человека в армии. Оценка этой роли целиком подчинена той концепции, которую Сунь-цзы установил по отношению к понятию мощи армии вообще.

Что значат слова о том, что нельзя ставить победу в зависимость от людей, а нужно искать ее только в мощи? Надо думать, что Сунь-цзы хочет этим сказать, что нельзя ставить победу только в зависимость от талантливости, от выдающихся способностей своих солдат и командиров. Победу определяет общая мощь армии в том понимании, которое Сунь-цзы установил. Какое же место в этой мощи занимают люди?

На этот вопрос Сунь-цзы отвечает кратко: «(Полководец. – Н. К.) умеет выбирать людей и ставить их соответственно их мощи». Комментаторы помогают понять это краткое положение. «Полководец умеет оценивать, что может человек и чего он не может; умеет пользоваться мощью каждого человека и заставить его самого идти в бой», – говорит Сорай. Еще более отчетливо разъясняет Чжан Юй: «Правило использования людей заключается в следующем: нужно пользоваться жадностью одного, глупостью другого, умом третьего, храбростью четвертого; нужно каждого назначать соответственно его природным свойствам и не требовать от людей того, чего они не могут дать». Мысль Сунь-цзы, следовательно, ясна: мощь армии создается различными факторами, в том числе, конечно, в первую очередь – человеческим. Но нельзя ставить вопрос так, что только та армия обладает действительной мощью, которая состоит из одних только талантливых, искусных, умных, храбрых и т. д. Армия не может состоять только из одних таких людей., Поэтому и нельзя ставить победу в зависимость только от высоких личных качеств воина. Мощь армии создается тем, что люди вообще хорошо сражаются. «Полководец умеет заставлять воинов самих идти в бой», – говорит Сорай. Чем он достигает этого? На это отвечает Чжан Юй: у одного – воздействуя на его жадность, у другого – на его глупость, у третьего – на его ум, у четвертого – на его храбрость. Все эти качества – положительные и отрицательные – при оценке их с точки зрения полководца не являются ни положительными, ни отрицательными: ему интересна и важна лишь та «мощь», которую можно извлечь из каждого из этих качеств. Пусть это будет «жадность», но если жадность может породить мощь, силу, ею нужно воспользоваться. «Полководец умеет ставить людей соответственно их мощи», – говорит Сунь-цзы. От этого умения зависит и мощь армии в целом, и цель армии – победа. Поэтому в конце своих рассуждений Сунь-цзы, стремясь наиболее наглядно обрисовать значение этого умения, прибегает к своему излюбленному приему образных сравнений: «Тот, кто ставит людей соответственно их мощи, заставляет их идти в бой так же, как катят деревья и камни. Природа деревьев и камней такова, что, когда место ровное, они лежат спокойно; когда оно покатое, они приходят в движение; когда они четырехугольны, они лежат на месте; когда они круглы, они катятся».

Мэй Яо-чэнь разъясняет эти слова: «Дерево и камень – предметы тяжелые. Их легко сдвинуть, используя их собственную мощь, и трудно их передвинуть своей силой. Всю массу армии можно повести в бой ее собственной мощью, и нельзя пустить ее в ход с помощью своей силы. Это – естественный путь».

Мэй Яо-чэнь прекрасно проникает в мысль Сунь-цзы. Ведя армию, нужно действовать той мощью, которая заложена внутри ее самой, а не действовать на нее внешней силой. Передвинуть с места на место тяжелое бревно руками, пуская в ход только силу своих мускулов, трудно, а то и невозможно; но передвинуть их легко, если только использовать их собственную тяжесть; достаточно тогда только одного легкого усилия, небольшого толчка – и дерево или камень покатятся собственной тяжестью.

Следовательно, от полководца требуется только легкий толчок. В чем он заключается? Ответ на это содержится в словах Сунь-цзы о ровном и покатом месте. В разъяснении Чжан Юя это означает следующее: «Когда дерево и камень находятся на ровном месте, они лежат спокойно; когда они находятся на покатом месте, они катятся. Если они четырехугольны, они лежат на месте; если они круглы, они катятся. Это – их естественная мощь. Если вся масса армии попала в опасное положение, она ничего не боится; если идти более некуда, она держится крепко; когда ничего другого не остается, она сражается – и это тоже ее естественная мощь».

Мысль Сунь-цзы сводится, таким образом, к следующему: чтобы сдвинуть камень или бревно, нужно ровное место, на котором они лежат, сделать покатым; если дерево не круглое, нужно обрубить его ветки и сделать его легко катящимся. Так же и с армией; нужно поставить ее в такие условия, в которых она не может не сражаться, в условия неизбежности и необходимости боя, и тогда ее внутренняя мощь выявится сама собой. Сунь-цзы назвал всю главу «Мощь». Следовательно, основная тема его рассуждений, которой подчинено все прочее, именно это понятие мощи. Последняя его фраза полностью раскрывает весь замысел автора. <…>

Глава VI

Полнота и пустота

1

Сунь-цзы сказал: кто является на поле сражения первым и ждет противника, тот исполнен сил; кто потом является на поле сражения с запозданием и бросается в бой, тот уже утомлен. Поэтому тот, кто хорошо сражается, управляет противником и не дает ему управлять собой.

2

Уметь заставить противника самого прийти – это значит заманить его выгодой; уметь не дать противнику пройти – это значит сдержать его вредом. Поэтому можно утомить противника, даже исполненного сил; можно заставить голодать даже сытого; можно сдвинуть с места даже прочно засевшего.

3

Выступив туда, куда он непременно направится, самому направиться туда, где он не ожидает. Тот, кто проходит тысячу миль и при этом не утомляется, проходит местами, где нет людей.

4

Напасть и при этом наверняка взять – это значит напасть на место, где он не обороняется; оборонять и при этом наверняка удержать – это значит оборонять место, на которое он не может напасть. Поэтому у того, кто умеет нападать, противник не знает, где ему обороняться; у того, кто умеет обороняться, противник не знает, где ему нападать. Тончайшее искусство! Тончайшее искусство! – нет даже формы, чтобы его изобразить. Божественное искусство! Божественное искусство! – нет даже слов, чтобы его выразить. Поэтому он и может стать властителем судеб противника.

5

Когда идут вперед и противник не в силах воспрепятствовать – это значит, что ударяют в его пустоту; когда отступают и противник не в силах преследовать – это значит, что быстрота такова, что он не может настигнуть.

6

Поэтому, если я хочу дать бой, пусть противник и понастроит высокие редуты, нароет глубокие рвы, все равно он не сможет не вступить со мною в бой. Это потому, что я нападаю на место, которое он непременно должен спасать. Если я не хочу вступать в бой, пусть я только займу место и стану его оборонять, все равно противник не сможет вступить со мной в бой. Это потому, что я отвращаю его от того пути, куда он идет.

7

Поэтому, если я покажу противнику какую-либо форму, а сам этой формы не буду иметь, я сохраню цельность, а противник разделится на части. Сохраняя цельность, я буду составлять единицу; разделившись на части, противник будет составлять десять. Тогда я своими десятью нападу на его единицу. Нас тогда будет много, а противника мало. У того, кто умеет массой ударить на немногих, таких, кто с ним сражается, мало, и их легко победить [1].

1

Перевожу китайское «йо» русским «мало», следуя большинству комментаторов (Ду Ю, Ду Му, Хэ Янь-си, Мэй Яо-Чэнь), считающих, что это слово равно по смыслу слову «шао». При переводе получается как будто тавтология: естественно, что если я нападаю на немногих, то сражающихся со мной мало. По-видимому, это обстоятельство заставляет Чжан Юя относить это слово не к противнику, а к себе. Он говорит: «Когда с многочисленным и сильным войском ударяют на немногочисленное и слабое войско противника, затрачивать сил для победы приходится мало, а результат получается большой». Но это толкование (вполне правильное по существу) заставляет относить слово «йо» к себе, а не к противнику. Однако это грамматически невозможно, так как из конструкции ясно, что оно является сказуемым к предыдущему словосочетанию с «чжэ», под чем разумеется «тот, кто со мной сражается», т. е. противник. Сорай толкует это слово в смысле «важный пункт» у противника, пункт, имеющий для него существенное значение. Но и это толкование должно быть отвергнуто по той же грамматической причине: в таком понимании это слово не может служить сказуемым к «чжэ». Наиболее правильно, как мне кажется, толкует это слово Ду Ю, который считает, что оно охватывает смысл двух слов: «шао» и «и шэн», т. е. «мало» и «легко победить». На этом толковании я и остановился.

8

Противник не знает, где он будет сражаться. А раз он этого не знает, у него много мест, где он должен быть наготове. Если же таких мест, где он должен быть наготове, много, тех, кто со мной сражается, мало. Поэтому, если он будет наготове спереди, у него будет мало сил сзади; если он будет наготове сзади, у него будет мало сил спереди; если он будет наготове слева, у него будет мало сил справа; если он будет наготове справа, у него будет мало сил слева. Не может не быть мало сил у того, у кого нет места, где он не должен быть наготове. Мало сил у того, кто должен быть всюду наготове; много сил у того, кто вынуждает другого быть всюду наготове.

9

Поэтому, если знаешь место боя и день боя, можешь наступать и за тысячу миль. Если же не знаешь места боя, не знаешь и дня боя, не сможешь левой стороной защитить правую, не сможешь правой стороной защитить левую, не сможешь передней стороной защитить заднюю, не сможешь задней стороной защитить переднюю. Тем более это так при большом расстоянии – в несколько десятков миль, и при близком расстоянии – в несколько миль.

10

Если рассуждать так, как я, то пусть у юэсцев [2] войск и много, что это может им дать для победы [3]? Поэтому и сказано: «Победу сделать можно». Пусть войск у противника и будет много, можно не дать ему возможности вступить в бой.

2

Существует мнение, на которое ссылается Сорай, что выражение «юэжень» следует понимать не как собственное имя «юэсцы» – жители княжества Юэ, а как словосочетание «превосходить других людей». Однако все комментаторы единогласно принимают это выражение за собственное имя и видят в этом месте трактата отражение той конкретной исторической обстановки, в которой он был создан. Считают, что Сунь-цзы написал свой трактат для князя Холюй, у которого он находился на службе. Княжество У тогда состояло в войне с соседним княжеством Юэ. Поэтому в этой фразе «у» толкуется как самообозначение автора трактата, т. е. Сунь-цзы.

3

Перевожу сочетание «шэнбай» одним словом «победа», так как считаю, что это одно сложное слово, образованное, как это часто бывает, из двух противоположных понятий для обозначения третьего. Беру из этих двух слов слово «победа» потому, что в русском обычно такое положительное понятие берется в качестве обобщающего два противоположных.

11

Поэтому, оценивая противника, узнают его план с его достоинствами и его ошибками [4]; воздействовав на противника, узнают законы, управляющие его движением и покоем; показывая ему ту или иную форму, узнают место его жизни и смерти [5]; столкнувшись с ним, узнают, где у него избыток и где недостаток.

4

Перевожу выражения «дэши», «дунцзин» и «сышэн» двумя словами «достоинства и ошибки», «движение и покой», «жизнь и смерть» отчасти по стилистическим соображениям: те три фразы, в которые эти выражения входят, составляют одно целое вместе с четвертой. Там же на соответствующем месте стоит параллельное выражение «избыток и недостаток», явно состоящее из двух самостоятельных слов.

5

Чэнь Хао, Мэн-ши, Цзя Линь и Мэй Яо-чэнь понимают это место совершенно иначе. Они относят слово «форма» («син») к противнику, и, таким образом, вся фраза Сунь-цзы толкуется, говоря словами Мэй Яо-чэня, так: «Место жизни и смерти противника я вижу и узнаю по его форме». Не могу присоединиться к этому толкованию по двум соображениям. Во-первых, совершенно такое же словосочетание «синчжи» уже раз встретилось у Сунь-цзы – в главе V, в словах «когда тот, кто умеет заставить противника двинуться, показывает ему свою определенную форму, противник обязательно идет за ним». Там смысл этого словосочетания не вызывает никаких сомнений. Зачем же здесь придавать ему новое и грамматически очень натянутое значение? Во-вторых, общий контекст этого слова и в особенности этого раздела имеет в виду не пассивное состояние ведущего войну, а его активные мероприятия. Всюду речь идет о выяснении «пустого» и «полного» у противника и выяснении именно не путем наблюдения, а посредством действий: умения пользоваться «полным» и «пустым» у себя. В этом весь смысл, все содержание главы. Таким образом, уже по этому одному толкование указанных комментаторов не может быть принято.

12

Поэтому предел в придании своему войску формы – это достигнуть того, чтобы формы не было. Когда формы нет, даже глубоко проникший лазутчик не сможет что-либо подглядеть, даже мудрый не сможет о чем-либо судить. Пользуясь этой формой, он возлагает дело победы на массу, но масса этого знать не может. Все люди знают ту форму, посредством которой я победил, но не знают той формы, посредством которой я организовал победу. Поэтому победа в бою не повторяется в том же виде, она соответствует неисчерпаемости самой формы.

13

Форма у войска подобна воде: форма у воды – избегать высоты и стремиться вниз; форма у войска – избегать полноты и ударять по пустоте. Вода устанавливает свое течение в зависимости от места; войско устанавливает свою победу в зависимости от противника.

14

Поэтому у войска нет неизменной мощи, у воды нет неизменной формы. Кто умеет в зависимости от противника владеть изменениями и превращениями и одерживать победу, тот называется божеством.

15

Поэтому среди пяти элементов природы нет неизменно побеждающего; среди четырех времен года нет неизменно сохраняющего свое положение. У солнца есть краткость и продолжительность, у луны есть жизнь и смерть.

Пояснения к главе

«Я прочитал все сочинения по военному искусству, и ни одно из них не выходит за пределы „Сунь-цзы“. Во всех же 13 главах „Сунь-цзы“ нет ничего, что выходило бы за пределы учения о полноте и пустоте. Если при ведении войны понимать значение полного и пустого, не победить нельзя» – так говорит в «Диалогах» Ли Вэй-гуна Тай-цзун (с. 28). Глава VI трактата

Сунь-цзы названа «Пустота и полнота» и посвящена раскрытию этих понятий.

Эти термины уже встречались в предыдущих главах – в I и V. Они будут встречаться и далее. Сунь-цзы неоднократно обращается к ним, потому что действительно учение о полноте и пустоте, т. е. о сильных и слабых сторонах своих и противника, – основа всей его тактики.

В настоящей главе Сунь-цзы уже не говорит о полноте как о законченном состоянии боевой подготовки вообще и об общих правилах действий по отношению к противнику в условиях полноты и пустоты; такое правило, сформулированное безотносительно к различным условиям боевой обстановки, он дал в I главе: «Если у него все полно, будь наготове». Но война – это «тысяча изменений и десять тысяч превращений»; поэтому необходимо уметь каждое общее положение приноравливать к обстановке на каждый данный момент. Умение же приспосабливать общее положение основано на понимании природы силы и слабости – своей и противника и их соотношения, понимании, соединенном с искусством владения этим соотношением. Именно этому и посвящены высказывания Сунь-цзы в данной главе. Последовательность глав в трактате не случайна, в ней есть своя закономерность, она основана на внутреннем развитии самой доктрины. Поэтому не случайно глава «Пустота и полнота» идет вслед за главой «Мощь». <…>

Чжан Юй эту последовательность объясняет так:

«Глава о форме говорит о нападении и обороне; глава о мощи разъясняет понятия правильного боя и маневра. Кто умеет вести войну, сначала познает закон равенства наступления и обороны, а затем познает, что такое правильный бой и маневр; сначала познает механизм взаимных изменений правильного боя и маневра, а затем познает пустоту и полноту. Ибо правильный бой и маневр осуществляют свои функции, исходя из наступления и обороны; полнота и пустота выявляются через правильный бой и маневр. Поэтому и глава об этом следует за главой о мощи».

Эти слова Чжан Юя важны в том отношении, что в них отчетливо отражено, как понимали Сунь-цзы его читатели и последователи. Все понятия наступления и обороны, правильного боя и маневра, полноты и пустоты оказываются расположенными не в виде простого линейного ряда независимых друг от друга элементов, а в виде элементов, друг из друга вытекающих, друг с другом сопряженных, находящих свою реализацию только в столкновении друг с другом.

Итак, данная глава посвящена высшему тактическому искусству – искусству распоряжаться по своей воле «пустотой и полнотой» у себя и противника, т. е. своей и его силой и слабостью. У Сунь-цзы есть одна формула, в которой выражено общее, но исчерпывающее правило этого тактического искусства. Оно дано в первом же абзаце этой главы: «Тот, кто хорошо сражается, управляет противником и не дает ему управлять собой».

Значение этой формулы оценивается очень высоко. «Все тысячи слов и десятки тысяч фраз не выходят за пределы этой фразы», – говорит Ли Вэй-гун («Ли Вэй-гун вэньдуй», ч. II, с. 30). Чжан Юй толкует эту формулу как концентрированное выражение всего тактического искусства в целом. «Если я, – говорит он, – управляя противником, заставлю его прийти и сразиться, то его мощь всегда будет пустой; если я сам уйду и не буду сражаться, моя мощь всегда будет полной. Это есть искусство делать себя полным, а его пустым». Таким образом, эта формула Сунь-цзы является требованием всегда сохранять в своих руках всю полноту стратегической и тактической инициативы. Но это только внешняя сторона дела. Внутренняя сторона раскрывается в словах Чжан Юя. Умение распоряжаться по своему желанию действиями противника имеет, конечно, какую-то цель. Эта цель – создание условий для моей победы над ним. Создание условий для своей победы сводится к тому, чтобы всячески обессилить противника и усилить себя, или, выражаясь терминами Сунь-цзы, обратить полноту у него в пустоту, пустоту у себя – в полноту. Так, например, если пользоваться пояснениями Чжан Юя, когда заставляют противника идти на какую-нибудь невыгодную для него операцию, этим самым подрывают его силы, превращают полноту у него в пустоту и тем самым свою собственную слабость, т. е. именно то, что мешало прямо схватиться с противником, а заставило принять меры к тому, чтобы его предварительно обессилить, – превращают в силу, в полноту. Чжан Юй считает, что в словах Сунь-цзы скрыта мысль, что вообще всякое действие противника, предпринимаемое им не по собственной инициативе, вынужденно – сознавал ли бы он это сам или не сознавал, – не может быть выгодно для него; оно неминуемо приводит к его ослаблению, а следовательно, к соответствующему усилению себя. Так что в конечном счете тактика «полноты и пустоты» сводится к тому, чтобы заставлять противника предпринимать вынужденные действия. В дальнейших рассуждениях Сунь-цзы указывает конкретные способы, которыми этого можно достичь.

Первое, чего требует Сунь-цзы от полководца, – это умение всегда предупреждать действия противника, действовать быстрее, чем он. <…> Таким образом, Сунь-цзы повторяет – только на иной основе – общее правило, которое он преподал в I главе: «Если его силы свежи, утоми его».

В такой постановке вопроса положение Сунь-цзы получает широкий и общий смысл: требование первому являться на поле сражения имеет в виду создание такой ситуации, при которой можно обеспечить себе положение хозяина всей боевой обстановки: это есть требование всегда предупреждать действия противника и тем самым сохранять в своих руках всю полноту инициативы, другими словами, быть всегда «хозяином» войны.

Предупреждение всех действий противника, обеспечение себе положения хозяина войны уже само по себе создает известную «полноту» у себя и «пустоту» у противника. Вместе с тем такое положение является предварительным условием для того, чтобы в дальнейшем руководить действиями противника, подчинять его действия своей воле и тем самым осуществлять закон «обращения его полноты в пустоту, пустоты у себя в полноту». Сунь-цзы указывает четыре тактических приема, которыми это достигается: завлечение противника, ложное наступление, удар в чувствительное место, создание угрозы.

Завлечь противника, по мысли Сунь-цзы, значит заставить его продвинуться в желательном для меня направлении и, наоборот, помешать его продвижению в нежелательном для меня направлении. Орудием первого маневра является призрачно-ложная или временная выгода, на которую заманивают противника; орудием второго маневра – вред, препятствия, которые создаются на пути противника с целью помешать ему двинуться туда, куда мне нежелательно. «Уметь заставить противника самого прийти – это значит заманить его выгодой; уметь не дать противнику пройти – это значит сдержать его вредом», – говорит Сунь-цзы. О могуществе этих двух орудий говорит Ли Цю-ань: «Если манить противника выгодой, он придет издалека. Если нанести ему вред в его чувствительном месте, противник непременно бросит меня и начнет сам укрепляться». Таким образом, путем такой двойной операции можно заставить противника направиться туда, куда это мне желательно.

Сунь-цзы считает, что такие действия могут дать большие результаты. Умело управляя противником, «можно утомить противника, даже исполненного сил; можно заставить голодать даже сытого; можно сдвинуть с места даже прочно засевшего».

Китайские стратеги, по-видимому, придавали большое значение утомлению противника. Это видно из того, что как Сунь-цзы, так и другие военные писатели постоянно говорят об этом; это подтверждается и частыми упоминаниями об этом у историков. Так, например, в период Чжаньго уский полководец У Цзы-сюй (конец VI – начало V в. до н. э.), воюя с царством Чу, прибег к такой тактике: когда противник начинал наступать, он немедленно отходил; когда противник отходил обратно, он немедленно подвигал свои войска; когда противник обнаруживал намерение ударить на него с юга, он сейчас же предпринимал удар на него с севера; когда же противник направлялся к северу, он немедленно создавал ему угрозу на юге. Таким способом он в течение года заставил царство Чу семь раз посылать армию и передвигать ее в разных направлениях и полностью измотал своего противника.

Равным образом очень важно заставить противника голодать. Сорай говорит, что это достигается главным образом тем, что отбивают у противника обозы, сжигают его запасы, уничтожают посевы и т. д. (Сорай, цит. соч., с. 113). Но хроника китайских войн передает и другие способы заставить противника голодать. Так, например, в конце Суйской эпохи (начало VII в.), во время происходивших тогда междоусобных войн, один из предводителей восставшей стороны, Ли Ми, заперся в укрепленном городе Лиянчэне. Суйский император Ян-ди послал против него своего любимца – Юйвэнь Хуа-цзи. Ли Ми знал, что это полководец весьма недалекий, кроме того, знал, что у него мало провианта. Поэтому он пустился на хитрость: предложил своему противнику мир. Хуа-цзи пришел в восторг от такой быстрой победы и тотчас же распорядился раздать солдатам весь запас продовольствия. Разумеется, в лагере пошел пир горой и все было быстро уничтожено. Тогда Ли Ми ударил на голодную армию противника и заставил ее отступить.

Заставить противника предпринять передвижение в том направлении, в котором это выгодно мне, можно приемом ложного наступления. Сунь-цзы так его формулирует: «Выступив туда, куда он непременно направится, самому направиться туда, где он не ожидает».

Нужно предпринять ложное наступление на действительно важный и опасный для противника пункт. Тогда он сосредоточит все свое внимание и силы на этом пункте и дорога для подлинного наступления будет открыта.

Именно о том, что в таком случае дорога для наступления будет открыта, по-видимому, и говорит следующая фраза Сунь-цзы: «Тот, кто проходит тысячу миль и при этом не утомляется, проходит местами, где нет людей».

Эта фраза может пониматься прежде всего буквально. <…>

Но комментатор Чэнь Хао понимает эти слова в иносказательном смысле:

«Пустота, о которой здесь говорится, не есть только незащищенность противника. Когда у противника защищенность слабая, оборона нестойкая, когда полководец у него слаб, а армия дезорганизована, когда у него провианта мало, когда его положение изолированное, а я предстану пред ним с организованной армией, – он обязательно увидит положение и сам развалится. Это и будет значить, что я не утомился и не столкнулся с трудностями, как будто прошел по безлюдной местности».

Отвлечение сил противника в ложном направлении есть превращение его полноты в пустоту. Его сила, направленная не туда, куда нужно, превращается в слабость. С другой стороны, то место, которое у него было «полно», которое он защищал, стало «пустым», беззащитным. Поэтому удар по такому месту есть удар «полным» по «пустому», «камнем по яйцу», как говорит Сунь-цзы в V главе. Ввиду этого можно толковать эти слова Сунь-цзы и в том смысле, что ими он хочет образно выразить легкость, с которой достигается победа при подобном маневре ложного и действительного наступления.

Сунь-цзы широко развивает эту мысль. «Напасть и при этом наверняка взять – это значит напасть на место, где он не обороняется», – говорит он. Ду Му рисует, как это достигается: «Создают угрозу противнику на востоке, а ударяют на западе, отвлекают его к передней стороне, а атакуют сзади». Ду Му, следовательно, считает, что слова Сунь-цзы имеют в виду отвлечение внимания и сил противника к месту ложного удара, вследствие чего оказывается открытым то место, на которое направляется действительный удар. Другими словами, это есть развитие предыдущей мысли Сунь-цзы: «Выступив туда, куда он непременно направится, самому направиться туда, где он не ожидает». Ван Чжэ дает несколько иное толкование: «Нападают на пустоту у него». Речь идет о тех случаях, когда полководец у противника не способен, войско не обучено, укрепления непрочны, помощь не приходит, провианта не хватает, «сердца не едины». Ван Чжэ, следовательно, имеет в виду такие «пустые», т. е. слабые, места у противника, которые у него имеются независимо от меня. <…>

«Оборонять и при этом наверняка удержать – это значит оборонять место, на которое он не может напасть», – продолжает Сунь-цзы. <…>

Ду Му толкует слова Сунь-цзы в том смысле, что он требует от полководца оборонять и те места, на которые противник не нападает. Ван Чжэ считает, что речь идет о полноте обороны вообще: «обороняться с помощью полноты у себя». «Речь идет о тех случаях, когда полководец способен, солдаты хорошо обучены, укрепления прочны, боевая подготовка строгая, помощь пришла вовремя, провианта хватает, сердца едины». Чжан Юй толкует эти слова Сунь-цзы со своей точки зрения: «Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубины преисподней, – снова вспоминает он слова Сунь-цзы, – и не дает противнику возможности проникнуть в свои намерения. Таким образом, на то, что я защищаю, противник не нападает». <…>

Его слова «нападать и при этом наверняка взять – это значит напасть на место, где он не обороняется, обороняться и при этом наверняка удержать – это значит оборонять место, на которое он не может напасть» – эти слова получают особый смысл, если их сопоставить с центральной мыслью всего этого раздела – мыслью о том, что необходимо всегда быть «хозяином» на войне, а не «гостем», всегда управлять действиями противника, а не позволять ему управлять своими действиями. Но что такое оборона в том случае, когда противник нападает? Это – мое действие, к которому меня вынудил противник. Значит, не я управляю им, а он управляет мной. Что значит нападать на то место, которое противник укрепил и обороняет? Это значит предпринимать действие, вызванное противником; в обоих случаях «хозяином» буду не я, а он. В такой обстановке победа не может быть обеспечена наверняка; скорее наоборот, противник, создавший мощную оборону и спровоцировавший мое нападение, может меня разбить; вынужденно обороняясь от противника, я всегда рискую потерпеть поражение. Поэтому Сунь-цзы и советует нападать на то место, где противник не обороняется, т. е. самому выбрать место нападения соответственно своим целям, планам и возможностям; таким образом можно «напасть и при этом наверняка взять». Равным образом следует оборонять такое место, на которое противник не нападает, т. е. самому выбрать место обороны и тем самым, создав мощную позицию в другом направлении, освободить от опасности то место, на которое противник нападает. Всегда и везде следует стремиться к тому, чтобы соблюдать правило: «управляй противником и не давай ему управлять собой». «Поэтому, – продолжает Сунь-цзы, – у того, кто умеет нападать, противник не знает, где ему обороняться; у того, кто умеет обороняться, противник не знает, где ему нападать». Эти слова как бы резюмируют все сказанное выше. <…>

«Тончайшее искусство! Тончайшее искусство! – нет даже формы, чтобы его изобразить. Божественное искусство! Божественное искусство! – нет даже слов, чтобы его выразить» – так характеризует Сунь-цзы искусство управлять действиями противника. А как же он говорит о полководце, который этим искусством владеет? «Поэтому он и может стать властителем судеб противника».

Требование управлять всеми действиями противника – положение общее не только для этого раздела, но и вообще для всей главы. В данном же разделе особо подчеркивается принцип неожиданности. Действуя всегда неожиданно для противника, тем самым можно всегда сохранить за собою положение «хозяина». «Выступив туда, куда он непременно направится, самому направиться туда, где он не ожидает», – сказал выше Сунь-цзы.

Об этой неожиданности он и говорит в последних словах этого раздела: «Когда идут вперед и противник не в силах воспрепятствовать – это значит, что ударяют в его пустоту». Эти слова имеют тот смысл, что, если наступление развертывается совершенно неожиданно для противника, инициатива вырывается из его рук, он неминуемо переходит к вынужденной обороне, сама же неожиданность наступления неминуемо обусловливает неподготовленность противника, «пустоту», по которой делается удар со стороны наступающего. «Когда отступают и противник не в силах преследовать – это значит, что быстрота такова, что он не может настигнуть». Эти слова не означают, как это кажется с первого взгляда, такую быстроту отступления, при которой противник не может догнать отступающего. Слово «быстрота» у него употреблено в смысле быстроты решения отступить. Как только полководец видит, что для победы нужно отступить, он это делает немедленно. Эта же внезапность, с какой нападающий отказывается от нападения и переходит к отступлению, тем самым делает его отступление неожиданным для противника и озадачивает последнего. Озадаченный и смущенный, противник уже не в состоянии догнать отступающего, и не потому, что у него солдаты ходят медленнее, чем у отступающего, а потому, что его преследование ведется нерешительно и со всеми мерами предосторожности; быстрота и неожиданность отступления вселяют мысль о таящейся здесь военной хитрости – западне, ловушке и т. д.

Третий прием управления действиями противника состоит в ударе в чувствительное, особо важное для него место. Сунь-цзы рассматривает этот пример как маневр, вынуждающий противника принять бой независимо от того, желательно ему это или нет. Вынудить же к этому можно только ударом в важное и опасное для него место. «Если я хочу дать бой, пусть противник и понастроит высокие редуты, нароет глубокие рвы, все равно он не сможет не вступить со мною в бой. Это потому, что я нападаю на место, которое он непременно должен спасать». Цао-гун поясняет, какие это могут быть места: «Отрезают противнику путь для подвоза провианта, занимают дорогу для его движения назад, нападают на его государя». <…>

Четвертый прием, указываемый Сунь-цзы, – создание стратегической угрозы. Этим способом можно заставить противника отказаться от ранее намеченного им движения. Сунь-цзы так выражает это правило: «Если я не хочу вступать в бой, пусть я только займу место и стану его оборонять, все равно противник не сможет вступить со мною в бой. Это потому, что я отвращаю его от того пути, куда он идет».

Обстановка, следовательно, такова: для меня почему-то невыгодно в данной обстановке вступать в бой, противник же, наоборот, к этому стремится. Надо сделать так, чтобы он не мог вступить со мной в бой. Это можно сделать, не прибегая к сражению: достаточно занять определенную позицию, и он уже не сможет вступить в бой. Какова же должна быть эта позиция? Именно такая, которая может отвратить противника от предпринимаемого наступательного движения. <…>

Каким же образом можно смутить противника, сделать его нерешительным? Ду Му ссылается на один эпизод из истории китайских войн, который может служить примером этого приема. Во времена Троецарствия Чжао Юнь, воюя с вэйским У-ди (Цао-гуном), случайно вместе с несколькими десятками всадников натолкнулся на большие силы У-ди. Отступив к своему лагерю, он приказал открыть ворота, спустить знамена и сохранять полную тишину и неподвижность. У-ди, преследовавший отступающих, подошел к лагерю и, увидя такую неожиданную картину, решил, что противник подстроил какую-то хитрость; по его мнению, противник хотел, заманив его видимой полной беззащитностью, заставить его предпринять нападение, а сам где-нибудь устроил засаду. Исходя из этого, У-ди не решился напасть на лагерь и отвел свои войска.

Таковы четыре приема, умелое применение которых дает возможность распоряжаться по своему усмотрению движениями и действиями противника. Это – второе требование общей стратегии и тактики Сунь-цзы. Третье требование – умение всегда сохранять численное превосходство над противником во время боя. <…>

Чтобы это условие осуществить, нужно, как рекомендует Сунь-цзы, разделить силы противника на части и бить каждую часть отдельно. Тогда, будучи численно слабее противника в целом, можно быть сильнее каждой его части. Нужно, чтобы я сохранял цельность, а противник был разделен на части. «Сохраняя цельность, я буду составлять единицу; разделившись на части, противник будет составлять десять. Тогда я своими десятью нападу на его единицу».

Речь идет, следовательно, об обстановке, при которой силы обеих сторон равны. <…>

Необходимо, однако, указать, как именно можно достигнуть того, чтобы противник разделился на части. Сунь-цзы, пользуясь своим выше объясненным понятием «формы», дает такое указание: «Если я покажу противнику какую-либо форму, а сам этой формы не буду иметь, я сохраню цельность, а противник разделится на части». <…>

Понятие «формы», о которой говорит Сунь-цзы, есть понятие всеобъемлющее, охватывающее все потенции и действия армии. Поэтому гораздо лучше передает общий характер формулы Сунь-цзы комментатор Хуан Сянь-чэнь, который говорит о «показе противнику своей полноты и пустоты», т. е. о введении его в заблуждение относительно моих сильных и слабых сторон. Задача состоит в том, чтобы скрыть от противника свое подлинное состояние, свои сильные и слабые стороны, сделать свое истинное состояние неизвестным противнику. Достичь же этого можно, демонстрируя противнику то, чего на деле нет. Вследствие этого противник будет совершенно дезориентирован, станет направлять свое внимание на те якобы слабые и сильные пункты, которые ему ложно показываются, и неизбежно раздробит свои силы. Таким образом, можно всегда добиться численного превосходства над противником.

«Противник не знает, где он будет сражаться. А раз он этого не знает, у него много мест, где он должен быть наготове. Если же таких мест, где он должен быть наготове, много, тех, кто со мной сражается, мало», – объясняет Сунь-цзы. Чжан Юй, со своей стороны, говорит еще более подробно: «Противник не знает, откуда выступят мои боевые колесницы, откуда появится моя конница, откуда подойдет моя пехота. Поэтому он разделит свои силы и будет готовиться в разных местах. В конце концов его силы раздробятся и станут слабыми, его мощь распадется и будет подорвана. Благодаря этому в том месте, где я с ним встречусь в бою, у меня будет много силы против его изолированного войска».

Таким образом, полководец, поставленный в необходимость разделить свои силы, всюду окажется малочисленнее своего противника. «Если он будет наготове впереди, у него будет мало сил сзади; если он будет наготове сзади, у него будет мало сил впереди; если он будет наготове слева, у него будет мало сил справа; если он будет наготове справа, у него будет мало сил слева. Не может не быть мало сил у того, у кого нет места, где он не должен быть наготове, – поясняет Сунь-цзы положение, в котором оказывается такой полководец, и резюмирует: – Мало сил у того, кто должен быть всюду наготове; много сил у того, кто вынуждает другого быть всюду наготове». <…>

Одна фраза Сунь-цзы может считаться резюмирующей весь ход его рассуждений в этом разделе. Он говорит: «У того, кто умеет массой ударить на немногих, таких, кто с ним сражается, мало, и их легко победить».

Следующее требование, обращенное к тактическому искусству полководца, сводится к умению всегда точно выбрать время и место сражения. «Если знаешь место боя и день боя, можешь наступать и за тысячу миль», – говорит Сунь-цзы. <…>

Нетрудно заметить, что в этом требовании Сунь-цзы центр тяжести лежит не на знании места и времени боя как таковом. Чжан Юй и все комментаторы добавляют к этому слову «заранее»; нужно знать это наперед. Но суть дела не в этом совершенно правильном дополнений. Главное в том, о чем Чжан Юй, понявший это место лучше прочих комментаторов, сказал словами: «Нужно уметь заставить противника прийти согласно моему предположению и вступить со мной в бой». Слова Сунь-цзы «знать наперед время и место боя» означают: «знать, что противник не сможет уклониться от боя в тот день и в том месте, которые мне желательны и выгодны». Иначе говоря, здесь отражено основное положение тактического искусства, проповедуемого Сунь-цзы: следует управлять действиями противника и не позволять ему управлять моими действиями. Заставить противника принять бой в день и в месте, выбранном мной, это и будет управлять его действиями. <…>

Следующее требование стратегии и тактики – хорошо знать противника. Сунь-цзы считает, что надлежит хорошо изучить: 1) достоинства и ошибки в оперативных планах противника; 2) законы, управляющие его действиями; 3) его «жизненное место»; 4) его состояние: «в чем у него недостаток, в чем избыток». Сунь-цзы указывает и те способы, какими это знание достигается. Достоинства и ошибки оперативного плана противника можно определить всесторонней оценкой его. Законы, управляющие его действиями, можно понять, воздействовав на него. Место его жизни и смерти можно определить, обманно «показав ему свою форму». Его сильные и слабые места можно узнать, соприкоснувшись с ним. <…>

Понять закон действия противника, т. е. то, чем руководствуется противник в своих поступках, можно, «воздействовав на негр», говорит Сунь-цзы. Что это значит?

В трактате У-цзы есть такое место: «Князь У спросил: предположим, что обе стороны стоят друг против друга и я не знаю полководца противника, но хочу его узнать. Как это можно сделать?

У-цзы ответил: надо взять кого-нибудь из низших по чину, но храброго командира, дать ему легкий отборный отряд и поручить ему испытать этого полководца. Только пусть он постарается потом убежать, а не пытается добиться чего-нибудь. Пусть он наблюдает, как будет действовать противник. Если тот будет двигаться размеренно и все управление у него будет организованно, если он, преследуя бегущих наших, станет делать вид, будто он не может догнать; или если он, видя перед собой какую-нибудь выгоду, станет делать вид, будто не понимает ее, такого полководца можно назвать умным. Вступать с ним в бой не следует. Если же его войско шумливо, знамена в беспорядке; если его солдаты идут каждый сам по себе, останавливаются тоже каждый сам по себе; если построены они то продольными шеренгами, то поперечными; если, преследуя бегущих наших, он станет бояться только того, как бы не упустить; если, видя выгоду, он станет страшиться только того, как бы не потерять ее, это будет глупый полководец. Пусть у него будет и много войск, захватить его можно» («У-цзы», IV, 5).

Это место трактата У-цзы может служить наилучшим комментарием к вышеприведенным словам Сунь-цзы. <…>

«Показать противнику свою форму» в устах Сунь-цзы всегда имеет один смысл: показать противнику свою ложную форму и тем самым ввести его в заблуждение относительно состояния своих сил, своих действительных намерений. «“Показать форму” – это значит показать противнику, будто я силен или слаб, будто у меня много войска или мало, будто я разделяю свои силы на части или соединяю их, будто собираюсь действовать на востоке или на западе, будто меня можно разбить, ударив на меня в таком-то месте или в таком-то месте», – поясняет эту мысль Сунь-цзы Сорай (цит. соч., с. 134). Обобщая различные конкретные высказывания по этому вопросу, можно сказать, что под показом ложной формы у Сунь-цзы всегда подразумевается ложный показ своей «пустоты» там, где у меня как раз «полнота», и наоборот. Ложный показ своей формы имеет своей первой конкретной целью отвлечение внимания противника от своих слабых, уязвимых пунктов и направление его как раз на те пункты, где я силен. Однако в данном случае Сунь-цзы имеет в виду не это. Если демонстрировать противнику свою ложную форму, он неизбежно будет как-то реагировать на это, и по его реакции можно увидеть, где у него «место жизни», т. е. неуязвимый пункт, и где «место смерти», т. е. самое уязвимое место. <…>

После указания, как определять место жизни и смерти противника, Сунь-цзы переходит к указанию, как узнавать, «где у него избыток и где недостаток». Что понимать под словами «избыток и недостаток»? Эти два термина встречались уже раньше, в главе IV, во фразе: «Когда обороняются, значит есть в чем-то недостаток; когда нападают, значит есть все в избытке» (IV, 2). Согласно общему ходу рассуждений Сунь-цзы в той главе, эти понятия имели двойной смысл в соответствии с противоречивым развитием военной ситуации. Я обороняюсь потому, что мне чего-то не хватает, т. е. я в каком-то отношении слаб, но эта моя слабость есть понятие не абсолютное, а относительное: я слаб потому, что для нападения мне не хватает слабости противника; надо, чтобы у него чего-то не хватало. Я наступаю потому, что у меня всего в избытке, т. е. я силен; но эта моя сила относительная: я силен потому, что у противника в избытке то, что дает мне возможность быть сильным. Это толкование можно вполне применить и к данной фразе Сунь-цзы: «столкнувшись с ним, узнают, где у него избыток и где недостаток». Речь идет прежде всего о сильных и слабых местах противника как таковых и одновременно о тех его сторонах, которые обусловливают и мою силу и слабость. <…>

На этом заканчивается этот раздел настоящей главы, указывающий, как следует узнавать противника. Четыре средства для этого, приводимые Сунь-цзы, имеют каждое свою собственную цель и в то же время находятся в связи друг с другом. Оценка возможных оперативных планов противника имеет целью установить сильные и слабые стороны его стратегии и тактики; его действия сразу обнаружат это. Тактический маневр, предпринятый с целью вынудить противника к какому-нибудь действию, дает возможность, наблюдая эти действия, установить, чем он руководствуется в своих действиях. Различного рода ложными демонстрациями, соединенными с наблюдением над тем, как он на них реагирует, открывают его неуязвимые и уязвимые места. Разведка боем обнаруживает, где противник силен, где он слаб, и в то же время дает возможность установить, в чем моя собственная слабость и сила. Таким образом, каждый из этих четырех способов открывает новую сторону противника; все они восполняют друг друга и создают возможность полного знания противника и в то же время себя самого. А «если знаешь его и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет», – говорит Сунь-цзы (III, 9).

В последнем разделе главы Сунь-цзы предъявляет полководцу высшее требование – наиболее трудное и в то же время охватывающее все прочие требования. Формулирует он его так: «Предел в придании своему войску формы – это достигнуть того, чтобы формы не было».

Мы уже встречались выше с понятием «формы», этим специфическим термином стратегического учения Сунь-цзы. «Форма» – это то состояние армии, в котором находит свое выражение вся сложная природа борьбы; это то состояние армии в каждый данный момент, которое является в точности соответствующим этому моменту. Естественно, что «форма» является высшим достижением организованности армии, ее боеспособности, ее приспособленности ко всем изменениям боевой обстановки. И вместе с тем высшее в этой форме есть отсутствие формы. Так утверждает Сунь-цзы.

Эти его слова можно, конечно, понимать очень просто: нужно эту форму, т. е. состояние своей армии, скрывать от противника, нужно, чтобы он ничего не знал ни о степени организованности, ни об уровне боеспособности, ни о принятых мероприятиях. <…>

Но Сунь-цзы говорит: «Когда формы нет… даже мудрец не сможет о чем-либо судить». Следовательно, речь идет не о простом скрывании формы, хотя бы и самом тщательном. Дело не в скрывании, а в уничтожении формы. Сунь-цзы своими словами говорит то, что хочет сказать: «Предел в придании своему войску формы – это достигнуть того, чтобы формы не было». Нужно понимать эти слова так, как они сказаны. <…>

Ду Му говорит: «Когда формы нет, то пусть тут и будет лазутчик, пусть он глубоко проникнет ко мне и наблюдает за мной, все равно он не сможет узнать, где у меня полно и где пусто; мои сила и слабость не имеют внешнего выражения, так что пусть здесь и будет умный человек, все равно он не сможет меня понять».

Все это создает наилучшие условия для победы. Противник может отнестись к этому отсутствию формы двояко: он либо сочтет, что эта форма непроницаема, и тогда его действия будут парализованы, либо примет такое отсутствие формы за действительное отсутствие ее, т. е. за дезорганизованность, плохую боеспособность, и тогда предпримет ряд неправильных действий.

Всегда следует помнить, что каждое положение Сунь-цзы есть не отвлеченное правило, а руководство к действию. Поэтому и формула «присутствие формы – отсутствие формы» не есть механическое превращение одной противоположности в другую. Этим процессом руководит воля полководца, понимающего внутреннюю природу «формы»; тогда эта «форма» превращается в его руках в грозное оружие, дающее ему победу.

Но эту победу он осуществляет не сам непосредственно, ее осуществляет руководимая им армия. Поэтому Сунь-цзы и говорит: «Пользуясь этой формой, он (полководец. – Н. К.) возлагает дело победы на массу (т. е. армию. – Н. К.)». Побеждает не вождь непосредственно, а руководимая вождем армия. В приложении к армии, о которой тут идет речь, эти слова означают, что побеждает не полководец непосредственно, а армия, руководимая полководцем. Но Сунь-цзы считает, что масса не может знать этого, т. е. тайны этого руководства. «Все люди знают ту форму, посредством которой я победил, но не знают той формы, посредством которой я организовал победу», – говорит Сунь-цзы. Массы, т. е. армия, пребывают в сфере «формы»; армия есть сама носительница формы, вождь же ею управляет. Но необходимо повторить еще раз: война есть «тысяча изменений и десять тысяч превращений». Поэтому нет и не может быть повторяющихся операций; обстановка непрерывно меняется. «Поэтому победа в бою не повторяется в том же виде, она соответствует неисчерпаемости самой формы», – утверждает Сунь-цзы. Победа одними и теми же средствами вторично достигнута быть не может; она находит каждый раз новые пути соответственно «форме».

Есть, однако, условие, являющееся общим для всех бесконечно разнообразных способов решения победы. Сунь-цзы находит в природе формы, во всем процессе ее изменений один общий принцип, служащий в то же время руководством к действию. Этот принцип – «пустота и полнота»; это руководство – удар полным у себя по пустому у противника. Способы решения победы могут быть самыми различными, но содержание всех этих способов – одно: удар полным у себя по пустому у противника. Неизменность этого принципа Сунь-цзы сравнивает с одним постоянным свойством воды: вода всегда стремится вниз, для воды это свойство всегда остается неизменным. «Форма у войска подобна воде: форма у воды – избегать высоты и стремиться вниз; форма у войска – избегать полноты и ударять по пустоте».

Но Сунь-цзы остерегается, как бы его не поняли так, что он снова вводит какой-то абсолютный принцип. Поэтому он сейчас же разъясняет: «Вода устанавливает свое течение в зависимости от места; войско устанавливает свою свободу в зависимости от противника». Эти слова означают, что удар «полным у себя по пустому у противника» остается неизменным содержанием всякого способа решения победы, но сам способ этого удара определяется каждый раз обстановкой на данный момент и решается характером взаимоотношений с противником. «Поэтому у войска нет неизменной мощи, у воды нет неизменной формы», – продолжает Сунь-цзы. Мощь армии – это, как мы видели, ее внутренняя потенция, создавшаяся в результате взаимодействия всех элементов армии – организованности, боеспособности и т. д. Но эта потенция не может быть всегда неизменной; она зависит и от себя, и от противника, а главное, от характера взаимоотношений меня и противника. Таким образом, искусство руководить армией, тактика «полноты и пустоты», представляется делом настолько сложным и глубоким, что Сунь-цзы называет полководца, который этим владеет, «богом». «Кто умеет, в зависимости от противника, владеть изменениями и превращениями и одерживать победу, тот называется божеством».

Согласно натурфилософским воззрениям, отразившимся в «И-цзине» и господствовавшим в Китае во времена Сунь-цзы, все бытие природы, вся жизнь ее считается построенной на диалектике противоположностей – в духе стихийного круговорота явлений. Эти противоположности условно именуются Инь и Ян – «тьма» и «свет», поскольку эти два явления представляют наиболее наглядные противоположности, доступные наблюдению человека, и притом противоположности космического порядка. Этот круговорот находит свое конкретное выражение в круговороте основных элементов природы. Таких элементов насчитывается пять: вода, огонь, дерево, металл, земля. Эти пять элементов развиваются и переходят друг в друга, и все предметы и явления внешнего мира рождаются в этом процессе. Движение же этих элементов рисуется в форме «преодоления» одним другого: дерево преодолевает землю, земля преодолевает воду, вода преодолевает огонь, огонь преодолевает металл, металл преодолевает дерево. Иначе говоря, дерево рождается из земли, земля рождается из воды и т. д.

Это преодоление распространяется на все пять элементов: каждый элемент преодолевает какой-нибудь другой, но вместе с тем и сам преодолевается каким-нибудь другим. Поэтому в каждом «преодолении» есть и свое «подчинение». «Поэтому, – говорит Сунь-цзы, – среди пяти элементов природы нет неизменно побеждающего; среди четырех времен года нет неизменно сохраняющего свое положение. У солнца есть краткость и продолжительность, у луны есть жизнь и смерть».

Зачем Сунь-цзы об этом всем говорит? Только затем, чтобы сказать, что законы войны являются отражением в своей сфере общих законов природы и жизни. Учение о полноте и пустоте, о том, что в каждой полноте есть пустота и наоборот; учение о том, что каждая полнота обращается в пустоту и наоборот; словом, учение о соотношении этих двух основ всей стратегии и тактики открывает ту же картину, что и учение о природе и жизни. А это значит, что для Сунь-цзы искусство борьбы на войне подчиняется общим законам жизненной борьбы, в конечном счете – жизни.

Глава VII

Борьба на войне

1

Сунь-цзы сказал: вот правило ведения войны: полководец, получив повеление от государя, формирует армию, собирает войска [1] и, войдя в соприкосновение с противником [2], занимает позицию. Нет ничего труднее, чем борьба на войне.

1

Можно было бы при переводе переставить местами словосочетания «хэ цзюнь» и «сюй чжун», т. е. сказать не «формирует армию и собирает войска», а «собирает войска и формирует армию». Мэй Яо-чэнь именно так и толкует эти два словосочетания. Чжан Юй выражение «сюй чжун» понимает в смысле «собирает войско и придает ему боевой порядок». Это толкование было бы вполне приемлемым, если бы Чжан Юй раскрывал так содержание выражения «сюй чжун», но он на деле не раскрывает его, а повторяет его буквально, т. е. дает те же слова «собирает войско» и к этому присоединяет совершенно новое словосочетание – «придает ему боевой порядок». Реально это верно, но в тексте этого нет. Также очень искусственно толкование Ван Чжэ, который считает, что выражение «формирование армии» касается формирования обычного состава «трех армий», т. е. 37 500 человек, «собирание же войска» указывает на сбор двойного состава, т. е. 75 000 человек.

2

Слово «хэ» толкуется как «цзюнь мынь», т. е. «лагерные ворота», которые так и назывались «хэ мынь». Наименование «ворота мира», которое придано лагерным воротам, иногда предлагают понимать как указание на мир и согласие, царящие или долженствующие царить в лагере между командирами и солдатами (Сорай, цит. соч., с. 141). Вряд ли это так. Гораздо естественнее, как мне кажется, видеть в этом названии проявление табу, накладываемой в известных случаях на некоторые слова, так что нередко что-либо называется своею противоположностью, как, например, «жизнь» вместо «смерть», «порядок» вместо «беспорядок» и т. п. Поэтому «ворота мира» по существу означают «ворота войны».

2

Трудное в борьбе на войне – это превратить путь обходный в прямой, превратить бедствие в выгоду. Поэтому тот, кто, предпринимая движение по такому обходному пути, отвлекает противника выгодой и, выступив позже него, приходит раньше него, тот понимает тактику обходного движения.

3

Поэтому борьба на войне приводит к выгоде, борьба на войне приводит и к опасности. Если бороться за выгоду, подняв всю армию, цели не достигнуть; если бороться за выгоду, бросив армию, будет потерян обоз.

4

Поэтому, когда борются за выгоду за сто миль, мчась, сняв вооружение, не отдыхая ни днем, ни ночью, удваивая маршруты и соединяя переходы, тогда теряют пленными командующих всеми тремя армиями; выносливые идут вперед, слабые отстают, и из всего войска доходит одна десятая. Когда борются за выгоду за пятьдесят миль, попадает в тяжелое положение командующий передовой армией, и из всего войска доходит половина. Когда борются за выгоду за тридцать миль, доходят две трети.

5

Если у армии нет обоза, она гибнет; если нет провианта, она гибнет; если нет запасов [3], она гибнет.

3

Выражение «вэйцзи» комментаторы толкуют очень различно. По Ван Чжэ, это топливо, соль, овощи и лесоматериалы; но первые три вида снабжения входят в состав провиантского обоза, четвертое входит в обоз с боевым снаряжением. Чжан Юй и Ду Му считают, что здесь речь идет об имуществе, но в таком смысле это словосочетание вообще не встречается. Существует мнение, что под этим выражением следует разуметь сено, фураж, но выражение «вэйцзи» в таком значении не встречается. Поэтому я остановился на толковании Лю Иня, который, основываясь на точном значении этих слов, считает, что здесь речь идет о запасах вообще – как боевого снабжения, так и провианта, наличие которых обеспечивает бесперебойное пополнение как боевого, так и провиантского обоза армии.

6

Поэтому кто не знает замыслов князей, тот не может наперед заключать с ними союз; кто не знает обстановки – гор, лесов, круч, обрывов, топей и болот, тот не может вести войско; кто не обращается к местным проводникам, тот не может воспользоваться выгодами местности.

7

Поэтому в войне устанавливаются на обмане, действуют, руководствуясь выгодой, производят изменения путем разделений и соединений.

8

Поэтому он стремителен, как ветер; он спокоен и медлителен, как лес; он вторгается и опустошает, как огонь; он неподвижен, как гора; он непроницаем, как мрак; его движение, как удар грома [4].

4

Некоторые комментаторы дают различные объяснения этим словам Сунь-цзы. Так, например, Цао-гун и Чжан Юй считают, что выражение «спокоен и медлителен как лес» следует понимать в свете ранее высказанной мысли о том, что полководец не сдвигается с места, не видя перед собой обеспеченной выгоды. Следовательно, «медлительность», о которой здесь упоминает Сунь-цзы, есть медлительность, обусловленная именно этим. Не следую этому комментарию потому, что полагаю, что при таком понимании «медлительность» придется понимать как пассивность, как негативное качество, в то время как по всему ходу рассуждения и особенно в свете предыдущей фразы об обмане на войне не подлежит сомнению, что все перечисленные качества являются позитивными и говорят о той или иной форме активности. Мэн-ши и Ду Му полагают, что медлительность в продвижении есть проявление осторожности, следствие боязни нападения. Но при таком толковании понятие медлительности суживается до понятия медленности движения, в то время как речь идет не о движении, а о действиях в широком смысле этого слова.

Выражение «вторгается и опустошает как огонь» Ли Цюань толкует в смысле предания огню и мечу всего, находящегося на неприятельской территории. Но это толкование переносит центр тяжести в словосочетании «циньлио», которое мы передаем русским «вторжение», на второй элемент – «лио» – «грабить» и сводит все выражение к смыслу «грабеж и опустошение». Разумеется, это всегда имело место в войнах и в эпоху Сунь-цзы, но никогда не являлось для Сунь-цзы основным содержанием войны. Точка зрения Сунь-цзы на этот предмет очень ярко выражена в его словах: «Лучше сохранить взвод противника, чем разгромить его». Поэтому, как мне кажется, правильнее толковать выражение «циньлио» как боевую операцию вторжения на территорию противника или в место расположения его армии, операцию, конечно, соединяемую с истреблением его человеческой силы и грабежом.

9

При грабеже селений разделяют свое войско на части; при захвате земель занимают своими частями выгодные пункты [5].

5

Это место трактата толкуется весьма различно. Причина – возможность различно понимать словосочетание «фынь-чжун» и «фынь-ли». Я остановился на том понимании, которое приведено в переводе и комментарии. Но Хэ Янь-си и Мэй Яо-чэнь полагают, что здесь речь идет о разделе награбленного имущества между своими солдатами, о разделе захваченных земель между своими вассалами. Мне кажется, что такое толкование не обосновано ни грамматикой, ни смыслом. Словосочетания «фынь-чжун» и «фынь-ли» по общему складу фразы должны быть одного типа. Второе из них дает ясную картину сочетания глагола с прямым дополнением «распределять выгоды». Так как здесь речь идет о земле, ясно, что под словом «ли» подразумевается «ди-чжи ли» или просто «ди ли», т. е. выгодное местоположение, удобная позиция, важный стратегический пункт. И тогда все словосочетание получает такой смысл: «При занятии территории противника занимают своими частями важнейшие со стратегической точки зрения пункты». Это правило настолько очевидно, что оно соблюдалось и соблюдается во всех странах и во всех войнах. Если это так, то понимание первого словосочетания уже тем самым предрешается. Грамматически это тоже должно быть сочетание глагола с прямым дополнением, т. е. не разделять что-либо между своими войсками, а разделять свои войска, что опять-таки является общим правилом при «грабеже селений», т. е. когда во все стороны направляют отряды для фуражировки или для опустошения земель противника.

10

Двигаются, взвесив все на весах. Кто заранее знает тактику прямого и обходного пути, тот побеждает. Это и есть закон борьбы на войне.

11

В «Управлении армией» сказано: «Когда говорят, друг друга не слышат; поэтому и изготовляют гонги и барабаны. Когда смотрят, друг друга не видят; поэтому и изготовляют знамена и значки». Гонги, барабаны, знамена и значки соединяют воедино глаза и уши своих солдат. Если все сосредоточены на одном, храбрый не может один выступить вперед, трусливый не может один отойти назад. Это и есть закон руководства массой.

12

Поэтому в ночном бою применяют много огней и барабанов [6], в дневном бою применяют много знамен и значков; этим вводят в заблуждение глаза и уши противника. Поэтому у армии можно отнять ее дух, у полководца можно отнять его сердце.

6

Ду Му дает другое толкование этого места. Он считает, что во время ночного боя зажигать много факелов и бить во множество барабанов невозможно, так как ночной бой обычно происходит не на открытом широком месте, а на тесном пространстве; ночной бой – это не генеральное сражение, а вылазка, налет и т. п. Кроме того, это и небезопасно, так как открывает противнику свое расположение. Поэтому Ду Му считает, что здесь речь идет о другом. Построение китайской армии в древности напоминает шахматную доску, между клетками которой идут проходы. На местах скрещений этих проходов всюду заранее устанавливаются факелы. По сигналу барабана с дозорной вышки, оповещающему о приближении противника, эти огни немедленно зажигаются, и весь лагерь освещается. Это предотвращает суматоху и беспорядок; солдаты могут легко построиться в боевой порядок и встретить противника в полной готовности. Это толкование, весьма на первый взгляд правдоподобное, тем не менее не может быть принято по трем соображениям. Во-первых, тогда нужно как-нибудь подобным же образом объяснить и вторую часть фразы – о большом количестве знамен в дневном бою, что сделать вряд ли возможно. Во-вторых, при таком объяснении трудно дать удовлетворительное толкование <приведенным> словам. В-третьих, исторические примеры свидетельствуют, что к такому приему обмана противника полководцы на Востоке прибегали.

13

По этой причине по утрам духом бодры, днем вялы, вечером помышляют о возвращении домой. Поэтому тот, кто умеет вести войну, избегает противника, когда его дух бодр, и ударяет на него, когда его дух вял, или когда он помышляет о возвращении; это и есть управление духом.

14

Находясь в порядке, ждут беспорядка; находясь в спокойствии, ждут волнений; это и есть управление сердцем.

15

Находясь близко, ждут далеких; пребывая в полной силе, ждут утомленных; будучи сытыми, ждут голодных; это и есть управление силой.

16

Не идти против знамен противника, когда они в полном порядке; не нападать на стан противника, когда он неприступен; это и есть управление изменениями.

17

Поэтому правила ведения войны таковы: если противник находится на высотах, не иди прямо на него; если за ним возвышенность, не располагайся против него; если он притворно убегает, не преследуй его; если он полон сил, не нападай на него; если он подает тебе приманку, не иди на нее; если войско противника идет домой, не останавливай его; если окружаешь войско противника, оставь открытой одну сторону; если он находится в безвыходном положении, не нажимай на него; это и есть правила ведения войны.

Пояснения к главе

Война есть борьба. Борьба есть содержание войны. «Полководец, получив повеление от государя, формирует армию, собирает войска и, войдя в соприкосновение с противником, занимает позицию. Нет ничего труднее, чем борьба на войне». Так заявляет Сунь-цзы и этой борьбе посвящает VII главу своего трактата.

О какой борьбе идет речь? Все содержание этой главы говорит, что Сунь-цзы имеет в виду не бой, а именно борьбу в широком смысле этого слова. Борьба в его понимании – это борьба, в которой оружием являются стратегическое и тактическое искусство, искусство организации и управления, знание психологических факторов войны и умение ими пользоваться, качество полководца.

Борьба имеет свою цель. Цель эта – успех, победа. Сунь-цзы говорит: выгода. Выгода потому, что это и наиболее широкое понятие, охватывающее содержание всякого вида успеха, и в то же время понятие, приложимое к каждому частному случаю. Победа в конечном счете есть только средство для достижения выгоды. Поэтому Сунь-цзы и говорит всюду: борьба ведется за выгоду.

Но борьба есть борьба. И ее результатом могут быть одинаково и успех и неудача. «Борьба на войне приводит к выгоде, борьба на войне приводит и к опасности», – говорит Сунь-цзы. Как же сделать так, чтобы борьба приводила к успеху? Ответ Сунь-цзы ясен: в этой главе он говорит о правилах этой борьбы, об искусстве владения вышеуказанным оружием борьбы. Следовательно, обеспечить себе успех и предохранить себя от опасности можно только одним способом: знанием этих правил, владением искусством борьбы. И это нелегко. «Нет ничего труднее, чем борьба на войне».

Глава «Борьба на войне» следует за главой «Полнота и пустота». «Когда полнота и пустота уже установлены, можно бороться с противником за выгоду», – говорит Ли Цюань. «Оба войска стоят друг против друга и борются за выгоду. Сначала познают полное и пустое у себя и у противника и только потом могут повести с противником борьбу за выгоду. Поэтому эта глава и идет вслед за главой о пустоте и полноте», – говорит Чжан Юй.

Таким образом, с точки зрения своих комментаторов, Сунь-цзы ведет свои рассуждения строго последовательно, переходя от более общих тем к более частным. Учение о полноте и пустоте излагало взаимоотношения таких явлений, как сильные и слабые стороны у себя и противника. Не зная этих взаимоотношений, являющихся основой всего искусства стратегии и тактики, нельзя приступать к борьбе. Поэтому Сунь-цзы сначала изложил свое учение о пустоте и полноте. Далее он переходит к борьбе, ведущейся на этой основе, и дает ее законы и правила.

Сунь-цзы формулирует основные пункты своего учения о борьбе. В данной главе он говорит о «правилах борьбы на войне», о «правилах руководства массой», о «правилах ведения войны».

«Трудное в борьбе на войне – это превратить путь обходный в прямой, превратить бедствие в выгоду», – начинает Сунь-цзы свое рассуждение. Это подтверждает и Чжан Юй: «Изменить путь обходный и извилистый и обратить его в близкий и прямой, повернуть бедствие и вред и обратить их в пользу и выгоду для себя – это дело трудное в борьбе на войне».

Сунь-цзы снова становится на характерную для него почву. Объектом своего рассмотрения он делает не те средства, которые безусловно приводят к успеху; он ставит вопрос о том, как справляться с трудностями, как эти трудности обращать на пользу себе. И с этой точки зрения выдвигает тактическое понятие обходного движения.

Обходное движение, как показывает само название, не есть прямой путь. Задача, следовательно, в том, чтобы тактику обходного движения превратить в тактику прямого движения. При этом Сунь-цзы связывает обходное движение с бедствием, прямое движение – с выгодой. Поэтому превращение обходного движения в прямое соединяется с обращением бедствия себе на пользу. Это значит, что Сунь-цзы допускает обходное движение только при наличии двух условий: когда его предпринимают с целью такого же концентрированного удара, как и при лобовой атаке, и когда при его выполнении приняты все меры к тому, чтобы оно не закончилось катастрофой для самого себя. <…>

Отвлечение внимания и сил противника и быстрота самого маневра – таковы условия успешности обходного движения.

Чжан Юй так поясняет эту мысль: «Если я захвачу мощную позицию, я одержу победу. Вообще, если я хочу оспаривать у противника удобную позицию близости, я прежде всего отведу свои войска и отойду далеко, а противнику брошу на съедение маленькую выгоду и не дам ему и подумать, что я продвигаюсь вперед. Далее, я заставляю его накинуться на эту выгоду. Поэтому я и смогу, уйдя позднее его, прийти раньше его. Это и означает обращать обходное движение в прямое, бедствие – в успех».

Таково обычное понимание этого места трактата. Однако им не исчерпывается полностью все содержание мысли Сунь-цзы. Верно, что Сунь-цзы имеет в виду тактику обходного движения, но это лишь наиболее наглядный пример более общего и широкого понятия вообще всякого действия обходным путем. Сунь-цзы ставит вопрос о соотношении прямых и обходных путей к достижению цели. Верный своей общей установке, он указывает на то, что действия обходными путями могут скорее привести к цели, чем действия прямыми путями; что в борьбе на войне, той самой войне, которую он назвал «путем обмана», в первую очередь действуют обходными путями, но именно в этих обходных путях заложен эффект прямых путей; нужно только уметь «обращать обходный путь в прямой». Иными словами, Сунь-цзы остается верен своей постоянной мысли о том, что в одном явлении всегда заложено другое, ему противоположное. <…>

Сунь-цзы <…> говорит: «Борьба на войне приводит к выгоде, борьба на войне приводит и к опасности». Все зависит от умения, от искусства полководца. Его личность, его знания играют тут решающую роль. Чжан Юй рассуждает так: «Если операцию производит умный, он добивается выгоды; если ее производит рядовой человек, она приводит к опасности. Это потому, что человек с ясным умом знает, что такое обходный и прямой путь, человек же неразумный ничего не понимает в этом».

Предупреждения Сунь-цзы идут дальше и становятся более конкретными: «Если бороться за выгоду, подняв всю армию, цели не достигнуть; если бороться за выгоду, бросив армию, будет потерян обоз». В этих словах противопоставляются два различных положения, характеризуемые словами «подняв армию» и «бросив армию». В первом случае полководец идет вперед с армией в полном составе, т. е. и с обозом. Во втором случае он оставляет армию как таковую позади себя, а сам уходит вперед с одними легкими частями – конницей, легкой пехотой и т. д. В обоих случаях, по мнению Сунь-цзы, такому полководцу грозит опасность. Когда идет вся армия с тяжелыми обозами, ее движение по необходимости происходит медленно. При медленности же движения трудно осуществить то, что Сунь-цзы считает главным условием победы: прийти на место предполагаемого боя раньше противника и занять там выгодные позиции. <…>

Есть еще один путь к победе – как будто самый простой и прямой: вторгнуться на территорию противника и, идя форсированным маршем, углубиться в нее, насколько это возможно, занимая стратегические пункты противника и разбивая его войска. Сунь-цзы считает, что этот путь особенно опасен. Он даже различает, какие конкретные опасности неминуемо угрожают при таком форсированном продвижении вглубь территории противника в зависимости от степени этого углубления.

«Когда борются за выгоду за сто миль, мчась, сняв вооружение, не отдыхая ни днем ни ночью, удваивая маршруты и соединяя переходы, тогда теряют пленными командующих всеми тремя армиями; выносливые идут вперед, слабые отстают, и из всего войска доходит одна десятая. Когда борются за выгоду за пятьдесят миль, попадает в тяжелое положение командующий передовой армией и из всего войска доходит половина. Когда борются за выгоду за тридцать миль, доходят две трети. Если у армии нет обоза, она гибнет; если нет провианта, она гибнет; если нет запасов, она гибнет». <…>

Факты больших потерь армии, вызванных слишком большим углублением на территорию противника, удостоверяются историей большинства войн.

«Кто не знает замыслов князей, тот не может наперед заключать с ними союз», – говорит он. Во время войны правители в эпоху Сунь-цзы стремились обеспечить себе поддержку соседей, и дипломатия, вообще очень оживленно работавшая в период междоусобных войн, в такой момент действовала особенно энергично. Заключение союза с соседними правителями было почти неизбежным актом при подготовке к войне или во время самой войны. Поэтому Сунь-цзы и считает нужным предупредить о тех опасностях, которые могут на этом пути предстать. «Сначала нужно разведать истинную обстановку соседних князей и только потом заключать с ними союзы. Если не будешь знать их замыслов, то можешь, наоборот, навлечь на себя этим только беду», – объясняет Чжан Юй.

Война ведется в поле. Поэтому, «кто не знает обстановки – гор, лесов, круч, обрывов, топей и болот, тот не может вести войско», – говорит Сунь-цзы, требуя знания топографии театра военных действий. «Надлежит хорошо разведать всю обстановку местности и только потом вести войско», – повторяет Чжан Юй.

«Кто не обращается к местным проводникам, тот не может воспользоваться выгодами местности», – говорит Сунь-цзы. «Горы и реки бывают обрывистые и ровные, дороги бывают извилистые и прямые; только когда берешь себе в проводники местных жителей и узнаешь от них, что самое выгодное, тогда сможешь бороться за победу», – разъясняет Чжан Юй.

Таковы опасности военной борьбы. Полководец должен поступать так, чтобы этих опасностей избежать. Этого можно достигнуть, поняв механизм военной борьбы. А его Сунь-цзы формулирует так:

«В войне устанавливаются на обмане, действуют, руководствуясь выгодой, производят изменения путем разделений и соединений».

Эта формула не сразу понятна. Ее раскрывают – правда, не совсем согласно между собой – комментаторы.

«Война – это путь обмана», – сказал Сунь-цзы в самом начале своего трактата. Военная хитрость – это обычное и неизбежное средство на войне. Естественно, что в данной главе, специально посвященной военной борьбе, он не может не сказать, что в основе этой борьбы лежит обман, хитрость. Именно эту идею обмана как основы борьбы и подчеркивает Чжан Юй: «В основу кладут обман и изменения».

Но что это значит конкретно? Если обман есть основа борьбы, то этим самым речь идет о каком-то общем принципе, Чжан Юй полагает: «не давать противнику узнать, где я веду правильный бой, где я предпринимаю только маневр». Ду Ю считает, что здесь говорится о том, чтобы, «обманывая противника, не давать ему узнать о своем подлинном состоянии». <…> Таким образом, речь идет не о какой-нибудь частной военной хитрости, а о той основе, на которой необходимо «утвердиться на войне». Эта основа – вводящая противника в заблуждение, обманывающая его полная непроницаемость всего моего состояния, «отсутствие формы».

Это – первое условие, предохраняющее от опасности в борьбе. Второе условие – руководиться в своих действиях выгодой.

Эти слова как будто лишены особого смысла. Ведь Сунь-цзы все время говорил о выгоде как о цели войны вообще, о том, что целью всякого действия на войне является выгода. Зачем же опять эту мысль повторять? Ду Му объясняет это так: «Нужно начинать действовать, только видя выгоду». Мэй Яо-чэнь добавляет: «Без выгоды нельзя действовать». Хэ Янь-си говорит: «Если, оценивая противника, видишь, что ударить на него можно, ударяй». Речь идет, следовательно, о том, чтобы не предпринимать никаких действий не наверняка. Следует идти на что-нибудь, только имея в перспективе несомненную выгоду, т. е. успех. Иначе говоря, операция предпринимается только тогда, когда ее результат обеспечен. Это и есть второе условие предохранения себя от опасностей борьбы.

Третье условие – «производить изменения путем разделений и соединений». Что это значит?

Разделение и соединение – это различные действия армии. Производя различные действия, армия меняет свой облик, осуществляет «изменения» своего вида, своего состояния, своей «формы». Как говорит Ли Цюань: «То соединяясь, то разделяясь, образуют форму изменений и превращений». Действия – это основной способ осуществлять такие изменения и превращения. Но для чего это нужно? На это ответ дает Ду Му: «Разделениями и соединениями я ввожу противника в заблуждение, наблюдаю, как он реагирует на мою форму, и только после этого я могу произвести соответствующие изменения и превращения и этим одержать победу».

Таким образом, устанавливаются все три условия для предохранения себя от опасностей в борьбе: тайна, которой покрыто для противника все мое состояние, осторожность, позволяющая предпринимать что-либо только тогда, когда успех обеспечен, оперативность – умение управлять всеми состояниями своей мощи и всеми изменениями боевой ситуации. По словам Ду Му, всем этим можно не только обеспечить себя от опасности в борьбе, но и одержать победу.

Сунь-цзы придает этим условиям очень большое значение. Если полководец умеет так руководить своей армией, то все его действия приобретают особый характер: «Он стремителен, как ветер; он спокоен и медлителен, как лес; он вторгается и опустошает, как огонь; он неподвижен, как гора; он непроницаем, как мрак; его движение как удар грома».

Таковы шесть качеств, отличающих действия полководца, познавшего, что «на войне устанавливаются на обмане, действуют, руководствуясь выгодой, производят изменения посредством разделений и соединений». <…>

* * *

У-цзы в своем трактате говорит: «Барабанами и литаврами, гонгами и колокольчиками воздействуют на уши; бунчуками, штандартами, значками и знаменами воздействуют на глаза; запрещениями и повелениями, карами и наказаниями воздействуют на сердца» («У-цзы», IV, 3). Речь идет о руководстве войсковой массой, армией.

У-цзы считает, что руководство массой состоит в том, чтобы умело управлять ее глазами, ушами и сердцем. Сунь-цзы к этому добавляет: духом и силой, но при этом считает, что это относится не только к себе, к своей армии, но и к противнику. Он полагает, что нужно уметь управлять глазами, ушами, духом, сердцем и силой и своими, и противника. Этому искусству и посвящен второй раздел данной главы, излагающей «закон руководства массой».

Сунь-цзы начинает свое изложение цитатой из какого-то неизвестного нам древнего сочинения по военному искусству, называемого им «Управление армией». «Когда говорят, друг друга не слышат; поэтому и изготовляют гонги и барабаны. Когда смотрят, друг друга не видят; поэтому и изготовляют знамена и значки». Эти слова полностью совпадают с вышеприведенными замечаниями У-цзы.

Ближайшим образом речь идет о системе управления, принятой китайской армией во времена Сунь-цзы и У-цзы и идущей, по-видимому, с очень далеких даже для них времен. Древние полководцы учили, что давать команды голосом можно только в очень ограниченных пределах – в условиях небольшого количества людей; в условиях же армии, т. е. массы, голос должен быть заменен другими звучащими средствами, в китайской армии – гонгами и барабанами. Равным образом было учтено, что командовать посредством указательных жестов также невозможно в условиях больших масс; поэтому жест должен быть заменен другими средствами, более рассчитанными на видимость, – знаменами и значками. На этом было построено все управление движением в китайской армии. <…>

Кроме барабанов звуковые сигналы подаются еще, как это видно из трактата У-цзы, гонгами и колокольчиками. Вэй Ляо-цзы также упоминает об этом: «Забьют в барабаны – выступать; забьют во второй раз – идти в атаку; ударят в гонги – остановиться; ударят во второй раз – отступать. Колокольчики передают приказы» («Вэй Ляо-цзы», гл. XVIII, с. 46).

По-видимому, порядок, приводимый в «Вэй Ляо-цзы», не был единственным. У-цзы говорит о другом: «Один удар в барабан – подготовить оружие; два удара – произвести должную эволюцию; три удара – требование пищи; четыре удара – вооружиться для боя; пять ударов – строиться в ряды» («У-цзы», III, 6). Во всяком случае, ясно, что все движения и все действия армия производила по сигналам, подаваемым барабанами, гонгами, литаврами и колокольчиками. Для чего же служили знамена и значки? <…>

Знаменами обозначались не только такие крупные части боевого построения, как авангард, арьергард и фланги. Судя по «Вэй Ляо-цзы», ими обозначались и все прочие элементы боевого построения: «Каждый командир имеет свой особый значок» («Вэй Ляо-цзы», гл. XXI, с. 51), который служил признаком его части. Таким образом, все боевое построение армии производилось по знаменам.

Но с помощью этих же знамен подавалась и команда. Тот же Вэй Ляо-цзы говорит: «Если знамена подадут сигнал „налево" – поворачиваются налево, если они подают сигнал „направо" – поворачиваются направо» («Вэй Ляо-цзы», гл. XVIII, с. 46).

У-цзы объясняет эту систему управления несколько иначе: «Днем все сообразуются со знаменами, бунчуками, штандартами и значками, ночью – с гонгами, барабанами, свирелями и флейтами» («У-цзы», гл. V, 1). Естественно, что при действиях в темноте знамена не могут служить для сигнализации.

Такова в общих чертах система управления движением китайской армии, как это было установлено еще в древнейшие времена.

Сунь-цзы цитирует «Управление армией» не для того, чтобы подтвердить эту систему. Он хочет показать, чего можно достигнуть этой системой в деле руководства массой: «Гонги, барабаны, знамена и значки соединяют воедино глаза и уши своих солдат. Если же все сосредоточены на одном, храбрый не может один выступить вперед, трусливый не может один отойти назад». Все это и составляет наиболее важное для Сунь-цзы. «Это и есть закон руководства массой», – как он говорит.

Мы уже видели в I главе, какое значение Сунь-цзы придает единству во время войны. Там он требует единства всей страны, единения населения с его правительством. Он неоднократно указывает и на необходимость полного единства между армией и ее полководцем. Здесь он требует полнейшего организационного единства армии. Добиться такого единства – значит иметь в своих руках ключ к руководству массами, в данном случае армией. <…>

Сунь-цзы считает, что под «руководством массой» подразумевается искусство воздействия и на противника. Поэтому в руках искусного полководца те же средства могут служить и для воздействия на глаза и уши солдат неприятельской армии и их полководца. Как это делается?

«В ночном бою применяют много огней и барабанов, в дневном бою применяют много знамен и значков; этим вводят в заблуждение глаза и уши противника», – говорит Сунь-цзы.

Сорай так комментирует это место:

«Слова “в ночном бою применяют много огней и барабанов” означают следующее: ночью цвет знамен не виден, поэтому пускают в ход много факелов и барабанов и этим заставляют противника принимать малое количество войск за большое. Слова “в дневном бою применяют много знамен и значков” означают следующее: днем расставляют то там – в горах, то здесь – в лесу много знамен и значков и этим также показывают наличие будто бы большого количества войск; к этому прибегают также и для того, чтобы показать, будто пришла помощь» (Сорай, цит. соч., с. 157).

Сунь-цзы говорит, что этим способом «у армии можно отнять ее дух, у полководца можно отнять его сердце». <…>

Поэтому «управление духом» также должно входить в состав искусства полководца.

Первое, с чего начинается это искусство, – это знание, что «по утрам духом бодры, днем вялы, вечером помышляют о возвращении домой». Это – основное положение, коренящееся в самой природе человеческой. «Поэтому тот, кто умеет вести войну, избегает противника, когда его дух бодр, и ударяет на него, когда его дух вял или когда он помышляет о возвращении; это и есть управление духом», – говорит Сунь-цзы. <…>

Слова Сунь-цзы о состоянии духа солдат утром, днем и вечером имеют буквальное и переносное значение. Так понимали все, читавшие Сунь-цзы. <…>

«Находясь в порядке, ждут беспорядка; находясь в спокойствии, ждут волнения; это и есть управление сердцем», – продолжает Сунь-цзы. <…>

Сорай полагает, что слова «управление сердцем» относятся к полководцу: когда полководец умеет управлять своим сердцем – в том направлении, о котором говорит Сорай, – он держит в своих руках и сердца своих солдат. <…>

Чжан Юй понимает слова Сунь-цзы как указание на то, что полководец, умеющий управлять своим сердцем, может управлять и сердцем противника. Несомненно, что в словах Сунь-цзы заключена общая мысль, отдельные стороны которой подмечены Сораем и Чжан Юем. Полководец, умеющий управлять своим сердцем, тем самым может управлять и сердцами своих солдат, а через свою армию – и сердцем противника.

Следующий объект, которым нужно уметь управлять, – это сила. «Находясь близко, ждут далеких; пребывая в полной силе, ждут утомленных; будучи сытыми, ждут голодных; это и есть управление силой», – говорит Сунь-цзы. <…>

Искусство управлять изменениями и превращениями венчает все предыдущее. Умение управлять глазами, ушами, сердцем и силой, как своими, так и противника, – это основа. Управление же изменениями – это владение этой основой. А все вместе есть искусство руководить массами, которому Сунь-цзы придает такое большое значение.

«Находясь близко, ждут далеких» – таково одно из правил искусства управления своей силой, самообладания, выдержки. <…>

Всюду Сунь-цзы употребляет слово «ждать»: «находясь в порядке, ждут беспорядка; находясь в спокойствии, ждут волнений… Находясь близко, ждут далеких» ИТ. д.

Конечно, первоначальный смысл этих изречений таков и есть, как они даны в переводе. Так что и последнее можно понимать буквально: заняв первым выгодную позицию, спокойно жди противника, находящегося еще далеко, т. е. не успевшего эту позицию занять.

Однако иероглиф, обычно употребляемый для обозначения понятия «ждать», может употребляться и в смысле «противопоставлять». Это не есть вполне новое значение, а развитие или, вернее, оттенок того же основного понятия «ждать». Поэтому все вышеприведенные изречения можно передать по-русски и иначе:

«Беспорядку у противника противопоставь порядок у себя; смятению у противника противопоставь свое спокойствие; отдаленности противника от победы противопоставь свою близость к ней; утомленному противнику противопоставь свежесть своих сил; голоду у противника противопоставь сытость своих воинов». При таком толковании как будто пассивная тактика Сунь-цзы становится активной, его стратегия из оборонительной превращается в наступательную. Таким образом, в слове «ждать» заложены сразу две различные концепции, два противоположных начала, два – и в то же время одно, могущее быть и тем и другим, в зависимости от «перемен», говоря языком Сунь-цзы. Это умение «управлять переменами» и составляет четвертое искусство полководца. Оно поставлено Сунь-цзы в конце. Как сказано выше, это сделано потому, что такое искусство и самостоятельно и в то же время охватывает собой прочие виды искусства управления.

Последний абзац этой главы посвящен тому, что Сунь-цзы называет «законами ведения войны». <…>

Комментаторы разъясняют эти положения. Чжан Юй говорит: «Когда противник занял позиции на высотах, нельзя нападать на него: это неудобно для людей и лошадей, неудобно и для стрельбы. Поэтому Чжугэ Лян и сказал: “при сражении в горах нельзя лезть на гору”. Точно так же нельзя встречать противника и тогда, когда он спускается с высоты: такое положение неблагоприятно для встречающего. Пусть противник спустится в равнину, и только тогда можно вступать с ним в бой». <…>

Другое место Сунь-цзы уточняет Цзя Линь. Он говорит: «Когда противник, не будучи еще разбитым, вдруг обращается в бегство, это значит, что он непременно готовит засаду и ударит на твое войско. Поэтому удерживай своих командиров и солдат и не преследуй его». <…>

Следующую мысль Сунь-цзы поясняет Чжан Юй: «Когда противник является в полной силе и обращать оружие против него невозможно, надлежит уклониться от него и поджидать, когда он утомится». <…>

Сунь-цзы советует не останавливать отступающего противника и дать ему спокойно уйти. Чжан Юй объясняет, почему это нужно делать: «Когда солдаты, находясь в чужой стороне, захотят идти домой и ты нападешь на них во время пути, они обязательно будут сражаться до последней крайности».

Для чего нужно при окружении армии противника одну сторону оставлять открытой? Ду Му это разъясняет: «Показав ему путь к сохранению жизни, заставь его не сопротивляться до последней крайности».

Это правило настолько прочное, что его повторяют и другие военные авторы, как, например, автор «Сыма фа»: «Окружая противника с трех сторон, оставь одну сторону открытой для того, чтобы показать ему дорогу к жизни».

Почему дается такой совет? Чэнь Хао объясняет это: «Когда птица находится в безвыходном положении, она изо всех сил бьет крыльями; когда зверь находится в безвыходном положении, он кусается».

Эти два правила как будто противоречат обычным представлениям тактики: когда войско отступает, именно и следует его преследовать и добивать; когда производится окружение противника, то целью этого окружения является полнота его, т. е. охват его со всех сторон, что должно привести либо к капитуляции, либо к уничтожению. Тем не менее у Сунь-цзы тактика и стратегия предписывают поступать иначе, и исторические примеры показывают, что эти правила действительно применялись, и притом самыми искусными полководцами.

«Если войско противника идет домой, не останавливай его», – говорит Сунь-цзы. <…>

Этот совет Сунь-цзы как будто противоречит самой природе тактики окружения, находясь в логическом противоречии с самим понятием окружения.

Однако бывают случаи, когда оставление открытым прохода для отступления окруженного противника влечет за собой неожиданно благоприятные последствия для побеждающей стороны. <…>

Последнее указание Сунь-цзы гласит: «Если он находится в безвыходном положении, не нажимай на него». Потому что, «когда птица находится в безвыходном положении, она бьет крыльями; когда зверь находится в безвыходном положении, он кусается», – объясняет Чэнь Хао.

Глава VIII

Девять изменений

1

Сунь-цзы сказал: вот правила ведения войны [полководец, получив повеление от своего государя, формирует армию и собирает войска].[13]

2

В местности бездорожья лагерь не разбивай; в местности-перекрестке заключай союзы с соседними князьями; в местности голой и безводной не задерживайся; в местности окружения соображай; в местности смерти сражайся.

3

Бывают дороги, по которым не идут; бывают армии, на которые не нападают; бывают крепости, из-за которых не борются; бывают местности, из-за которых не сражаются; бывают повеления государя, которых не выполняют.

4

Поэтому полководец, постигший, что есть выгодного в «Девяти изменениях», знает, как вести войну. Полководец, не постигший, что есть выгодного в «Девяти изменениях», не может овладеть выгодами местности, даже зная форму местности. Когда при управлении войсками он не знает искусства «Девяти изменений», он не может владеть умением пользоваться людьми, даже зная «Пять выгод».

5

По этой причине обдуманность действий умного человека заключается в том, что он обязательно соединяет выгоду и вред. Когда с выгодой соединяют вред, усилия могут привести к результату [1]; когда с вредом соединяют выгоду, бедствие может быть устранено. Поэтому князей подчиняют себе вредом, заставляют служить себе делом, заставляют устремляться куда-нибудь выгодой [2].

1

Иероглиф, употребляемый для обозначения слова «синь» – «правдивость», «доверие», «вера», по мнению Ду Му, приходится здесь считать заместителем иероглифа, которым обозначается слово, также звучащее «синь» и значащее «протягиваться», «проводиться». В таком своем значении этот иероглиф противопоставляется иероглифу, обозначающему слово «цюй» – «сгибаться», «надламываться». В данной фразе трактата этим словом Сунь-цзы, очевидно, хочет выразить ту мысль, что при умении принимать в расчет одинаково и пользу, и вред, все старания не «оборвутся посередине», на полдороге, а «приведут к концу», доведут до результата.

2

Останавливаюсь на таком общем толковании этого места, так как считаю, что попытки комментаторов подставлять под слова Сунь-цзы конкретные приемы и методы действий вряд ли обоснованы. Именно поэтому они все и говорят о разных вещах. Во фразе «князей подчиняют себе вредом» одни видят привлечение на свою сторону важнейших сановников соседнего государства; другие считают, что речь идет о засылке своих агентов, которые дезорганизуют управление, третьи полагают, что тут говорится о посылке шпионов, сеющих рознь между правителем и народом; четвертые думают, что дело сводится к направлению к соседнему князю искусных мастеров, которые подбивают князя на большие и роскошные постройки, что приводит к истощению его казну; наконец, некоторые считают, что здесь может идти речь об отправлении соседнему князю в подарок красавиц, которые отвлекали бы князя от дел правления. Короче говоря, комментаторы перечисляют ряд конкретных мер, направленных во вред соседнему государству, и, конечно, список таких мер может быть еще продолжен. Сунь-цзы же вообще остается на почве общих принципов и поэтому так же следует понимать и это его высказывание.

Так же трудно признать и то толкование слова «е», которое дают комментаторы. Так, например, Ду Му и Чжан Юй полагают, что в фразе Сунь-цзы «заставляют служить себе делом» содержится тот смысл, что, если моя страна богата и ее мощь велика, соседние государства сами покорятся. Но, как совершенно правильно замечает Сорай, при таком толковании слово «е» приходится понимать, как сельский труд, сельское хозяйство, которые служили основой всего богатства страны. Но вряд ли можно придавать этому слову такое значение. Ду Ю полагает, что под словом «е» подразумеваются строительные работы, изготовление предметов роскоши или «музыка», т. е. устройство всяких празднеств. Это толкование, во-первых, очень натянуто, во-вторых, делает непонятным глагол «и». Ван Чжэ, ссылаясь на фразу из Цзо-чжуань, полагает, что под словом «е» следует подразумевать действия армии. Но, как опять-таки правильно замечает Сорай, в этом месте Цзо-чжуань слова «е цзи» образуют одно сложное слово со смыслом «уже». Поэтому я и считаю, что в этом месте трактата либо вкралась позднейшая вставка, так как совершенно достаточно первой фразы, говорящей о действии вредом, и третьей фразы, говорящей о выгоде; либо же если и принимать эту вставку, то толковать слово «е» именно в смысле «дело», обнимающем собой одинаково понятие и выгоды, и вреда. На такое понимание наталкивает, во-первых, контекст: Сунь-цзы только что установил положение, что во всякой выгоде есть свой вред, а во всяком вреде – своя выгода, поэтому вполне возможно в его устах и такое обобщающее понятие; во-вторых, на такое понимание наталкивает само местоположение этой фразы: она помещена посередине между фразой о вреде и фразой о выгоде.

6

Правило ведения войны заключается в том, чтобы не полагаться на то, что противник не придет, а полагаться на то, с чем я могу его встретить; не полагаться на то, что он не нападет, а полагаться на то, что я сделаю нападение на себя невозможным для него.

7

Поэтому у полководца есть пять опасностей: если он будет стремиться во что бы то ни стало умереть, он может быть убитым; если он будет стремиться во что бы то ни стало остаться в живых, он может попасть в плен; если он будет скор на гнев, его могут презирать; если он будет излишне щепетилен к себе, его могут оскорбить; если он будет любить людей, его могут обессилить.

8

Эти пять опасностей – недостатки полководца, бедствие в ведении войны. Разбивают армию, убивают полководца непременно этими пятью опасностями. Надлежит понять это.

Пояснения к главе

Если верить Сыма Цяню, трактат Сунь-цзы появился около двух с половиной тысяч лет назад. Вполне естественно, что за такое долгое время текст трактата, передававшийся ранее – до изобретения книгопечатания – путем переписывания, не мог не подвергнуться искажениям; в нем могли появиться пропуски, посторонние вставки, могло измениться расположение отдельных мест. Все это вполне возможно и вероятно, а при внимательном анализе текста действительно убеждаешься в том, что даже в дошедшей до нас редакции, где эти недостатки по возможности устранены, в некоторых местах текст определенно неудовлетворителен.

Наиболее очевидным являются недостатки текста в начале VIII главы. Самая начальная фраза: «Вот правила ведения войны: полководец, получив повеление от своего государя, формирует армию и собирает войска» – представляет буквальное повторение первой части начального абзаца VII главы и совершенно лишняя по контексту.

Далее, следующее предписание: «В местности-перекрестке заключай союзы… в местности окружения соображай; в местности смерти сражайся» – представляет буквальное повторение выражений XI главы. Предписание: «В местности бездорожья лагерь не разбивай» – также повторяет в слегка измененной форме фразу предписания XI главы: «В местности бездорожья иди».

В XI главе все эти предписания уместны, соединяются с другими, им подобными, и отвечают общей теме главы: она посвящена местности. Здесь же эти несколько предписаний выхвачены оттуда, ничем не мотивированы, явно случайны. Поэтому их нужно считать попавшими сюда по ошибке. Ввиду этого и разъяснение этих положений мы даем не здесь, а в XI главе.

Далее, предписание: «В местности голой и безводной не задерживайся» – вообще повисает в воздухе; оно не связано ни с содержанием этой главы в целом, ни с другими словами. Чжан Юй высказывает мысль, что это предписание следует отнести к VII главе, поместив его там в один ряд с восемью предписаниями: «Если противник находится на высотах, не иди прямо на него» и т. д. Но это мнение страдает явной искусственностью аргументации. Чжан Юй ищет «девять изменений», которым посвящена эта глава, и не находит их. Поэтому он берет восемь предписаний конца VII главы и соединяет с этим предписанием относительно голой и безводной местности, перенося все, вместе взятое, в эту VIII главу. Таким способом он получает искомые «девять изменений». Но нетрудно заметить, что это продиктовано только желанием во что бы то ни стало найти «девять изменений». Все восемь положений конца VII главы предписывают, как надо действовать в случае столкновения с противником; положение же о голой и безводной местности никакого отношения к такому столкновению не имеет.

Наиболее подходящее для себя место это предписание могло бы найти в главе X – «Формы местности», в ряду перечисленных там типов местности – открытой, наклонной и т. д. Местность «голая и безводная» как раз была бы там уместна. Тем более что и с точки зрения наименования, т. е. своей терминологической формы, она вполне совпадает с типом наименований, приведенных там.

Таким образом, новое в этой главе, а вернее, и сама глава начинается со знаменитых пяти формул, которые могут быть названы пятью исключениями из соответствующих общих правил. Общие правила можно было бы формулировать так: по дорогам ходят, на войско нападают, крепости осаждают, за территории сражаются, повеления государя выполняют. Но это все не более как самые общие положения. Сунь-цзы же не раз говорит, что значение общих положений как таковых очень условно и относительно; в действительности они подвержены различным модификациям, «девяти изменениям», как он выражается. Поэтому в этой главе он приводит не эти общие правила, а исключения из них – исключения, являющиеся пределом их модификаций, их «изменений и превращений», как выражаются китайские мыслители, таким пределом, который выражается уже правилом совершенно обратным: «Бывают дороги, по которым не идут; бывают армии, на которые не нападают; бывают крепости, из-за которых не борются; бывают местности, из-за которых не сражаются; бывают повеления государя, которых не выполняют». Таким образом, Сунь-цзы и здесь положению противопоставляет противоположение.

Комментаторы так разъясняют эти пять положений.

Под «дорогой, которой не идут» Цао-гун, Ду Ю и Ли Цюань подразумевают дорогу, проходящую по сильно пересеченной или вообще труднопроходимой местности. Ван Чжэ считает, что здесь имеется в виду такая, на которой может быть устроена засада. Наиболее широко ставит вопрос Ду Ю: «Если дорога представляет трудности, не следует ею идти. Однако, если другого выхода нет, идут и ею. Это и составляет изменение. Пусть дорога будет и близка, но, если на ней нет никакой выгоды, идти ею не следует».

В таком освещении слова Сунь-цзы получают широкое значение. Понятие «дороги, по которой нельзя идти» не ограничивается только топографическими неудобствами; дорога может быть непригодной и по стратегическим соображениям. Дело не в топографии, а в «выгоде»: если «дорога невыгодна» в каком-нибудь смысле, пусть она и будет ровной, гладкой, близкой, ею не идут. Точно так же очень важно указание Ду Ю на то, что в случае необходимости следует не останавливаться ни перед чем. Иными словами, Ду Ю целиком стоит на почве учения об «изменениях». <…>

«Бывают армии, на которые не нападают», – гласит второе положение Сунь-цзы.

Комментаторы указывают ряд случаев, когда именно на противника нападать не следует. Цао-гун считает, что не следует нападать на противника, если местность, занимаемая им, такова, что ее трудно будет потом удержать; не следует нападать, если от захвата его территории не будет никакой выгоды; не следует нападать и тогда, когда армия противника находится в положении, о котором Сунь-цзы в предыдущей главе сказал: «На противника, находящегося в безвыходном положении, не нажимай». Ду Му говорит, что не следует нападать на противника, когда он полон сил, или когда он возвращается домой, или когда его силы превосходят мои. Чэнь Хао предостерегает от нападения в погоне за мелкой выгодой. Цзя Линь указывает, что в известных случаях можно добиться капитуляции противника воздействием на него своей силой и своей добродетелью. Ван Чжэ напоминает предостережение Сунь-цзы о приманке, на которую коварно заманивает противник, о совете Сунь-цзы не нападать на армию, у которой знамена движутся стройно, у которой лагерь внушителен и грозен. Наиболее общую формулу дает Чжан Юй: «Не следует нападать на войско, если от победы над ним нет никакой выгоды, а от предоставления его самому себе нет никакого ущерба».

«Бывают крепости, из-за которых не борются», – гласит третье положение Сунь-цзы. <…>

В войне У-ди (561–577), императора Позднего Чжоу, с царством Ци произошел такой эпизод. У-ди хотел прежде всего взять крепость противника Хэян-чэн. Один из его министров – Юй Вэнь – стал убеждать его этого не делать, мотивируя это тем, что укрепления Хэянчэна почти неприступны, гарнизон отборный и взять эту крепость будет очень трудно. Вместо того он предложил взять другую крепость – Фэздь-цюй, укрепления которой были незначительны, а занятие которой обеспечивало бы свободу действий во всем районе. У-ди все же не послушался и пошел на «крепость, которую не осаждают», потратил массу усилий, а взять ее не взял. <…>

«Бывают местности, из-за которых не сражаются», – гласит четвертое положение Сунь-цзы.

Ду Му вспоминает эпизод из китайской истории, когда это правило Сунь-цзы не было соблюдено, отчего жестоко поплатился неосторожный полководец.

Фу Ча (495–473 гг. до н. э.), последний правитель княжества У, собирался напасть на княжество Ци. Его советник У Цзы-сюй стал его отговаривать: «Завладеть Ци – все равно что захватить каменистое поле», – говорил он. Циское княжество находилось очень далеко, за несколько тысяч миль. Уже тем самым захват его территории ничего бы не дал. К тому же удержать ее в окружении враждебно настроенных соседей было бы очень трудно: пришлось бы держать большие силы, что требовало бы больших расходов. Однако Фу Ча не принял этих разумных советов и начал войну. В результате на его собственные владения напало соседнее княжество Юэ и он в конце концов погиб.

«Бывают повеления государя, которых не выполняют», – гласит пятое положение Сунь-цзы. Это бывает, конечно, в том случае, когда полководец видит, что исполнение такого повеления привело бы к вредным последствиям.

Этими словами Сунь-цзы указывает на необходимость самостоятельности в военных операциях, каковы бы ни были приказы высшего командования. Иначе говоря, необходимы личная инициатива и личная ответственность полководца.

Наконец, эти слова Сунь-цзы служат новым подтверждением высказанного им ранее положения о необходимости предоставлять полководцу всю полноту власти в пределах его компетенции, т. е. армии и военных действий. Уже раньше, в главе III, Сунь-цзы говорил о пагубных последствиях, если правитель вмешивается в дела армии и действия полководца. Здесь он как раз договаривает то, чего недосказал тогда: как должен поступать в таких случаях полководец. И совет его точен и определенен: полководец может в таких случаях не подчиняться повелениям своего государя.

Комментаторы единодушно поддерживают Сунь-цзы. «Если это нужно для дела, можно не связывать себя с повелениями государя», – говорит Цао-гун, кстати говоря, сам – государь, и эти его слова повторяют Ли Цюань и Чжан Юй. Мэй Яо-чэнь говорит: «Поступают так, как надлежит поступать в данном случае». Ду Му вспоминает слова Вэй Ляо-цзы: «Оружие – это орудия бедствия, борьба против добродетели, полководец – агент смерти. Над ним нет неба, под ним нет земли, пред ним нет противника, за ним нет государя» («Вэй Ляо-цзы», гл. VIII). <…>

В «Диалогах» Ли Вэй-гуна так описывается церемония инвеституры полководцев в древности:

«В древности государь при отправлении армии и назначении полководцев три дня проводил в посте и молитве, после чего вручал назначенному лицу секиру со словами: “Все до самого неба да будет подвластно тебе”. Затем, вручая ему топор, говорил: “Все до самой земли да будет подвластно тебе”. Затем, выдвигая сам колесницу полководца, говорил: “Все движения вперед и назад у тебя да будут зависеть только от времени”. После того как полководец выступал в поход, в армии слушались только приказов своего военачальника и не слушались повелений государя» («Ли Вэй-гун вэньдуй», ч. III, с. 62). <…>

Следующий абзац этой главы вызывает большое недоумение у комментаторов. Сунь-цзы говорит следующее: «Полководец, постигший, что есть выгодного в “Девяти изменениях”, знает, как вести войну». О каких это «девяти изменениях» идет речь? В тексте самой главы – ни до этого места, ни после – нет ничего похожего на перечисление каких-либо «девяти изменений».

Как уже говорилось, Чжан Юй полагает, что отсутствие этого перечисления объясняется дефектами текстов трактата. По его мнению, восемь положений, данных в конце предыдущей главы, следует перенести в эту главу и соединить с изречением: «В местности голой и безводной не задерживайся». Но неправомерность сближения этого изречения с прежними восемью положениями была уже показана выше. Поэтому объяснение Чжан Юя должно быть отвергнуто.

Другой комментатор – Хэ Янь-си – предлагает другое решение: он берет пять предписаний в начале главы, касающихся местности, соединяет их с четырьмя вышеописанными «исключениями» и получает девять положений, которые он и хочет считать «девятью изменениями».

Это решение вопроса еще менее приемлемо, чем первое. <…>

Но где же все-таки эти «девять изменений»? Ведь о них говорится в тексте; более того, так называется и вся глава. В главе XI, названной «Девять местностей», описаны именно девять категорий местностей, т. е. заглавие точно соответствует содержанию. Так и здесь: заглавие должно соответствовать содержанию.

Однако это так только при первом взгляде. В действительности совершенно неправильно было бы отождествлять оба эти заглавия – «Девять изменений» и «Девять местностей». Слово «девять» в сочетании «девять местностей» не то, что «девять» в сочетании «девять изменений». В первом случае это число, арифметическая величина, во втором – категория.

«Девять», «девятка» – это название верхней черты в гексаграммах «И-цзина», это – полюс, предел ицзиновского движения чисел, высший пункт нарастания, которое переходит затем в исходное положение, с тем чтобы опять путем нарастания достигнуть своего предела – «девятки» и снова вернуться к началу, но уже в новой форме. Это и есть «перемены» «И-цзина», вечные изменения явлений, вечный переход от одного состояния в другое. Таким образом, в контексте с понятием «изменения» число «девять» получает совершенно особое значение – предела, кульминационного пункта. Следовательно, «Девять изменений» – это высший предел процесса изменений, а в более общем, не специальном языке – вообще бесчисленные и бесконечные изменения.

Поэтому нечего искать в тексте обязательно каких-либо девяти положений. Все, что говорил Сунь-цзы до этого, рисует именно эти изменения, потому что он не устает повторять, что все его правила на деле существуют в бесконечном числе вариантов и модификаций. «Тысяча изменений и десять тысяч превращений» – такова его основная мысль.

Таким образом, понятно, почему Сунь-цзы заговорил об этих «девяти изменениях» сейчас же после своих «пяти исключений». Эти исключения служат очень наглядным, так сказать, общедоступным доказательством относительности всех правил и будто бы незыблемых истин. Что, казалось бы, естественнее идти по дороге? Ведь дорога для того и существует, чтобы по ней ходили. Что, казалось бы, естественнее сражаться с противником во время войны? Ведь война есть сражение с противником, а не что-либо иное. И тем не менее есть дороги, по которым не ходят, есть армии, на которые не нападают. Что же может нагляднее показать наличие «изменений» в любом явлении, в любом положении, в любом законе и правиле? Поэтому Сунь-цзы после всего изложенного и считает возможным сказать:

«Полководец, постигший, что есть выгодного в “Девяти изменениях” (т. е. умеющий извлекать выгоду из всех сменяющихся ситуаций. – Н. К.), знает, как вести войну». Далее он добавляет: «Полководец, не постигший, что есть выгодного в “Девяти изменениях”, не может овладеть выгодами местности, даже зная форму местностей».

Эта фраза раскрывает всю мысль Сунь-цзы. Дело не сводится, как оказывается, только к тому, чтобы следить за изменениями и находить в каждом случае выгодное для себя решение. От полководца требуется более сложное: он должен именно эти самые изменения расценивать как выгоду.

Сунь-цзы заявляет: «Полководец… не может овладеть выгодами местности, даже зная форму местности». Как же так? Ведь вся глава «Формы местности» посвящена именно объяснению этих форм и требованиям к полководцу знать их, без чего он не имеет права и называться полководцем. И вдруг оказывается, что это знание ничего не дает; главное – постичь «Девять изменений».

Сунь-цзы ведет своего читателя как бы со ступеньки на ступеньку. Общие положения, правила, законы нужны. Нужно существование чего-то стабильного, постоянного, определенно формулированного. В какой-то мере это соответствует природе самих вещей и необходимо для поведения. Но это – для первой ступени обучения. Для второй – другое: важно знать, что общие положения, правила не существуют как таковые; нет ничего стабильного, постоянного, определенно формулированного. Есть «перемены», как говорит «И-цзин», иначе – «изменения». Это соответствует подлинной природе вещей. Общие положения, правила существуют в «изменениях»; они и есть эти изменения. Поэтому настоящее знание не есть знание форм местности, а знание «изменений» форм местности, ибо реально форма местности существует в постоянно изменяющемся виде. Стабильное заключено в текучем, постоянное – в непостоянном. Вот это и должен постигнуть полководец. <…>

Следующее место текста, также вызывающее недоумение читателя, – это слова: «Когда при управлении войсками он (полководец) не знает искусства “Девяти изменений”, он не может владеть умением пользоваться людьми, даже зная “Пять выгод”». О каких это «пяти выгодах» идет речь?

Существует два ответа на этот вопрос. Цао-гун и Чжан Юй считают, что «пять выгод» – это те выгоды, которые умный полководец умеет извлечь из пяти предыдущих положений, т. е. пяти исключений. Ши Цзы-мэй полагает, что здесь имеются в виду излагаемые сейчас же вслед «пять опасностей», преодоление которых опять-таки дает выгоду для полководца.

Путь, по которому шли эти комментаторы, ясен. Они стремились во что бы то ни стало найти точно пять каких-нибудь положений, которые можно было бы счесть «пятью выгодами». Но оказалось, что пять есть и впереди и позади этого места. Осталось только разделиться на два лагеря: одним – утверждать, что Сунь-цзы имеет в виду изложенное им выше, другим – что он имеет в виду излагаемое ниже.

Однако сам Чжан Юй в других своих замечаниях становится на верный путь. Он говорит: «Вообще в военном деле есть выгоды и есть изменения. Если знать выгоду и не знать изменений, можно ли овладевать уменьем пользоваться людьми?»

Чжан Юй, следовательно, сам отказывается говорить именно о пяти выгодах, как не говорит и о девяти изменениях. Он говорит вообще о выгоде и изменениях. И только такая постановка вопроса правильна.

Сунь-цзы уже в I главе употребил слово «выгода». Заканчивая изложение своих «пяти приемов», он говорит: «Если он (полководец) усвоит их с учетом выгоды, они составят мощь, которая поможет и за пределами их». О выгоде Сунь-цзы говорит многократно, почти в каждой главе.

Понятие «выгода» в доктрине Сунь-цзы занимает место не менее важное, чем понятие «изменения». Последнее указывает на природу самого явления, первое указывает на ту сторону его, которая в каждый данный момент обращена ко мне. Выгода – свойство явления для полководца, наблюдающего это явление. Таким образом, эти два понятия относятся к одному и тому же явлению, только под разными углами зрения. Поэтому смысл вышеприведенного изречения Сунь-цзы сводится к следующему.

Допустим, что ты знаешь, что существует такое понятие, как «выгода», понимаешь его значение. Но что тебе дает это знание практически, т. е. при руководстве людьми, без понимания природы явления, в котором эта выгода заложена, т. е. без понимания самого явления, из которого может быть извлечена выгода? А природа этого явления – «изменения». Поэтому только проникновение в тайну изменения обеспечивает правильное понимание и учет выгоды, а следовательно, в дальнейшем и умение пользоваться людьми.

Таким образом, «выгода» есть то же, что и «изменения», взятое только в ином аспекте. Но почему же Сунь-цзы все-таки не говорит просто о выгоде, а считает нужным сказать «пять выгод»? <…>

Потому, что он рядом говорит о «девяти изменениях», а не просто об «изменениях». Иными словами, он дает, так сказать, множественное число вместо единственного, указывает на всю совокупность каждого явления, а не на его единичный случай. «Девять изменений» – это все великое множество изменений вообще. «Пять выгод» – это все множество выгод, а не каких-либо конкретных пять видов выгоды. Смысл множественности придают в этих случаях слова «девять» и «пять».

Число пять является одним из тех чисел, которые занимают большое место в представлениях о мире, характерных для Древнего Китая. Основных элементов материальной природы – пять (вода, огонь, дерево, металл, земля); спектр стоит из пяти цветов (синий, красный, желтый, белый, черный); натуральных вкусов пять (острый, кислый, соленый, сладкий, горький); музыкальная гамма состоит из пяти тонов и т. д. Так в природе. <…>

Понятие «выгода» у Сунь-цзы соединяется с обратным понятием «невыгоды», «вреда». Для него это два противоположных понятия и в то же время – одно и то же: невыгода – только обратная сторона той же выгоды; проявление выгоды есть в то же время и проявление невыгоды. Отсюда невозможность разделять эти два понятия, два явления. <…>

Сунь-цзы указывает, как с помощью выгоды-вреда можно добиться своих целей во взаимоотношениях с соседними князьями. «Князей подчиняют себе вредом… заставляют устремляться куда-нибудь выгодой». Чжан Юй поясняет: «Если поставишь их в невыгодное для них положение, они сами тебе подчинятся; если поманишь их небольшой выгодой, этим обязательно заставишь их устремиться туда».

«Умный человек», правитель, дипломат, полководец, всегда учитывающий взаимодействия двух средств – выгоды-вреда, действует в своей политике по отношению к соседним князьям именно сочетанием того и другого средства. Применение только одного из них никогда не может привести к полным, а главное, к прочным результатам.

Между этими двумя фразами в тексте вставлена еще одна: «Князей заставляют служить себе делом». Это место малопонятное. Наиболее вероятное объяснение сводится к следующему: в понятии «дело» видят нечто такое, что не является ни выгодой, ни вредом, но что может быть и тем и другим. Именно действуя такими «делами», от которых князь может ожидать себе выгоды, но в то же время боится и возможного вреда, можно держать его в постоянном напряжении и таким способом заставить его служить своим целям.

Заканчивается этот раздел указанием на необходимость для полководца всегда помнить, что за выгодой может находиться вред, и этим руководиться в своем поведении.

«Правило ведения войны заключается в том, чтобы не полагаться на то, что противник не придет, а полагаться на то, с чем я могу его встретить; не полагаться на то, что он не нападет, а полагаться на то, что я сделаю нападение на себя невозможным для него». Цао-гун замечает по этому поводу: «Хотя у меня и все благополучно, я не забываю об опасности и всегда нахожусь наготове». «Это и есть полнота», – вспоминает Ван Чжэ это всеобъемлющее понятие Сунь-цзы. Чжан Юй говорит: «Нужно думать о бедствиях и заранее предупреждать их».

Нетрудно видеть связь этих слов с предыдущими рассуждениями Сунь-цзы. Может создаться обстановка, когда появление противника не ожидается. По мысли Сунь-цзы, это есть «выгода». Но «умный человек», видя где-либо выгоду, всегда помышляет сейчас же о таящемся за нею возможном вреде. Поэтому он не полагается на то, что противник не придет, а принимает все меры к тому, чтобы было с чем его встретить, если он придет. <…>

* * *

Именно этим опасностям, о которых Цао-гун советует никогда не забывать, посвящен последний раздел главы. В нем Сунь-цзы толкует о пяти опасностях для полководца. Он считает, что они «являются недостатками полководца, бедствиями в ведении войны». Он придает им такое значение, что считает возможным заявить: «Разбивают армию, убивают полководца непременно этими пятью опасностями». Что же это за опасности?

Учение о пяти опасностях непосредственно вытекает из учения о выгоде и вреде. Только что Сунь-цзы сказал, что в каждой выгоде заложен возможный вред, в каждом вреде потенциально скрывается выгода. Так во всех явлениях внешнего мира, во всех «изменениях». И точно такое же положение замечается и в области моральных ценностей, качеств и свойств человека, в данном случае – полководца. Каждое его достоинство потенциально таит в себе недостаток, в каждой сильной его стороне кроется слабое место. Именно эта постоянная возможность выявления скрытых потенций и представляет опасность для полководца, а это неминуемо влечет за собой и действия, а то и катастрофу.

Не подлежит сомнению, что такие качества, как отвага, разумность, ярость, направленные на противника, такие качества, как чувство чести и доброта, должны быть признаны достоинствами полководца. И тем не менее Сунь-цзы указывает, что за каждым из этих качеств таится огромная опасность. Сунь-цзы предельно краткими формулами объясняет, когда это бывает и к чему приводит.

«Если он будет стремиться во что бы то ни стало умереть, он может быть убитым», – говорит он. Готовность к смерти, готовность идти в смертный бой – признак отваги, мужества, но уже Тянь Жан-цзюй заметил: «Ставить превыше всего смерть – это значит не победить». Чжан Юй, вспоминая эти слова, пишет: «Когда полководец без всякой определенной цели стремится только к тому, чтобы умереть впереди своих воинов, он не победит». Чжан Юй объясняет, почему это так: «Когда полководец храбр, но не умеет составлять план сражения, а только хочет обязательно умереть на поле битвы, с ним незачем сражаться. Надлежит только устроить ловушку, заманить его в нее и убить».

Эти разъяснения комментаторов делают вполне ясным ход мысли Сунь-цзы. Отвага таит в себе опасность, если она не соединена с умом. Без наличия ума это положительное качество неминуемо превращается в свою противоположность.

Точно так же и ум. Наличие ума есть несомненное достоинство полководца. Ум говорит, что безрассудный риск, бесполезная смерть ни к чему не приведут. Важно не умереть, а остаться живым. Эта мысль правильна. Но еще в «Сыма фа» сказано: «Когда ставят превыше всего жизнь, бывает много колебаний. А колебания приводят к большим бедствиям». Поэтому Сунь-цзы и утверждает: «Если он будет стремиться во что бы то ни стало остаться в живых, он может попасть в плен». Поэтому без необходимого дополнения в виде отваги ум, т. е. достоинство, может превратиться в отрицательное качество. <…>

Ярость, воодушевляющая полководца в его действиях против врага, – необходимое для полководца свойство. Выше уже указывалось, какое значение придает Сунь-цзы чувству вражды, гнева, ярости в войне. Без ярости не победить. Но к этому должна быть добавлена оговорка: при сохранении полного самообладания. Если же темпераментность соединяется с несдержанностью, она превращается в недостаток. «Если он будет скор на гнев, его могут презирать», – говорит Сунь-цзы.

Сунь-цзы считает, что презрение к себе навлекает тот, кто болезненно реагирует на всякое выражение презрения к себе, кто сразу же готов вскипеть гневом. И наоборот, никто не осмеливается показывать свое презрение к тому, кто не обращает внимания на это и всегда сохраняет полное самообладание. Поэтому гнев – положительное качество только тогда, когда он соединен с самообладанием.

Щепетильность, чувствительность полководца к своей чести – качество положительное, но оно может послужить в руках противника оружием против него: зная эту его чувствительность, противник начнет оскорблять его и этим может вызвать его на неосторожные действия. Сунь-цзы говорит кратко: «Если он будет излишне щепетилен к себе, его могут оскорбить». Цао-гун поясняет, к чему это может привести: «Человеком, щепетильным к себе, можно распоряжаться по своему желанию, подвергая его оскорблениям».

Доброта – достоинство полководца, это проявление его человеколюбия, т. е. одного из «пяти качеств», устанавливаемых Сунь-цзы в самом начале I главы, как необходимых для полководца. И тем не менее и она может привести к бедствиям. Сунь-цзы говорит: «Если он будет любить людей, его могут обессилить». Цао-гун так понимает эти слова: «Если выступить против того, на защиту чего он обязательно стремится, такой любящий людей полководец непременно удвоенными переходами поспешит на выручку; а если он поспешит на выручку, он утомится и станет слабым».

Интересно, что совершенно ту же мысль, только в иной форме, выражает и второй основоположник древнего китайского стратегического искусства – У-цзы. Он говорит: «Скорбеть о павших – это значит не иметь в себе человеколюбия» («У-цзы», Вступление). У-цзы отказывается назвать человеколюбивым того правителя, который при виде трупов своих подданных, павших на поле сражения, весь отдается горю и слезам. Если это человеколюбие, то запоздалое и бесцельное. По мысли У-цзы, истинное человеколюбие проявляется в заботе правителя не допускать лишних жертв, беречь каждую человеческую жизнь.

Таковы пять опасностей, таящихся в самых, казалось бы, положительных качествах полководца: в мужестве, делающем его всегда готовым идти на смерть; в уме, заставляющем его не искать бесцельной смерти; в ярости, воодушевляющей его на бой с противником; в чувстве чести, заставляющем его всегда высоко нести свое достоинство; в доброте. Таким образом, еще раз в новом аспекте Сунь-цзы подтверждает свою мысль, что за всякой выгодой скрывается возможный вред. «Эти пять опасностей – недостатки полководца, бедствие в ведении войны».

Сунь-цзы придает очень большое значение этим опасностям. Он говорит: «Разбивают армию, убивают полководца непременно этими пятью опасностями. Надлежит понять это». Эти пять опасностей, пять недостатков полководца могут привести к гибели и самого полководца, и его армию.

Хэ Янь-си объясняет, в чем здесь дело: «Талантливые полководцы редки – и в древности, и в настоящее время. По своему характеру каждый полководец обычно имеет склонность к чему-нибудь одному. Поэтому Сунь-цзы в I главе и говорит об уме, беспристрастности, гуманности, мужестве и строгости. Самое важное – обладать всем этим сполна».

Важно иметь все эти качества, вместе взятые, важны они не сами по себе, а в своем сочетании. Так думает Хэ Янь-си. Но важно и другое. Сунь-цзы кончает главу словами: «Надлежит понять это». Нужно понять ближайшим образом, конечно, эти пять опасностей, но через них и общий принцип: то, что во всякой выгоде всегда таится возможный вред, во всяком вреде заложена возможная выгода.

Глава IX

Поход

1

Сунь-цзы сказал: расположение войск и наблюдение за противником состоит в следующем.

2

При переходе через горы опирайся на долину; располагайся на высотах, смотря, где солнечная сторона [1]. При бое с противником, находящимся на возвышенности, не иди прямо вверх[2]. Таково расположение войска в горах.

1

Перевожу слово «шэн» так, как предлагают все комментаторы, объясняющие его либо как «ян» – «солнечный», либо как «сян ян», – «обращенный к солнцу». Ду Му говорит «мянь нань» – «обращенный к югу», Чэнь Хао толкует, как «сян дун» – «обращенный к востоку». Сорай объединяет оба эти толкования и дает «обращенный на юго-восток».

2

Ду Му и Чжан Юй указывают, что в некоторых изданиях Сунь-цзы на этом месте стоят разные иероглифы. Тогда надо было бы перевести не «при бое с противником, находящимся на возвышенности», а «веди бой, спускаясь вниз», т. е. сверху вниз. Сорай считает, что этот вариант правильнее, так как в этом случае получается более выдержанная грамматическая конструкция всего предложения и логическая связь. Вполне допускаю эту версию, но не считаю возможным взять ее в основу перевода, так как подавляющее большинство читателей Сунь-цзы понимали его так, как это дано в русском переводе. И даже Ду Му и Чжан Юй, приводящие этот вариант, сами дают толкования в том смысле, как это переведено.

3

При переходе через реку располагайся непременно подальше от реки [3]. Если противник станет переходить реку, не встречай его в воде. Вообще выгоднее дать ему переправиться наполовину и затем ударить на него; но если ты тоже хочешь вступить в бой с противником, не встречай его у самой реки; расположись на высоте, принимая в соображение, где солнечная сторона; против течения не становись. Таково расположение войск на реке.

3

Сорай утверждает, что данную фразу понимают двояко: одни комментаторы считают, что речь идет о позиции, занимаемой у реки до переправы, другие полагают, что дело идет о позиции, занимаемой после переправы. Сам Сорай присоединяется к первому толкованию. Но я не мог обнаружить у некоторых из перечисленных комментаторов, якобы сторонников первого понимания, явственных указаний на то, что они именно так понимают Сунь-цзы. Например, Чжан Юй говорит следующим образом: […]. Словосочетание «го шуй» следует передать по-русски словами «переходить реку». Далее он говорит: […]. Как перевести слова «цюй шуй» иначе, как словами «отходить от реки»? Нельзя «отходить» от места, до которого еще не дошли. Если следовать Сораю, то нужно было бы перевести эти слова так: «не доходя до реки». Но перевести глагол «цюй» как «не доходить» вряд ли возможно. Поэтому утверждение Сорая, что Чжан Юй является сторонником версии «до переправы», неверно. И так же сомнительны в этом смысле комментарии и некоторых авторов. Поэтому я и счел возможным остановиться на том же понимании глагола «цзюэ», что и в словосочетании «цзюэ шань». Если это последнее следует перевести «перейдя горы», то и первое нужно перевести «перейдя реку». Сорай указывает, что невозможно предписывать войску, переправившемуся через реку, занимать позицию в некотором отдалении от реки: в зависимости от условий как раз может быть выгодно занять позицию именно у самой реки. Это замечание было бы верно, если бы противник находился впереди. Но у Сунь-цзы ясно подразумевается такая ситуация, когда противник находится за рекой и вся цель маневра заключается в том, чтобы вызвать его на переправу. Поэтому я остановился на толковании Чжан Юя, понятом согласно точному смыслу его слов.

4

Переходя через болото [4], торопись скорее уйти, не задерживайся. Если все же тебе предстоит вступить в бой среди болот, располагайся так, чтобы у тебя была вода и трава, а в тылу у тебя пусть будет лес. Таково расположение войск в болотах.

4

Этот иероглиф толкуется обычно как место на берегу моря, пропитанное морской солью, т. е. как топкое место у моря. Считаю, что выражение «чицзэ» можно передать одним словом «болото», т. е. взять это сочетание как одно общее понятие, охватывающее вообще все виды топких мест.

5

В равнинной местности располагайся на ровных местах, но при этом пусть справа и позади тебя будут возвышенности; впереди у тебя пусть будет низкое место, сзади высокое [5]. Таково расположение войск в равнине.

5

Слова «сы» и «шэн» Ду Му и Чжан Юй толкуют как «низкое место» и «высокое место». Сорай возражает, считая, что в таком случае это есть повторение уже сказанного, и предлагает «сы» понимать как место безводное и лишенное всякой растительности, «шэн» – как обратное. Он считает, что иметь местность с водой и растительностью перед собой невыгодно, так как это служит препятствием во время боя; иметь же такую местность сзади себя – выгодно, поскольку она может служить естественным укрытием. С точки зрения китайской стратегии это правильно, но другие комментаторы дают иные толкования, также вполне приемлемые. Я остановился на толковании Ду Му и Чжан Юя, которое мне кажется более правильным в связи с общей идеей Сунь-цзы о выгодности боя на наклонной местности; кроме того, через несколько строк сам Сунь-цзы совершенно ясно говорит о том, что справа и позади себя нужно иметь возвышенность.

6

Эти четыре способа выгодного расположения войск и обеспечили Хуан-ди победу над четырьмя императорами [6].

6

Слова «четыре императора» доставляют много хлопот комментаторам. Китайская историческая традиция говорит о периоде «пяти императоров» глубокой древности, но эти «императоры», первым из которых был Хуан-ди, считающийся этой традицией основателем китайского государства (2696–2597 гг. до н. э.), следовали друг за другом, и Хуан-ди, следовательно, не мог с ними бороться. Ввиду этого Мэй Яо-чэнь, Ван Чжэ и Хэ-ши считают, что здесь имеет место ошибка в знаке: вместо император должен быть знак – войско. В таком случае речь шла бы о победе Хуан-ди не над «четырьмя императорами», а над «четырьмя армиями». Цао-гун, Ли Цюань, Чжан Юй и другие принимают текст так, как он здесь переведен. Действительно, в древнем начертании (в почерке Дачжуань) эти иероглифы мало похожи друг на друга. Однако эти споры по существу совершенно излишни, так как важнее то, что здесь стоит число «сы» – «четыре», которое всегда может указывать на «четыре стороны», что означает «все стороны». Поэтому сказано ли, что Хуан-ди победил «четырех императоров» или «четыре армии», все равно это имеет только один общий смысл: победа над всеми вокруг. Поскольку же свидетельство предания, что Хуан-ди «объединил Китай», покорив всех «чжухоу» – князей отдельных местностей, исторически означает возвышение одного из племенных вождей над другими и образование какого-то племенного союза, постольку лучше принять версию «четыре императора», т. е. окрестных племенных старейшин.

7

Вообще, если войско будет любить высокие места и не любить низкие, будет чтить солнечный свет и отвращаться от тени; если оно будет заботиться о жизненном и располагаться на твердой почве [7], тогда в войске не будет болезней. Это и значит непременно победить.

7

Цао-гун толкует слово «ши» как «гао», т. е. «высокое место», «возвышенность». Считаю, что Сорай делает правильнее, предлагая понимать это слово в смысле «цзянь» – «крепкий», «твердый».

8

Если находишься среди холмов и возвышенностей, непременно располагайся на их солнечной стороне и имей их справа и позади себя. Это выгодно для войска; это – помощь от местности.

9

Если в верховьях реки прошли дожди и вода покрылась пеной, пусть тот, кто хочет переправиться, подождет, пока река успокоится.

10

Вообще, если в данной местности есть отвесные ущелья, природные колодцы, природные темницы, природные сети, природные капканы, природные трещины [8], непременно поспеши уйти от них и не подходи к ним близко. Сам удались от них, а противника заставь приблизиться к ним. А когда встретишься с ним, сделай так, чтобы они были у него в тылу.

8

Каждый комментатор несколько по-своему описывает признаки каждой из этих местностей. Между ними есть, конечно, некоторые разногласия. Но все эти описания различаются главным образом в деталях. Поэтому я беру для объяснения этих терминов только одно толкование – Чжан Юя, кажущееся мне наиболее точным.

11

Если в районе движения армии окажутся овраги, топи, заросли, леса, чащи кустарника, непременно внимательно обследуй их. Это – места, где бывают засады и дозоры противника.

12

Если противник, находясь близко от меня, пребывает в спокойствии, это значит, что он опирается на естественную преграду. Если противник далеко от меня, но при этом вызывает меня на бой, это значит, что он хочет, чтобы я продвинулся вперед. Если противник расположился на ровном месте, значит, у него есть свои выгоды.

13

Если деревья задвигались, значит, он подходит. Если устроены заграждения из трав, значит, он старается ввести в заблуждение. Если птицы взлетают, значит, там спрятана засада. Если звери испугались, значит, там кто-то скрывается. Если пыль поднимается столбом, значит, идут колесницы; если она стелется низко на широком пространстве, значит, идет пехота; если она поднимается в разных местах, значит, собирают топливо. Если она поднимается то там, то сям, и притом в небольшом количестве, значит, устраивают лагерь.

14

Если речи противника смиренны, а боевые приготовления он усиливает, значит, он выступает. Если его речи горделивы и он сам спешит вперед, значит, он отступает. Если легкие боевые колесницы выезжают вперед, а войско располагается по их сторонам, значит, противник строится в боевой порядок. Если он, не будучи ослаблен [9], просит мира, значит, у него есть тайные замыслы. Если солдаты у него забегали и выстраивают колесницы, значит, пришло время. Если он то наступает, то отступает, значит, он заманивает. Если солдаты стоят, опираясь на оружие, значит, они голодны. Если они, черпая воду, сначала пьют, значит, они страдают от жажды. Если противник видит выгоду для себя, но не выступает, значит, он устал.

9

Слово «йо» употребленное здесь Сунь-цзы, мало понятно, что открывает простор различным догадкам. Из всех предложенных комментаторами толкований выбираю толкование Чэнь Хао, объясняющее это слово через выражение «цюй жо» – «быть надломленным», «быть обессиленным».

15

Если птицы собираются стаями, значит, там никого нет. Если у противника ночью перекликаются, значит, там боятся. Если войско дезорганизовано, значит, полководец не авторитетен. Если знамена переходят с места на место, значит, у него беспорядок. Если его командиры бранятся, значит, солдаты устали. Если коней кормят пшеном, а сами едят мясо; если кувшины для вина не развешивают на деревьях и не идут обратно в лагерь, значит, они – доведенные до крайности разбойники [10].

10

В версии текста, принимаемой Лю Инем, последняя часть абзаца имеет совершенно другой вид: «если они убивают лошадей и едят их мясо, значит, у них нет больше продовольствия; если они развешивают свои котелки (в которых готовят пищу) на деревьях (т. е. бросают их за ненадобностью) и не идут в лагерь (т. е. с отчаянья уже не стремятся укрыться в укрепленном месте), значит, они – доведенные до крайности разбойники». Однако эта версия мне кажется маловероятной, так как в этом случае оставалось бы странным, почему говорится о том, что убивают коней, а не волов, служивших для перевозки снаряжения; кроме того, этот знак, по Шовэню, обозначает не котелок для варки пищи, а именно кувшин для вина. Переведенная мною версия дается во всех прочих изданиях трактата и принимается такими авторитетными знатоками Сунь-цзы, как Ду Ю, Мэй Яо-чэнь, Ван Чжи, Чжан Юй.

Кстати отмечу, что предыдущая фраза, переведенная мною: «Если его командиры бранятся, значит, солдаты устали», т. е. со вставкой «солдаты», другими комментаторами, например Ду Ю, понимается иначе: «Если его командиры бранят (своего командующего), значит, они устали».

16

Если полководец разговаривает с солдатами ласково и учтиво, значит, он потерял свое войско. Если он без счету раздает награды, значит, войско в трудном положении. Если он бессчетно прибегает к наказанию, значит, войско в тяжелом положении. Если он сначала жесток, а потом боится своего войска, это означает верх непонимания военного искусства.

17

Если противник является, предлагает заложников и просит прощения, значит, он хочет передышки. Если его войско, пылая гневом, выходит навстречу, но в течение долгого времени не вступает в бой и не отходит, непременно внимательно следи за ним.

18

Дело не в том, чтобы все более и более увеличивать число солдат. Нельзя идти вперед с одной только воинской силой. Достаточно иметь ее столько, сколько нужно для того, чтобы справиться с противником [11] путем сосредоточения своих сил и правильной оценки противника. Кто не будет рассуждать и будет относиться к противнику пренебрежительно, тот непременно станет его пленником.

1

Сорай полагает, что словосочетание «цюй жэнь» следует понимать в смысле «вырывать победу у противника», обращать его действия себе на пользу. Такое толкование возможно и в духе Сунь-цзы, но в данном месте не обязательно. Ду Му толкует это словосочетание совершенно оригинально: выбирать людей способных и талантливых. Это связано с общим его пониманием этого места. Он полагает, что Сунь-цзы говорит о том, что когда нет численного превосходства противника и нельзя надеяться на особую храбрость своих солдат, следует отобрать наилучших, перемешать их с остальной массой и, тщательно взвесив все положение у противника, одержать победу. Это толкование неприемлемо потому, что тогда слово «жэнь» приходится относить к своим солдатам, в то время как обычно у Сунь-цзы, а главное – сейчас же в следующей фразе им обозначается именно противник.

19

Если солдаты еще не расположены к тебе, а ты станешь их наказывать, они не будут тебе подчиняться; а если они не станут подчиняться, ими трудно будет пользоваться. Если солдаты уже расположены к тебе, а наказания производиться не будут, ими совсем нельзя будет пользоваться.

20

Поэтому, приказывая им, действуй при помощи гражданского начала; заставляя, чтобы они повиновались тебе все, как один, действуй при помощи воинского начала.

21

Когда законы вообще исполняются, в этом случае, если преподаешь что-нибудь народу, народ тебе повинуется. Когда законы вообще не выполняются, в этом случае, если преподаешь что-либо народу, народ тебе не повинуется. Когда законы вообще принимаются с доверием и ясны, значит, ты и масса взаимно обрели друг друга.

Пояснения к главе

Девятая глава трактата посвящена двум тесно связанным одна с другой темам: правилам расположения войск в различной боевой обстановке и приемам наблюдения над противником. При этом указания Сунь-цзы, как следует располагать войска в таких-то условиях и как производить наблюдение противника, всегда преподаются с точки зрения обеспечения наилучших условий наступления или обороны и соединяются поэтому с конкретными советами, как надлежит в каждом данном случае действовать.

Говоря о расположении войск, Сунь-цзы сначала дает свои указания по вопросу о выборе позиций. Он различает при этом четыре различных географических театра войны: война в горах, война на воде, война в болотистой местности, война на равнине. Правила расположения войск и ведения военных операций в каждом из этих четырех видов обстановки различны.

«При переходе через горы опирайся на долину», – говорит Сунь-цзы. На первый взгляд это указание может показаться противоречащим неоднократным советам всегда располагаться на возвышенных местах. Однако Сунь-цзы различает понятия горы вообще и возвышенности. Если, находясь в горах, располагаться на их вершинах или вообще высоко на склонах, во-первых, неизбежно утратится возможность всякого контроля над долинами, т. е. над действиями противника, так как все передвижения в горах совершаются вдоль долин; во-вторых, утратится возможность непосредственного боя с противником, так как вооружение того времени делало бой осуществимым только при прямом соприкосновении сторон. Поэтому Сунь-цзы советует при переходе через горы «опираться на долину», т. е. занять командные позиции над долиной. Командная же позиция в этой обстановке достигается расположением на той возвышенности, которая непосредственно главенствует над прилегающей долиной. Таким образом, его указание и в этом месте трактата вполне согласуется с заявлениями в других местах.

Занимая позицию на возвышенности, надлежит, по мнению Сунь-цзы, располагаться на солнечной стороне ее, т. е. на склоне, обращенном к солнцу. Что значит это требование? <…>

…совет выбирать солнечную сторону не противоречит совету располагаться там, где есть растительность, ибо в большинстве случаев хорошая, здоровая для человека растительность бывает там, где есть солнце. Китайские полководцы, как это явствует и из последующих слов Сунь-цзы, всегда избегали тенистых, т. е. сырых, мест, где бывают всякие миазмы, и поэтому всегда старались выбирать именно солнечные места. <…>

Следующие указания даются относительно боевых действий в лесной местности. Для таких действий существуют особые правила. Прежде всего при переходе через реку надлежит «непременно располагаться подальше от реки».

Эти слова понимаются различно, в зависимости от понимания выражения «при переходе через реку». Цао-гун, а за ним и ряд других комментаторов думают, что речь идет о действиях, предшествующих переходу реки, т. е. что вся фраза имеет смысл: «готовясь переходить реку, занимай исходные для переправы позиции не у самой реки». Это делается для того, чтобы оставить противнику место для перехода реки на эту сторону, если он этого захочет. Несколько дальше Сунь-цзы говорит: «Если ты тоже хочешь вступить в бой с противником, не встречай его у самой реки». О смысле этого совета будет речь ниже, здесь же следует указать на то, что и при втором понимании текста, как у позднейших комментаторов вроде Лю Иня, считающих, что речь идет об остановке после переправы, такое соображение остается в полной силе. Первая группа комментаторов считает, кроме того, что оставить свободное пространство между собой и рекой нужно и для сохранения свободы движений; вторая группа полагает, что автор имел в виду главным образом порядок переправы, т. е. что переправляющиеся части должны отходить от реки подальше, чтобы дать место для позднее переходящих частей.

Следующее указание дается на тот случай, когда противник сам переходит через реку: «Если противник станет переходить реку, не встречай его в воде (т. е. в самом начале переправы. – Н. К.). Вообще выгоднее дать ему переправиться наполовину и затем ударить на него».

Чжан Юй объясняет смысл такой тактики: «Если бы противник повел бой, перейдя с войском через реку, не встречай его у самой реки; если ты сумеешь улучить момент, когда он переправится только наполовину, когда его ряды еще расстроены и передовые и тыловые части разобщены друг с другом, тогда, ударив на него, победишь». <…>

Сунь-цзы преподал общее правило: «При переходе через реку располагайся непременно подальше от реки». Помимо тех толкований, которые даны выше, отойти на некоторое расстояние от реки нужно и по другим соображениям. Возможна такая ситуация, когда желателен бой именно около реки, когда желательно, чтобы противник перешел реку и принял бой на этой стороне. Но если расположиться тут же, на берегу реки, противник не станет переправляться ввиду непосредственной угрозы с противоположного берега. Поэтому следует отойти от берега настолько, чтобы противник не имел перед собой никаких непосредственных препятствий к переходу. Сунь-цзы уже сказал, что выгоднее всего дать ему возможность начать переправу и бить его по частям, по мере высадки на этот берег. Но для этого следует быть все же в непосредственной близости от реки, а при таких условиях не всегда можно надеяться, что противник отважится на переправу. Как же поступать, если все же желательно дать бой у реки? На этот случай у Сунь-цзы есть такое указание: «Если ты хочешь вступить в бой с противником, не встречай его у самой реки. Расположись на высоте, принимая в соображение, где солнечная сторона».

Ван Чжэ дополняет это указание: «Если в моих интересах дать бой, то я должен несколько отойти и дать возможность противнику переправиться, и тогда можно сразиться с ним». Цао-гун объясняет вторую часть указания Сунь-цзы: «На реке также следует располагаться на возвышенности, около нее; нужно располагаться так, чтобы впереди была река, сзади же чтобы ты мог опереться на возвышенность».

Сунь-цзы делает еще одно замечание: «Против течения не становись». Ду Ю выражает эту мысль полнее: «Становиться против течения – это значит находиться ниже противника по течению, а находиться ниже кого-нибудь по течению нельзя». Почему нельзя, объясняет Хэ Янь-си: «Когда ведешь бой по течению реки, легко придать своему движению силу».

Эти разъяснения комментаторов, очевидно, можно прилагать к двум ситуациям: к бою, ведущемуся на судах, и к бою, ведущемуся на берегу. В первом случае совершенно естественно, что вести наступление, идя против течения, труднее, чем наоборот, когда сила течения увеличивает и быстроту движения, и силу натиска. Во втором случае также считается более легким вести бой по наклонной плоскости вниз – мысль, которую Сунь-цзы высказывает в другом месте своего трактата. Сорай указывает, что это место трактата некоторыми толковалось как запрещение располагаться на позиции у реки ниже противника по той причине, что противник может пустить по течению сверху «ядовитые вещества», т. е. отравить воду. Так или иначе, из слов Сунь-цзы явствует только то, что он не рекомендует располагаться ниже противника по течению вообще. Этим указанием и заканчивается раздел правил расположения войск у реки.

Очень просты и кратки указания, делаемые Сунь-цзы относительно расположения войск в болотистой местности. Прежде всего он советует: «Переходя через болото, торопись скорее уйти, не задерживайся». Кода толкует этот совет так: «Почва здесь топкая, вода и растительность плохая и редкая, люди и кони легко заболевают, передвигаться неудобно». Но все же возможен случай, когда приходится останавливаться на позиции и в такой местности. На этот счет Сунь-цзы дает следующее указание: «Если все же тебе предстоит вступить в бой среди болот, располагайся так, чтобы у тебя были вода и трава, а в тылу у тебя пусть будет лес». Чжан Юй так комментирует это указание: «Если ты тоже вынужден встретить войско противника в такой местности, то непременно расположись так, чтобы вблизи были вода и трава; этим ты обеспечишь себя и топливом, и питьем; в тылу же пусть будет у тебя лес, он будет служить тебе естественным прикрытием».

Так же кратки указания о расположении в равнинной местности: «В равнинной местности располагайся на ровных местах, но при этом пусть справа и позади тебя будут возвышенности; впереди у тебя пусть будет низкое место, сзади высокое».

Чжан Юй поясняет смысл этого расположения: «Пусть это и будет равнина, все же на ней непременно найдутся возвышенности. Пусть тогда они будут справа и позади тебя: опираясь на них, ты будешь, таким образом, иметь естественную позицию. Низкое место пусть будет впереди тебя, высокое – позади: это удобно для быстрого нападения».

Итак, возвышенность должна быть справа и позади. То, что она должна быть позади, понятно: она служит естественным прикрытием тыла. Но почему с флангов допускается только возвышенность с правой стороны? Объяснения этому сам Сунь-цзы не дает. Цао-гун же замечает, что в этих условиях «сражаться удобно». <…>

Сунь-цзы заканчивает эту первую часть первого раздела IX главы словами: «Эти четыре способа выгодного расположения войск и обеспечили Хуан-ди победу над четырьмя императорами». Хуан-ди – легендарный «император» древнейшего Китая. По преданию, ему удалось одолеть своих главных соперников, так называемых четырех императоров, т. е. четырех властителей, присвоивших себе титулы императоров. <…>

Первая часть этого раздела IX главы касалась расположения войск в самых общих географических условиях. Вторая часть говорит о том же расположении в условиях особых.

Сначала Сунь-цзы касается низменных мест – сырых, с топкой почвой, с плохим доступом солнечного света. Нужно стараться таких мест избегать: «Если войско будет любить высокие места и не любить низкие, будет чтить солнечный свет и отвращаться от тени; если оно будет заботиться о жизненном и располагаться на твердой почве, тогда в войске не будет болезней. Это и значит непременно победить».

Комментаторы развивают эти положения.

«Когда находишься на высоком месте, удобно наблюдать все внизу и выгодно для преследования; когда находишься на Низком месте, трудно укрепиться и болезни легко возникают», – пишет Чжан Юй. Ван Чжэ добавляет еще одну причину: «Когда долго находишься в сырой и темной местности, появляются заболевания, а кроме того, ржавеет вооружение».

Несколько непонятное выражение «заботиться о жизненном» всеми комментаторами разъясняется как забота о том, чтобы всегда располагаться в местности, дающей возможность поддерживать жизнь, т. е. в местности с хорошей питьевой водой и растительностью.

Следующее указание объединяет прежде данные указания, касающиеся расположения войск среди возвышенности: «Если находишься среди холмов и возвышенностей, непременно располагайся на их солнечной стороне и имей их справа и позади себя. Это выгодно для войска; это – помощь от местности».

Относительно переправы через реки дается следующее специальное указание: «Если в верховьях реки прошли дожди и вода покрылась пеной, пусть тот, кто хочет переправиться, подождет, пока река успокоится».

В следующем абзаце Сунь-цзы говорит о действиях в особых условиях горной обстановки и в связи с этим перечисляет отдельные виды этой обстановки. Это перечисление интересно с точки зрения характеристики топографических представлений в Древнем Китае.

Сунь-цзы говорит об «отвесных ущельях», «природных колодцах», «природных темницах», «природных сетях», «природных капканах», «природных трещинах». Объяснения комментаторов, хотя зачастую и далеко не согласные между собой, в общем все же дают полную картину того, что следует разуметь под этими своеобразными названиями. <…>

Сунь-цзы предлагает быть особо осторожным в таких местах, где имеются «овраги, топи, заросли, леса, чащи кустарника». В подобных местах, по его мнению, чаще всего может скрываться засада или дозорные части противника.

* * *

Следующий, второй раздел этой главы посвящен вопросу о наблюдении за противником. Сунь-цзы неустанно твердит о необходимости быть полностью осведомленным о положении противника. Подобного рода требования повторяются у него почти в каждой главе. Здесь он указывает конкретно, по каким приметам можно судить о противнике и что можно по этим приметам знать. Его суждения в данном случае дают очень ясную картину обстановки военных действий в его время.

По мнению Сунь-цзы, по некоторым признакам можно судить: 1) о позиции противника, 2) о его намерениях, 3) о его действиях и 4) о его состоянии. В этом порядке и попытаемся сделать обзор его указаний.

Какова позиция противника, можно судить по его поведению. Если он, несмотря на мою близость к месту его расположения, держится совершенно спокойно, это означает, что он не боится нападения, что его позиция вполне приспособлена для обороны. По этому же поведению можно судить о крепости позиции противника и с другой стороны. Вообще, согласно всем обычаям войн в древности, обе стороны в определенный момент выступали из-под защиты своих укрепленных позиций и вступали в бой. Если противник не выходит из-за своих укреплений, это значит, что он уклоняется от боя в открытой местности, за своими же укреплениями он чувствует себя в совершенной безопасности. Если он держится вызывающе, особенно когда такое поведение ничем не мотивировано, это означает, что он хочет, чтобы я ударил на него; иначе говоря, он хочет вызвать на бой, оставаясь на своей позиции. Это же означает, что она очень выгодна для него именно в таких условиях боя. По-видимому, такое поведение считалось настолько бесспорным признаком крепкой позиции, что совершенно такие же указания дает и Вэй Ляо-цзы: «Тот, кто отделил себе неприступное место, не имеет желания сражаться. Не давай увлечь себя вызывающему тебя на бой».

Очень подозрительным является и то, что противник вдруг располагается на ровном месте. Обычно, как указывает неоднократно и Сунь-цзы, стараются располагаться на возвышении, отыскать что-либо похожее на него даже в местности вообще открытой и равнинной. Поэтому расположение на ровном месте свидетельствует, что у противника есть какие-то особые преимущества, позволяющие ему именно на такой позиции рассчитывать на победу.

О намерениях противника можно судить по действиям его дипломатии и по действиям в поле. Действия дипломатии указывают на общие замыслы, его поведение в поле говорит об отдельных мероприятиях.

Противник может неожиданно, без всяких видимых оснований, не будучи разбитым в войне, предложить мир. Сунь-цзы говорит, что в таких случаях у него должен быть какой-то замысел. Неясность этой формулировки породила два различных толкования этого места. Ду Ю предполагает следующее: «Если без всякой нужды от противника является посол и просит мира, это должно означать, что явился шпион». Чэнь Хао думает иначе: «Если в то время, когда и я, и он еще не ослабели и не покорены, он без всяких на то оснований просит мира, это означает, что у противника в государстве случилось какое-то бедствие и он хочет, хотя бы на короткое время, получить спокойствие. Или может быть и так: он знает, что у меня есть достаточно силы, чтобы замыслить что-нибудь против него, и хочет рассеять все мои подозрения. Поэтому он стремится сначала заключить мир, а потом, воспользовавшись моей неподготовленностью, напасть на меня». Коротко говоря, и при том и при другом объяснении неожиданное предложение мира должно означать какую-то ловушку.

Точно так же весьма подозрительно, когда вдруг от него являются послы, «просят прощения и предлагают заложников». Это означает, что противник хочет выиграть время, что состояние у него настолько тяжелое, что он должен иметь «передышку», как говорит Сунь-цзы, конечно, для того, чтобы потом подняться вновь и снова начать войну. Такие действия всегда свидетельствуют о скрытом намерении лучше подготовиться к борьбе.

Вообще, поведение послов следует всегда понимать обратно: если они держатся смиренно и даже униженно, а военные приготовления у них в то же время идут не ослабевая, это значит, что противник готовится к нападению; если же они держатся заносчиво и дерзко, а войска тем временем производят как будто угрожающие передвижения, это значит, что противник только стремится замаскировать свою слабость и обеспечить себе беспрепятственное отступление. <…>

По некоторым признакам о намерениях противника можно судить и по его действиям в поле. Можно заметить, например, что в расположении противника выдвинули боевые колесницы и ставят их по обеим сторонам. Это служит признаком, что там строят боевые позиции. Если же видно, что солдаты забегали, засуетились, что расставляют в боевой порядок колесницы, это служит признаком, что наступил срок атаки. Цзя Линь объясняет это более полно: «В обычной обстановке не бегают и не суетятся. Это непременно означает, что к нему подошли подкрепления и настал час: он непременно предполагает собрать все свои силы и напасть на меня. Необходимо срочно подготовиться к этому». Можно заметить, например, и такое явление: противник вдруг начинает совершать беспорядочные передвижения: одни его части выдвигаются вперед, другие отступают назад. Эта тактика, которая в последующее время получила название «чжугэляновской», по имени полководца, прославившегося ее искусным применением, представляет один из приемов заманивания. «Он притворно приводит в беспорядок свой строй; это он заманивает», – говорит Чжан Юй. <…>

О действиях противника в поле можно судить по целому ряду признаков. Хорошими приметами считаются растения, птицы и животные, пыль. Вдруг деревья в лесу начинают шевелиться. Сунь-цзы замечает: это значит, что враг идет. <…>

Очень хорошие приметы дают птицы. Если птицы вдруг испуганно взлетают в каком-нибудь месте, это является верным признаком, что там притаилась засада. Если птицы стаями летают над каким-нибудь местом, это служит верным признаком, что там больше никого нет, т. е. что противник оставил это место. <…>

О состоянии противника можно судить по его общему поведению, по поведению его солдат и по поступкам его полководца. Во-первых, может наблюдаться такая картина: противник видит перед собой несомненную выгоду, которой он может воспользоваться, и тем не менее он не двигается с места. В чем дело? Сунь-цзы отвечает. «Он устал». «Солдаты устали, и заставить их сражаться нельзя. Поэтому полководец хоть и видит выгоду, но двинуться не может», – разъясняет Чжан Юй.

Всякие знамена и значки служат орудиями управления войском, орудиями команды. Поэтому им полагается двигаться в строгом порядке. Когда же видишь обратное, можно вывести заключение, что у противника нет более правильного военного строя. <…>

Если наблюдаешь вообще беспорядок в рядах противника, ясно, что там пала дисциплина и ослабел авторитет полководца. Такие вещи случаются и у самых крупных полководцев, но они умеют справляться с этим. Когда ханьский полководец Чжоу Я-фу вел войну с семью княжествами, в его войске дважды ночью поднялись шум и волнения, быстро охватившие весь лагерь и достигшие ставки главнокомандующего. Однако Чжоу Я-фу сделал вид, будто он ничего не замечает, и продолжал якобы спать. Его спокойствие подействовало на шумящих отрезвляющим образом, и они быстро утихли.

Если видишь, что командиры кричат и бранятся, это значит, что солдаты обессилели, и их приходится понуждать идти дальше и сражаться.

Очень много говорит опытному полководцу и поведение солдат противника. Если по ночам слышно, что в лагере противника солдаты окликают друг друга и вообще кричат, это служит признаком, что они трусят и стараются себя таким способом подбодрить. Если они, стоя, опираются на свое оружие, значит они изголодались. «Если человек не поест, он обессиливает. Поэтому он и стоит, опираясь на свое оружие. В армии все – и высшие, и низшие – едят и пьют в одно время. Поэтому, если голодает один, голодает вся армия», – замечает Чжан Юй. Показательно также поведение солдат у воды. Если они, добравшись до воды, бросаются к ней и пьют из пригоршни, значит они истомились от жажды. <…>

«Если коней кормят пшеном, а сами едят мясо; если кувшины для вина не развешивают на деревьях и не идут обратно в лагерь, значит они – доведенные до крайности разбойники», – говорится несколько далее у Сунь-цзы. Это место обычно понимают так: пшено составляет обычную пищу китайских народных масс, мясо же относится к разряду дорогих продуктов питания; поэтому, если у противника пшено скармливают лошадям, мясо же, не жалея, едят, это свидетельствует, что солдаты противника уже больше ни на что не рассчитывают и, зная, что впереди – последний отчаянный бой, из которого они, вероятно, живыми не выйдут, утешаются последним пиром; поэтому они не развешивают, как обычно во время стоянки укрепленным лагерем, кувшины с вином на деревьях, а сидят с ними и пьянствуют, забыв о лагере. Все это – признаки того, что противник доведен до крайности. <…>

Однако было бы большой ошибкой считать, что все эти признаки имеют безусловное значение. Комментаторы Сунь-цзы всегда понимали своего автора так, что он указывает лишь на то, что может дать некоторые сведения о противнике, но никак не обязывает делать только указываемые им выводы. <…>

* * *

Последний короткий раздел этой главы состоит из указаний полководцу, как он должен руководить своим войском.

Сунь-цзы советует не переоценивать количественной стороны, не придавать всеобщего значения единственно фактору численного перевеса. Этот его совет свидетельствует о том, что его предыдущее рассуждение (в III главе) о важности численного превосходства в десять, пять и т. д. раз имело смысл только указания на то, что этот фактор может лучше всего решить победу, но отнюдь не является единственным способом решения победы. В таком духе это его рассуждение и было истолковано, и это место служит лучшим подтверждением правильности именно такого толкования.

«Дело не в том, чтобы все более и более увеличивать число солдат, – говорит Сунь-цзы. – Достаточно иметь ее (воинскую силу. – Н. К.) столько, сколько нужно для того, чтобы справиться с противником путем сосредоточения своих сил и правильной оценки противника». «Нельзя полагаться только на одну воинскую мощь. Нужно действовать умом и расчетом и уметь оценивать противника», – толкует мысль автора Ван Чжэ. Сунь-цзы заходит даже так далеко в этой мысли, что решается прямо заявить: «Кто не будет рассуждать и будет относиться к противнику пренебрежительно, тот непременно станет его пленником». Таким образом, наряду с таким фактором победы, как воинская мощь, Сунь-цзы ставит два других фактора – ум и расчет, с одной стороны, правильную оценку противника – с другой. Только при сочетании этих трех факторов решается победа. <…>

В последнем абзаце этого раздела Сунь-цзы переходит на более широкую почву: он говорит об отношении правителя к народу вообще. Само собой разумеется (и так понимают комментаторы), что развиваемые им положения приложимы в равной мере и ко взаимоотношениям полководца и его солдат, но все же и терминология, которой пользуется здесь Сунь-цзы, и вообще сама мысль свидетельствуют о том, что он ставит вопрос широко.

Сунь-цзы устанавливает два принципа управления людьми – армией, народом. Эти два принципа он выражает традиционными китайскими словами, обозначающими два понятия, взаимно противоположные по своему значению. Это – два начала: гражданское и воинское. Из взаимоотношения и взаимодействия этих двух начал и складывается жизнь всего организованного человечества. Так рассматривала эти начала вся общественная философия старого Китая, а за нею и вся философия старой Кореи и Японии.

В этой паре противоположных понятий отразилась общая, уже отмеченная выше, особенность теоретического мышления Древнего Китая, видевшего во всех проявлениях внешнего мира и жизни взаимодействие противоположных начал. Гражданское и воинское начала – понятия, которые охватывают собой одну область – жизнь общества, жизнь государства. Однако эти понятия чрезвычайно сложны по своему содержанию: гражданское начало есть просвещение, воинское начало – воинское искусство; это – мир и война, гражданская культура и военное дело, наука с литературой и меч, мягкость и доброта, с одной стороны, и твердость и строгость – с другой. Сунь-цзы так разделяет сферы преимущественного действия этих двух начал. Гражданское начало действует в обстановке армии главным образом в форме «приказов», в обстановке государства – в форме «законов». Законы должны быть проникнуты духом просвещения и культуры, благожелательного отношения к управляемым, началами человеколюбия и гуманности; но проведение этих законов должно быть исполнено «воинского духа», т. е. энергии, силы, настойчивости. Только таким путем и можно добиться того, чтобы приказания в армии, а законы в государстве исполнялись. А это имеет исключительно важное значение. <…>

Необходимость сочетания этих двух начал безоговорочно признавалась всеми стратегами Китая. У-цзы рассматривает их с точки зрения общего управления государством, видя в гармоническом сочетании их залог не только прочности, но и самого существования государства. <…>

О конкретном содержании этих двух приемов именно с точки зрения правителя хорошо говорится в «Диалогах» Ли Вэй-гуна: «Гражданским началом привлекают к себе людей, воинским устрашают врагов» («Ли Вэй-гун вэньдуй», ч. И). Иначе говоря, гражданское начало есть гуманность, воинское – военная мощь государства, т. е. то, о чем говорит и У-цзы. Вэй Ляо-цзы, подобно Сунь-цзы, рассматривает эти два начала как основу не только управления государством, но и управления армией. Они орудия не только в руках правителя, но и в руках полководца. «В войне воинское начало – рассада, гражданское – семя. Воинское начало – наружная сторона, лицо; гражданское начало – внутренняя сторона, изнанка. Если уметь разбираться в этих двух началах, можно знать победу и поражение. Гражданское начало есть то, посредством чего видят, где выгода и где вред, различают, где благополучие и где опасность; воинское начало есть то, посредством чего отражают сильного противника и делают могучим наступление и оборону» («Вэй Ляо-цзы», гл. XXIII, с. 58).

Таким образом, все древние стратеги с той или иной точки зрения не только признавали, что эти начала являются основами управления государством и армией, но и утверждали необходимость их сочетания в практической деятельности. За этим же утверждением скрывается мысль, что они представляют лишь разные стороны одного и того же явления – организованного человеческого бытия.

Глава Х

Формы местности

1

Сунь-цзы сказал: местность по форме бывает открытая, бывает наклонная [1], бывает пересеченная, бывает долинная, бывает гористая, бывает отдаленная.

1

Ду Му толкует слово «гуа» как местность гористую и обрывистую, в которой позиции обеих сторон частично заходят друг за друга, как «зубы собаки». Однако при таком толковании трудно понять смысл указаний насчет боя в такой местности, которые дает Сунь-цзы. Поэтому я и остановился на толковании Лю Иня, прямо говорящего, что здесь разумеется местность впереди низкая, позади высокая т. е. более возвышенная там, где находишься сам, и более низменная там, где находится противник; иначе говоря, наклонная в сторону противника. Это толкование лучше всего согласуется с последующей характеристикой такой местности, данной самим Сунь-цзы (п. 3).

2

Когда и я могу идти, и он может прийти, такая местность называется открытой. В открытой местности прежде всего расположись на возвышении, на ее солнечной стороне, и обеспечь себе пути подвоза провианта. Если при таких условиях поведешь бой, будешь иметь выгоду.

3

Когда идти легко, а возвращаться трудно, такая местность называется наклонной. В наклонной местности, если противник не готов к бою, выступив, победишь его; если же противник готов к бою, выступив, не победишь его. Обращаться же назад будет трудно: выгоды не будет.

4

Когда и мне выступать невыгодно, и ему выступать невыгодно, такая местность называется пересеченной. В пересеченной местности не выступай, даже если бы противник и предоставил тебе выгоду. Отведи войска и уйди; заставь противника продвинуться сюда наполовину; и если тогда ударишь на него, это будет для тебя выгодно.

5

В долинной местности, если ты первым расположишься на ней, обязательно займи ее всю и так жди противника; если же он первым расположится на ней и займет ее, не следуй за ним. Следуй за ним, если он не займет ее всю.

6

В гористой местности, если ты первым расположился в ней, обязательно располагайся на высоте, на солнечной стороне ее, и так жди противника; если же противник первым расположится в ней, отведи войска и уйди оттуда; не следуй за ним.

7

В отдаленной местности, если силы равны, трудно вызывать противника на бой, а если и начнешь бой, выгоды не будет.

Эти шесть пунктов составляют учение о местности. Высшая обязанность полководца состоит в том, что ему это нужно понять.

8

Поэтому бывает, что войско поспешно отступает, что оно становится распущенным, что оно попадает в руки противника, что оно разваливается, что оно приходит в беспорядок, что оно обращается в бегство. Эти шесть бедствий – не от природы, а от ошибок полководца.

9

Когда при наличии одинаковых условий нападают с одним на десятерых, это значит, что войско поспешно отступит. Когда солдаты сильны, а командиры слабы, это значит, что в войске распущенность. Когда командиры сильны, а солдаты слабы, это значит, что войско попадет в руки противника. Когда высшие командиры в гневе на своего начальника не подчиняются ему и, встречаясь с противником, по злобе на своего начальника, самовольно завязывают бой, это объясняется тем, что полководец не знает их способностей. Это значит, что в войске развал. Когда полководец слаб и не строг, когда обучение солдат отличается неопределенностью, когда у командиров и солдат нет ничего постоянного, когда при построении в боевой порядок все идет вкривь и вкось, это значит, что в войске беспорядок. Когда полководец не умеет оценить противника, когда он, будучи слаб, нападает на сильного, когда у него в войске нет отборных частей, это значит, что войско обратится в бегство.

Эти шесть пунктов составляют учение о поражении противника. Высшая обязанность полководца состоит в том, что ему это нужно понять.

10

Условия местности – только помощь для войска. Наука верховного полководца [2] состоит в умении оценить противника, организовать победу, учесть характер местности и расстояние. Кто ведет бой, зная это, тот непременно побеждает; кто ведет бой, не знал этого, тот непременно терпит поражение.

2

Словом «шанцзян» в период Чуньцю обозначали командующего передовой армией в соединении «трех армий», т. е. передовой, центральной и тыловой. Но в данном случае правильнее понимать этот термин в его общем значении – «главный», или, как я предпочел перевести, «верховный полководец», главнокомандующий.

11

Поэтому, если согласно науке о войне выходит, что непременно победишь, непременно сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: «не сражайся». Если согласно науке о войне выходит, что не победишь, не сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: «непременно сражайся».

12

Поэтому такой полководец, который, выступая, не ищет славы, а, отступая, не уклоняется от наказания, который думает только о благе народа и о пользе государя, такой полководец – сокровище для государства.

13

Если будешь смотреть на солдат как на детей, сможешь отправиться с ними в самое глубокое ущелье; если будешь смотреть на солдат как на любимых сыновей, сможешь идти с ними хоть на смерть. Но если будешь добр к ним, но не сможешь ими распоряжаться; если будешь любить их, но не сумеешь им приказывать; если у них возникнут беспорядки, а ты не сумеешь установить порядок, это значит, что они у тебя – непослушные дети, и пользоваться ими будет невозможно.

14

Если будешь видеть, что с твоими солдатами напасть на противника можно, но не будешь видеть, что на противника нападать нельзя, победа будет обеспечена тебе только наполовину. Если будешь видеть, что на противника напасть можно, но не будешь видеть, что с твоими солдатами нападать на него нельзя, победа будет обеспечена тебе только наполовину. Если будешь видеть, что на противника напасть можно, будешь видеть, что с твоими солдатами напасть на него можно, но не будешь видеть, что по условиям местности нападать на него нельзя, победа будет обеспечена тебе только наполовину.

15

Поэтому тот, кто знает войну, двинувшись – не ошибется, поднявшись – не попадет в беду.

16

Поэтому и сказано: если знаешь его и знаешь себя, победа недалека; если знаешь при этом еще Небо и знаешь Землю, победа обеспечена полностью.

Пояснения к главе

Десятая глава трактата посвящена местности, выяснению влияния, которое может оказывать местность на стратегию и тактику военных операций.

Сунь-цзы начинает свое изложение с установления различных типов местности. Таких он устанавливает шесть: местность открытая, наклонная, пересеченная, долинная, гористая и отдаленная.

Если исходить из объяснений, даваемых Сунь-цзы каждому из этих типов, следует признать, что в основании его классификации лежит оценка местности с точки зрения стратегии и тактики наступления и обороны. Местность может быть пригодной для любого маневрирования, не давая никаких особых выгод или препятствий ни для наступательных операций, ни для оборонительных. Такую местность он называет «проходимой», т. е. открытой. Местность, удобную для наступления и неудобную для отступления, он называет «нависающей», т. е. наклонной, имеющей сильный скат в одну сторону. Местность может быть невыгодной для наступления, но представлять удобства для обороны. Это будет местность «с препятствиями», как он называет, т. е. пересеченная. Некоторые местности могут сами по себе представлять прекрасные естественные оборонительные позиции. Такими будут местности долинные, или, как говорит Сунь-цзы, «теснины», ущелья, а также местности гористые, «высоты». Наконец, местность может допускать успешное наступление только при значительном перевесе сил и, наоборот, делать возможной успешную оборону при более или менее равных силах. Это будет местность отдаленная, т. е. когда расположение противника находится на значительном расстоянии.

После перечисления этих шести видов местности Сунь-цзы переходит к рассмотрению стратегии и тактики боя в каждой из этих местностей.

Сунь-цзы считает, что даже совершенно открытая местность, делающая легко осуществимым любое передвижение или, выражаясь языком Сунь-цзы, по которой «и я могу идти, и он может прийти», даже такая местность при условии развернутого боя оказывает вполне определенное влияние на стратегию и тактику. Какой бы открытой, равнинной ни была местность, все же на ней (если речь идет о пространстве, необходимом для действий армий) обязательно будут отдельные, хотя бы и небольшие, возвышенности, занятие которых и дает уже известное стратегическое преимущество. Поэтому Сунь-цзы и советует первым делом такую возвышенность занять.

Однако этого мало. В открытой местности всякий пункт, за исключением возвышенности, легко доступен нападению. Поэтому при занятии позиции на такой равнине коммуникационные линии всегда будут под угрозой, а это может гибельно отозваться на положении занявшего возвышенность войска. Поэтому Сунь-цзы и дает двойное стратегическое указание: «В открытой местности прежде всего расположись на возвышенности, на ее солнечной стороне, и обеспечь себе пути подвоза провианта. Если при таких условиях поведешь бой, будешь иметь выгоду».

Ду Ю по этому поводу замечает: «Руководи сам противником и не давай ему руководить собой. Первым займи возвышенности, отдели отряды для охраны обратного пути и не давай противнику отрезать тебе пути подвоза провианта». Такова стратегия боя в открытой местности.

По-видимому, такую местность, имеющую сильный наклон в одну сторону, и подразумевает Сунь-цзы под термином «нависающая». Такая местность, с его точки зрения, удобна для наступления и невыгодна для отступления. «Когда идти легко, а возвращаться трудно, такая местность называется наклонной», – говорит он. Очевидно, он придает большое значение удобству и легкости движения войска сверху вниз по наклону и трудности идти назад на подъем, что особенно опасно именно при отступлении. Сунь-цзы хорошо учитывает эффект «проявления силы сверху вниз»: в IX главе он прямо указывает на выгодность стремительного удара сверху вниз. Этим обусловливается и конкретная стратегия боя в такой местности: учитывая трудности отступления и опасности его, следует вступать в бой только в условиях, когда успех обеспечен. А это бывает тогда, когда, пользуясь терминами Сунь-цзы, у себя все «полно», а у противника «пусто», иначе говоря, когда он не готов к бою. «В наклонной местности, если противник не готов к бою, выступив, победишь его; если же противник готов к бою, выступив, не победишь его. Обращаться же назад будет трудно: выгоды не будет». <…>

Есть местности невыгодные для наступления, но удобные для обороны. Именно такой Сунь-цзы считает «местность с препятствиями», т. е. пересеченную. «Когда и мне выступать невыгодно, и ему выступать невыгодно, такая местность называется пересеченной», – говорит он. Чжан Юй поясняет: «Обе стороны хорошо защищены естественными укреплениями и держатся друг против друга».

Какая же стратегия рекомендуется в этих условиях? Сунь-цзы дает такие указания: «В пересеченной местности не выступай, даже если бы противник и предоставил тебе выгоду. Отведи войска и уйди; заставь противника продвинуться сюда наполовину; и если тогда ударишь на него, это будет для тебя выгодно». Таким образом, вся стратегия боя в пересеченной местности сводится к тому, чтобы заставить противника выйти из своей укрепленной позиции. Это может оказаться гибельным для выступившего, так как ему придется принять бой в невыгодной для себя обстановке. Поэтому Сунь-цзы предупреждает своего полководца, чтобы тот не прельщался какой-нибудь выгодой, которую ему нарочно предоставляет противник с целью заманивания, и, наоборот, советует притворно отступить самому, чем и вызвать противника на преследование, т. е. заставить покинуть свои позиции. Такое толкование согласуется с мыслями, высказанными Сунь-цзы раньше, о заманивании ложным отступлением и предоставлением незначительной или кажущейся выгоды. Так толкует это место Чжан Юй: «Слова “предоставил выгоду” означают: притворно показывает мне тыл и уходит». <…>

Большие удобства для обороны представляет местность долинная или, точнее, по выражению Сунь-цзы, теснина. Топографические особенности такой местности Цао-гун и Чжан Юй характеризуют так: это – долины между горами, с узкими, тесными выходами. Стратегия борьбы в такой местности сводится к тому, чтобы плотно занять своими силами проходы в обе стороны; при таких условиях можно спокойно ждать наступления противника, будучи уверенным, что его здесь легко задержать. Поэтому наступающий может иметь шансы на то, чтобы выбить противника из этой долины только в том случае, если проход не будет весь загражден, т. е. останутся дорожки, не занятые противником, пользуясь которыми можно его обойти. «В долинной местности, если ты первым расположишься на ней, обязательно займи ее всю и так жди противника; если же он первый расположится на ней и займет ее, не следуй за ним. Следуй за ним, если он не займет ее всю».

Такие же преимущества для обороны дает и гористая местность. Поскольку такая местность представляет уже естественное укрепление, то вся стратегия заключается только в том, чтобы предупредить противника и занять такую позицию раньше его. «В гористой местности, если ты первым расположишься в ней, обязательно располагайся на высоте, на солнечной стороне ее, и так жди противника; если же противник первым расположится в ней, отведи войска и уйди оттуда; не следуй за ним», – подает совет Сунь-цзы. <…>

Существуют географические условия, в которых наступление может быть предпринято только при наличии значительного перевеса сил у наступающего.

По мнению Сунь-цзы, это бывает тогда, когда от противника отделяет большое расстояние. В этом случае наступающий, утомленный длинным переходом, должен будет атаковать противника, исполненного свежих сил. Естественно, что победа возможна только тогда, когда усталость своих войск будет с избытком компенсироваться их количеством. «В отдаленной местности, если силы равны, трудно вызывать противника на бой, а если и начнешь бой, выгоды не будет».

Сунь-цзы заканчивает эту часть X главы оценкой географического фактора для боя: «Эти шесть пунктов составляют учение о местности. Высшая обязанность полководца состоит в том, что ему это нужно понять».

* * *

Второй раздел главы посвящен рассмотрению ошибок полководца. Проявления этих ошибок Сунь-цзы ищет в состоянии армии. С его точки зрения, только в силу ошибок полководца армия может отступать, в ней может наступить развал, она может попасть в руки противника, может прийти в беспорядок, может обратиться в паническое бегство, в ней может воцариться распущенность. Эти шесть возможных бед уже не являются естественными бедствиями, это – следствия ошибок полководца.

«Когда при наличии одинаковых условий нападают с одним на десятерых, это значит, что войско поспешно отступит», – говорит Сунь-цзы. Ду Му несколько иначе формулирует это положение: «Если хочешь с одним напасть на десятерых, сначала необходимо, чтобы ты вдесятеро превосходил противника – и в талантливости полководца, и в храбрости солдат, и в отношении условий времени, и выгод местности, и по состоянию сытости своих воинов и свежести их сил. Только после этого можешь с одним нападать на десятерых. Если все условия одинаковы, а силы равны, но ты, не сумев оценить положение, с одним своим солдатом нападешь на десятерых солдат противника, непременно поспешно отступишь и, вернувшись в лагерь, не сможешь уже там задержаться».

Таким образом, это место трактата, особенно благодаря разъяснению Ду Му, служит хорошим коррективом к ранее высказанным мыслям Сунь-цзы о необходимости уклоняться от боя с противником, превосходящим по силам, тем более вдесятеро. Само собой разумеется, что слова Сунь-цзы о нападении с одним на десятерых не следует понимать буквально; в них он просто указывает на значительное численное превосходство противника. Оказывается, что не следует вступать в бой с сильнейшим противником только тогда, когда «мощь», как говорит Сунь-цзы, или все условия (географические – позиция, моральные – дух войска, руководство – талантливость полководца, времени – удобный момент) равны. Тогда, действительно, численная слабость по необходимости сыграет свою роль и бой закончится поражением. Но если во всех прочих условиях, кроме численности, моя сторона превосходит противника, идти в бой можно даже на вдесятеро превосходящего по численности противника.

Китайская военная история дает немало примеров побед, одержанных над противником, значительно превосходящим в числе. Так, например, громкую победу подобного рода одержал знаменитый У-цзы: имея всего 50 000 пехоты, 3000 всадников и 500 боевых колесниц, он разбил (конец IV в. до н. э.) у Сихэ 500-тысячную армию княжества Цинь («У-цзы», гл. VI). В более поздние времена Чжоу Юй в знаменитой битве на Янцзы у Красной стены с 30-тысячным войском разбил 800-тысячную армию Цао-гуна (208). Се Сюань с 80-тысячным войском разбил 800-тысячную армию Фу Цзяня (384). Несомненно, что исторические хроники сильно преувеличивали количество сил разбитой стороны для более эффектного изображения победы, но во всяком случае ясно, что победа в этих знаменитых битвах была одержана при значительном превосходстве сил у противника. Вина полководца, следовательно, состоит не в том, что он идет на вдесятеро сильнейшего противника, а в том, что он идет на него, не обладая превосходством во всех прочих отношениях.

«Когда солдаты сильны, а командиры слабы, это значит, что в войске распущенность», – говорит Сунь-цзы.

Что понимать под словами «солдаты сильны, а командиры слабы»? По толкованию Чжан Юя, это значит, что «солдаты своевольны и смелы, командиры же робки и слабы». При таких условиях невозможно ни поддерживать дисциплину в армии, ни руководить ею, особенно в бою. Это будет, по словам Сунь-цзы, называться распущенностью в армии. Именно эту сторону – слабость руководства и последствия этого и подчеркивают все комментаторы. <…>

К плохим результатам приводит и обратное: «Когда командиры сильны, а солдаты слабы». В этом случае, по словам Сунь-цзы, грозит опасность попасть в руки противника. Под слабостью солдат Ду Му понимает робость, Чжан Юй – необученность. Под силой командиров все комментаторы единогласно подразумевают постоянную готовность идти в бой. Но «когда командиры сильны и хотят идти вперед, а солдаты слабы, то попадают в руки противника и терпят поражения», – говорит Цао-гун. В чем здесь вина полководца?

В том, что он вместе со своими командирами не умеет преодолеть слабость, т. е. робость, своих солдат и воодушевить их на бой, заразить их своей собственной храбростью. Так понимает эти слова Сунь-цзы комментатор Мэй Яо-чэнь.

Четвертое положение Сунь-цзы гласит: «Когда высшие командиры, в гневе на своего начальника, не подчиняются ему и, встречаясь с противником, по злобе на своего начальника самовольно завязывают бой, это объясняется тем, что полководец не знает их способностей. Это значит, что в войске развал». Таким образом, вина полководца здесь в том, что он не сумел оценить таланты своих помощников, не сумел пойти навстречу их желаниям и стремлениям и вызвал этим их недовольство.

«Когда полководец слаб и не строг, когда обучение солдат отличается неопределенностью, когда у командиров и солдат нет ничего постоянного, когда при построении в боевой порядок все идет вкривь и вкось, это значит, что в войске беспорядок», – говорит Сунь-цзы. Чжан Юй поясняет это положение следующими словами: «“Когда полководец слаб и не строг” – это говорится об отсутствии у военачальника авторитета.“Когда обучение солдат отличается неопределенностью” – это говорится о том, что в обучении их не придерживаются древних законов. “Когда у командиров и солдат нет ничего постоянного” – это говорится о таком положении, когда командиры не остаются долго на своих должностях. Когда же командование армии таково, это само по себе есть путь к беспорядку».

«Когда полководец не умеет оценить противника, когда он свои малые силы сводит с большими силами противника, когда он, будучи слаб, нападает на сильного, когда у него в войске нет отборных частей, это значит, что войско обратится в бегство», – говорит Сунь-цзы.

Чжан Юй так объясняет необходимость иметь отборные части: «В бою необходимо пользоваться отборными частями и ставить их на передовую линию. Этим, во-первых, поднимешь свой дух, а во-вторых, сломишь силу противника».

Отборным войскам в древней китайской армии придавалось очень большое значение. <…>

Таковы эти шесть положений, полную ответственность за которые Сунь-цзы возлагает на полководца. «Эти шесть пунктов составляют учение о поражении противника», – говорит он, и «высшая обязанность полководца состоит в том, что ему это нужно понять».

* * *

Сунь-цзы, видимо, с расчетом поместил учение о поражении после учения о местности. Указав, как нужно действовать в различных географических условиях, чтобы избегнуть поражения, он сейчас же говорит о причинах неминуемого поражения, которые коренятся в самом состоянии армии и за которые несет ответственность полководец. Этим самым он как бы предостерегает от переоценки географического фактора, указывает на то, что все же главное – это состояние армии. А географический фактор, «форма местности», как он говорит, «только помощь для войска». Такими словами он начинает следующий раздел этой главы.

«Наука верховного полководца состоит в умении оценить противника, организовать победу, учесть характер местности и расстояние», – говорит он. Чжан

Юй выражается еще определеннее: «Умение подробно разбираться в формах местности – это только помощь в деле войны, это – второстепенное; основное – это умение оценивать противника и организовать победу». Когда умеешь оценивать положение противника – его пустоту и полноту, его силы и слабость, когда умеешь учитывать форму местности – рельеф и расстояние, тогда знаешь все – и основное и второстепенное; на этом заканчивается наука полководца». Или, в переводе на более конкретный язык: «Кто ведет бой, зная это, тот непременно побеждает; кто ведет бой, не зная этого, тот непременно терпит поражение», – говорит Сунь-цзы.

Таким образом, к полководцу предъявляются очень большие требования и на него возлагается очень большая ответственность. Но зато, если полководец действительно овладел своей наукой, Сунь-цзы предоставляет ему такие полномочия, такую власть, которые делают его, по существу, диктатором, не ограниченным никем и ничем, даже властью его собственного государя.

Этому тезису неограниченности власти полководца во время войны Сунь-цзы посвятил немало строк в III главе, говорил об этом и в VIII главе. В III главе он прямо говорит о «бедствиях для армии, если государь вмешивается в дела полководца». Те же мысли, только несколько по-иному сформулированные, приводятся и в этой главе трактата. «Если, согласно науке о войне, выходит, что непременно победишь, непременно сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: “не сражайся”. Если, согласно науке о войне, выходит, что не победишь, не сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: “непременно сражайся”». Мэй Яо-чэнь в примечании к этим словам вспоминает другие слова Сунь-цзы, сказанные в VIII главе: «Бывают повеления государя, которых не выполняют».

Однако Сунь-цзы, по-видимому, все же несколько опасается, что его слова, предоставляющие такую власть полководцу, повлияют на него так, что он вообще будет считать себя – при всяких обстоятельствах – диктатором. Сунь-цзы уже выставил одно условие, которое дает полководцу право на самостоятельность: это – полное владение военной наукой. Но этого мало. Нужны и соответствующие моральные качества, гражданские добродетели. Действиями полководца не должно руководить честолюбие; он должен всегда быть готовым отвечать за свои поступки; все его действия должны быть ему внушены только мыслью о «благе народа и о пользе государя». «Поэтому такой полководец, который, выступая, не ищет славы, а отступая, не уклоняется от наказания, который думает только о благе народа и о пользе государя, – говорит Сунь-цзы, – такой полководец – сокровище для государства».

Известен рассказ из китайской истории о том, как хвалились друг перед другом своими богатствами два князя: лянский – Хой-ван (370–335 гг. до н. э.) и циский – Вэй-ван (373–343 гг. до н. э.). Лянский князь с большой гордостью продемонстрировал перед циским князем все свои сокровища. Циский князь все осмотрел, но сказал следующее: «Среди моих вассалов есть Тянь Цзи. Когда я поручил ему оборонять Наньчэн, княжество Чу не посмело даже дотронуться до него… У реки Сышуй против моего княжества выступили 12 князей. Но у меня есть Фэн-цзы. Я поручил ему оборону Гаотанчэна. И княжество Чжао не посмело даже рыбу ловить в реке на границах моего государства. У меня есть Цянь Фу.

Я поручил ему оборонять Сюйчжоу, и целых семь тысяч семейств из княжеств Янь и Чжао перебрались в Сюйчжоу. У меня есть Чжун Шоу. Я приказал ему очистить страну от воров и грабителей, и по дорогам никто не посмел подбирать оброненную вещь».

Лянский (точнее, вэйский) князь, как гласит рассказ, ничего не мог возразить и с тех пор больше никогда не заикался о своих сокровищах.

Следующие мысли Сунь-цзы касаются отношения полководца к своей армии. О том, как должен полководец относиться к своим ближайшим помощникам, к старшим военачальникам, Сунь-цзы уже мельком сказал, что полководец должен уметь видеть способности своих помощников и ценить их таланты. Здесь говорится об отношении к рядовому составу, к солдатам.

Сунь-цзы требует, чтобы полководец относился к солдатам как к своим детям, как к любимым сыновьям. Это необходимо полководцу для того, чтобы обеспечить ему преданность и любовь войска настолько прочные, что он может, по словам Сунь-цзы, «отправиться с ними хоть в самое глубокое ущелье… идти с ними хоть на смерть». Но вместе с тем полководец должен уметь приказывать своим солдатам так, чтобы они эти приказы исполняли неукоснительно; он должен уметь сразу же справиться с солдатами, если у них возникнет беспорядок. Иначе, как говорит Сунь-цзы, это будут уже «непослушные дети, и пользоваться ими будет невозможно». <…>

Однако Сунь-цзы тут же предупреждает, что полководцу нельзя быть только добрым и любящим отцом и товарищем своих солдат. Когда нужно, следует уметь быть и строгим. <…>

Вэй Ляо-цзы также выставляет это требование, только вместо твердости и мягкости говорит о любви и страхе. Любовью можно привлечь к себе солдат, держать же их в повиновении можно страхом. О значении страха говорит знаменитая в своем роде, часто вспоминаемая военными писателями Китая формула Вэй Ляо-цзы: «Когда солдаты боятся своего полководца больше, чем противника, они побеждают; когда солдаты боятся противника больше, чем своего полководца, они терпят поражение» («Вэй Ляо-цзы», гл. XXIII, с. 58). <…>

Сунь-цзы говорит: «Если будешь видеть, что на противника напасть можно, но не будешь видеть, что с твоими солдатами нападать на него нельзя, победа будет обеспечена тебе только наполовину».

Нетрудно заметить, что как вышеприведенные, так и эти слова Сунь-цзы развивают мысль, высказанную им раньше, в III главе: «Если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение». Это основное правило, которое Сунь-цзы в той или иной форме не устает повторять. <…>

О том, как пагубно бывает забывать об этом правиле, красноречиво говорит случай с Цао-гуном. Имея 800-тысячную армию против 30 000 противника, он битву у Красной стены все же проиграл. Почему? Потому что он видел, что армия у него такова, что с ней идти в бой можно; он видел, что и противник у него таков, что идти против него можно; но он не учел обстановки боя: ему пришлось вести бой на судах, на реке Янцзыцзян, к чему его солдаты не привыкли. Это и послужило причиной его поражения.

Сунь-цзы заканчивает эти рассуждения объединяющей формулой: «Поэтому тот, кто знает войну, двинувшись – не ошибется, поднявшись – не попадет в беду». Это объясняется тем, что он умеет учитывать все три фактора: состояние своего войска, состояние противника и обстановку. А в таком случае, как говорит Ду Му, «победа и поражение предопределены еще до того, как он двинется, еще до того, как он поднимется».

В самом начале своего трактата, в I главе, Сунь-цзы говорил о важности «расчетов», о необходимости еще до начала войны, на «дворцовом совете», все заранее взвесить и обдумать, чтобы вступить в войну, твердо зная, что и как следует предпринимать. Только такой полководец может считаться «умеющим вести войну» или «хорошо сражающимся», как постоянно говорит Сунь-цзы. Именно в свете таких мыслей и понимает эти слова Ван Чжэ: «Кто умеет рассчитывать, тот не ошибается; кто умеет вести войну, тот не попадает в беду».

Последняя фраза главы резюмирует все стратегическое и тактическое учение Сунь-цзы. «Поэтому и сказано, – цитирует он какое-то неизвестное нам древнее сочинение по военному искусству, – если знаешь его и знаешь себя, победа недалека; если знаешь при этом еще Небо и знаешь Землю, победа обеспечена полностью».

По обычному употреблению этих слов у китайских стратегов под «Землей» разумеется местность, обстановка боя, в широком смысле – театр военных действий; под «Небом» разумеется состояние погоды, в широком смысле – время года. Эти понятия встречались и у самого Сунь-цзы. В I главе он, перечисляя свои пять элементов войны, называет в их числе и Небо и Землю и толкует их так: «Небо – это свет и мрак, холод и жар; это порядок времени; Земля – это далекое и близкое, неровное и ровное, широкое и узкое, смерть и жизнь». Следовательно, эти положения древней стратегии вполне соответствуют собственным мыслям Сунь-цзы. Точно так же в точности совпадают с положениями этого изречения и мысли Сунь-цзы о знании себя и противника, высказанные им в конце III главы. Таким образом, это изречение целиком охватывает все составные части учения Сунь-цзы о факторах победы в войне.

Еще древний «И-цзин» установил, что в мире существуют три действующих начала: Небо, Земля и Человек. На языке «И-цзина» так называются времена года, атмосферические, климатические и метеорологические условия, географическая и топографическая обстановка и население земли – люди. Из этих трех действующих факторов и слагается все бытие, вся жизнь. Последующие китайские мыслители построили на этой формуле всю философию бытия, распространили ее на все области жизни. Нетрудно видеть, что Сунь-цзы, в полном согласии с этой древней концепцией, распространяет ее и на область войны. Он требует уметь учитывать момент, принимать в расчет местность, правильно оценивать себя и противника. Это и значит: знать Небо, Землю и Человека.

Древний «И-цзин», говоря об этих трех факторах, подразумевает их нераздельное единство при сохранении каждым из них своей специфики. То же думает о них и Сунь-цзы. Открывая в войне действие тех же факторов, он видит их теснейшую связь и требует от ведущего войну знаний не только каждого фактора в отдельности, но и знания их всех, взятых во взаимоотношениях. «Если полководец в равной мере знает эти три вещи – все, что касается людей, все, что связано с временем, все, что связано с местностью, – он будет сто раз сражаться и сто раз победит», – говорит Ли Цюань.

Такими словами заканчивает Сунь-цзы главу «Формы местности», в своей основной части посвященную именно этой теме. Но для всего изложения Сунь-цзы как раз характерно то, что, говоря о чем-нибудь, выставляя какое-нибудь положение, он сейчас же старается показать относительность его, зависимость от других положений; он не хочет, чтобы какое-нибудь из его положений было принято как абсолютное. Абсолютное значение у него имеет, пожалуй, лишь одно положение – о связи, взаимодействии всех указываемых им элементов и факторов войны, всех требований и правил. На войне каждое явление соединено, сопряжено с другим. Поэтому Сунь-цзы, говоря о знании географическою фактора, наставляет, как действовать в той или иной обстановке, но заканчивает свои наставления указанием, что всего этого мало: помимо Земли, существует еще Небо, существует и Человек. Знать Землю можно полностью лишь тогда, когда одновременно знаешь и Небо, и Человека. И только единое знание всей этой триады позволяет полководцу, как говорит Ли Цюань, пользующийся выражением самого Сунь-цзы, «сто раз сразиться и сто раз победить».

Глава XI

Девять местностей

1

Сунь-цзы сказал: вот правила войны: есть местности рассеяния, местности неустойчивости, местности оспариваемые, местности смешения, местности-перекрестки, местности серьезного положения, местности бездорожья, местности окружения, местности смерти.

2

Когда князья сражаются на собственной земле, это будет местность рассеяния; когда заходят в чужую землю, но не углубляются в нее, это будет местность неустойчивости; когда я ее захвачу, и мне это будет выгодно, и когда он ее захватит, ему также будет выгодно, это будет местность оспариваемая; когда и я могу ею пройти, и он может ею пройти, это будет местность смешения; когда земля князя принадлежит всем троим и тот, кто первым дойдет до нее, овладеет всем в Поднебесной, это будет местность-перекресток; когда заходят глубоко на чужую землю и оставляют в тылу у себя много укрепленных городов, это будет местность серьезного положения; когда идут по горам и лесам, кручам и обрывам, топям и болотам, вообще по трудно проходимым местам, это будет местность бездорожная; когда путь, по которому входят, узок, а путь, по которому уходят, окольный, когда он с малыми силами может напасть на мои большие силы, это будет местность окружения; когда бросаясь быстро в бой, уцелевают, а не бросаясь быстро в бой, погибают, это будет местность смерти.

3

Поэтому в местности рассеяния не сражайся; в местности неустойчивости не останавливайся; в местности оспариваемой не наступай; в местности смешения не теряй связи; в местности – перекрестке заключай союзы; в местности серьезного положения грабь [1]; в местности бездорожья иди; в местности окружения соображай; в местности смерти сражайся.

1

Интересно, что с этим предписанием – «грабь» мирились далеко не все комментаторы Сунь-цзы. Ли Цюань, например, считает, что в этом месте текст дефектен: будто бы выпал один иероглиф «бу» – отрицание, что в оригинале должно было быть вместо «грабь» – «не грабь». Но это является чистейшим вымыслом комментатора, ни на чем не основанным. Сунь-цзы, несомненно, допускает грабеж, как это видно не только из этого места, но и из II главы, где он прямо говорит о том, чтобы продовольствоваться за счет противника.

4

Те, кто в древности хорошо вели войну, умели делать так, что у противника передовые и тыловые части не сообщались друг с другом, крупные и мелкие соединения не поддерживали друг друга, благородные и низкие не выручали друг друга, высшие и низшие не объединялись друг с другом; они умели делать так, что солдаты у него оказывались оторванными друг от друга и не были собраны вместе, а если войско и было соединено в одно целое, оно не было единым [Двигались, когда это соответствовало выгоде; если это не соответствовало выгоде, оставались на месте].[14]

5

Осмелюсь спросить: а если противник явится в большом числе и полном порядке, как его встретить? Отвечаю: захвати первым то, что ему дорого. Если захватишь, он будет послушен тебе.

6

В войне самое главное – быстрота: надо овладевать тем, до чего он успел дойти; идти по тому пути, о котором он и не помышляет; нападать там, где он не остерегается.

7

Вообще правила ведения войны в качестве гостя заключаются в том, чтобы, зайдя глубоко в пределы противника, сосредоточить все свои мысли и силы на одном, и тогда хозяин не одолеет.

8

Грабя тучные поля, имей в достатке продовольствие для своей армии; тщательно заботься о солдатах и не утомляй их; сплачивай их дух и соединяй их силы. Передвигая войска, действуй согласно своим расчетам и планам и думай так, чтобы никто не мог проникнуть в них.

9

Бросай своих солдат в такое место, откуда нет выхода, и тогда они умрут, но не побегут. Если же они будут готовы идти на смерть, как же не добиться победы! И воины, и прочие люди в таком положении напрягают все свои силы. Когда солдаты подвергаются смертельной опасности, они ничего не боятся; когда у них нет выхода, они держатся крепко; когда они заходят в глубь неприятельской земли, их ничто не удерживает; когда ничего поделать нельзя, они дерутся.

10

По этой причине солдаты без всяких внушений бывают бдительны, без всяких понуждений обретают энергию, без всяких уговоров дружны между собой, без всяких приказов доверяют своим начальникам.

11

Если запретить всякие предсказания и удалить всякие сомнения, умы солдат до самой смерти никуда не отвлекутся.

12

Когда солдаты говорят: «Имущество нам более не нужно», – это не значит, что они не любят имущества. Когда они говорят: «Жизнь нам более не нужна!» – это не значит, что они не любят жизни. Когда выходит боевой приказ, у офицеров и солдат, у тех, кто сидит, слезы льются на воротник, у тех, кто лежит, слезы текут по подбородку. Но когда люди поставлены в положение, из которого нет выхода, они храбры, как Чжуань Чжу и Цао Куй [2].

2

В своем комментарии к этому месту я упомянул, что европеец сказал бы: «храбры как Гектор и Ахиллес». Древние эллины, несомненно, протестовали бы против какого бы то ни было сопоставления своих прославленных героев с Чжуань Чжу и Цао Куй. В самом деле, подвиги этих древних китайцев, может быть, и свидетельствуют об их храбрости, но никак не являются доказательствами их благородства. Чем прославился Чжуань Чжу? В период Чжаньго (VI в. до н. э.) в княжестве У случилось такое событие. Один из принцев – Гуан замыслил убить правившего тогда князя Лао. По совету У Цзы-сюя он привлек для этой цели известного храбреца Чжуань Чжу. Устроив пышный пир, на который был приглашен ничего не подозревавший князь со своею свитой, он приказал повару вложить в большую рыбу, поданную на стол, меч. Когда эта рыба была подана и разрезана, Чжуань Чжу по данному сигналу выхватил меч и заколол князя, а затем, обратившись на оторопевших от неожиданности его приближенных, переколол и их.

Также не очень большим благородством отличается и подвиг Цао Куя. Дело происходило в период Чуньцю (VII в. до н. э.). Цао Куй был военачальником на службе в княжестве Лу у князя Чжуан-гуна и притом военачальником неудачливым: он три раза проигрывал войну с соседним княжеством Ци. В результате часть земель княжества Лу отошла к Ци. Тогда луский князь решил примириться с циским князем и повел с ним мирные переговоры. И вот во время встречи князей Цао Куй, бывший в свите своего князя, внезапно выхватил кинжал, приставил его к горлу циского князя и потребовал возвращения отнятых территорий.

13

Поэтому тот, кто хорошо ведет войну, подобен Шуайжань. Шуайжань – это чаншаньская змея. Когда ее ударяют по голове, она бьет хвостом, когда ее ударяют по хвосту, она бьет головой; когда ее ударяют посредине, она бьет и головой, и хвостом.

14

Осмелюсь спросить: а можно ли сделать войско подобным чаншаньской змее? Отвечаю: можно. Ведь жители царств У и Юе не любят друг друга. Но если они будут переправляться через реку в одной лодке и будут застигнуты бурей, они станут спасать друг друга, как правая рука левую.

15

По этой причине, если даже связать коней [3] и врыть в землю колеса повозок, все равно на это еще полагаться нельзя. Вот когда солдаты в своей храбрости все как один, это и будет настоящее искусство управления войском.

3

Перевожу словосочетание «фан ма» согласно толкованию Ду Му, т. е. в смысле «связывать лошадей и строить их четырехугольником». Считаю, что к этому толкованию обязывает общий контекст с последующим выражением «май лунь» – «зарывать колеса в землю». Речь идет об устройстве из всех колесниц, главным образом, конечно, из тяжелых, специально предназначенных для обороны, чего-то вроде баррикад, окружающих войско с четырех сторон. В этом случае лошади связываются вместе и также расставляются по сторонам вместе с колесницами.

16

Когда сильные и слабые все одинаково обретают мужество, это действует закон местности [4]. Поэтому, когда искусный полководец как бы ведет свое войско за руку, ведет как будто это один человек, это значит, что создалось положение, из которого нет выхода [5].

4

Перевожу слова «ган» и «жоу»: собственно – «твердый» и «мягкий», русскими – «сильный» и «слабый», согласно комментарию Цао-гуна, Ду Му, Мэй Яо-чэня и Ван Чжэ, которые подставляют на место этих иероглифов другие. Это как будто противоречит контексту: слова «ган» и «жоу» приурочиваются обычно к земле. Так по крайней мере установлено Сицы-чжуанем И-цзина, где «твердость и мягкость» даны именно как свойства земли. В этой же фразе далее стоят слова […], т. е. закон земли. Но следует переводить слова Сунь-цзы не в отдаленном контексте, а в ближайшем. Речь идет не вообще о земле, как это дано в И-цзине, а о земле как местности; «закон земли» у Сунь-цзы не «природа земли», а «закон местности». Поэтому и слова «твердость и мягкость» относятся к тому, что создает географическая обстановка. По мысли же Сунь-цзы, эта географическая обстановка создает в известной мере силу и слабость армии. Поэтому «твердость и мягкость» и получают значение переносное – «сила и слабость».

5

Позволяю себе вставить в переводе выражения […] «неизбежное» слово «положение». Делаю это на основании того, что это слово само напрашивается из всего контекста. Это чувствуется и всеми комментаторами, а Мэй Яо-чэнь в своем парафразе прямо вставляет слово «ши» – «положение».

17

Вот дело полководца: он должен сам быть всегда спокоен и этим непроницаем для других; он должен быть сам дисциплинирован и этим держать в порядке других. Он должен уметь вводить в заблуждение глаза и уши своих офицеров и солдат и не допускать, чтобы они что-либо знали. Он должен менять свои замыслы и изменять свои планы и не допускать, чтобы другие о них догадывались. Он должен менять свое местопребывание, выбирать себе окружные пути и не допускать, чтобы другие могли что-либо сообразить [6].

6

Цзя Линь толкует слово «ши» во фразах как «он», т. е. противник, и поэтому все это место получает совершенно другой смысл: полководец должен уметь заставлять противника менять свое местопребывание, идти окружными путями. Этот комментарий неприемлем по четырем причинам: 1) несомненно, что эта фраза составляет одно целое с предыдущей, полностью совпадающей с ней по конструкции; слово «ци» в той фразе явно относится к самому полководцу; 2) при таком понимании становится нелепой вся фраза: «Полководец должен уметь заставлять своего противника менять свое местопребывание, идти окружным путем и не допускать, чтобы другие могли что-либо сообразить»; выходит, что полководец должен стараться, чтобы действия и планы противника были непонятны; 3) весь общий контекст этого места говорит о действиях полководца, направленных к тому, чтобы окутать тайной свои планы и поступки, так что толкование Цзя Линя не укладывается в общее русло мыслей Сунь-цзы; 4) понять так, как рекомендует Цзя Линь, мешают грамматические соображения: текст Сунь-цзы убедительно свидетельствует, что в его время в китайском языке существовал вполне оформленный побудительный залог и Сунь-цзы им прекрасно и точно владеет; поэтому понимать «и» – простой переходный глагол, как глагол в форме побудительного залога, никакой необходимости нет.

18

Ведя войско, следует ставить его в такие условия, как если бы, забравшись на высоту, убрали лестницы. Ведя войско и зайдя с ним глубоко на землю князя, приступая к решительным действиям, надлежит сжечь корабли и разбить котлы; вести солдат так, как гонят стадо овец: их гонят туда, и они идут туда; их гонят сюда, и они идут сюда; они не знают, куда идут. Собрав всю армию, нужно бросить ее в опасность; это и есть дело полководца.

19

Изменения в девяти видах местности, выгоды сжатия и растяжения, законы человеческих чувств – все это нужно понять.

20

Вообще согласно науке о ведении войны в качестве гостя следует: если заходят глубоко в землю противника, сосредоточиваются на одном; если заходят не глубоко, умы рассеиваются.

Когда уходят из своей страны и ведут войну, перейдя границу, это будет местность отрыва; когда пути открыты во все стороны, это будет местность-перекресток; когда заходят глубоко, это будет место серьезности положения; когда заходят не глубоко, это будет местность неустойчивости; когда сзади – неприступные места, а спереди – узкие теснины, это будет местность окружения; когда идти некуда, это будет местность смерти [7].

7

Параграфы 20 и частично 21 этой главы оставляю без комментирования, так как здесь, как и в главе VIII, по-видимому, имеет место какой-то дефект текста. Ясно, что содержание таких параграфов в своей большей части либо буквально, либо в несколько иной редакции повторяет сказанное в начале главы. Это можно было бы объяснить желанием автора до изложения своих указаний, как нужно действовать в каждой из местностей, еще раз перечислить установленные им типы местностей и повторить с некоторыми дополнительными штрихами свои объяснения каждого из них. Но в таком случае, почему автор не перечисляет всех девяти типов, а берет только семь? Далее, в текст вставлено новое положение о «местности отрыва». Как это понимать? Есть ли это новый род местности или иное название какого-нибудь из указанных ранее? Мэй Яо-чэнь полагает, что это новый род, а именно: местность, лежащая посередине между «местностью рассеяния», т. е. собственной территорией, и «местностью неустойчивости», т. е. пограничными районами на территории противника. Что же это такое? Сама пограничная полоса? Но вряд ли в условиях размежевания границ в древнем Китае эта полоса была настолько широка, что на ней были возможны военные действия с особым их характером. Ван Чжэ и Чжан Юй думают, что речь идет о местности очень далекой, когда армия в своем походе оставила за собой не только свою землю, но и ряд чужих земель. Мне кажемся, что толковать это выражение можно двояко, исходя из точного смысла слов Сунь-цзы. Сунь-цзы говорит: «Когда уходят из своей страны и ведут войну, перейдя границу, это будет местность отрыва». Не значит ли это, что Сунь-цзы этим названием обозначает вообще все роды местности на территории противника, т. е. местность пограничную, местность в глубине неприятельской территории и т. д.? Возможно и другое толкование. Так как Сунь-цзы не дает ни раньше, ни позже никаких указаний, как нужно действовать в такой местности, может быть, под этим подразумевается сама пограничная линия? Не пограничная полоса, как думает Мэй Яо-чэнь, а именно сама граница? Не может ли быть она названа «местом отрыва» от родной почвы?

21

По этой причине в местности рассеяния я стану приводить к единству устремления всех; в местности неустойчивости буду поддерживать связь между частями; в местность оспариваемую направлюсь после противника; в местности смешения буду внимателен к обороне; в местности-перекрестке стану укреплять связи; в местности серьезного положения установлю непрерывный подвоз продовольствия; в местности трудно проходимой буду продвигаться вперед по дороге; в местности окружения сам загорожу проход; в местности смерти внушу солдатам, что они в живых не останутся. Чувства солдат таковы, что, когда они окружены, они защищаются; когда ничего другого не остается, они бьются; когда положение очень серьезное, они повинуются [8].

8

Очень затруднительно для понимания слово «го» в фразе […]. Перевожу эту фразу в духе комментариев Цао-гуна, Мэн-ши, Ли Цюаня, Мэй Яо-чэня и Чжан Юя, дающих – в разных вариантах и с разными оттенками – в общем одно толкование: такой обстановки, когда опасность положения достигает исключительной остроты.

22

Поэтому тот, кто не знает замыслов князей, не может наперед заключать с ними союзы; кто не знает обстановки – гор, лесов, круч, оврагов, топей и болот, тот не может вести войско; кто не обращается к местным проводникам, тот не может воспользоваться выгодами местности.

23

У того, кто не знает хотя бы одного из девяти, войско не будет армией гегемона [9].

9

Следую в понимании и, следовательно, в переводе выражения […] одному из японских исследователей Сунь-цзы – Фудзии Сэссай, который в своем написанном по-китайски комментарии под названием […] (1827) обращает внимание на наличие в древних китайских исторических текстах двух выражений: […] и […]. Первое выражение есть сочетание двух слов: «ван» и «ба» и означает, следовательно, «царь», т. е. наследственный властитель, так сказать, легитимный монарх, и «гегемон», т. е. глава союза князей; второе выражение есть одно слово «баван», означающее то же, что и «гегемон».

24

Если армия гегемона обратится против большого государства, оно не сможет собрать свои силы. Если мощь гегемона обратится на противника, тот не сможет заключить союзы [10].

10

Чжан Юй дает очень странное толкование всему этому месту трактата. Он считает, что слова «его войска не смогут быть собраны», а также слова «его союзы не смогут быть заключены» относятся не к «большому государству» и не к «противнику», а к самому гегемону. В таком случае вся фраза получает приблизительно такой смысл: если завоеватель, в упоении своим могуществом и полагаясь на свою силу, будет нападать на своих соседей, то, когда он встретит сильного противника, у него сразу обнаружатся отрицательные стороны его власти: ему трудно будет собрать под свои знамена все покоренные им народы, никто не пойдет на союз с ним. В том же духе толкует Чжан Юй и следующую фразу: если завоеватель не станет прилагать усилий к заключению союзов, не станет укреплять свою власть всяческими средствами и будет полагаться только на одну силу, он обязательно растеряет все свои завоевания: сдадутся его крепости, распадется его держава. Это толкование опровергается, по-моему, тем, что слово «ци», как в первой фразе, так и во второй, можно относить только к ближайшему существительному, в первом случае – к «большому государству», во втором – и «противнику», а никак не к отдаленному или даже подразумеваемому слову «баван» – «гегемон». Кроме того, оно настолько не вяжется с общим контекстом, что и сам Чжан Юй вынужден признавать возможность и другого толкования, и именно в том направлении, в котором эти слова переведены по-русски.

25

По этой причине гегемон не гонится за союзами в Поднебесной, не собирает власть в Поднебесной. Он распространяет только свою собственную волю и воздействует на противников своею мощью. Поэтому он и может взять их крепости, может ниспровергнуть их государства.

26

Раздает награды, не придерживаясь обычных законов, издает указы не в порядке обычного управления. Он распоряжается всей армией так, как если бы распоряжался одним человеком. Распоряжаясь армией, говори о делах, а не вдавайся в объяснения. Распоряжаясь армией, говори о выгоде, а не о вреде.

27

Только после того, как солдат бросят на место гибели, они будут существовать; только после того, как их ввергнут в место смерти, они будут жить; только после того, как они попадут в беду, они смогут решить исход боя.

28

Поэтому ведение войны заключается в том, чтобы предоставлять противнику действовать согласно его намерениям и тщательно изучать их; затем сосредоточить все его внимание на чем-нибудь одном и убить его полководца, хотя бы он и был за тысячу миль. Это и значит уметь искусно сделать дело.

29

По этой причине в день выступления в поход закрой все заставы, уничтожь все пропуска через них, чтобы не прошли посланцы извне. Правитель действует в своем совете и отдается делам правления, а за войну во всем спрашивает со своего полководца.

30

Когда противник станет открывать и закрывать, непременно стремительно ворвись к нему. Поспеши захватить то, что ему дорого, и потихоньку поджидай его. Иди по намеченной линии, но следуй за противником. Таким способом решишь войну [11].

1

Фудзицука и Мори, авторы новейшего японского комментария трактата Сунь-цзы, считают, что вся часть этой главы, охватывающая пп. 20–30 по нашей разбивке текста, является позднейшей вставкой (см. с. 562–564 их комментария). Дефект текста в пп. 20–21, как об этом и сказано выше, очевиден: это ясно из простого текстуального анализа. Но каких-либо текстуальных же признаков, заставляющих отвергнуть и весь остальной текст, нет. Указанные комментаторы, впрочем, отвергают этот текст по общим соображениям вроде того, например, что такая-то мысль слишком элементарна для Сунь-цзы, такая-то не могла быть им высказана. Трудно, конечно, ручаться за каждую фразу текста, но, как мне кажется, о принадлежности и этой части к сложившемуся тексту Сунь-цзы говорят два места: то, где говорится о «войне гостем», и то, где говорится о «гегемоне». Идея «войны гостем» – вполне укладывается в общее русло рассуждений Сунь-цзы; что же касается слов о «гегемоне», то они могли появиться только у того, для которого образ гегемона был вполне реален.

31

Поэтому сначала будь как невинная девушка – и противник откроет у себя дверь. Потом же будь как вырвавшийся заяц – и противник не успеет принять мер к защите.

Пояснения к главе

В XI главе своего трактата Сунь-цзы снова возвращается к вопросу о местности. Этот вопрос уже разбирался им в начале предыдущей главы, где он дает свою первую классификацию местностей (местности: открытая, наклонная, пересеченная, долинная, гористая, отдаленная). Здесь он дает новую классификацию и снова рассуждает на эту тему. Что это означает? Возвращается ли Сунь-цзы снова к той же самой теме или трактует проблему территории с какой-либо другой стороны? Если вдуматься в содержание его рассуждений относительно первой классификации и в его мысли, развиваемые в связи со второй классификацией, если учесть различие наименований, присвоенных каждой из двух глав, придется признать, что Сунь-цзы здесь не повторяет себя и не продолжает прежние рассуждения, а рассматривает проблему с новой точки зрения.

Дело сводится, по-видимому, к следующему. В X главе – «Формы местности» – территории возможных военных действий рассматриваются соответственно своим топографическим признакам; классификация этой главы есть военно-топографическая классификация. В XI главе, названной «Девять местностей», территории возможных военных действий рассматриваются соответственно своим стратегическим свойствам; классификация этой главы есть военно-стратегическая классификация. Таким образом, задачи изложения в обоих случаях различны.

Своеобразие определений, даваемых Сунь-цзы в перечне местностей в этой главе, требует значительных комментариев, тем более что его терминология не является, по-видимому, обычной даже для его времени, а представляет, возможно, его собственное изобретение, получившее со временем большое значение в связи с ростом авторитета всей военной доктрины автора.

Что значит со стратегической точки зрения «местность рассеяния»?

Прежде всего, легко установить первый ее признак: это – местность на собственной территории; иначе говоря, Сунь-цзы говорит здесь об условиях ведения войны на собственной территории.

В каком же смысле собственная территория – как театр военных действий – может быть названа территорией «рассеяния»?

Чжан Юй поясняет дело так: «Когда сражаются на собственной земле, офицеры и солдаты все время оглядываются на свои дома. Это место, на котором они легко могут рассеяться в разные стороны».

Цао-гун понимает дело так же: «Офицеры и солдаты думают о родных местах, путь до этих мест близок, и они легко могут рассеяться». <…>

Таким образом, понимание этого места трактата старыми китайскими военными писателями для нас ясно. Дело, в их глазах, сводится к тому, что при ведении войны на собственной территории вполне полагаться на своих солдат нельзя: они могут разбежаться. <…>

Оценив значение территориального фактора в условиях войны на собственной территории, Сунь-цзы переходит к оценке значения этого фактора при ведении войны на территории противника. Здесь он различает две разные обстановки: военные действия в пограничных районах противника и в глубине неприятельской территории. По его терминологии, территория борьбы в пограничной зоне является «местностью неустойчивости», территория борьбы в глубине неприятельской земли есть «местность серьезного положения». <…>

Сунь-цзы опять выдвигает на первый план морально-психологический фактор, состояние духа войск, а следовательно, и их боеспособность. Что значит «местность неустойчивости»? Чжан Юй отвечает: «Когда еще только что вошли в неприятельские пределы, офицеры и солдаты еще думают о возвращении; это означает, что они считают возвращение домой еще делом легким». Так же характеризует состояние войска и Цао-гун. В таком же смысле интерпретируют это положение и прочие комментаторы. Нетрудно видеть, что такое толкование находится в тесной связи с толкованием первого положения этой главы и так же, как и то, основано на реальном опыте войн в те времена. <…>

Дав свою характеристику районов военных действий в случае войны на собственной территории и на территории противника, Сунь-цзы переходит к тому случаю, когда война ведется на нейтральной территории.

Как говорит Сунь-цзы, это бывает прежде всего в том случае, когда территория, принадлежащая нейтральному государству, граничит с обеими воюющими сторонами.

Что в этом случае Сунь-цзы предлагает сделать? «Первым (т. е. раньше своего противника. – Н. К.) дойди до нее». А тот, «кто первым дойдет до нее, овладеет всем в Поднебесной». Следовательно, это есть важнейшая со стратегической точки зрения нейтральная территория, своевременное занятие которой, как думает Сунь-цзы, обеспечивает победу. <…>

Сунь-цзы на своем языке называет такую местность «местностью-перекрестком», т. е. такой территорией, с которой открываются широкие пути для проникновения во все стороны. <…>

Сунь-цзы говорит о «местности оспариваемой», т. е. о такой, которую оспаривают друг у друга обе воюющие стороны. Разумеется, такое положение может иметь место в том случае, если занятие этой местности будет выгодно и той и другой стороне. Какая же это будет местность?

На этот вопрос отвечает Цао-гун: «Там, где можно с малым количеством войск одолеть многочисленное войско, где со слабыми силами можно победить крупные силы». Чжан Юй думает несколько иначе: «Это – местность естественно укрепленная». Ли Цюань выражается картинно: «Это – местность, где схватывают противника за горло».

Бывают территории, которые можно назвать «местностями смешения» или «переплетения». Как определяет Сунь-цзы, это такие местности, где «и я могу ею пройти и он может ею пройти». Цао-гун добавляет: «Это там, где дороги скрещиваются и переплетаются». Иначе говоря, это местности, легкодоступные для действий обеих сторон, районы, где действуют и взаимно переплетаются и свои войска, и войска противника.

В VIII главе уже говорилось о бездорожной местности. Но там Сунь-цзы сказал только то, что в такой местности нельзя располагаться лагерем. Здесь же дается географическая характеристика такой местности: это – местность или гористая, или покрытая лесами, или пересеченная болотами, оврагами и т. п. <…>

В той же VIII главе упоминалась и «местность окружения». Там Сунь-цзы предупреждал: «В местности окружения соображай». Здесь дается уже точная географическая характеристика такой местности. Это – такая местность, где «путь, по которому входят, узок, а путь, по которому уходят, окольный; когда он с малыми силами может напасть на мои большие силы». Таким образом, войско оказывается как бы запертым со всех сторон, окруженным отовсюду либо труднопроходимыми местами, либо преграждающими путь отрядами противника. Чжан Юй предупреждает, что в такой местности легко наткнуться на засаду.

Ли Цюань подчеркивает, что в ней вообще трудно производить какие бы то ни было передвижения.

В VIII главе, говоря о «местности смерти», Сунь-цзы выражается кратко: «В местности смерти сражайся». В данной главе он объясняет, почему это нужно: если быстро бросишься в бой, уцелеешь, если нет – погибнешь; такова его мысль. <…>

Таким образом, под «местностью смерти» Сунь-цзы подразумевает местность, условия боя в которой ставят на карту само существование войск, где приходится идти на смертельную схватку. <…>

Таковы девять родов местности, которые могут стать ареной столкновения двух сторон: Сунь-цзы дал их краткие характеристики и вместе с тем также очень коротко коснулся и условий боя в них. В дальнейшем он переходит к лаконическим указаниям, что следует делать, очутившись в какой-либо из перечисленных местностей или, точнее говоря, в какой-либо обстановке из числа им обрисованных.

В местности рассеяния Сунь-цзы предлагает не сражаться. Что значит этот совет? Значит ли, что не следует сражаться с вторгшимся противником? Так может представляться при первом взгляде.

Вряд ли, однако, он имел в виду тактику непротивления. Не сражаться с противником – это значит отдавать ему свою страну без боя. Но Сунь-цзы говорит не о капитуляции, а о борьбе. Следовательно, смысл этих его слов какой-то иной.

Чжан Юй приводит в своих комментариях на это, и все последующие указания Сунь-цзы, цитаты из диалога Сунь-цзы с правителем княжества У, у которого он находился на службе и для которого он написал свой трактат. Диалог этот представляет беседу князя и его стратега по отдельным вопросам, затронутым в трактате, беседу, происходившую якобы вскоре после прочтения этого трактата князем. Источник, из которого берут указанные комментаторы этот диалог, неизвестен; возможно, что это фрагменты какого-то древнего комментария, в котором автор заставляет самого Сунь-цзы разъяснять те или иные места своего трактата. Во всяком случае, эти цитаты представляют очень хорошие разъяснения кратких изречений Сунь-цзы, и можно быть благодарным Чжану, что он этот неизвестный комментарий дал, хотя и в отрывках.

Князь спросил у Сунь-цзы: «Если в местности рассеяния командиры и солдаты думают о своих домах и сражаться нельзя, значит нужно прочно укрепиться в оборонительном положении и не выходить на поле сражения; но если противник овладеет моими пограничными крепостями, если он начнет грабить мои поля и равнины, если он не позволит мне собирать топливо, заградит все мои главнейшие пути и, дождавшись, когда у меня обнаружится слабое место, стремительно появится, нападет на меня, что мне тогда делать?»

Сунь-цзы ответил: «Если противник глубоко зайдет в мои земли и оставит за собой много городов, его командиры и солдаты будут считать своей семьей армию, и все их мысли будут сосредоточены на одном, и они будут с легкостью идти в бой. Мои же солдаты, находясь у себя в стране, будут чувствовать себя на родной земле и думать о жизни и, расположившись на позиции, не будут держаться крепко, а вступив в бой, не победят. Следует поэтому собрать людей, сформировать армию, свезти все зерно, защищаться в крепостях и занять оборонительные позиции естественно укрепленных районов, летучие же отряды пусть прерывают противнику пути подвоза снабжения и провианта. Если же он станет вызывать на бой, поддаваться никоим образом нельзя. Тогда провиант и снабжение перестанут к нему доходить, а у меня на полях ему нечего будет брать. Вся его армия придет в изнурение, и в ней наступит голод. Если в таком случае заманишь его в ловушку, сможешь одержать успех. Если же захочешь сразиться в поле, непременно опирайся на преимущество позиции. Если есть гора, устраивай засады. Если гор нет, прячься в укрытых местах. Выступи тогда, когда он не ожидает, и ударь на него, когда он беспечен».

«В местности неустойчивости не останавливайся», – делает следующее указание Сунь-цзы. <…>

Чжан Юй приводит такой диалог Сунь-цзы и князя Хо-люя.

Князь спросил: «Когда офицеры и солдаты только и мечтают о возвращении домой, с трудом идут вперед и с легкостью идут назад; когда позади нет никаких гор и вся армия боится и страшится, то что в таком случае делать?»

Сунь-цзы ответил: «Когда войско находится в местности неустойчивости, офицеры и солдаты еще не сосредоточились на одном. Вся обязанность полководца заключается здесь в том, чтобы углубляться на территорию противника и не идти на сражение. Поэтому не подступай близко к сильным крепостям противника (так как при таком приближении неминуемо сражение, а оно не может быть успешным, во-первых, потому, что приходится иметь дело с сильной крепостью, во-вторых, потому, что боеспособность своих солдат еще низкая; неминуемая же неудача отзовется на этой и без того низкой боеспособности самым гибельным образом. – Н. К.). Не иди по обычным дорогам противника (так как это такие дороги, по которым передвижение вообще легко, тем более для противника, находящегося у себя дома, и поэтому возможно нападение с его стороны; такое же нападение в условиях неустойчивости солдат может привести к поражению. – Н. К.). Введи противника в заблуждение, притворись, будто сбился с дороги, делай вид, будто собираешься уходить назад, а сам в это время выбери лучших всадников, дай им зажать в зубах палочку (чтобы сделать этим невозможным для них всякие разговоры, вообще всякую подачу голоса. – Н. К.), пошли их вперед, и пусть они отбирают у противника домашних животных и птиц. Тогда армия, видя эту добычу, пойдет вперед и не будет более бояться. Отдели своих лучших солдат и тайком помести их в засаду и, когда противник появится, ударь на него без колебаний. Если же он не появится, брось это место и уходи дальше».

«В местности оспариваемой не наступай» – таково следующее указание Сунь-цзы. Предметом спора является такая местность, обладание которой дает большие стратегические и тактические преимущества. Поэтому важно предупредить противника и занять такую местность первым. Если же противник уже успел занять ее, нападать на него бесполезно. Таков смысл советов Сунь-цзы.

Обратимся к диалогу Сунь-цзы и князя Хо-люя.

Князь спросил: «Если противник первым занял эту местность, укрепился в ней и владеет всеми ее преимуществами; если он, отобрав лучших солдат, то высылает их против меня, то снова переходит в оборонительное положение и таким способом всегда находится наготове против диверсии с моей стороны, что в таком случае делать?»

Сунь-цзы ответил: «Закон местности оспаривания таков, что тот, кто ее уступит, ее приобретет; тот, кто ее добивается, тот ее теряет. Если противник уже овладел ею, воздержись и не нападай на него. Отведи свои войска и притворись спешно отходящим. Подними знамена, ударь в барабаны и направься в то место, которое твоему противнику дорого. Зажги множество факелов, подыми густую пыль и введи в заблуждение его глаза и уши. Отдели своих лучших солдат и тайно посади их в засаду. Противник непременно явится на выручку. Когда он хочет, я даю; когда он бросает, я беру: таков закон борьбы за первенство в обладании местностью. Если же я первым займу это место и противник применит ту же тактику (т. е. ударит по очень важному для меня пункту. – Н. К.), я должен отобрать своих лучших солдат и крепко защищать это место, свои же легкие части направить вслед за противником, отделить отряд и посадить его в засаду в горах. Когда противник (преследуемый моими легкими частями. – Н. К.) повернет назад и начнет бой, засада со всех сторон подымется на него. Это – закон полной победы».

«В местности смешения не теряй связи», – гласит следующее указание Сунь-цзы. <…>

Князь спросил: «В местности смешения я стремлюсь к тому, чтобы прервать линии связи у противника и тем самым сделать невозможным его появление. Для этой цели я приказываю своим пограничным крепостям усилить свою оборону, быть готовыми к тому, чтобы прервать пути сообщения противника в глубине его расположения, укрепиться в своих естественных позициях. Но если я не успею сделать это раньше противника, а он уж ко всему этому подготовился; если он может прийти, я же идти не могу, если притом силы у нас равны, что в этом случае делать?»

Сунь-цзы ответил: «Если я не могу идти, а противник может прийти, я разделю своих солдат и спрячу их. Заняв оборонительное положение, изображу полное презрение к противнику и свою беспечность, сделаю вид, что вообще ничего сделать не в силах. Когда же противник появится, я устрою засаду, спрячу своих солдат в шалашах на полях. Выступив тогда, когда он не ожидает, я могу таким путем иметь успех».

«В местности-перекрестке заключай союзы», – гласит следующее указание Сунь-цзы. <…>

Обратимся снова к диалогу.

Князь спросил: «В местности-перекрестке самое важное – предупредить противника. Но если дорога до этого места далека, если я отправился с запозданием, то пусть я даже и буду гнать свои колесницы, пущу во весь опор своих коней, все равно я не смогу прийти раньше противника. Что в этом случае делать?»

Сунь-цзы ответил: «Когда владения князя принадлежат всем трем сторонам и дороги у него расходятся во все стороны, это значит, что мы с противником стоим друг против друга, а рядом с нами расположено чужое государство. Предупредить противника – это значит во что бы то ни стало раньше его послать туда богатые дары, направить послов со смиренными речами, заключить договор с этим соседним государством о мире, установить с ним дружбу, завязать добрые отношения. И тогда пусть войско мое и придет после, сердца всех там уже будут принадлежать мне. Я буду иметь там поддержку всех, а противник мой потеряет своик сторонников. С таким союзным государством мы схватим противника за рога и за ноги, забьем в барабаны и вместе все нападем на него. Тогда противник перепугается и не будет знать, как ему бороться с нами».

Этот ответ Сунь-цзы очень показателен для его доктрины вообще. Князь под словами «предупредить противника» подразумевает такой образ действий, когда союз с соседним государством или его помощь достигается путем военного давления на него, вернее даже – прямой оккупацией его территории. Чтобы не дать сделать это своему противнику, нужно сделать это самому раньше противника. Так понял указание Сунь-цзы князь Хо-люй. Ответ Сунь-цзы свидетельствует, что автор трактата, вполне допускающий такой способ действий, считает все же очень верными и другие пути – искусные дипломатические интриги, подкуп, задабривание, вплоть до «установления дружбы». Весь этот арсенал средств, искусно пущенный в ход, может не только дать тот же эффект, но и свести на нет все успехи противника, если тот первым успел на эту территорию вступить и войти в соглашение с ее правителем. Такая постановка вопроса настолько согласуется с общей системой взглядов Сунь-цзы, что цитируемый Чжан Юем диалог следует считать очень близким к мыслям, отраженным в самом трактате.

«В местности серьезного положения грабь», – говорит далее Сунь-цзы. <…>

Такое предписание, да еще выраженное с такой категоричностью, дают, по-видимому, далеко не все китайские стратеги. Совет Сунь-цзы, надо думать, совпадает с наиболее распространенной точкой зрения, но есть военные писатели и полководцы китайской древности, которые подают прямо противоположный совет. Так, например, У-цзы, считающийся после Сунь-цзы вторым авторитетом в области военного искусства, делает совершенно иные указания: «Пусть там, где находится твоя армия, не рубят деревьев, не разрушают жилищ, не забирают зерна, не убивают домашних животных, не жгут запасов. Покажи населению, что у тебя нет жестокости. Если окажутся просящие о сдаче, пощади их и успокой» («У-цзы», V, 10).

Правда, Сунь-цзы дает этот наказ с оговоркой: грабить можно только тогда, когда подвоз собственного провианта прекратился и армия голодает; иначе говоря, добывать провиант путем ограбления населения он допускает только в самом крайнем случае. Эта оговорка несколько ослабляет значение общего предписания. С другой стороны, характерно, что У-цзы дает свое указание «не грабить» только для того случая, когда противник уже разбит. <…>

Ситуация, которая создается в местности серьезности положения, не ограничивается, однако, тем, что армия оказывается отрезанной от своих снабженческих баз. Какая трудная и опасная обстановка может получиться, а также какие могут найтись выходы из нее, хорошо говорит очередной диалог Сунь-цзы и князя Хо-люя.

Князь спросил: «В местности серьезности положения я оставил позади себя много укрепленных городов, а также селений противника, пути подвоза снабжения у меня прерваны и заграждены. Если я хочу вернуться домой, но пройти не могу, что в этом случае делать?»

Сунь-цзы ответил: «В местности серьезности положения офицеры и солдаты с легкостью идут в бой и храбро сражаются. Если подвоз невозможен, грабь и таким способом обеспечивай себе пропитание. Подчиненные, добыв хлеб и одежду, должны все отдать своим начальникам. Тех, кто добыл много, следует наградить. Если захочешь вернуться домой, начни углублять рвы на своей позиции, повышать валы, делай вид, будто ты собираешься надолго здесь оставаться. Когда же пойдешь, пусть противник предполагает, что ты пойдешь открытой дорогой, ты же сам иди по гористой местности. Прикажи своим боевым колесницам, чтобы они шли, зажав в зубах палочки (т. е. в полном молчании. – Н. К.). Подымай (в ложном направлении. – Н. К.) густую пыль и оставляй в добычу противнику своих коней и волов (с целью задержать его подбиранием этих трофеев. – Н. К.). Если же противник появится и, забив в барабаны, последует за тобой, тайком посади своих воинов в засаду и дай им условленный сигнал. Если таким образом и извне и изнутри будут действовать согласованно, можно быть уверенным в поражении противника».

«В местности бездорожья иди», – предписывает далее Сунь-цзы. Это предписание также объясняется в диалоге Сунь-цзы с князем.

Князь спросил: «Когда я прохожу по горам и рекам, кручам и обрывам, по труднопроходимой дороге, иду долго и мои солдаты устали, а впереди меня – противник, позади меня – его засада, слева – его стан, справа он сторожит меня, его лучшие колесницы и лихие всадники закрывают мне узкий и тесный проход, что в таком случае делать?»

Сунь-цзы ответил: «Прежде всего надлежит направить вперед колесницы, отодвинуть их на десять миль от армии, поставить их дозором против дозора противника; там, где кручи и обрывы, помогать друг другу. Надлежит свое войско разделить на части, направив их то влево, то вправо. Самому же полководцу следует обозреть всю местность, отыскать место, где противника нет, и занять его. Всем отрядам надлежит соединиться на полдороге. Если они очень устали, следует приостановиться».

«В местности окружения соображай», – гласит следующее указание Сунь-цзы.

Как видно из его предыдущих слов, местностью окружения он называет такую местность, где кругом река и горы, податься куда-нибудь в сторону нельзя, а единственный путь вперед – и притом узкий и тесный – закрыт противником. Что в этом случае делать? <…>

Князь спросил: «Когда впереди меня противник, сзади – неприступные кручи; когда противник отрезал мне пути подвоза снабжения, когда он как будто предоставил мне возможность отступления, когда он бьет в барабаны и издает боевые крики, но не двигается, а наблюдает, каковы у меня силы, что в таком случае делать?»

Сунь-цзы ответил: «В местности окружения необходимо заградить этот выход (как будто предоставляемый противником. – Н. К.) и показать своему войску, что идти некуда. В таком случае вся армия будет как одна семья, у десятков тысяч людей будет одно и то же сердце, у всей армии будет единая сила. Надлежит наварить пищу сразу на несколько дней и не показывать противнику ни огня, ни дыма (чтобы этим внушить ему мысль, будто у меня иссяк провиант. – Н. К.). Нужно нарочно устроить у себя беспорядок и сделать вид, будто силы уменьшились и ослабели. Противник, видя такое мое состояние, непременно проявит неосторожность, и тогда следует воодушевить своих офицеров и солдат, пробудить в них гнев и ярость, лучших солдат – одних поставить лицом к противнику, других посадить в засаду; выбрать место, чтобы справа и слева были горы и обрывы, ударить в барабаны и выступить. Если противник стремительно ударит и будет стараться прорвать мой строй, я буду драться впереди, буду биться сзади, буду действовать ногами слева, рогами справа». <…>

«В местности смерти сражайся», – гласит последнее указание Сунь-цзы. В диалоге Сунь-цзы с князем оно развивается во всех подробностях.

Князь спросил у Сунь-цзы: «Допустим, что мое войско вышло за свои пределы и ведет войну на территории противника. Предположим, что противник появляется в большом числе и окружает меня несколькими рядами. Я хочу прорваться, но все стороны для меня закрыты. Я хочу воодушевить своих воинов, вдохнуть энергию в своих солдат, послать их ценой жизни прорвать окружение, что в таком случае делать?»

Сунь-цзы ответил: «Начни углублять у себя рвы, повышай валы и делай вид, будто ты переходишь к обороне. Держись спокойно и не двигайся, чем и скрывай свои силы. Отдай по армии приказ, в котором разъясни, что никакого выхода нет. Перережь волов, сожги колесницы и устрой последнее пиршество для войска. Сожги весь провиант, забросай колодцы землей, разбей все котлы. Остриги волосы, брось прочь головные уборы. Пусть все расстанутся с мыслью о жизни. Когда полководец не может больше ничего придумать, у его воинов останется только желание умереть. Тогда они начистят свои латы, наточат свои лезвия, соединят свой дух, сделают единой свою силу. Когда они с двух сторон бросятся на противника, когда загремят барабаны, раздадутся неистовые крики, противник устрашится и не будет знать, как ему обороняться. Отдели лучших солдат и пошли их стремительно ударить на тыл врага. И вот тогда утратишь дорогу, но найдешь жизнь. Поэтому и сказано: “кто, находясь в затруднительном положении, не умеет ничего придумать, тот оказывается в безвыходном положении, а кто, находясь в безвыходном положении, не умеет драться, тот гибнет”».

Учение о местности у Сунь-цзы отличается одним характерным свойством. Очень высоко оценивая значение местности как одного из факторов боя, Сунь-цзы отмечает, что может дать та или иная обстановка для развертывания военных действий в благоприятном для себя направлении и в какое трудное положение она может войско поставить. <…> И тем не менее он, приводя эти виды обстановки, видит в каждом случае выход из затруднений, на который и указывает читателю своего трактата. Выход же этот, как можно было только что легко увидеть, Сунь-цзы всегда ищет в тактическом искусстве полководца. Поэтому Сунь-цзы и завершает свое учение о тактике борьбы с противником в различных обстановках словами, характеризующими вообще тактику искусного полководца. <…>

Однако Сунь-цзы понимает, что далеко не всякого противника можно сразу и легко привести в расстройство. Армия противника может быть и многочисленной, и крепко спаянной, и хорошо организованной. «Если противник явится в большом числе и в полном порядке, как его встретить?» – задает сам себе вопрос Сунь-цзы.

Его ответ очень прост: «Захвати первым то, что ему дорого. Если захватишь, он будет послушен тебе», т. е. выпустит из рук инициативу, потеряет свободу действий и принужден будет идти на поводу у своего противника.

Что следует разуметь под словами «то, что ему дорого»? Комментаторы толкуют это по-разному, и каждый из них частично прав. «То, что ему дорого» – это все, чем он дорожит по той или иной причине. Сунь-цзы нарочно дает самую общую формулировку своей мысли, чтобы ею можно было охватить всевозможные случаи. «Дорого» для противника может быть и то, что он оставил у себя на родине: семьи, родные места, могилы предков; «дорого» может быть какое-нибудь важное укрепление, служащее ему опорным пунктом; «дорога» может быть ему и его столица, любая база, снабжающая его боевым снаряжением и провиантом; «дороги» могут быть и те места на театре военных действий, которые обеспечивают надлежащие линии коммуникации; вообще дорого все то, что, как говорит Сунь-цзы, противник никак не может оставить в руках врага. Поэтому Сунь-цзы и рекомендует поспешить захватить то, что противнику дорого. Этим можно заставить его отказаться от своих планов, броситься на выручку того, чему грозит опасность или что находится уже в руках врага. Этим самым противник теряет самостоятельность в своих действиях и оказывается в руках своего неприятеля. А это одно наилучшим образом обессиливает его. В этом случае он «будет послушен тебе», говорит Сунь-цзы. В этом случае «ты непременно достигаешь того, чего желаешь», говорит Цао-гун. В таком случае «все движения и действия противника будут тебе послушны», – утверждает Ли Цюань. «Пусть противник и будет силен, все его движения и действия, победа и поражение будут зависеть от тебя», – заявляет Ду Му. «Противник не сможет не следовать твоим планам», – замечает Чжан Юй. «После этого ты сможешь привести противника в расстройство», – заключает Мэй Яо-чэнь. Так развивают эту мысль Сунь-цзы и его комментаторы.

Однако Сунь-цзы требует в этом случае от полководца одного непременного условия – быстроты. <…>

Быстроте на войне придавали исключительное значение и все последователи Сунь-цзы. Для многих из них в ней заключался вообще верховный закон войны. Чжан Юй так и говорит о ней как о верховном принципе ведения войны, называя быстроту «божественной».

Что же может дать эта быстрота? Что получится, если с этой быстротой «овладеют тем, до чего он не успел дойти, пойдут по пути, о котором он и не помышляет, нападут там, где он не остерегается»? Чжан Юй на это отвечает: тогда «противник будет охвачен испугом и смятением, придет в расстройство и беспорядок; его передовые и тыловые части будут разъединены, его крупные и мелкие подразделения не будут поддерживать друг друга». Иными словами, будет достигнуто то, о чем Сунь-цзы сказал несколько выше, когда описывал, чем достигали победы искусные полководцы древности: будет достигнуто то состояние противника, которое обеспечит победу над ним.

Положением о быстроте как о решающем факторе победы заканчивается второй раздел этой главы. Следующий раздел посвящен специальной теме – войне на чужой территории, или, по терминологии Сунь-цзы, «войне гостем».

Этот термин легко разгадать. Противник, вторгшийся на мою территорию, является «гостем» в ней, конечно незваным и непрошеным. Я же, владелец этой территории, являюсь «хозяином» в ней. Само собой разумеется, что стратегия и тактика войны на своей территории и на неприятельской должны быть различными.

Сунь-цзы начинает свои рассуждения на эту тему с положения, которое вытекает из его прежних мыслей.

«Вообще правила ведения войны в качестве гостя заключаются в том, чтобы, зайдя глубоко в пределы противника, сосредоточить все свои мысли и силы на одном, и тогда хозяин не одолеет».

Нетрудно заметить, что речь идет о создании обстановки, характерной для «местности серьезного положения», как называет Сунь-цзы арену борьбы при глубоком вторжении на неприятельскую территорию. По его мнению, при таком глубоком заходе можно преодолеть естественные в начале кампании неустойчивые настроения своих солдат, еще полных мыслями о родном доме и видящих так близко от себя родную землю. Когда же заходят далеко вглубь неприятельской земли, подобные настроения отпадают, мысли и силы сосредоточиваются на одном – на борьбе, на победе, т. е. на том единственном, что может открыть путь домой; поэтому глубокое вторжение на неприятельскую территорию и является первым условием войны на территории противника вообще. <…>

Второе указание Сунь-цзы о том, как действовать при заходе вглубь неприятельской территории, сводится к совету «тщательно заботиться о своих солдатах и не утомлять их». Сунь-цзы уже не раз говорил о том, что утомленные солдаты малобоеспособны. В VII главе он советует противопоставлять утомленному противнику свои свежие силы. Этот наказ – не утомлять своих солдат – постоянная его мысль. Сохранять силы своих солдат особенно важно на неприятельской территории.

В IX главе Сунь-цзы говорит о соединении, о сплочении сил как о лучшем свойстве одолеть противника. <…>

Сунь-цзы только что установил понятие «местности смерти». По его мнению, солдаты, попавшие в положение, из которого нет никакого выхода, будучи обречены на смерть, преисполняются мужеством отчаяния и дерутся с напряжением всех своих сил. В таком состоянии они страшны для противника. <…>

Сунь-цзы часто упоминает о том, какое большое значение имеет осторожность, предусмотрительность; он постоянно советует теми или иными средствами добиваться ослабления бдительности противника, чтобы напасть на него, уже тем самым плохо защищенного.

Точно так же он постоянно указывает на необходимость полного согласия, тесного единства в армии. В самом начале он выставил требование, чтобы полководец был беспристрастен в своих наградах и наказаниях, чтобы этим он обеспечил себе полное и непоколебимое доверие своих подчиненных, что представляет краеугольный камень всех отношений полководца и его солдат. При заходе же глубоко на неприятельскую землю «солдаты без всяких внушений бывают бдительны, без всяких понуждений обретают энергию, без всяких уговоров дружны между собой, без всяких приказов доверяют своим начальникам». Такова, как думает Сунь-цзы, сила обстановки.

Однако всецело полагаться на эту обстановку тоже нельзя, как бы ни было велико ее значение. Обстановка – лучшее условие для создания тех или иных нужных полководцу настроений армии. Но все же это – только условие; к нему должны добавляться и особые мероприятия со стороны полководца. Обстановка может предопределить, даже вызвать нужное боевое настроение, но нельзя давать ему спадать, нужно его все время поддерживать. Как это делать? Что может подорвать создавшееся боевое настроение? Сунь-цзы отвечает: «Предсказания». <…>

В Древнем Китае были широко распространены всевозможные гадания. К ним прибегали во всех значительных случаях жизни, как частной, так и государственной, в особенности же во время войны. Наряду с гаданиями существовала вера во всевозможные предзнаменования. Предзнаменованиями служили обычно всякие якобы чудесные и непонятные происшествия. Так, например, предание говорит, что, когда танский Ли Сяо-тун перед самым выступлением в поход против Фу Гун-ю устроил последний пир, у него в чаше вино вдруг превратилось в кровь, что все присутствовавшие истолковали как предзнаменование неминуемого поражения и смерти на поле битвы. Предсказать судьбу можно было и по всяким небесным знамениям, в первую очередь, конечно, по кометам. О грядущей судьбе говорили и крик птиц, вой животных. Надежным материалом для предсказаний считались сновидения, собственные ощущения и т. п. Словом, ассортимент признаков, говоривших о грядущем, был очень велик и разнообразен. Полководец должен был знать влияние этих предзнаменований на психику солдат и уметь обращать их себе на пользу. Выше (в I главе) уже приводилось, как поступил чуский Гун Цзы-синь, когда ему указали, что «небесная метла» – комета как раз появилась на небе и обращена рукояткой в сторону противника, что предвещало его победу. Гун Цзы-синь на это хладнокровно возразил, что когда дерутся метлой, то именно поворачивают ее рукояткой в сторону противника и бьют его. Нимало не смутившись, он повел свое войско и разбил противника. Так же поступил и Ли Сяо-гун, когда у него вино вдруг превратилось в кровь. «Это – кровь противника», – с торжеством сказал он своим оробевшим подчиненным и действительно одержал полную победу. Этот прием, к которому прибегали умные полководцы всех народов древности, был, очевидно, в большом ходу у китайских военачальников. Однако Сунь-цзы предлагает более решительные меры. Чтобы солдаты не смущались предсказаниями, он предлагает просто запретить их. Это будет самым надежным средством. «Если запретить предсказания и удалить всякие сомнения, умы солдат до самой смерти никуда не отвратятся» от поставленной перед ними цели – разбить противника. <…>

Очевидно, бороться другими средствами с верой в предзнаменования было в те времена довольно трудно, если не невозможно: эта вера пустила слишком глубокие корни в сознание людей Древнего Китая. Но это было и не нужно. Важно было другое, на что указывает Сорай: важно, чтобы сам полководец не верил в предзнаменования (цит. соч., с. 286). Это замечание Сорая, скорее всего, основано на исторических свидетельствах. Действительно, по крайней мере выдающиеся китайские полководцы не верили ни в какие приметы, а когда нужно было, искусно поворачивали эти приметы в свою пользу. Но все же за этими словами Сорая скрывается то презрение ко всяким приметам и предвещаниям, которое всегда отличало конфуцианцев, считавших, что это – удел «черни», а не просвещенных людей, какими они считали себя и, конечно, полководцев, относящихся к разряду «умных» и «просвещенных», т. е. носителей идей того же конфуцианства. «Просвещенный полководец» не считается ни с какими знамениями, их признают только невежественные. Так говорил и Тай-цзун в приведенном выше (в I главе) отрывке из его диалога с Ли Вэй-гуном: «Вы как-то говорили о небесных явлениях, временах и днях, о том, что просвещенный полководец с ними не считается, а невежественный сам себя ими связывает. Значит, их можно отбросить?»

Как известно, Ли Вэй-гун ответил утвердительно, сославшись при этом на два исторических примера, когда полководцы не обратили внимания, казалось бы, на самые неблагоприятные предзнаменования и одержали победу. Следовательно, Сорай прав: важно, чтобы полководец сам не верил в приметы.

Но все же отношение Сунь-цзы к этому вопросу несколько своеобразно. Дело в том, что большинство «просвещенных полководцев», не веривших ни в какие приметы, тем не менее не запрещали гаданий. В «Диалогах» Ли Вэй-гуна приводится следующий очень любопытный разговор.

«Тай-цзун спросил: “Можно ли отвергнуть Инь – Ян (систему примет. – Н. К.), а также гадания и моления?”

Ли Вэй-гун ответил: “Нет. Война – путь обмана. Если прибегать к Инь – Ян, к гаданиям и молениям, с их помощью можно пользоваться человеческой жадностью и человеческой глупостью. Поэтому и нельзя отвергнуть их”» («Ли Вэй-гун вэньдуй», гл. III, с. 63).

Этот ответ – наилучшая формулировка отношения конфуцианца китайской древности и Средних веков к гаданиям и вообще ко всяким суевериям. Они – удел жадности и невежества. Интересно, что Ли Вэй-гун считает, что на суеверие наталкивает людей в первую очередь не невежество, а жадность. По-видимому, древние китайцы главным стимулом суеверия считали стремление к приобретению, к захвату.

Ли Вэй-гун рекомендует пользоваться на войне этими двумя свойствами – жадностью и невежеством. «Война – это путь обмана», – повторяет он слова Сунь-цзы. Но в этом пункте последовательный ученик Сунь-цзы, каким является Ли Вэй-гун, расходится со своим учителем. Сунь-цзы не допускает так расширенно толковать свои слова о войне, не допускает прибегать к гаданиям и предсказаниям для того, чтобы пользоваться в своих целях жадностью и глупостью людей, т. е. своих солдат. Вместо этого он категорически требует запрещать всякие предсказания. Не использование суеверий, а борьба с ними – такова, по мнению Сунь-цзы, обязанность полководца. В этом отношении Сунь-цзы резко отличается от других китайских полководцев и теоретиков военного искусства.

Отличает Сунь-цзы и еще одна очень определенная черта его взглядов на войну. Он всегда помнит, что война – это тяжелая необходимость, на которую нужно идти только тогда, когда другого выхода нет. Обоснованию этого положения Сунь-цзы посвящает немало строк в своем трактате, особенно во II главе. Этой мысли он остается верным настолько, что советует, даже вступив в войну, стараться принудить противника к капитуляции, не столько сражаясь с ним, сколько действуя на него «стратегическим нападением», о котором он говорит в III главе. <…>

Давая советы, как создавать высокую боеспособность своих солдат, как добиваться подъема боевого духа в них, Сунь-цзы предлагает создавать обстановку, в которой битва неизбежна, когда ничего, кроме боя, не остается. «Когда люди поставлены в положение, из которого нет выхода, они храбры, как Чжуань Чжу и Цао Куй», – говорит Сунь-цзы; «как Гектор и Ахиллес», – сказал бы в этом случае европеец.

Обстановка, по мнению Сунь-цзы, решает все. Она может сделать солдат храбрыми, может заставить их биться с неукротимой энергией, она может и придать армии еще одно особое свойство. «Тот, кто хорошо ведет войну, подобен Шуайжань. Шуайжань – это чаншаньская змея. Когда ее ударяют по голове, она бьет хвостом, когда ее ударяют по хвосту, она бьет головой; когда ее ударяют по середине, она бьет и головой и хвостом».

Чаншань – одна из пяти высочайших горных вершин Китая. Чаншаньская змея – образ, который благодаря Сунь-цзы прочно вошел в обиход китайского языка как аллегория бешеного сопротивления, молниеносности и гибкости в ответе ударом на удар. Сунь-цзы называет эту змею «Шуайжань». Это – образ быстроты, стремительности. Следовательно, он подчеркивает именно это свойство реакции змеи.

Такова, по мнению Сунь-цзы, будет и армия в руках искусного полководца, хорошо понимающего психологию своих солдат и умеющего на эту психологию воздействовать. <…>

Эта координированность действий всех частей армии, эта немедленная и энергичная поддержка, которую оказывает одна часть другой, обеспечивается, помимо всего прочего, исключительно высокой внутренней солидарностью армии. Действовать так, как чаншаньская змея, можно лишь в том случае, когда сплоченность солдат настолько велика, что быстрота, с которой одна часть бросается на выручку другой, является совершенно автоматической. Это должно делаться даже без особого приказа. Что же обеспечивает эту моментальную и энергичную поддержку? Сунь-цзы снова остается верен себе. Он не говорит о чувстве дружбы, товарищества, об идейной солидарности и т. п. «Чаншаньской змеей» делает армию другое.

«Осмелюсь спросить, – задает вопрос Сунь-цзы, – а можно ли сделать войско подобным чаншаньской змее? Отвечаю: можно. Ведь жители царств У и Юэ не любят друг друга. Но если они будут переправляться через реку в одной лодке и будут застигнуты бурей, они станут спасать друг друга, как правая рука – левую». Вот что заставляет людей приходить на помощь друг другу: зависимость участи одного от участи другого. Сунь-цзы на это полагается больше, чем на что-либо иное. «Житель У и житель Юэ в одной лодке» – этот образ вошел в арсенал крылатых изречений в Китае как аллегория вынужденной, но прочной солидарности.

Сунь-цзы придает этой солидарности решающее значение. При угрозе нападения войско, еще не успевшее укрепиться на занятой позиции, обычно прибегает к следующему средству. Известно, что в войске были колесницы, как малые, т. е. боевые, так и тяжелые, служащие для перевозки снаряжения и провианта. Эти огромные тяжелые повозки, обшитые броней того времени – прочными кожами, служили, как указывалось выше, наилучшим укрытием от стрел и дротиков противника. Поэтому самым быстрым способом укрепиться было: построить эти колесницы четырехугольником плотно друг к другу и обороняться из-за них. Сунь-цзы, конечно, знает этот способ, но считает, что это все же средство ненадежное. «Если даже связать коней и врыть в землю колеса повозок, все равно на это еще полагаться нельзя». Что же нужно? Нужны храбрость и единство. Нужно, чтобы «солдаты в своей храбрости (были) все как один». Таким образом, морально-психологический фактор играет основную роль.

Сунь-цзы не раз давал доказательство того, какое большое значение он придает этому фактору. Для него, как и для У-цзы, это – одна, и притом важнейшая, «пружина» боеспособности армии. Однако Сунь-цзы не считает морально-психологический фактор чем-то самодовлеющим. Для него он – явление производное, порождаемое чисто материальными причинами. Он говорит: «Когда сильные и слабые все одинаково обретают мужество, это действует закон местности». Обстановка заставляет войско быть подобным чан-шаньской змее; обстановка заставляет даже таких непримиримых врагов, как жителей У и Юэ, спешить на помощь друг другу. Все дело в окружающей обстановке, во внешних условиях.

О какой же обстановке идет речь? Ответ на этот вопрос ясен.

Нужная обстановка создается тогда, «когда войско брошено в такие условия, из которых нет выхода», – говорит Ли Цюань. <…>

Военная история феодального Китая, Кореи и Японии дает немало примеров действий полководцев по плану, рекомендуемому Сунь-цзы. Одним из таких примеров считается поражение японцев в битве под Коею в Корее во 2-м году Бунроку (1593), во время корейского похода Хидэеси.

Армия Кониси Юкинага, разбитая китайскими войсками в битве под Пхеньяном, отступила на юг, но сумела в удачном сражении под Хэкитэйканом отразить китайцев и задержать их преследование. Ободренные этим успехом, японцы решили снова перейти в наступление и первым делом ликвидировать корейский отряд, стоявший в горном укреплении Коею, в трех китайских милях к западу от Сеула.

Корейский военачальник выбрал эту позицию строго в соответствии с указаниями Сунь-цзы. Он поставил своих солдат в необходимость сражаться, не оставив им никакого другого выхода. Сзади его расположения была большая река, и путь отступления был таким образом отрезан; с прочих сторон были непроходимые болота. Это была в полном смысле слова «местность смерти».

Юкинага, видя это положение противника, двинул всю свою 30-тысячную армию против корейского отряда, насчитывавшего всего только 2300 человек. Победа, казалось, была вполне обеспечена: корейский военачальник сам посадил себя в ловушку. Но тут сказались слова Сунь-цзы: «Когда нет выхода, люди храбры, как Чжуань Чжу и Цао Куй». «В местности смерти сражайся», – указывает Сунь-цзы, и, действительно, корейцы сражались так хорошо, что вынудили японскую армию отступить.

Из этого примера видно, как много значит искусный полководец. В сущности говоря, Сунь-цзы ставит вопрос так, что именно от полководца в конечном счете зависит исход военных действий. Таким образом, ответственность, возлагаемая на него, огромна. Поэтому естественно, что и его образ действий, его поведение должны подчиняться особым требованиям.

Первое, что Сунь-цзы требует от полководца, – это спокойствие и непроницаемость. Сорай толкует слово «спокойствие» в смысле полной невозмутимости, выдержки, умения не выдавать ничем своих чувств и мыслей (цит. соч., с. 295). При таком понимании становится понятным, почему Сунь-цзы ставит оба указанных свойства в связь друг с другом: первое – условие, второе – следствие. Сунь-цзы говорит о полководце, который спокоен и благодаря этому непроницаем для других. Далее, от полководца требуется дисциплинированность, а этим, как говорит Сунь-цзы, он держит в порядке и других. Сунь-цзы особенно подчеркивает требование непроницаемости. В следующих своих словах он даже подробно раскрывает это требование, что делает далеко не всегда.

Что значит быть непроницаемым? Вообще это значит держать в строгой тайне свои намерения и планы.

Соблюдение военной тайны – требование, предъявляемое полководцу еще с глубокой древности. Но Сунь-цзы понимает это требование очень широко. Соблюдать военную тайну – значит не только скрывать свои оперативные планы, замыслы и т. п., но и вводить других в заблуждение. При этом Сунь-цзы понимает, что военная тайна, известная всему войску, уже не есть тайна. Если ее знают все офицеры и солдаты, ее знает и противник. Поэтому скрывать свои планы нужно не только от противника, но и от собственной армии. И не только скрывать, но делать так, чтобы армия не могла даже догадаться о них по каким-нибудь признакам. И это – первоочередная задача, более важная, чем даже сокрытие своих планов от противника. Сунь-цзы превосходно понимает, что сведения о военной тайне могут просочиться к противнику скорее всего через своих. Поэтому он и не задумывается решительно сказать: «Он должен уметь вводить в заблуждение глаза и уши своих офицеров и солдат и не допускать, чтобы они что-либо знали». Ду Му видит в словах Сунь-цзы очень простое и точное правило. По его мнению, «Сунь-цзы здесь говорит о том, что полководец должен делать так, чтобы воины его армии не знали ничего другого, кроме его приказов, чтобы они были глухи и слепы». Мэй Яо-чэнь говорит: «Стратегия и тактика войны… нужно заставлять выполнять ее, но не допускать, чтобы о ней знали».

Для Сунь-цзы очень характерно всегдашнее стремление предписывать не пассивные действия, а активные. Он не говорит: «храни от своих офицеров и солдат свои замыслы в тайне»; это пассивное требование. Полководец должен не только хранить тайну, но действовать так, чтобы она была сохранена: он должен вводить в заблуждение других. Это требование активное.

Сунь-цзы предписывает и ряд других действий – все с той же целью маскировки: «Он должен менять свои замыслы и изменять свои планы и не допускать, чтобы другие о них догадывались». Сунь-цзы полагает, что при всей осторожности все же рано или поздно военная тайна раскроется. О планах полководца можно судить по его действиям. Исходя из них, можно путем умозаключений дойти и до плана полководца. Сунь-цзы считается и с тем, что о замыслах полководца могут дать некоторое представление даже такие вещи, как его местопребывание, его передвижения. Поэтому, чтобы сбить противника с толку, Сунь-цзы советует «менять свое местопребывание, выбирать себе окружные пути». Все это делается для того, чтобы «не допускать, чтобы другие могли что-либо сообразить». <…>

Итак, тайна – необходимейшее условие и ведения войны в целом, и проведения всякой отдельной операции. Наилучший же способ достичь успеха – это поставить своих солдат в необходимость драться изо всех сил. Сунь-цзы до сих пор говорил об этих двух вещах раздельно, теперь он рассматривает эти два условия совместно.

Сунь-цзы нашел слова, которыми очень образно определил тактику полководцев Древнего Китая по отношению к своим солдатам. Эти слова превратились в крылатое выражение, прочно вошедшее в речевой обиход на всем Дальнем Востоке. Это выражение – «убрать лестницы». В западном мире в этом случае говорят: «сжечь корабли».

«Ведя войско, следует ставить его в такие условия, как если бы, взобравшись на высоту, убрали лестницы». Надо отрезать своим солдатам всякий путь назад, поставить их перед единственным путем – вперед, заставить их видеть в победе единственное средство «добыть себе одну жизнь среди десяти тысяч смертей», как говорят на Дальнем Востоке.

Выражение «убрать лестницы» идет, конечно, из практики осады крепостей. Когда солдаты взобрались по лестницам на стены, важно было удержать их там для ожесточенного рукопашного боя. Чтобы предупредить всякую попытку к отступлению, полководец и приказывал убрать лестницы.

Сунь-цзы вводит в оборот и выражение «сжечь корабли». У него есть и третье, ставшее так же крылатым: «разбить котлы». Все эти три выражения значат одно и то же: «Ведя войско и зайдя с ним глубоко на землю князя, приступая к решительным действиям, надлежит сжечь корабли и разбить котлы, вести своих солдат так, как гонят стадо овец: их гонят туда, и они идут туда, их гонят сюда, и они идут сюда; они не знают, куда идут».

Как в Китае, так и в Японии полководцы нередко «убирали лестницы» или «сжигали корабли», чтобы заставить своих солдат яростно сражаться. Так, например, поступил Гун У, который, переправившись через реку, приказал потопить все суда, на которых была совершена переправа, и тем отрезал себе путь к отступлению. Особенно часто этот прием практиковался тогда, когда приходилось иметь дело с превосходящим по численности противником. В 1-м году Кодзи (1555) японский феодал Мори Мотонари, ведя борьбу с Уэ Харуката, у которого было большое и хорошо вооруженное войско, применил тот же прием. Армия Харуката занимала остров Ицукусима. Мотонари задумал уничтожить своего противника на этом острове. Посадив своих солдат на корабли, он направился к нему и, высадившись на берег, немедленно же отослал корабли обратно. Солдаты, видя, что пути назад отрезаны, с яростью бросились на войско Харуката и разгромили его.

В свете всех этих высказываний становится понятным вывод Сунь-цзы: «Собрав всю армию, нужно бросить ее в опасность; это и есть дело полководца». Чжан Юй в своем парафразе этих слов добавляет: «Этим добывается победа».

* * *

Выше Сунь-цзы установил девять видов обстановки – девять родов местности. Там же он дал общие указания, как следует действовать в каждой обстановке. Теперь, установив на наиболее показательном примере – на войне на неприятельской территории – общие правила ведения операций, он переходит к изложению тактики борьбы в каждой из этих девяти местностей. Начинает он с предварительного общего замечания: «Изменения в девяти видах местности, выгоды сжатия и растяжения, законы человеческих чувств – все это нужно понять».

Из всего предшествующего изложения хорошо известно, какое значение придает Сунь-цзы «изменениям». Для него всякое явление существует в своих изменениях: в каждый данный момент оно в известном смысле меняет свой облик. Поэтому и перечисленные выше «девять местностей», т. е. девять видов обстановки, не есть явления постоянные и неизменные. Они также претерпевают изменения, существуют в этих изменениях. Поэтому Сунь-цзы, переходя от общих правил, которые он вполне признает, как и наличие прочной специфики в каждом явлении, к изложению отдельных тактических приемов, сначала напоминает своему читателю о самой природе такого явления, как местность, обстановка. Вместе с тем, установив выше основные правила действий каждой из этих девяти местностей, Сунь-цзы этими словами предупреждает читателя об опасности слепо придерживаться их. Эту сторону хорошо подметил Чжан Юй: «Нельзя слепо придерживаться законов девяти местностей, необходимо понимать их изменения».

Далее Сунь-цзы выставляет два понятия, которые характеризуют все действия на войне. В его формулировке это – «сжатие и растяжение». Эти две силы заложены в каждом явлении, в каждом предмете. При этом они находятся во взаимной зависимости, обусловленной друг другом. Выше уже цитировалось известное положение китайской натурфилософии: движение достигает своего предела и превращается в покой, покой достигает своего предела и превращается в движение. Это – всеобщий закон. Он проявляется и в отношении сжатия и растяжения. Сжатие достигает своего предела, и само собой наступает растяжение, растяжение доходит до предела, и возникает сжатие. Это соотношение китайские мыслители иллюстрируют на наглядных примерах. Змея, готовясь прыгнуть, т. е. вытянуться во всю длину, предварительно по мере сил сжимается в комок. «И-цзин» иллюстрирует это правило на червяке: «Червяк сжимается для того, чтобы растянуться».

Японский комментатор Сорай посвящает этому положению такие строки: «Это всеобщий закон Неба, Земли и всей Природы. Солнце уходит в землю – это сжатие. Уйдя в землю, оно утром снова выходит – это растяжение. Осенью и зимой растения увядают, силы Неба и Земли свертываются – это сжатие. Весной и летом на растениях расцветают цветы, созревают плоды – это растяжение. Именно потому, что зимой все сжимается, весной все вырастает; сжимается для того, чтобы потом распрямиться во всю длину. Если зимой много снега, это предвещает урожайный год. Если силы зимы велики, оживание весной происходит могуче и пышно. Если сжатие слабое, слабое и растяжение; если сжатие сильное, и растяжение благодаря этому происходит с силой. Таково и человеческое дыхание. Вдох – это сжатие, выдох – это растяжение. Когда вдох силен, и выдох продолжителен. Когда человек при ходьбе делает шаг вперед, это есть растяжение, когда он ставит ногу, это есть сжатие. Если бы он не поставил ногу, он не мог бы сделать шага вперед. Если он сильно подается при этом назад, он далеко шагает вперед. И так во всем. Нет ничего, что не было бы подчинено этому закону» (Сорай, цит. соч., с. 301).

Сорай хорошо отражает понимание соотношения сжатия и растяжения, которое основано на «И-цзине». Несомненно, что и Сунь-цзы воспринимал эти понятия в этом же плане. Зависимость его мировоззрения от идей, развитых в «И-цзине», отмечалась уже не раз. Поэтому слова Сорая лучше приближают к мыслям Сунь-цзы, чем объяснения других комментаторов. На войне действует все тот же закон сжатия и растяжения. Иногда нужно свернуть свои планы, но только для того, чтобы потом с еще большей силой их развернуть. Бывает необходимо перейти к обороне, но только для того, чтобы потом сильнее ударить. Полководец должен это понимать так же, как понимать закон изменений. Он должен уметь видеть, уметь отыскивать в сжатии и растяжении свою выгоду. Так ставит вопрос Сунь-цзы.

И третье должен учитывать полководец: закон человеческих чувств, иначе – психологию человека, в особенности психологию масс. Все вышеприведенные указания Сунь-цзы о том, как создавать соответствующие настроения в своих солдатах, построены именно на учете человеческой психологии, а насколько эти настроения важны, Сунь-цзы достаточно объяснил выше: от них зависит боеспособность армии, т. е. в конечном счете – победа.

Таким образом, Сунь-цзы требует от своего полководца, чтобы он, вырабатывая конкретную тактику своих действий, опирался на знание трех законов: закона изменений обстановки, закона сжатия и растяжения, закона человеческой психологии. Только тогда его тактика будет покоиться на прочной основе.

В чем же заключается эта тактика?

Вспомним, что именно Сунь-цзы назвал «местностью рассеяния». Так назвал он свою территорию, когда она становится ареной войны, когда на ней приходится вести борьбу с вторгшимся противником. Сунь-цзы полагает, что солдаты, видя, как их земля опустошается противником, будут охвачены беспокойством за свои семьи и хозяйства, а такие настроения неминуемо отразятся на их боеспособности. Поэтому «в местности рассеяния я стану приводить к единству устремления всех», говорит Сунь-цзы. Иначе говоря, нужно отвлечь их от мысли о своих домах и сосредоточить их мысли на другом. Но на чем? Ведь автор говорил раньше: «В местности рассеяния не сражайся». Очевидно, это запрещение условно. Не сражаются только тогда, когда войско по какой-либо причине не боеспособно. Но если солдаты перестанут думать о своих семьях и сосредоточат все помыслы на войне, тогда боеспособность их будет достаточно высокая и сражаться можно. На такое именно понимание текста Сунь-цзы наталкивает Чжан Юй, говорящий следующее: «Набери людей, собери провиант, добейся единства устремлений, крепко обороняйся, пользуйся естественными укреплениями, устраивай засады и делай внезапные нападения». При таком дополнении Чжан Юя тактика борьбы с вторгшимся противником становится полной.

В «местности неустойчивости», т. е. вступив на неприятельскую территорию, надлежит поддерживать связь между своими частями. Мэй Яо-чэнь поясняет: «Когда идешь, нужно, чтобы части следовали одна вслед за другой; когда останавливаешься, нужно, чтобы укрепленные стоянки примыкали друг к другу; если противник и появился бы, надо, чтобы не было разрыва между своими частями».

Слова «в местность оспариваемую направлюсь после противника» повторяют мысль прежнего указания: «В местности оспариваний не нападай». Другими словами, если противник уже успел занять эту важную позицию, прямо не нападай на него, а заставь каким-либо другим маневром его самого освободить ее и тогда занимай ее после него. Впрочем, один из комментаторов, Чэнь Хао, понимает это место иначе: «Слова “в местность оспаривания надлежит направляться после противника” означают: если условия местности выгодные и я нахожусь впереди, я выделю отборные части и займу эту местность раньше противника; если же он с большими силами придет раньше, я с большими силами направлюсь туда после него. Победа в этом случае будет обеспечена».

«Местностью смешения» Сунь-цзы назвал пограничную территорию, изрезанную во всех направлениях дорогами и удобную для передвижения войск обеих сторон. Сунь-цзы наказывает в такой местности быть внимательным к обороне. Мэй Яо-чэнь поясняет: «Усиленно охраняй возведенные укрепления и перерезывай противнику путь».

Слова «в местности-перекрестке (т. е. на территории нейтрального государства. – Н. К.) стану укреплять связи» (с ее князем) повторяют уже прежде сказанное.

Очевидно, в «местности серьезного положения», т. е. далеко в глубине неприятельской территории, самой главной проблемой, с точки зрения Сунь-цзы, является продовольствование армии. Он уже раньше, говоря о том, что делать в такой местности, выразился весьма кратко: «грабь». И здесь все его указания сводятся лишь к новому совету следить за непрерывностью подвоза провианта.

Слова «в местности труднопроходимой буду продвигаться вперед по дороге» повторяют более краткую формулу, данную раньше: «В местности бездорожья иди».

Интересен наказ Сунь-цзы в случае окружения противником самому заградить себе единственный оставшийся проход и таким образом лишить себя последнего пути для выхода из окружения. Очевидно, это все, что может придумать в таких условиях полководец, помимо совета, данного раньше: «В местности окружения соображай».

На вопрос, для чего нужна такая мера, отвечает вся концепция Сунь-цзы: пробиться через окружение вообще, даже при наличии прохода, – трудно; для этого необходимо напряжение всех сил; поэтому нужно создать такую обстановку, при которой боеспособность войска особенно повышается; но это бывает тогда, когда «местность окружения» превращается в «местность смерти», т. е. когда солдаты видят, что только отчаянная борьба может их спасти.

Именно этот путь и указывается последним советом о том, что «в местности смерти», т. е. в случае критического положения, следует разъяснить солдатам, что им остается только идти на смерть, заставить их понять, что только отчаянное мужество может их спасти. Как говорит Ду Му, «разъяснив им, что им предстоит смерть, этим самым заставишь их воспрянуть и добиться жизни».

Сунь-цзы заканчивает характеристику такой обстановки такими словами: «Чувства солдат таковы, что, когда они окружены, они защищаются; когда ничего другого не остается, они бьются; когда положение очень серьезное, они повинуются». Эти слова в иной форме повторяют сказанное раньше: в безвыходной обстановке «солдаты без всяких внушений бывают бдительны, без всяких понуждений обретают энергию, без всяких уговоров дружны между собой, без всяких приказов доверяют своим начальникам» (XI, 10).

* * *

Установив различные роды местности, а в связи с этим и виды обстановки на войне, преподав тактику действий в каждом случае, Сунь-цзы переходит к характеристике человека, который ведет войну во всеоружии знания и «изменений в девяти видах обстановки», и «выгод сжатия и растяжения», и «законов человеческой природы». Этот государь и полководец уже не обычный властитель. Это, по терминологии Сунь-цзы, гегемон, диктатор.

Наименование «ба» – «диктатора», «гегемона» прилагалось в Древнем Китае – в период Чуньцю и отчасти Чжаньго – к крупному владетелю, сумевшему подчинить своей власти ряд князей, сохранявших свои владения, но фактически зависящих от этого гегемона. Формально он занимал положение главы союза князей. Понятие гегемона противопоставлялось при этом понятию «ван» – царя. Первый считался носителем завоеванной власти, второй – власти, унаследованной от предков, власти легитимной. Но само собой разумеется, что сами эти диктаторы обычно выходили из рядов таких же правителей. Более того, мечтой каждого сколько-нибудь могущественного князя было стать диктатором-гегемоном.

Сунь-цзы явно ориентируется именно на такого гегемона. Обычных владетельных князей он считает слишком незначительными для того, чтобы они могли понять, а главное, воспользоваться его учением. То, что он излагает, по плечу могучему властителю, создающему большое и сильное государство, а не мелким князькам, поднимавшим драки из-за пограничного района или ради простого грабежа. Возможно, что ему казалось, что таким может быть владетель княжества У. Поэтому он и написал для него свой трактат – руководство для большой завоевательной войны.

Это видно из последующих замечаний Сунь-цзы.

Сначала он повторяет сказанное в VII главе (п. 6): «Кто не знает замыслов князей, тот не может наперед заключать с ними союз; кто не знает обстановки – гор, лесов, круч, оврагов, топей и болот, тот не может вести войско; кто не обращается к местным проводникам, тот не может воспользоваться выгодами местности».

Зачем он это повторяет? Чжан Юй объясняет так: «Нужно знать эти три правила, и только после этого можно понять выгоду и вред в каждой из девяти местностей. Поэтому он снова изложил их здесь». Следовательно, эти три правила являются преддверием к пониманию обстановки, создающейся в каждой из девяти перечисленных местностей. Главное состоит в понимании этой обстановки, в ее изменениях. И вот: «У того, кто не знает хотя бы одного из девяти, войско не будет армией гегемона». Этими словами Сунь-цзы, с одной стороны, указывает, для кого он предназначает свое учение, а с другой – подчеркивает, что его учение необходимо воспринимать полностью; частичное знание ничего не дает; его учение – единое целое, система, а не сборник правил. «Девять» – это выгодные и невыгодные стороны обстановки. «Не зная чего-нибудь одного, нельзя добиться полной победы», – говорит Чжан Юй.

Высказанное Сунь-цзы положение имеет и обратный смысл: у того, кто знает все изменения девяти видов обстановки, армия может быть названа армией гегемона. Потому Сунь-цзы далее говорит о том, чего можно достигнуть, имея такую армию.

Очень характерно, что Сунь-цзы говорит не о самом гегемоне, а о его армии. Сунь-цзы ищет своего гегемона среди князей. Это понятно, так как для того, чтобы вступить на путь завоевания, необходимо иметь базу – государство с его хозяйственными ресурсами, с его воинской силой. Но завоевывает власть этому диктатору не он сам, а его войско, а еще точнее (и это есть затаенная мысль Сунь-цзы) – его полководец, тот самый, который знает науку о войне. Истинным завоевателем для Сунь-цзы является тот, «кто умеет вести войну», т. е. искусный и талантливый полководец. На него князь – претендент на роль диктатора – и должен опереться, предоставив ему в пределах армии неограниченную власть.

Чего же может достичь войско гегемона?

Допустим, что какому-либо государству угрожает другое государство. Совершенно естественно, что угрожаемое государство начнет собирать свои силы, т. е. производить мобилизацию армии. Если это государство сильное и влиятельное, оно постарается заключить союзы с соседями, чтобы совместно выступить против нападающей стороны. Но Сунь-цзы считает, что это возможно только тогда, когда нападает обычный противник, более или менее равный по силам, с теми же масштабами действий, с теми же целями войны. Но если против такого государства выступает страна гегемона, если у границ стоит армия сильного завоевателя, предводительствуемая полководцем, посвященным во все тайны военного искусства, т. е. армия первоклассная по вооружению и обученности, находящаяся под командой искусных военачальников, в таком случае ничего предпринять нельзя: при явной безнадежности сопротивления внутри страны армии не собрать, вовне не найти союзников. Кто же рискнет связывать свою судьбу со страной, против которой направлена армия завоевателя? Поэтому Сунь-цзы и говорит: «Если армия гегемона обратится против большого государства, оно не сможет собрать свои силы. Если мощь гегемона направится на противника, тот не сможет заключить союзы».

Ван Чжэ объясняет, в чем заключается сила такой армии с чисто военной точки зрения:

«Когда умеют распознавать планы противника, умеют овладевать выгодами местности и пользоваться ими, когда делают так, что у противника не могут выручать друг друга, не могут поддерживать друг друга, тогда, пусть это будет даже и большое государство, разве оно сможет собрать свои войска и сопротивляться? Если мощь, которая направляется на противника, велика, противник не сможет заключать союзы».

Поэтому совершенно особый характер принимает поведение гегемона. Обычно правители стремятся заключать союзы, чтобы усилить себя и обеспечить свою безопасность. Они стараются всяческими способами постепенно собирать в своих руках власть и влияние. Не так поступает гегемон. По указанной выше причине он «не гонится за союзами в Поднебесной, не собирает власть в Поднебесной. Он распространяет только свою собственную волю и воздействует на противника своей мощью. Поэтому он и может взять их крепости, может ниспровергнуть их государства». Чэнь Хао следующим образом рисует мощь такого завоевателя:

«Когда ум и сила представлены во всей полноте, когда и мощь, и власть в моих руках, когда я сам воспитал своих командиров и солдат, выработал непобедимые планы, ни у одного из князей в Поднебесной не будет такой власти, с которой он мог бы что-нибудь сделать. Когда гуманность, ум, справедливость, стратегическое искусство – все это у меня, я с помощью их овладеваю всеми. Поэтому и говорится: “Я распространяю свою мощь и потрясаю Поднебесную, моя добродетель сияет в пределах четырех морей, мои милости изливаются на все существующее, простираются на всех и все – вплоть до свиней и рыб. И сердца народа приходят ко мне. Нет никого, кто помыслил бы о том, чтобы не повиноваться мне. Поэтому, когда я нападаю на крепость, я ее наверняка беру; когда я обращаю оружие против какого-нибудь государства, оно падает”».

Такими чертами Сунь-цзы характеризует своего гегемона. Вслед за этим он переходит к указаниям, как следует руководить армией этого диктатора. Естественно, что управление такой армией не может быть вполне обычным. Сунь-цзы прежде всего считает, что полководец, руководя такой армией, должен быть свободен от обычных законов. Обычно действующие законы и положения – не для него, не для армии, ведущей такую войну. Иначе говоря, Сунь-цзы предусматривает необходимость исключительных законов и положений, таких именно, которые с обычной точки зрения могут даже показаться «беззаконием» и «анархией». Но, несмотря на это, Сунь-цзы подчеркивает, что в условиях войны эти «беззакония» и «анархия» необходимы.

В чем проявляются эти беззакония и анархия? Сунь-цзы отвечает точно: «(Полководец) раздает награды, не придерживаясь обычных законов, издает указы не в порядке обычного управления». Из всего трактата видно, какое значение придавал Сунь-цзы наградам и наказаниям в армии. Несомненно, что, упоминая здесь только о наградах, он подразумевает и наказания. Но Сорай прав, когда отвечает, что Сунь-цзы назвал здесь только награждения потому, что наказания, необходимые в армии, не могут служить основным целям политики полководца – воодушевлению солдат; этого можно достигнуть только награждениями (Сорай, цит. соч., с. 309). И в этом деле нечего стесняться наличия узаконенных норм и положений. Полководец может позволить себе «беззаконие». Точно так же в издании приказов и распоряжений по армии нельзя придерживаться единого порядка управления: обстановка – чрезвычайная, и мероприятия в ней должны быть также чрезвычайны. Цзя Линь по этому поводу замечает: «Когда хотят взять крепость, ниспровергнуть государство, прибегают к экстраординарным награждениям и наказаниям, применяют чрезвычайные приказы. Поэтому и не придерживаются обычных законов и обычного порядка управления». Мэй Яо-чэнь, повторяя слова «Сыма фа», даже точно объясняет, почему так бывает: «Награждают в зависимости от заслуг; наперед установить какие-нибудь правила нельзя». А Цао-гун прямо говорит: «Военные законы и приказы заранее установлены быть не могут». Словом, все признают, что на войне действуют исключительные законы. Результатом именно такого, считающегося со всеми меняющимися особенностями обстановки, управления армией может явиться то, о чем так заботится Сунь-цзы. Когда-то он сказал, что всем множеством солдат, составляющим армию, можно и нужно управлять так, как будто это всего несколько человек. Он неоднократно говорил о необходимости единства армии, чтобы армия была как один человек. Поэтому он полагает, что, действуя так, как сказано выше, можно распоряжаться «всей армией так, как если бы распоряжались одним человеком». «Когда за заслуги награждают, и притом вовремя, когда за провинности наказывают, и притом не чрезмерно; когда закон наград и наказаний ясен и скор, распоряжаться массой – все равно что распоряжаться немногими», – говорит Чжан Юй.

Но умелое и не стесняемое никакими заранее установленными рамками применение наград и наказаний еще не все. Полководец должен усвоить себе и манеру обращения с армией. Она проста. «Распоряжаясь армией, говори о делах, а не вдавайся в объяснения. Распоряжаясь армией, говори о выгодах, а не о вреде», – требует Сунь-цзы. Мэй Яо-чэнь уточняет эти слова: «Руководят армией посредством сражений, а не объяснением планов». Армия должна знать одно: боевой приказ.

Боевой приказ заставляет армию двинуться против врага, заставляет броситься в атаку. Но приказом нельзя достигнуть самого важного: подъема боевого духа. О том, как это достигается, Сунь-цзы говорил выше. Здесь он повторяет эту мысль: «Только после того, как солдат бросят на место гибели, они будут существовать; только после того, как их ввергнут в место смерти, они будут жить; только после того, как они попадут в беду, они смогут решить исход боя».

Мэй Яо-чэнь разъясняет эти слова: «Пусть место и называется местом гибели; если биться со всей силой, не погибнешь. Пусть место и называется местом смерти; если биться насмерть, не умрешь. Поэтому и сказано: гибель – это основа существования; смерть – это корень жизни».

Такова тактика руководства своей армией. Как же нужно действовать по отношению к противнику? Какова тактика борьбы с ним? На это Сунь-цзы отвечает словами: «Ведение войны заключается в том, чтобы предоставлять противнику действовать согласно его намерениям и тщательно изучать их; затем сосредоточить все его внимание на чем-нибудь одном и убить его полководца, хотя бы он был и за тысячу миль».

Что значит «предоставлять противнику действовать согласно его намерениям»? Ответ на это дает Чжан Юй: «Если противник желает идти вперед, заманивай его и дай ему идти вперед. Если противник желает идти назад, не мешай ему и дай ему идти назад. Послушно следуй его намерениям, а сам между тем устрой ловушку и поймай его в нее». Дело, следовательно, в том, чтобы прежде всего изучить противника, разгадать его намерения, раскрыть тайну его передвижения. Лучший же способ для этого – на некоторое время предоставить противнику свободу действий, позволить ему совершать любые передвижения и одновременно с этим тщательно наблюдать за ним. Эти действия и передвижения противника неминуемо откроют его замыслы. Когда же замыслы противника раскрыты, можно уже незаметно толкать его к гибели. Надлежит, продолжая как будто предоставлять ему свободу действий, самому отступать, когда он наступает, идти вперед, когда он идет назад, а тем временем своими собственными движениями, незаметно для него самого, управлять его движениями. Выяснив путем внимательного изучения его сильные и слабые пункты, такими своими действиями можно заставить его сконцентрировать свое внимание и силы на такой операции, которая сразу откроет его самое уязвимое место. Тогда следует резко изменить свою тактику; надлежит неожиданно перейти в наступление и ударить на противника.

С точки зрения Сунь-цзы, победа будет в этом случае настолько верная, что можно разгромить врага, даже если бы он находился за тысячу миль, причем разгром будет настолько полным, что падет и сам полководец.

Сунь-цзы продолжает давать свои указания. На этот раз он останавливается на мероприятиях, которые проводятся в день мобилизации армии и выступления в поход. Прежде всего он рекомендует: «Закрой все заставы, уничтожь все пропуска через них, чтобы не прошли посланцы извне». По объяснению Мэй Яо-чэня и Чжан Юя, это нужно для того, чтобы к противнику не проникли никакие сведения. Мэй Яо-чэнь понимает слова Сунь-цзы даже шире; он полагает, что речь идет вообще о прекращении всякого движения по дорогам. Сорай считает, что такое закрытие движения, помимо прочих причин, обусловливалось желанием пресечь всякое общение призванных солдат со своими родными и близкими, что вредно отзывалось на их настроениях (Сорай, цит. соч., с. 313). Несомненно, что слова Сунь-цзы допускают самое широкое толкование.

В этот же день полководцу вручается вся полнота власти в армии. Сунь-цзы уже раньше говорил, что перед войной происходят совещания дворцового совета, на котором взвешиваются все шансы войны и вырабатывается план кампании. На этом роль центральной власти, и в частности государя, заканчивается. План доводится до сведения полководца, и вся ответственность за его выполнение возлагается на него.

«Когда противник станет открывать и закрывать, непременно стремительно ворвись к нему», – говорит далее Сунь-цзы. Смысл этой фразы поясняет Цао-гун: «Как только у противника образуется щель, сейчас же проникни в нее». Следовательно, слова «открывание и закрывание» имеют в виду действия противника, его передвижения. Надлежит следить за ними, и, как только обнаружится в них какой-нибудь недосмотр, «щель», как говорит Цао-гун, сейчас же нужно этим недосмотром воспользоваться.

«Поспеши захватить то, что ему дорого, и потихоньку поджидай его». Этот совет Сунь-цзы воспроизводит сделанное им ранее указание о необходимости поспешить ранее противника захватить «то, что ему дорого», под чем подразумевается, скорее всего, стратегически выгодная позиция. Так как противник, по всей вероятности, не решится оставить такую позицию в руках врага, он непременно явится сюда для сражения. А это и будет выполнением того маневра, о котором Сунь-цзы только что говорил: это и будет «сосредоточением внимания противника на чем-нибудь одном», т. е. маневром, имеющим целью заставить противника пойти на вынужденные действия. Сорай толкует эти слова более широко. Он считает, что речь идет о том, чтобы с самого начала определить, что для противника вообще дорого, и втайне от всех наметить это объектом своего нападения.

«Иди по намеченной линии, но следуй за противником. Таким способом решишь войну», – говорит далее Сунь-цзы. Это указание вполне разъясняет Чжан Юй: «Соблюдай законы войны, поступай по ее правилам, следуя за всеми изменениями и превращениями у противника; положение не бывает постоянным. Таким путем ты сможешь решить войну и одержать победу». Чжан Юй видит в словах Сунь-цзы новое напоминание о тех «тысяче изменений и десяти тысячах превращений», из которых состоит война. Этот же характер войны требует гибкости и маневренности тактики.

Последние слова, которыми Сунь-цзы заканчивает эту главу, таковы: «Сначала будь как невинная девушка – и противник откроет у себя дверь. Потом же будь как вырвавшийся заяц – и противник не успеет принять мер к защите».

Сунь-цзы снова прибегает к своему излюбленному способу пояснять мысль образами. Не требует особых объяснений, о чем говорит образ «невинной девушки», разыграть которую перед лицом противника советует Сунь-цзы. Можно заметить только, что комментаторы подчеркивают в этом образе признак слабости, считая, что Сунь-цзы предлагает притворяться совершенно бессильным и тем самым заставить противника «открыть дверь», т. е. проявить неосторожность. Несколько менее понятен образ «вырвавшегося зайца». По обычному толкованию – это образ стремительности, быстроты.

Что же значит вся тирада в целом? Ее хорошо раскрывает Чжан Юй: «Когда обороняешься, будь слаб, как девушка, и заставь противника стать беспечным; благодаря этому он откроет у себя щель. А когда нападешь, будь стремителен, как вырвавшийся заяц, и пользуйся оплошностью противника».

Против этого толкования можно возразить только одно: предлагая притворяться слабым и бессильным, Сунь-цзы имеет в виду вообще все поведение, а не только поведение при обороне; это поведение имеет целью заставить противника потерять бдительность. Тогда надлежит этим воспользоваться и напасть на него, но при этом обязательно со всей стремительностью, на которую только способен.

Таким образом, если Сунь-цзы раньше установил принцип «наступательной стратегии», то этими словами он сформулировал требование стремительной быстроты наступления.

Глава XIII

Огневое нападение

1

Сун-цзы сказал: огневое нападение бывает пяти видов: первое, когда сжигают людей; второе, когда сжигают запасы; третье, когда сжигают обозы; четвертое, когда сжигают склады; пятое, когда сжигают отряды [1].

1

В этом перечислении объектов огневого нападения есть некоторая неясность, отчетливо отражаемая комментаторами. Непонятно различие между «сожжением людей» и «сожжением отрядов». На первый взгляд речь идет об одном и том же – об уничтожении живой силы противника. Это обстоятельство заставляет комментаторов пускаться на всевозможные догадки. Ли Цюань, Мэй Яо-чэнь и Чжан Юй полагают, что под словом «отряд» – «дуй» – следует понимать «дуй чжан», т. е. «оружие». Но Сорай справедливо замечает, что если речь идет об оружии, хранящемся в складах, незачем об этом говорить, так как об этом упоминается особо; говорить же о сожжении оружия на руках у солдат нелепо. Другие комментаторы пытаются подставлять иероглифы, обозначающие слова, сходные до звучанию: Цзя Линь ставит иероглиф – «ход в земле», «траншея» – и полагает, что речь идет о поджоге этих ходов, служащих для доставки снабжения; Ду Ю подставляет иероглиф – «ронять», «бросать» – и полагает, что речь идет о забрасывании в стан противника пламени. Но это никак не вяжется с общим контекстом. Поэтому я полагаю, что лучше всего остановиться на том понимании, которое основано непосредственно на самом значении этих слов: «сожжение людей» следует понимать как сожжение людей противника вообще, как вооруженных, т. е. солдат, так и населения. Такое толкование поддерживается сведениями о практике войн, когда огню нередко предавались целые селения и даже районы. Под словами «сожжение отрядов» следует понимать огневое нападение на армию в точном смысле этого слова, т. е. на лагерь противника, иначе говоря, – поджог его лагеря.

2

При действиях огнем необходимо, чтобы были основания для них. Огневыми средствами необходимо запастись заранее. Для того чтобы пустить огонь, нужно подходящее время; для того чтобы вызвать огонь, нужен подходящий день. Время – это когда погода сухая; день – это когда луна находится в созвездиях Цзи, Би, И, Чжэнь. Когда луна находится в этих созвездиях, дни бывают ветреные.

3

При огневом нападении необходимо поддерживать его соответственно пяти видам нападения: если огонь возник изнутри, как можно быстрее поддерживай его извне; если огонь и возник, но в войске противника все спокойно, подожди и не нападай. Когда огонь достигнет наивысшей силы, последуй за ним, если последовать можно; если последовать нельзя, оставайся на месте. Если извне пустить огонь можно, не жди кого-нибудь внутри, а выбери время и пускай. Если огонь вспыхнул по ветру, не производи нападение из-под ветра. Если ветер днем продолжается долго, ночью он стихает.

4

Вообще в войне знай про пять видов огневого нападения и всеми средствами защищайся от них. Поэтому помощь, оказываемая огнем нападению, ясна. Помощь, оказываемая водой нападению, сильна. Но водой можно отрезать, захватить же ею нельзя.

Если желая сразиться и победить, напасть и взять, не прибегаешь при этом к действию этих средств, получится бедствие; получится то, что называют «затяжными издержками». Поэтому и говорится: просвещенный государь рассчитывает на эти средства, а хороший полководец их применяет.

5

Если нет выгоды, не двигайся; если не можешь приобрести, не пускай в ход войска; если нет опасности, не воюй. Государь не должен поднимать оружие из-за своего гнева; полководец не должен вступать в бой из-за своей злобы. Двигаются тогда, когда это соответствует выгоде; если это не соответствует выгоде, остаются на месте. Гнев может опять превратиться в радость, злоба может опять превратиться в веселье, но погибшее государство снова не возродится, мертвые снова не оживут. Поэтому просвещенный государь очень осторожен по отношению к войне, а хороший полководец очень остерегается ее. Это и есть путь, на котором сохраняешь и государство в мире, и армию в целости.

Пояснения к главе

Двенадцатую главу своего трактата Сунь-цзы посвящает «огневому нападению», т. е. действиям огневыми средствами в широком смысле этого выражения. В самом начале Сунь-цзы перечисляет виды «огневого нападения» в зависимости от того, что служит объектом такого нападения. Этих видов пять: сожжение людей, сожжение запасов, сожжение обозов, сожжение складов, сожжение отрядов. Сжигание людей – это истребление живой силы противника, как его солдат, так и населения; сжигание запасов – это уничтожение запасов провианта и фуража; сжигание обозов – уничтожение обозов, следующих за войском, т. е. боеприпасов и амуниции; сжигание складов – уничтожение хранилищ всякого имущества противника – ценностей, утвари, а также, конечно, всякого рода военного снаряжения; сжигание отрядов – это поджог лагеря противника, огневое нападение на его позицию. Короче говоря, объектом огневого нападения, очевидно, может быть все, что угодно.

Таким образом, «огневое нападение» в ближайшем смысле означало в Древнем Китае сожжение, поджог. Однако в широком смысле это понятие охватывало вообще то, что мы теперь называем действием огневыми средствами;[15] сюда включались и минная война, подрывные работы и даже применение отравляющих и удушающих веществ – газов, дыма и т. п.

Китай уже в древности знал все эти средства войны. Сорай, ссылаясь на различные описания древнего вооружения, перечисляет сто сорок четыре вида орудий такого огневого нападения в указанном широком смысле этого слова. Сюда входят и всевозможные орудия для метания зажигательных снарядов, орудия, выбрасывающие горящую жидкость, а также облака дыма или газов. Для действий на дальнем расстоянии были «огневые пушки», «огневые стрелы», «огневые ружья», «огневые бомбы»; для ближнего боя были «огневые копья», «огневые ножи», «огневые дощечки», «огневые палки». Словом, в распоряжении древнего китайского полководца был большой и разнообразный ассортимент всевозможных средств огневого нападения.

Огневое нападение в узком смысле этого слова, т. е. простой поджог, производилось различными способами. В одних случаях формировались «огневые отряды», т. е. особые части, которые «с палочками в зубах» (для предотвращения возможности разговаривать, т. е. шуметь), с завязанными языками у лошадей незаметно подкрадывались к стану противника; у каждого солдата за спиной была связка хвороста, за пазухой – огниво. Подобравшись к противнику, эти солдаты пускали огонь. Были и так называемые огненные разбойники, т. е. специально обученные поджигатели, в одиночку пробиравшиеся в лагерь противника и делавшие там свое дело. Были и «огневые животные» – олени или кабаны, к головам которых привязывались сосуды из тыквы, в которые накладывали зажженную моксу. В таком сосуде делали четыре отверстия, чтобы огонь не гас. Этих животных целой массой загоняли на поле, где располагался противник, растительность загоралась, и стан противника оказывался окруженным огнем, который перекидывался в конце концов и на него самого. Были и «огненные птицы», главным образом фазаны, к которым подвязывали скорлупки от орехов с зажженной моксой. Были и специальные пехотные части, снабженные «огненными арбалетами», выпускающими стрелы с зажигательными веществами. Все это свидетельствует, что огневая война велась в масштабе, по тем временам очень широком.

Китайская история дает множество примеров применения огневых средств, само обилие орудий огневого нападения свидетельствует о том, что оно было популярно. О нем же встречаются упоминания и в других трактатах по военному искусству. В одном из них – «Лю тао» – встречается описание, по-видимому, самого элементарного вида огневого нападения.

«У-ван спросил Тай-гуна: “Допустим, что я со своим войском зашел глубоко на землю враждебного князя и очутился в такой местности, где густая трава окружает мою армию и спереди, и сзади, и слева, и справа, при этом моя армия до этого прошла несколько сот миль, люди и кони устали и отдыхают. И как раз в это время противник, пользуясь сухой погодой и сильным ветром, запаливает при ветре в мою сторону траву, его же колесницы и конница, его отборные части стоят в засаде в тылу у меня. Вся моя армия в панике и готова разбежаться. Что тут делать?”

Тай-гун ответил: “В таких случаях нужно взять облачные лестницы (высокие лестницы для наблюдения. – Н. К.) и летающие башни (передвижные наблюдательные вышки. – Н. К.) и обозреть далеко все справа и слева, внимательно осмотреть все впереди и сзади. Как только завидят огонь, надо сейчас же на широком пространстве запалить траву впереди себя, а также запалить и позади себя. Если противник подойдет, следует отвести свои войска, отойти назад и закрепиться на выжженном месте. Противник, пришедший и расположившийся позади меня, увидев огонь, непременно убежит далеко. Я же укреплюсь на выжженном месте; самострелы и искусные воины будут охранять мои правую и левую стороны. Если я так поступлю, то и огонь, пущенный противником впереди и позади меня, не сможет причинить мне вред”.

У-ван тогда спросил: “А если противник запалит траву справа и слева от меня, а также запалит впереди и позади меня и дым покроет всю мою армию, его же большое войско, держась выжженной земли, подымается на меня, что тогда делать?”

Тай-гун ответил: “В таком случае следует организовать четыре ударных отряда и двинуть их навстречу ему, самострелами же защищать правую и левую стороны. При таком способе победы не будет, но не будет и поражения”» («Лю тао», отдел «Ху-тао», глава 41).

Лю Инь, комментируя это место, указывает на другой способ отражения огневого нападения:

«Если приходится в силу необходимости располагаться на месте, поросшем густой травой, надлежит первым делом за лагерем срезать на пространстве в две-три сажени всю траву и расчистить это место. Если противник запалит траву, я, находясь сам за расчищенным пространством, со своей стороны запалю траву. Огонь, зажженный им, подступит сюда, огонь, зажженный мной, подступит туда; оба огня столкнутся и само собой потухнут. Если же я запалю траву, не расчистив предварительно места, может случиться, что при сильном ветре огонь пойдет назад и проникнет в мой лагерь».

Трактат «Лю тао» появился не ранее Поздней Ханьской династии, т. е. не ранее II в., а скорее всего и позже – в эпоху Троецарствия или даже Цзинь. Таким образом, «огневое нападение», очевидно, широко практиковалось китайцами в последующие времена. Оно было в большом ходу и у монголов, в войсках Чингисхана, и в Японии, где к нему охотно прибегали японские феодалы, причем делали это не в глубокой древности, а еще в конце XVI в. Об этом свидетельствуют многие эпизоды из действий Нобунага, добивавшегося расширения своих владений и завоевания гегемонии над всей Японией.

Имеются основания утверждать, что «огневое нападение» было даже одним из любимейших приемов японских феодалов. По крайней мере история сохраняет массу свидетельств, что к нему прибегали (если брать только время междоусобных войн второй половины XVI в.) не только Нобунага, но и его противники – Такэда Сингэн, Уэсуги Кэнсин, Асаи и Асакура, его военачальник, а затем преемник по завоеваниям – Хидэёси, а за ним и Токугава Изясу. Применялось это средство и в более ранние времена, особенно при осаде крепостей.

Известными случаями падения крепостей вследствие огневого нападения являются истории взятия замков Касаги и Йосино в войнах первой половины XIV в.

Сунь-цзы, продолжая свое описание огневой войны, после перечисления видов огневого нападения переходит к выяснению условий, в которых такое нападение может применяться. Таких условий, по его мнению, четыре: 1) наличие огневых средств; 2) наличие элементов, с помощью которых можно эти средства пустить в ход; 3) подходящее время года; 4) подходящий день.

Естественно, что первым условием для огневого нападения является наличие зажигательных средств и горючих материалов. Самым простым из них является сухой хворост, а также сухая солома и мокса. К этим простейшим средствам присоединяются горючая жидкость, сера, селитра и некоторые другие известные китайцам с древних времен вещества, из которых приготовляют зажигательные снаряды. Кроме того, под огневыми средствами Сунь-цзы подразумевает и орудия, которыми пускаются в ход эти зажигательные вещества, зажигательные шнуры и т. п.

Второе условие, при наличии которого возможно «огневое нападение», – это элементы, с помощью которых можно такое нападение произвести. Сунь-цзы не говорит, что это за элементы, но комментаторы разъясняют, что очень большую услугу может оказать растительность вокруг неприятельского лагеря, особенно во время засушливой погоды. Можно воспользоваться и ветром, когда он достаточно силен и дует в нужном направлении. Если нет ни того ни другого, можно заслать в неприятельский стан лазутчиков-поджигателей; можно воспользоваться для этой цели и тайными сообщниками, находящимися в лагере противника. По-видимому, этот последний способ считался самым надежным или был самым распространенным. Цао-гун говорит коротко: «Нужно пользоваться лазутчиками». Ду Ю также ставит этот способ на первое место: «Нужно пользоваться лазутчиками, а также можно устраивать поджоги, пользуясь ветром и сухой растительностью».

Третье условие, необходимое для применения «огневого нападения», – это время. Сунь-цзы сам определяет, что под этим следует понимать: «Время – это когда погода сухая».

Четвертое условие – день: день должен быть ветреным. При этом Сунь-цзы указывает, в какие дни обычно бывает ветер. Это указание необходимо для того, чтобы можно было заранее подготовить все нужное для поджога. В своем определении ветреных дней Сунь-цзы исходит из старых китайских астрономических воззрений, согласно которым Луна, совершая свой путь по небу, проходит через двадцать восемь созвездий. Сунь-цзы указывает, что ветреными бывают те дни, когда Луна находится в четырех из этих созвездий.

Далее Сунь-цзы переходит к тактике «огневого нападения». Из его изложения можно усмотреть, что он прежде всего различает два приема такого нападения: нападение изнутри, т. е. производимое в расположении противника, и нападение извне – пуск огня с внешней стороны. Конечно, как и было сказано выше, главный прием – поджог изнутри, совершаемый своими тайными агентами, но Сунь-цзы советует не останавливаться, даже если таких нет. «Если извне пустить огонь можно, не жди кого-нибудь внутри, а выбери время и пускай».

Однако и в том и в другом случае совершенно необходимо взаимодействие всех средств нападения вообще, т. е. нападения огнем и нападения оружием; необходима строгая координация всех действий нападающей стороны. «При огневом нападении необходимо поддерживать его соответственно пяти видам нападения», – говорит Сунь-цзы. «Если огонь возник изнутри, как можно быстрее поддерживай его извне», – рекомендует он, но при этом предостерегает: «Если огонь и возник, но в войске противника все спокойно, подожди и не нападай». Это значит, что ударить на противника можно лишь тогда, когда в лагере у него начнется смятение, вызванное появлением огня. Огневая атака и производится главным образом для того, чтобы вызвать смятение. Сунь-цзы в этом отношении очень осторожен: «Когда огонь достигнет наивысшей силы, последуй за ним, если последовать можно; если последовать нельзя, оставайся на месте». Чжан Юй поясняет: «Если мощь огня достигнет своей высшей степени и там все придет в расстройство, нападай. Если все будет тихо и спокойно, отойди назад».

Наряду с «огневым нападением» Сунь-цзы упоминает еще о «водяном нападении».

Сунь-цзы придает водяному нападению гораздо меньшее значение, чем огневому. Сопоставляя эффект огневого нападения с эффектом водяного, он говорит: «Помощь, оказываемая огнем нападению, ясна. Помощь, оказываемая водой нападению, сильна. Но водой можно отрезать, захватить же ею нельзя». В этой тираде несколько непонятно слово «ясна», характеризующее помощь, которую подает огневое нападение общей операции нападения. Ду Ю считает, что это значит «победа ясна». По мнению Мэй Яо-чэня, этими словами Сунь-цзы хочет сказать, что такая помощь, «очевидно, и дает легкую победу». Относительно водяного нападения Чжан Юй говорит: «Вода может только отрезать войско противника, может разъединить его части; с ее помощью можно одержать только временную победу. Она не то что огонь, который может сжечь все запасы противника и довести его до гибели».

* * *

В конце главы Сунь-цзы от «огневого нападения» переходит к другой теме. Эта тема – настойчивое предупреждение не воевать без крайней надобности.

Связь этой темы с предшествующими рассуждениями несколько неясна. Скорее всего, Сунь-цзы, только что обрисовав самый жестокий способ ведения войны, жестокий настолько, что поднимался вопрос о допустимости таких «негуманных средств», пытается ослабить непосредственное впечатление от изображенных им ужасов войны; он хочет указать тем, кто решается на войну, что обращение к войне, где приходится прибегать и к таким ужасным средствам истребления, допустимо только в крайнем случае. Поэтому он делает ряд предостережений.

«Если нет выгоды, не двигайся» – таково первое предостережение. Ду Му говорит: «Сначала посмотри, есть ли выгода от того, что ты подымешь войну, и только после этого обращайся к оружию». Мэй Яо-чэнь даже точно определяет, о какой выгоде идет речь: «Если война невыгодна для народа, ее начинать нельзя».

«Если нет опасности, не воюй», – гласит второе предостережение. «Обращайся к оружию, когда иного выхода нет», – говорит Цао-гун. «Война – орудие несчастья, сражение – дело опасное. Надлежит оберегать себя от бедствия и поражения. Нельзя легкомысленно подымать оружие. Его пускают в ход, когда иного выхода нет», – поясняет Чжан Юй.

«Государь не должен поднимать оружия из-за своего гнева», – гласит третье предостережение. Чжан Юй объясняет: «Потому что, когда подымают оружие вследствие гнева, редко случается, чтобы не погибали».

«Полководец не должен вступать в бой из-за своей злобы», – гласит четвертое предостережение «Потому что, – объясняет Чжан Юй, – когда вступают в бой из-за злобы, редко бывает, чтобы не терпели поражения». «Гнев может опять превратиться в радость, злоба может опять превратиться в веселье, но погибшее государство снова не возродится, мертвые снова не оживут, – предостерегающе говорит Сунь-цзы. – Поэтому, – заканчивает он, – просвещенный государь очень осторожен по отношению к войне, а хороший полководец очень остерегается ее. Это и есть путь, на котором сохраняешь и государство в мире, и армию в целости».

Глава XIII

Использование шпионов

1

Сунь-цзы сказал: вообще, когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу миль, издержки крестьян, расходы правителя составляют в день тысячу золотых. Внутри и вовне – волнения; изнемогают от дороги и не могут приняться за работу семьсот тысяч семейств.

2

Защищаются друг от друга несколько лет, а победу решают в один день. И в этих условиях жалеть титулы, награды, деньги и не знать положения противника – это верх негуманности. Тот, кто это жалеет, не полководец для людей, не помощник своему государю, не хозяин победы.

3

Поэтому просвещенные государи и мудрые полководцы двигались и побеждали, совершали подвиги, превосходя всех других, потому, что все знали наперед.

4

Знание наперед нельзя получить от богов и демонов, нельзя получить и путем заключения по сходству, нельзя получить и путем всяких вычислений [1]. Знание положения противника можно получить только от людей.

1

Перевожу эту фразу согласно толкованию Ли Цюаня, который определенно указывает, что под словом «ду» следует разуметь «длинное, короткое, широкое, узкое, далекое, близкое, большое, маленькое, словом все, что можно измерить мерами и числами». Сорай предлагает понимать это слово в смысле тех «мер», которыми измеряется «движение луны и звезд», тех «форм», которыми характеризуются Инь-Ян, вся природа, ветер, облака. При таком толковании эта фраза Сунь-цзы получает смысл отрицания гаданий как средства узнать наперед что-либо о состоянии противника. Но это отрицание вложено, по свидетельству Мэй Яо-чэня, в слова о божествах и демонах. Поэтому я и полагаю, что Ли Цюань, давая новый смысл этой третьей фразе Сунь-цзы, ближе к его мысли.

5

Поэтому пользование шпионами бывает пяти видов: бывают шпионы местные [2], бывают шпионы внутренние, бывают шпионы обратные, бывают шпионы смерти, бывают шпионы жизни.

2

Передаю выражение «инь цзянь» словами «местный шпион» на основании замены иероглифов, которую рекомендуют сделать Цзя Линь и Чжан Юй. Чжан Юй прямо считает, что в тексте ошибка. Сорай ссылается на издание Лю Иня, в котором говорится, что в старых изданиях этого трактата везде стоит именно этот иероглиф. Тот же иероглиф стоит и в издании минского Хэ Янь.

6

Все пять разрядов шпионов работают, и нельзя знать их путей. Это называется непостижимой тайной [3]. Они – сокровище для государя.

3

Трудное выражение «шэнь цзи» толкуется различно. Слово «шэнь» – «бог», «божество» – понятно; его обычное значение как эпитета равнозначно русскому «сверхъестественный», «непостижимый», «таинственный» и т. п. Различному толкованию поддается слово «цзи». Одни толкуют его как синоним «фа» – «закон», «способ». В таком случае фраза Сунь-цзы принимает приблизительно такой смысл: умение пользоваться шпионами – это замечательный способ действий. Другие комментаторы придают слову «цзи» смысл «признак», «проявление», и тогда это будет означать характеристику шпионской работы как какого-то чуда. Цзя Линь считает «цзи» синонимом «ли», т. е. «закон», «принцип», что означает в целом определение законов шпионажа как каких-то сверхъестественных, непостижимых. В издании […] слово «цзи» толкуется как «тяоли», т. е. «правило», «установление», и тогда смысл сочетания «шэнь цзи» получается несколько иной: в деятельности шпионов нет ничего сверхъестественного и поразительного; она руководствуется строго определенными, точными правилами.

Трудно отрицать целиком какое-либо из этих толкований. Ввиду неопределенности самого понятия «цзи» вполне допустимо каждое из них. При переводе остается только выбирать. Я выбрал слово «непостижимая тайна». Сделано это потому, что, как мне кажется, вся эта фраза Сунь-цзы есть восклицание, несколько аффектированная характеристика шпионской работы. Ведь, заканчивая эту фразу, он говорит: «Они (шпионы) – сокровище для государя». Поэтому мне и показались более совпадающими с общим приподнятым тоном изложения слова «непостижимая тайна».

7

Местных шпионов вербуют из местных жителей страны противника и пользуются ими; внутренних шпионов вербуют из его чиновников и пользуются ими; обратных шпионов вербуют из шпионов противника и пользуются ими. Когда я пускаю в ход что-либо обманное, я даю знать об этом своим шпионам, а они передают это противнику. Такие шпионы будут шпионами смерти. Шпионы жизни – это те, кто возвращается с донесением.

8

Поэтому для армии нет ничего более близкого, чем шпионы; нет больших наград, чем для шпионов; нет дел более секретных, чем шпионские. Не обладая совершенным знанием, не сможешь пользоваться шпионами; не обладая гуманностью и справедливостью, не сможешь применять шпионов; не обладая тонкостью и проницательностью, не сможешь получить от шпионов действительный результат. Тонкость! Тонкость! Нет ничего, в чем нельзя было бы пользоваться шпионами.

9

Если шпионское донесение еще не послано, а об этом уже стало известно, то и сам шпион, и те, кому он сообщил, предаются смерти.

10

Вообще, когда хочешь ударить на армию противника, напасть на его крепость, убить его людей, обязательно сначала узнай, как зовут военачальника у него на службе [4], его помощников, начальника охраны, воинов его стражи. Поручи своим шпионам обязательно узнать все это.

4

Перевожу словосочетание «шоу цзян» словами «военачальники на его службе», на основании толкования Чжан Юя, считющего, что под этим выражением подразумеваются вообще военачальники, «занимающие свой пост и несущие определенные обязанности». Передавать это словосочетание по-русски словами «военачальники, защищающие его крепость», как это можно было бы исходя из смысла этого иероглифа, особенно при наличии выше слова «чэн» – «крепость», считаю невозможным, так как из всего контекста ясно, что речь идет не только об осаде крепостей, но вообще о всяких действиях против неприятеля.

11

Если ты узнал, что у тебя появился шпион противника и следит за тобой, обязательно воздействуй на него выгодой; введи его к себе и помести его у себя. Ибо ты сможешь приобрести обратного шпиона и пользоваться им. Через него ты будешь знать все. И поэтому сможешь приобрести и местных шпионов, и внутренних шпионов и пользоваться ими. Через него ты будешь знать все. И поэтому сможешь, придумав какой-нибудь обман, поручить своему шпиону смерти ввести противника в заблуждение. Через него ты будешь знать все. И поэтому сможешь заставить своего шпиона жизни действовать согласно твоим предположениям.

12

Всеми пятью категориями шпионов обязательно ведает сам государь. Но узнают о противнике обязательно через обратного шпиона. Поэтому с обратным шпионом надлежит обращаться особенно внимательно.

13

В древности, когда поднималось царство Инь, в царстве Ся был И Чжи; когда поднималось царство Чжоу, в царстве Инь был Люй Я. Поэтому только просвещенные государи и мудрые полководцы умеют делать своими шпионами людей высокого ума и этим способом непременно совершают великие дела. Пользование шпионами – самое существенное на войне; это та опора, полагаясь на которую, действует армия.

Пояснения к главе

…Сунь-цзы называет отказ от организации шпионажа или недостаточное внимание к разведывательной работе «верхом негуманности». Почему? Это он объясняет, по своему обыкновению, коротко, но достаточно ясно.

Еще во II главе своего трактата он указывал на тяготы войны для финансов государства: «Если у тебя тысяча легких колесниц и тысяча тяжелых, сто тысяч солдат, если провиант надо отправлять за тысячу миль, то расходы внутренние и внешние, издержки на прием гостей, материал для лака и клея, снаряжение колесниц и вооружение – все это составит тысячу золотых в день» (И, 2). Мы, конечно, не можем определить реальной стоимости этой суммы, но несомненно, что Сунь-цзы назвал здесь цифру для того времени очень крупную.

Однако, как уже было указано в комментарии ко II главе, дело заключается не только в этом. Главное – это разорение значительной части населения и упадок хозяйственной жизни. Война связана с усиленным обложением, приходится снаряжать армию, содержать ее во время похода. Поэтому, «когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу миль, – говорит Сунь-цзы, – издержки крестьян, расходы правительства составляют в день тысячу золотых». Эту цифру Сунь-цзы уже назвал во II главе, но здесь он точно говорит о тех, кто эту сумму должен дать: это – крестьяне, т. е. основная масса населения, и правительство. Но если учесть, что средства правительства слагались из податей и налогов, выходило, что всю тяжесть войны нес народ.

Но это еще не все. Самое важное, самое существенное – это упадок сельского хозяйства. Во время большой войны подавляющая масса населения оказывается оторванной от своих обычных занятий и поля остаются необработанными. «Не могут приняться за работу семьсот тысяч семейств», – говорит Сунь-цзы.

Выше, в комментарии ко II главе, уже было объяснено, откуда Сунь-цзы берет эту цифру. Понять ее можно только в условиях «колодезной системы». Поэтому это место трактата считается одним из доказательств наличия этой системы в эпоху Сунь-цзы. Так понимали и все комментаторы трактата. «В древности, – пишет Цао-гун, – восемь дворов составляли соседскую общину. Один двор шел (т. е. давал рекрутов. – Н. К.) в армию, остальные семь содержали ее. Сунь-цзы говорит о том, что, когда поднимается стотысячная армия, не занимается земледельческим трудом 700 тысяч дворов». «В древности, – пишет Ду Му, – каждый мужчина получал в надел один цинь земли. В центре этих девяти циней находился один цинь. Там выкапывался колодец и выстраивались хижины, и восемь дворов жили в них. Это и есть колодезное поле». Чжан Юй говорит: «По закону о колодезном поле восемь дворов составляют соседскую общину. Один двор шел в армию, остальные семь содержали ее. Когда поднимали стотысячную армию, прекращали земледельческие работы 700 тысяч дворов».

Итак, один двор давал солдата, а прочие семь дворов содержали его. Иначе говоря, все содержание армии ложилось на население, на крестьянство. Это не означало только то, что крестьяне должны были вносить требуемые налоги, т. е. поставлять нужные средства и продукты; они должны были еще доставлять эти продукты, а также боевые припасы в действующую армию. Они были обязаны подводной повинностью, а эта повинность составляла в те времена тяжелейшее бремя для крестьян, особенно если нужно было перевозить, как говорит Сунь-цзы во II главе, за 1000 миль, т. е. на далекое расстояние. Неудивительно, что в этих условиях «изнемогают от дороги», как говорит Сунь-цзы. «Заняты перевозками и изнуряются от дороги», – поясняет Ду Му.

После того как мы ознакомились почти со всем трактатом, это место может вызвать некоторое недоумение. Если армия заходит за 1000 миль, это будет, скорее всего, уже территория противника, да еще, по-видимому, довольно далеко от собственных границ. Иначе говоря, это будет местность, которую Сунь-цзы выше назвал «местностью серьезного положения». А что сказано в связи с этой местностью? «В местности серьезного положения грабь!» – т. е. продовольствуйся за счет противника. «Каким же образом могут уставать от дороги, зачем же возят провиант? – ставит вопрос Чжан Юй и отвечает: – Подвоз провианта все равно не приостанавливается. Равным образом идет снабжение боевыми припасами. Когда говорят, что на войне следует грабить противника, то это означает, что, когда заходят далеко вглубь неприятельской территории, следует быть готовым к задержкам в доставке продовольствия. Поэтому и разрешалось с целью пополнения запасов грабить население. Но, по-видимому, считалось, что полностью снабжаться за счет населения невозможно. Кроме того, бывают местности безлюдные, где нет продовольствия, на которое можно было бы рассчитывать. Можно ли, следовательно, отказаться от подвоза из собственной страны?»

Эти слова Чжан Юя разъясняют всё: подвоз провианта не прекращался. Отсюда становится понятно, почему Сунь-цзы так часто и так настойчиво предупреждает полководца о необходимости оберегать свои коммуникационные линии, пути подвоза провианта. Когда армия бывала в походе, из своей страны, по-видимому, шел непрерывный поток крестьянских подвод. Естественно, что 700 тысяч дворов не имели возможности всем составом приняться за земледельческие работы. Поля оставались невозделанными, хозяйство страны приходило в упадок. Таковы экономические последствия войны.

Поэтому войну надлежало «решать» как можно скорее. «Решить войну» означает победить противника. Облегчить же победу, а главное, ускорить ее может полное знание противника. Поэтому-то Сунь-цзы и говорит: «Жалеть титулы, награды, деньги и не знать положения противника – это верх негуманности».

Кому же нужно раздавать эти титулы, награды, деньги? Ли Цюань отвечает на это: «Жалеть титулы и награды и не раздавать их шпионам, не поручать им разведывать состояние противника – это верх негуманности». Мэй Яо-чэнь говорит не без негодования: «Когда стоят друг против друга несколько лет, несут издержки на это 700 тысяч дворов, жалеть титулы и награды, какую-то мелочь в сто золотых, не посылать шпионов для разведывания положения и не добиваться этим победы – это верх негуманности». То же говорит и Чжан Юй, считая пустяками не только деньги, но и титулы и награды. Такова точка зрения Сунь-цзы, единодушно и энергично поддержанная его комментаторами, людьми разных эпох, во многом – разных взглядов. Особенно характерно именно то, что, по их мнению, в сравнении с благосостоянием народа такие вещи, как титулы, награды и деньги, – все это мелочь. Поэтому Сунь-цзы и утверждает, если полководец эти мелочи жалеет, а народное достояние и труд не жалеет, он «не полководец для людей, не помощник своему государю, не хозяин победы». И с другой стороны: «Просвещенные государи и мудрые полководцы двигались и побеждали, совершали подвиги, превосходя всех других, потому, что все знали наперед». «Государи зря не двигались с места. Если они двигались, то обязательно побеждали. Полководцы не совершали бессмысленных подвигов. Если они совершали подвиги, то обязательно выдавались этим из всех других. Почему это? Потому, что они заранее знали положение противника», – говорит Мэй Яо-чэнь. «Знать наперед положение противника – это значит действовать как бог!» – восклицает Ван Чжэ.

Каким же способом можно это знание получить? Сунь-цзы на это отвечает точно: «Знание наперед нельзя получить от богов и демонов». Почему? На это отвечает Чжан Юй: потому, что «на них смотришь – и ничего не видишь; их слушаешь – и ничего не слышишь; посредством молитв узнать что-либо нельзя». Мэй Яо-чэнь добавляет: «Нельзя получить знание и с помощью гаданий». Сунь-цзы продолжает: знание наперед «нельзя получить и путем умозаключений по сходству, нельзя получить и путем всяких вычислений. Знание положения противника можно получить только от людей». «Только через людей», – несколько меняет форму выражения Цао-гун. «Только через шпионов», – уточняет Ли Цюань. Мэй Яо-чэнь рассуждает так: «О богах и демонах можно узнать с помощью гаданий; о вещах, об их форме и содержании можно узнать посредством умозаключений по сходству; законы Неба и Земли можно узнать посредством исчислений; но когда дело касается противника, нужно обязательно прибегнуть к помощи шпионов, и только после этого можно что-либо узнать». Так же думает и Чжан Юй.

Обрисовав, таким образом, необходимость шпионской работы, Сунь-цзы переходит к перечислению различных категорий шпионов, очевидно хорошо известных в его время. Этих категорий пять. Он дает им следующие наименования: шпионы местные, шпионы внутренние, шпионы обратные, шпионы смерти, шпионы жизни. Ввиду того что это, вероятно, наиболее древняя из всех известных классификаций шпионов, на ней следует остановиться.

Сунь-цзы сам определяет, что все это значит. «Местными шпионами» он называет тех местных жителей в неприятельской стране, которые доставляют нужные сведения во время нахождения там армии. «Внутренними шпионами» он называет чиновников и вообще лиц, состоящих на службе у противника и являющихся одновременно агентами чужого государства. Своеобразное название «обратный шпион» он прилагает к агенту противника, проникшему в лагерь, но узнанному и использованному «обратно», т. е. в интересах той стороны, шпионить за которой он явился. «Шпионами смерти» Сунь-цзы называет своих агентов, посылаемых к противнику с таким поручением, выполнение которого неминуемо влечет за собой смерть. «Шпионами жизни» называются такие свои агенты, которые посылаются к противнику за какими-либо сведениями и от которых требуется во что бы то ни стало вернуться живыми и эти сведения доставить. Таким образом, первая категория шпионов – информаторы, вторая – агенты в лагере противника из среды его собственных людей, третья – агенты противника, используемые против их собственной стороны, четвертая – лазутчики и диверсанты, пятая – разведчики.

О вербовке местных шпионов Сорай пишет так: «Когда местные жители не получают от противника (т. е. от своих властей. – Н. К.) чинов и жалованья, чувство долга у них очень слабое. Если обласкать их своими милостями, они, привлеченные этими милостями, расскажут о слабых и сильных местах противника. Низменных из них можно прельстить деньгами и драгоценностями; другим можно внушить, что они и есть те самые правители, которые в случае, если они будут у власти, будут полезны для народа; третьих можно заставить говорить, припугнув их своей силой. Это значит пользоваться жадностью и отсутствием чувства долга… Среди местных жителей могут найтись и благородные, которые потерпели неудачи и скрываются. Такие люди стремятся проявить свои таланты, получать чины и жалованье. У таких людей можно пользоваться их честолюбием». Таким образом, жадность, отсутствие гражданского долга, эгоизм и честолюбие – вот почва, на которой вербуются шпионы из населения противника.

Из кого вербуются «внутренние шпионы»? На это исчерпывающий ответ дает Ду Му: «Среди чиновников противника есть люди умные, но потерявшие должность; есть люди провинившиеся в чем-либо и подвергшиеся за это наказаниям; есть любимцы, жадные до богатства; есть люди, поставленные на низшие должности; есть люди, не выполнившие возложенных на них поручений; есть люди, стремящиеся приобрести более широкое поле для приложения своих способностей, пользуясь несчастьем других; есть люди, склонные к хитрости и обману, двоедушные. С такими людьми надлежит тайно вступить в шпионские сношения, щедро одарить их, привязать их к себе и через них узнавать о положении в их стране, разведывать о планах против себя, а также заставлять их сеять рознь между их государем и его вассалами».

Комментатор Хэ вспоминает известный случай из китайской истории, могущий служить иллюстрацией того, как приобретают таких внутренних шпионов и как ими пользуются.

В период Чжаньго – эту эпоху непрекращающихся и повсеместных междоусобных войн – велась (236–229 гг. до н. э.) война между княжествами Цинь и Чжао. Во главе циньской армии стоял известный полководец Ван Цзянь. Войсками княжества Чжао командовал Ли Му, прославившийся до этого искусной защитой северных границ княжества от нападения гуннов. Это был полководец, соединявший в себе «и ум, и храбрость», как обычно характеризуют в Китае таких военачальников. Ввиду этого циньские войска стали терпеть поражение за поражением. Был наголову разбит один из крупных военачальников – Хуан Яо, и сам главнокомандующий – Ван Цзянь оказался в опасном положении. Тогда Ван Цзянь понял, что в открытом бою ему не справиться с таким противником, и решил действовать иными средствами.

При дворе его противника, чжаоского князя, находился некий Го Кай, любимец князя. Ван Цзянь знал, что он завидует успехам Ли Му, так удачно ведущего войну с Цинь, боится его влияния на правителя и ищет случая его устранить. Поэтому Ван вошел с ним в тайные сношения, поднес ему большую сумму денег и якобы дружески предупредил его, что Ли Му ждет только конца кампании, чтобы расправиться со своим соперником. Так как это совпало с предположениями самого Го, тот, не задумываясь, отправился к князю и наговорил ему, будто ему стало известно, что Ли Му замышляет убить князя, передаться на сторону Цинь и получить из рук циньского князя княжество Чжао. Чжаоский князь поверил своему фавориту, отозвал Ли Му из армии и казнил его. Вместо Ли Му во главе армии были поставлены два других, совершенно неспособных военачальника. Последствия устранения искусного полководца быстро сказались. Прошло всего три месяца, и армия Чжао была наголову разбита циньскими войсками, а из двух посланных военачальников один был убит в бою, а другой попал в плен.

Тот же Хэ приводит случай, который может служить примером того, как следует использовать стремление противника заполучить себе внутреннего шпиона во вред ему самому. Дело происходило во время войны княжеств Цзинь и Шу (первая половина IV в. до н. э.). Войсками Шу командовал Ли Сюн. Во главе цзиньских войск стоял Ло Шан. Борьба велась без каких-либо результатов для обеих сторон. Тогда Ли Сюн решил прибегнуть к хитрости. Он знал, что Ло Шан непременно воспользуется всяким случаем приобрести себе в лагере противника «внутреннего шпиона», и решил ему этот случай предоставить, поручив разыграть эту роль своему надежному вассалу Пу Таю. Для того же, чтобы сделать кажущуюся измену Пу Тая вполне правдоподобной, Ли Сюн подверг Пу Тая публичной экзекуции – битью батогами якобы за какую-то провинность. Экзекуция была произведена настолько добросовестно, что Пу Тая унесли окровавленного. Но зато у Ло Шана не было никаких сомнений в искренности Пу Тая, когда тот через некоторое время тайно предложил ему свое содействие, чтобы отомстить своему высокому начальнику. По плану Пу Тая, он должен был убить своего начальника и зажечь огонь, который послужил бы сигналом нападения для войск Ло Шана. Уговор был заключен, и в определенный момент в лагере Ли Сюна показался огонь. Тотчас же сто отборных воинов Ло Шана, стоявших наготове, пошли на приступ; предполагалось, что в суматохе им без труда удастся проникнуть внутрь укрепления противника.

Конечно, все они были перебиты. Более того, войска Ло Шана, двинувшиеся на штурм, попали под удар засады и были разбиты.

Третий тип шпиона именуется «обратными шпионами». Так Сунь-цзы называет шпионов противника в своем стане, деятельность которых, однако, искусно направляется в обратную сторону: на пользу той стороны, работать против которой они направлены. Это – неприятельский шпион, обращенный против самого неприятеля.

Как это достигается? На этот вопрос отвечает Ду Му: «Когда у меня появляется шпион противника и следит за мной, я должен заранее знать об этом; при этом можно привлечь его щедрым подкупом и заставить его выполнять мои собственные поручения; можно притвориться ничего не знающим, дать ему ложные сведения и отпустить его. В таком случае шпион противника будет, наоборот, сам выполнять мои поручения». Следовательно, орудиями для использования неприятельского шпиона служат подкуп и обман.

В истории Китая можно найти немало случаев привлечения на свою сторону неприятельских шпионов посредством подкупа.

Во время Сунской династии, в правление Шэнь-цзуна (1068–1086), известный реформатор Ван Ань-ши своей деятельностью вызвал недовольство реакционеров, приведшее к большим волнениям. В ту эпоху Сунской империи приходилось выдерживать жестокую борьбу с наседавшими с севера киданями. Воспользовавшись неурядицами в империи, продолжавшимися и после смерти Ван Ань-ши, при последующих императорах кидане совершили ряд удачных походов и захватили почти весь Северный Китай. Сунское государство было оттеснено на юг за Янцзы и едва сохранило за собой три области из девяти областей тогдашнего Китая. Однако Сунская империя не распалась и даже нашла силы для относительного восстановления своей мощи. Появился ряд талантливых политиков и полководцев – Цзун Цзэ, Юэ Фэй, Хань Ши-чжун, Чжан Цзюнь и др. Удалось не только упорядочить внутреннее положение в государстве, но и нанести ряд поражений киданям. Тогда киданьский правитель решил на время прекратить борьбу и выждать, пока энергия этих новых деятелей Сунской империи спадет. Однако усиление противника приняло настолько опасный характер, что киданьский правитель вынужден был действовать. В свое время киданями был задержан агент сунского правительства Цинь Гуй. Он был соответствующим образом одарен и направлен обратно. Дело было обставлено так, будто ему удалось бежать. Вернувшись на родину, Цинь Гуй снова поступил на службу к сунскому двору и, будучи человеком выдающихся способностей, стал быстро возвышаться и скоро достиг поста канцлера, так что все управление Сунским государством в конце концов оказалось в руках тайного киданьского агента.

Действуя по условленному с киданьским правителем плану, Цинь Гуй отменил все работы по восстановлению военной мощи страны, прекратил приготовления к войне с киданями, заключил с ними мир, а всех военачальников и государственных деятелей, стоявших на страже интересов Сунской империи, устранил. Таким образом, он способствовал укреплению того положения, с которым никак не хотели примириться преданные Сунской империи деятели: распада Китая на два царства – Северное и Южное, т. е. фактически признал за иноземными завоевателями весь север Китая. Это сильно подорвало мощь Сунской империи, и с той поры ее надежды вернуть потерянные территории и восстановить единство Китая оказались неосуществимыми, несмотря на все усилия.

«Шпионом смерти» Сунь-цзы называет своего агента, который направляется к противнику специально для того, чтобы передать ему ложные сведения, ввести его в заблуждение и склонить его на действия, которые идут ему во вред или даже могут послужить причиной его гибели. Естественно, что, когда ложь обнаруживается, агент предается смерти. Если судить по приводимым комментаторами ссылкам на исторические примеры, особенно часто такими шпионами оказывались послы, направляемые к противнику для отвлечения его внимания притворными переговорами о мире и даже для заключения мира. Именно в это время, т. е. когда противник, поверив мирным заверениям посла, ослаблял бдительность и становился менее осторожным, противная сторона и предпринимала решительную военную операцию. Тем самым замысел раскрывался, и посол, находившийся в стане противника, чтобы своим присутствием и заверениями поддерживать в нем уверенность в искренности своих предложений, предавался смерти. Так, например, Ду Му напоминает случай, происшедший во время борьбы ханьского императора Гао-цзу (206–195 гг. до н. э.) с Циским княжеством. Ведя войну с этим княжеством, Гао-цзу понял, что ему нелегко будет одолеть своего противника обычным путем. Поэтому он решил притворно вступить с ним в мирные переговоры и с этой целью направил к нему послом искусного дипломата Ли Ши-цы. Тот так ловко повел дело, что циский князь не только согласился на мир, но и отвел свои войска от границ. Этого только и ждал Гао-цзу. Как только границы оказались незащищенными, ханьский полководец Хань Синь немедленно вторгся в пределы Циского княжества. Посол был, конечно, казнен, но это не спасло Циского княжества: оно пало под ударами ханьцев.

Подобная же история произошла и в правление танского императора Тай-цзуна (627–649), о чем вспоминает Хэ Янь-си. Тай-цзун вел ожесточенную борьбу с тюрками. Стремясь как можно скорее поразить их, он послал к ним Тан Цзяня с предложением мира. Тюрки на время приостановили свои операции. Когда переговоры были в самом разгаре, Тай-цзун поспешил двинуть свои войска, поставив во главе их лучшего полководца – Ли Вэй-гуна (Ли Цзина). Ли Вэй-гун, воспользовавшись тем, что тюрки ослабили свою бдительность, неожиданно напал на них и нанес им решительный удар.

Об этом эпизоде заходит речь и в «Диалогах» Ли Вэй-гуна, причем там он излагается несколько иначе:

«Тай-цзун спросил: “Когда-то я послал к тюркам Тан Цзяня, вы же воспользовались этим, напали на них и разбили их. Тогда мне говорили, что вы использовали Тан Цзяня как шпиона смерти. Я до сих пор не знаю, верно ли это. Как было дело?”

Ли Вэй-гун, склонившись, ответил: “Мы с Тан Цзянем плечом к плечу служили своему государю. Но, оценивая умение Тан Цзяня говорить, я решил, что он ни в коем случае не сможет уговорить тюрок покориться. Поэтому я решил воспользоваться тем, что они в связи с переговорами ослабят свою боевую готовность, направил на них свою армию и напал на них. Ибо когда удаляют большую беду, не обращают внимания на малый долг. Люди говорят, что я использовал Цзяня как шпиона смерти. Это не было в моих намерениях”» («Ли Вэй-гун вэньдуй», И, с. 47–48).

Согласно версии, передаваемой в комментарии Лю Иня, дело представлялось в следующем виде.

В 4-м году Чжэнь-гуань (630) Ли Вэй-гун нанес жестокое поражение тюркам во главе с ханом Цзели. Хан бежал в Тешань, причем ему удалось вывести значительную часть своих сил, так что у него осталось свыше 100 000 войска. Оттуда он послал сказать Тай-цзуну, что готов покориться и признать себя вассалом танских императоров. Тай-цзун, сам желая покончить дело миром, направил к хану послом Тан Цзяня, чтобы тот, действуя уговорами и обещаниями, действительно заставил хана покориться. Одновременно он приказал Ли Вэй-гуну выступить со своей армией навстречу хану. Однако хан, смирившийся только для виду, на деле хотел лишь выиграть время. Поэтому, узнав о продвижении китайских войск, он решил бежать в Цзибэй. Тогда Ли Вэй-гун, встретившись со своим коллегой по командованию армией Ли Ши-цы, сказал ему: «Хан потерпел поражение, но сил у него еще много. Если он теперь убежит в Цзибэй, трудно будет справиться с ним. В настоящее время у него находится императорский посланник. Разбойники по этому случаю, несомненно, ослабят свою бдительность. Если мы теперь возьмем десять тысяч отборной конницы и ударим на него, мы сможем без сражения взять его в плен». Присутствовавший на этом совещании Чжан Гун-цзянь на это заметил: «Но ведь император в своем послании изъявляет готовность принять покорность хана. И посол находится там. Как же можно нападать на хана?» Ли Вэй-гун ответил: «Тан Цзяня жалеть нечего». В конце концов он собрал свои войска и ночью выступил в поход.

Хан, видя у себя посла императора, очень обрадовался, считая, что его умысел удастся, и узнал о приближении китайских войск только тогда, когда они были уже в семи милях. Он сейчас же вскочил на коня и бежал, а армия его рассеялась. Тан Цзяню же удалось невредимым вернуться к себе.

Таким образом, по этой версии выходит, что Тан Цзянь не был послан к тюркам в качестве «шпиона смерти». Он только силой обстоятельств сыграл эту роль. Ли Вэй-гун же, подстроивший все это, не посмотрел на то, что обрекает своего друга на смерть; для него долг перед другом был «малым долгом», долг же по отношению к своей стране – «великим долгом». Увидя верную возможность покончить с давнишней опасностью, нависшей с севера над Танской империей, он, не задумываясь, решил пожертвовать другом.

В известной мере такому «шпиону смерти» китайцы были обязаны своим успехом в борьбе с японцами, вторгшимися в конце XVI в. в Корею. Когда Кониси Юкинага дошел до маньчжурской границы, разбив корейские войска и даже первую китайскую армию Цзу Чэн-сюня, посланного против японцев, китайцы направили к нему уполномоченного для заключения мира. Юкинага, сильно ослабленный непрерывными боями и переходами, пошел на это предложение, и было заключено перемирие. При всей осторожности Юкинага это обстоятельство все же несколько отразилось на его бдительности и состоянии японских войск. Кроме того, ликвидация его разведывательной сети лишила его всяких источников информации о своих противниках. В результате его армия в битве при Пхеньяне была разгромлена.

Чжан Юй приводит анекдотический эпизод, героем которого также явился, по его мнению, «шпион смерти». Дело происходило во время войны Сунской империи с тангутами, с царством Сися (XI в.). В то время тангуты были настолько сильны, что сунцы ничего не могли поделать с этой постоянно висевшей над ними угрозой с запада. Могущество тангутского царства, между прочим, объяснялось тем, что там было очень много талантливых и преданных военачальников и администраторов. Поэтому сунцы решили в первую очередь устранить их. С этой целью был придуман следующий план: помиловать преступника, приговоренного к смерти, и направить его к тангутам в качестве «шпиона смерти». Преступника нашли, но так как полагаться на его преданность и самоотверженность было нельзя, то никаких поручений ему не дали, а только заставили его проглотить обмазанный медом восковой шарик, обрили ему голову и в одежде буддийского монаха прогнали к тангутам. Лжемонах был, конечно, схвачен и приведен на допрос. Под пыткой он признался, что его заставили проглотить восковой шарик. Ему немедленно дали слабительное и извлекли шарик. Вскрыв шарик, обнаружили в нем послание сунского императора к главнейшим сановникам и полководцам тангутов, якобы состоявшим в тайных сношениях с сунским двором. Тангутский император оказался настолько недальновидным, что принял это за чистую монету и приказал казнить их. Разумеется, не уцелел и «шпион смерти». Этим самым в некоторой степени было достигнуто ослабление тангутского царства, которого так домогались китайцы.

Последнюю категорию шпионов Сунь-цзы назвал «шпионами жизни». По его определению, это те, кто «возвращается с донесением». Короче говоря, это шпионы, засланные в чужую страну для собирания нужных сведений. Поскольку весь смысл их работы заключается в том, чтобы эти сведения доставить, они обязаны всячески стараться сохранить свою деятельность в тайне и вернуться к себе живыми. Отсюда и их название. Естественно, для такой работы необходим особый подбор людей. Об этом говорят все комментаторы и даже перечисляют качества, которые требуются от таких шпионов. Ду Му говорит: «В шпионы жизни надлежит выбирать людей, внутренне просвещенных и умных, но по внешности глупых; по наружности – низменных, сердцем же – отважных; надлежит выбирать людей, умеющих хорошо ходить, здоровых, выносливых, храбрых, сведущих в простых искусствах, умеющих переносить и голод и холод, оскорбления и позор». Ду Ю указывает на другие качества, требуемые от этих агентов: «Выбирают таких, кто обладает мудростью, талантами, умом и способностями, кто в состоянии сам проникнуть в самое важное и существенное у противника, кто может понять его поведение, уразуметь, к чему идут его поступки и расчеты, уяснить себе его сильные стороны и, вернувшись, донести об этом мне». Мэй Яо-чэнь говорит, что нужно посылать умных и красноречивых. Сорай добавляет еще один разряд: людей, состоящих в дружеских отношениях с влиятельными и могущественными лицами у противника, теми, кто находится «на высоких постах и в высших рангах». Сорай – этот японский комментатор XVIII в. – говорит и о том, о чем не упоминают его китайские коллеги более ранних времен: он говорит, как нужно засылать таких агентов. Их следует засылать под видом «шаманов, бродячих отшельников, монахов, горожан (т. е. торговцев и ремесленников. – Н. К.), врачей, гейш». Можно посылать их и под видом послов.

В приведенных выше словах Ду Му содержится, между прочим, требование выбирать для шпионской работы людей, сведущих в «простых искусствах». Под такими искусствами понимались тогда в первую очередь рисование и счет, в частности умение производить всякие измерения и исчисления. Таким образом,

Ду Му предвидит и такую работу, которая требует умения сделать зарисовку, набросать план, вычислить расстояние, определить размер и т. п. Один эпизод из истории Сунской империи свидетельствует, что такими людьми действительно пользовались. Как было уже упомянуто выше, сунцам пришлось вести долгую, упорную и неудачную борьбу с северными кочевниками – киданями, постепенно захватывавшими Северный Китай и уже в 907 г. основавшими там свое царство Ляо. Войны чередовались с краткими периодами мира, во время которого обе стороны готовились к следующей схватке. Однажды (это было уже при Южной Сун) во время такого затишья к киданям был направлен посол. Он был принят киданями с подобающим почетом, и в честь его был устроен пир. В пиршественном зале стояли разрисованные ширмы. Посол обратил внимание на эти ширмы и увидел, что на них изображен план столицы его государства – города Цзиньлина, а под ним подпись: «Поставлю коня на самой вершине Цзиньлина». Вернувшись на родину, он рассказал об этом императору и его советникам, и те поняли, что задуманная война бесполезна. Дело в том, что в предыдущем посольстве от киданей к сунскому двору находился человек, которому было поручено делать зарисовки и снимать планы. Он и сумел зарисовать план столицы и потом, вернувшись к себе, изобразить его в виде картины на ширме.

Таковы пять категорий шпионов и их деятельность. Она настолько разнообразна и всеохватывающа, что Сунь-цзы не может не воскликнуть: «Все пять разрядов шпионов работают, и нельзя знать их путей. Это называется непостижимой тайной. Они – сокровище для государя». Так оценивает Сунь-цзы значение шпионской работы. Ввиду этого понятен и его дальнейший вывод: «Поэтому для армии нет ничего более близкого, чем шпионы; нет больших наград, чем для шпионов; нет дел более секретных, чем шпионские».

В связи с этим понятны и требования, которые должны предъявляться к лицу, пользующемуся шпионами, руководящему их работой. Первое, что требуется от такого человека, – это ум. «Не обладая совершенным знанием, не сможешь пользоваться шпионами», – утверждает Сунь-цзы. «Потому что, – поясняет Ду Му, – нужно сначала оценить характер шпиона, его искренность, правдивость, многосторонность ума, и только после этого можно пользоваться им». Мэй Яо-чэнь считает, что нужно иметь большой ум, чтобы распознать «в донесении шпиона ложь, различить правильное и неправильное; только тогда можно пользоваться шпионами». Чтобы пользоваться шпионами, нужно знать людей. А «если обладать совершенным умом, знать людей можно», замечает Чжан Юй.

Второе, что требуется от того, кто руководит шпионской работой, – это гуманность и справедливость. «Не обладая гуманностью и справедливостью, не сможешь применять шпионов», – утверждает Сунь-цзы. По-своему объясняет это положение Мэн-ши, цитируя слова Тай-гуна в «Лю тао»: «Когда гуманность и справедливость проявляются, к такому человеку приходят все мудрые; а если приходят все мудрые, он может пользоваться и шпионами». Мэй Яо-чэнь рассматривает вопрос конкретнее: «Если обласкаешь их своей гуманностью, покажешь им свою справедливость, сможешь ими пользоваться. Гуманностью привязывают к себе сердца их, справедливостью воодушевляют их верность. Гуманностью и справедливостью руководят людьми. Может ли тогда найтись что-либо невозможное?»

Третье, что требуется от руководителя шпионской работой, – это тонкость и проницательность. «Не обладая тонкостью и проницательностью, не сможешь получить от шпионов действительный результат», – говорит Сунь-цзы. Ду Му объясняет это так: «Бывает, что шпион получит всякие драгоценности и деньги, но не добудет сведений о противнике. И тогда он постарается отделаться от моего поручения ложью. Вот тут-то и нужно быть осторожным и проницательным; нужно уметь распознать, что истина и что ложь в его донесениях». Мэй Яо-чэнь считает, что проницательность нужна и для того, чтобы «ограждать себя от шпиона, подосланного противником». «Проницательность. Проницательность! При наличии ее не найдется ничего такого, чем нельзя было бы воспользоваться как шпионами», – восклицает Сунь-цзы, подчеркивая, таким образом, важнейшую роль этого свойства.

Интересно, что комментаторы считают это свойство настолько могущественным, что человек, обладающий глубокой проницательностью, может наперед все знать, все предвидеть. Чжан Юй прямо так и говорит: «Когда есть проницательность и еще раз проницательность, в делах нет ничего не важного, нет ничего незначительного: обо всем знают наперед». Ду Му считает, что «во всяком деле нужно все заранее предвидеть», и утверждает, что мысль Сунь-цзы в вышеприведенном изречении именно в этом и заключается.

Сорай придает особое значение последним словам этого изречения: «При наличии проницательности не найдется ничего такого, чем нельзя было бы воспользоваться как шпионами». По его мнению, эти слова означают, что полководец может воспользоваться всеми: «Всяким, кто приходит к нему из страны противника, пусть это будет простой крестьянин, житель гор, дровосек, охотник, торговец. Про людей нечего и говорить; можно использовать и все то, что наблюдаешь глазами, слышишь ушами: ветром, дующим в поднебесье, ручьем, протекающим в долине, пением петухов, лаем собак – всем этим искусный полководец может воспользоваться как шпионами», т. е. все это может дать сведения о противнике. Такое расширенное толкование придает Сорай понятию шпионской работы.

На этом заканчивается первый раздел главы, излагающей основные положения искусства пользования шпионами. В дальнейшем идут рассуждения по отдельным деталям.

«Если шпионское донесение еще не послано, а об этом уже стало известно, то и сам шпион, и те, кому он сообщил, предаются смерти», – гласит новое правило Сунь-цзы. «Одного наказывают за то, что он выдал секрет, другого за то, что он болтал», – поясняет Чжан Юй.

История Ханьской империи рассказывает, что, когда во времена императора Гао-цзу против ханьского владычества восстал вэйский князь, Гао-цзу ни о чем другом не расспрашивал, как только об одном: кто у вэйского князя назначен главнокомандующим. Когда ему ответили, что назначен Бо Чжи, император сказал: «Ну, это еще желторотый младенец. Куда ему до моего Хань Синя! Можно быть спокойным». Затем спросил, кто начальник конницы. Когда ему сказали, что Пин Цзин, он только рассмеялся и заметил: «Он умен, но ему далеко до моею Гуань Ина». «А кто начальник пехоты?» – спросил далее Гао-цзу. Ему сказали: «Сан То». – «Ну, ему не сравниться с моим Цао Цанем. Я могу быть совершенно спокойным!» – и более уже ни о чем не спрашивал.

В свете этого рассказа становятся особенно понятными следующие слова Сунь-цзы: «Вообще, когда хочешь ударить на армию противника, напасть на его крепость, убить его людей, обязательно сначала узнай, как зовут военачальника у него на службе, его помощников, начальника охраны, воинов его стражи. Поручи своим шпионам обязательно узнать все это».

Ясно, что знать, с кем имеешь дело, важно, чтобы определить свою тактику борьбы с противником. Поэтому, если это не становится известным каким-либо другим путем, шпионам поручается собрать сведения о личном составе в армии противника, причем очень характерно, что Сунь-цзы предлагает сообщать такие сведения не только о высших военачальниках, но и о низших, вплоть до простых командиров. «Когда хотят произвести нападение, совершенно необходимо узнать, кто находится на службе у противника, кто из них умен, кто искусен, кто нет, и тогда, взвесив их способности, сообразно с этим действовать против них», – говорит Ду Му.

Однако знать противника нужно не только для того, чтобы определить, как действовать. Это нужно и для шпионской работы. Шпионы могут работать хорошо только тогда, когда знают, с кем они имеют дело. Эта мысль отражена в толковании Мэй Яо-чэня: «Если я поручу своим шпионам заранее узнать все это, мои шпионы смогут действовать».

После этих указаний Сунь-цзы переходит специально к вопросу об «обратных шпионах», которым он придает особое значение. Как было указано выше, такое название он прилагает к шпионам противника, которых завербовывают к себе на службу или же которыми пользуются помимо их воли. Сунь-цзы прежде всего требует, чтобы были приложены все усилия к тому, чтобы сделать из такого агента противника своего агента. «Если ты узнал, что у тебя появился шпион противника и следит за тобой, обязательно воздействуй на него выгодой; введи его к себе и помести его у себя. Ибо ты сможешь приобрести обратного шпиона и пользоваться им».

Сунь-цзы указывает на два метода вербовки такого шпиона: подкуп и оказание особого внимания. Ван Чжэ дает более широкие указания: «Нужно со всей заботливостью поместить его, пустить в ход всякие ухищрения в своем красноречии, проявить к нему самую глубокую любовь и после этого насытить его богатыми дарами и пригрозить ему ужасным наказанием». Таким образом, Ван Чжэ считает, что наилучшим способом воздействия на такого шпиона является удовлетворение его корыстолюбия и одновременно запугивание его страхом смерти.

Что же может дать такой обратный шпион? «Через него ты будешь знать все», – объясняет Сунь-цзы. Что именно? На это отвечает Чжан Юй: «Через обратного шпиона ты будешь знать, кто из жителей его страны падок до денег, у кого из его чиновников какие недостатки». А к чему это может привести? Сунь-цзы говорит точно: «Таким путем ты сможешь приобрести себе и местных шпионов (которые вербуются, как объяснил Сунь-цзы выше, из местных жителей. – Н. К.), и внутренних шпионов (которые вербуются из числа его чиновников. – Н. К.)».

«Через него ты будешь знать все», – повторяет Сунь-цзы. Что именно? На это отвечает Чжан Юй: «Через обратного шпиона ты будешь знать, как обмануть противника». «Поэтому, – продолжает Сунь-цзы, – сможешь, придумав какой-нибудь обман, поручить своему шпиону смерти ввести противника в заблуждение».

«Через него ты будешь знать все», – в третий раз повторяет Сунь-цзы. Что именно? «Положение противника», – отвечает Чжан Юй. «Поэтому, – продолжает Сунь-цзы, – сможешь заставить своего шпиона жизни действовать согласно твоим предположениям».

Таково значение обратного шпиона. Через него открываются самые надежные пути для организации шпионской сети по всем направлениям, а также для обеспечения самых верных условий для шпионской работы. «Узнают о противнике обязательно через обратного шпиона», – говорит Сунь-цзы. «Все четыре вида шпионов – и местные, и внутренние, и шпионы смерти, и шпионы жизни, – все они узнают о противнике через обратных шпионов», – поясняет Ду Му.

«Начало всей шпионской работы зависит от обратного шпиона», – говорит Мэй Яо-чэнь. «Поэтому, – заканчивает Сунь-цзы, – с обратным шпионом нужно обращаться особенно внимательно».

Несколько по-своему аргументирует важность обратного шпиона Сорай. Он пишет: «Гораздо лучше обращать на свою пользу шпионов, являющихся от противника, чем посылать своих шпионов к противнику. Людей с большим умом мало, а ординарных много. Поэтому наш шпион, попадая к противнику, может прельститься золотом и драгоценностями, красивыми женщинами; его волю можно сломить наказанием; страсти и боязнь смерти свойственны всем людям. Поэтому и часто случается, что такой шпион раскрывает истину и только приносит вред своим. Даже твердый и стойкий человек и тот, если у него не хватает ума, подвергаясь изо дня в день всевозможным допытываниям противника, в конце концов проговаривается. Поэтому Сунь-цзы и ставит обратных шпионов на первое место».

На этом заканчивается рассуждение Сунь-цзы об обратных шпионах: Возвращаясь к шпионажу вообще, он говорит: «Всеми пятью категориями шпионов обязательно ведает сам государь». Настолько важна эта область.

Об этой важности как нельзя лучше свидетельствуют яркие и общеизвестные исторические примеры, причем восходящие к глубокой древности, когда, по представлениям китайцев, жили и действовали основоположники китайской государственности и культуры.

«В древности, – говорит Сунь-цзы, – когда поднималось царство Инь, в царстве Ся был И Чжи; когда поднималось царство Чжоу, в царстве Инь был Люй Я».

Сунь-цзы не напрасно употребляет слово «древность». Действительно, даже для него упоминаемые события – дела очень древних времен. Образование древнего царства Инь, по традиционной хронологии, относится к 1766 г. до н. э., т. е. отстоит от времени Сунь-цзы на много веков. Так же далеко от Сунь-цзы отстоит и время появления на месте Инь Чжоуского царства, относящееся к 1144 г. до н. э. Что же имеет в виду Сунь-цзы, упоминая об этих двух событиях?

Царство Инь сменило царство Ся. Согласно традиционной исторической версии, которая, по-видимому, должна была существовать и во времена Сунь-цзы, царство Ся пало потому, что жестокость его последнего правителя Цзе-вана подняла против него все население: и народ, и князей. В одном из княжеств – княжестве Шан – правил в то время Чэн Тан. Пользуясь славой мудрого и доброго правителя, он быстро стал главой восставших и, разбив Цзе-вана, вступил на престол. Сначала его царство называлось по имени его родового княжества – Шан, но впоследствии, при его внуке, в связи с перенесением столицы в г. Инь, название столицы стало и названием нового царства, с которым оно вошло в историю.

Чрезвычайно интересно сравнить, как рисуют участие И Чжи в этом перевороте два древних автора – Мэн-цзы и Сунь-цзы.

Согласно Мэн-цзы, И Чжи (И Инь) находился на службе у Цзе-вана и был высокодобродетельным (конечно, в конфуцианском смысле) человеком. Эти свойства настолько прославили его, что Чэн Тан, еще будучи шанским князем, вызвал его к себе и сделал своим наставником и руководителем. Скорбя о злодеяниях Цзе-вана, Чэн Тан, также бывший образцом добродетели, пытался воздействовать на своего государя мирными средствами: он предложил Цзе-вану взять себе в министры самого подходящего человека – И Чжи. Цзе-ван не внял его совету. Тогда Чэн Тан повторил свой совет более настойчиво, но Цзе-ван снова отверг его. Так пять раз повторял свой совет Чэн Тан, и все пять раз Цзе-ван отвергал его. Только тогда Чэн Тан увидел, что все средства образумить своего повелителя уговорами исчерпаны, и решил поднять оружие.

Таким образом, для Мэн-цзы И Чжи – образец добродетельного слуги, не оцененного своим государем. Совсем иначе представлено дело у Сунь-цзы. Ни о добродетелях Чэн Тана, ни даже о нем самом он не упоминает; он говорит только о свержении династии и водворении на ее месте другой. Случилось же это потому, что «в царстве Ся был И Чжи». Кто такой был И Чжи? Человек, находившийся на службе у Цзе-вана. Глава, в которой Сунь-цзы приводит этот пример, называется «Использование шпионов». Все время речь идет о шпионах, о том, чего можно добиться с помощью шпионов. Спрашивается, кем был И Чжи для Сунь-цзы? Сорай принужден признать факты: «Когда Тан-ван, поднявшийся из среды прочих князей, стал государем, И Чжи, почитаемый им как наставник, находился в столице Цзе-вана и во всех подробностях знал положение противника. Поэтому Тан-ван так быстро добился успеха» (Сорай, цит. соч., с. 349). Вопрос, следовательно, только в одном: назвать ли И Чжи «местным шпионом» или «внутренним», по терминологии Сунь-цзы.

Аналогичная история – по традиционной версии – повторилась и при падении династии Инь, основанной Чэн Таном, и водворении на ее месте династии Чжоу. Последний государь из династии Инь – Чжоу-ван – был также свирепым тираном, в котором ничего не осталось от добродетельного предка. Опять вся страна поднялась против угнетателя. И опять среди местных владетелей оказался высокодобродетельный и храбрый князь – У-ван, властитель Чжоуского княжества, который сверг Чжоу-вана и стал основателем новой династии.

Люй Я (Люй Шан) был слугой иньских властителей и также представлен конфуцианской традицией как высокодобродетельный муж, впоследствии, под именем Тай-гун Вана, прославленный как теоретик военного искусства. Его не сумел оценить его законный государь, но полностью оценил У-ван. Еще отец У-вана – Вэнь-ван – однажды на охоте встретил Люй Я и сразу признал в нем мудреца. По словам Сунь-цзы, «когда поднималось царство Чжоу, в царстве Инь был Люй Я». Какую роль он играл при этом? Сорай замечает: «Когда чжоуский У-ван, поднявшийся из среды прочих князей, стал императором, Тай-гун Ван, почитаемый как наставник, находился у иньского Чжоу-вана и хорошо знал положение противника. Поэтому

У-ван и добился так быстро успеха» (Сорай, цит. соч., с. 349). Вопрос, следовательно, опять только в определении категории, к которой следует причислять Люй Я по классификации шпионов, предложенной Сунь-цзы.

Такова трактовка Сунь-цзы двух крупнейших событий древней китайской истории и такова его оценка роли шпионов. При их содействии не только выигрывают битвы, но и добывают престолы. Из-за них не только проигрываются сражения, но и падают династии.

Однако и И Чжи, и Люй Я – по старой исторической традиции – не обыкновенные мелкие шпионы. Это – крупные, большие люди. Тан-вана и У-вана относят к разряду умных и энергичных правителей. В этих двух переворотах мы видим сочетание действий умного государя с умным шпионом. Поэтому и удалось сделать не какое-либо мелкое дело, а большое – ниспровергнуть правящую династию. Залог действительно крупного успеха, как думает Сунь-цзы, именно в сочетании действий таких двух личностей. Эту мысль он формулирует в таких выражениях: «Только просвещенные государи и мудрые полководцы умеют делать своими шпионами людей высокого ума и этим способом непременно совершают великие дела».

Сунь-цзы заканчивает эту главу, а вместе с тем и весь трактат словами: «Пользование шпионами – самое существенное на войне; это та опора, полагаясь на которую действует армия».

Ду Му пишет: «Не зная положения у противника, армия ничего не может делать, а узнавать о противнике нельзя иначе, как через шпионов». Поэтому Сунь-цзы и говорит: «Они есть опора, полагаясь на которую действует армия». И цитирует следующие слова Ли Вэй-гуна: «Победа в сражении… Разве ее ищут у неба или земли? Она – в людях, ее одерживают только при помощи людей. Посмотрите, как древние пользовались шпионами. Искусство их в этой области многообразно. Одни шпионили за государем у противника, другие – за его приближенными, третьи – за его мудрецами, четвертые – за его самыми способными людьми, пятые – за теми, кто оказывает ему помощь, шестые – за его соседними друзьями, седьмые – за тем, что находится у него справа и слева, восьмые – за тем, что находится у него в том или другом направлении…»

Объектами шпионажа, таким образом, может служить все у противника: нет ни одного человека, ни одной области, ни одного явления в стране противника, которые могли бы оставаться неизвестными противоположной стороне. И основное орудие этого знания – шпионаж.

Ли Вэй-гун по поводу пользования шпионами замечает в своих «Диалогах», что «вода может как держать лодку на себе, так и перевернуть ее» («Диалоги», ч. II, с. 48). Этими словами он предупреждает и о тех опасностях, которые могут навлечь шпионы на того, кто пользуется ими.

Примечания

1

Работа вышла в 1950 г. – Примеч. ред.

2

Все ссылки на страницы здесь и в дальнейшем имеют в виду издание «Семикнижия» в серии «Камбун тайкэй», т. XIII.

3

Как известно, многими историками существование «колодезной системы» подвергается сомнению независимо от истолкования ее сущности. Автор полагает, что совокупность известных нам исторических свидетельств, содержащихся в различных источниках, делает существование древней земледельческой общины, получившей впоследствии наименование «колодезного поля» (цзинь тянь), несомненным. Необходимо только раскрыть характер этой общины. Вопрос этот в настоящей работе, естественно, освещен быть не может, как выходящий за ее рамки, но автор надеется, что приведенные им указания на наличие сведений об этой системе, дающихся при этом в ином контексте, чем в «Чжоу-ли», побудят наших историков – специалистов по Древнему Китаю – снова заняться этим вопросом, что особенно важно после имевших до сих пор место крайне неудачных попыток истолкования исторического содержания этой системы.

4

См: Конрад Н. И. Избранные труды. М., Наука, 1977. С. 393–400.

5

Чжэн Линь, издавший в 1945 г. в Чунцине текст «Сунь-цзы» в сопровождении сделанного им же английского перевода, считает возможным дать даже точную дату появления трактата – 510 г. до н. э. (The Art of War. Military Manuel written cir. B. C. 510. The original Chinese Text appended. Translated with an Introduction by Cheng Lin. Chungking. World Encyclopedia Institute. China Section.)

6

Конечно, этим не снимается вопрос о подлинности самого текста этих глав. Здесь можно лишь указать на то, что другой, сколько-нибудь значительно отличной версии текста трактата, помимо нам известной, китайцы не знали и не знают. О незначительных отличиях разных изданий, а также о вызывающих сомнение в подлинности местах текста см. в соответствующих местах «Комментария».

7

О «Сунь-цзы» см.: Срезневский. Инструкция китайского полководца Сунт-се подчиненным ему генералам. Военный сборник 1860 г., т. XIII; Путята. Принципы военного искусства в толковании древних китайских полководцев. Сборник географических, топографических и статистических материалов по Азии 1889 г., т. XXXIX; Amiot. Les treize Articles sur l’art militaire, в общей работе «Art militaire des Chinois». Paris, 1772, 1782. Lionel Giles. Sun Tzu, on the Art of War. The oldest military Treatise in the World. London, 1910. Pennsylvania, 1944.

8

Ввиду того что в разных изданиях трактата дается различная разбивка на абзацы, часто даже нарушающая единство фразы, переводчик счел себя вправе произвести свою разбивку, исходя из признака законченности той или иной мысли.

9

Слова, поставленные в переводе здесь и всюду, где следует, в скобки, представляют повторение таких же слов в каком-либо другом месте трактата, причем там они вполне уместны, будучи тесно связаны с общим контекстом, здесь же – явно излишни. Так, например, в данном случае эти слова повторяются несколько ниже – в п. 4, где им по содержанию и надлежит быть.

10

Здесь и далее комментарии Н. И. Конрада даются в сокращении. – Примеч. ред.

11

Обозначаем здесь этим именем свободное земледельческое население страны в конце Чуньцю – начале Чжаньго, сохранявшее в то время, по всей вероятности, еще общинное устройство.

12

Все приведенные русские обозначения подразделений, конечно, условны.

13

Слова, заключенные в скобки, представляют буквальное повторение начала VII главы и здесь явно излишни.

14

Слова, поставленные в скобки, повторяются в главе XII, п. 5. В обоих случаях они укладываются в общий контекст, но в главе XII, по-видимому, более уместны, поскольку там затрагивается тема «выгоды».

15

В современном военном языке выражение «огневое нападение» означает поражение того или иного объекта сосредоточенным огнем из артиллерийских орудий, минометов и т. п.

Content

Сунь-цзы
Трактат о военном искусстве с комментариями и объяснениями

От переводчика

Введение

1. Трактат Сунь-цзы

2. Трактат Сунь-цзы и «Семикнижие»

3. Задачи работы

Трактат о военном искусстве

Глава I Предварительные расчеты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Пояснения к главе

Глава II Ведение войны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Пояснения к главе

Глава III Стратегическое нападение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Пояснения к главе

Глава IV Форма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Пояснения к главе

Глава V Мощь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Пояснения к главе

Глава VI Полнота и пустота

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Пояснения к главе

Глава VII Борьба на войне

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Пояснения к главе

Глава VIII Девять изменений

1

2

3

4

5

6

7

8

Пояснения к главе

Глава IX Поход

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Пояснения к главе

Глава Х Формы местности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Пояснения к главе

Глава XI Девять местностей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Пояснения к главе

Глава XIII Огневое нападение

1

2

3

4

5

Пояснения к главе

Глава XIII Использование шпионов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Пояснения к главе

Примечания