Яна Темиз

Призраки балета

Моим балетным друзьям – с непременным условием, чтобы они узнавали себя только в приятных им персонажах. Ничего этого не было, а что было – было совсем не так, а что так, то случайное совпадение. Каждому театру нужны свои легенды и призраки – нашему я их придумала.

«Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О колдовское озеро!»

А.П. Чехов «Чайка»

Another hero, another mindless crime

Behind the curtain, in the pantomime,

On and on…

Does anybody know what we are living for?..

My soul is painted like the wings of batterflies,

Fairytales of yesterday will grow but never die.

I can fly, my friends!

“Queen” – “The show must go on”

1. Призрак?

Легкие белые перышки почему-то напоминали о птичьем гриппе.

Уже месяца два, какую программу ни включи, какую газету ни открой, везде этот птичий грипп, как будто больше писать не о чем. Недели две всех развлекало землетрясение, а потом опять – птичий грипп, птичий грипп… интересно, эта зараза передается через перья?

Лежащей перед ними женщине было все равно: ей теперь не страшен никакой грипп, ни птичий, ни простой. Чертова лампочка в подъезде, где ее обнаружил сосед, горела, как ей и полагалось, минуты две, потом гасла, и ее снова включали, и лицо женщины то появлялось, то на секунду исчезало во мраке, и в эти темные мгновения хотелось думать о чем-нибудь постороннем – хоть о птичьем гриппе. Потому что, каким бы страшным он ни был, он где-то там, далеко, а тело молодой и, похоже, привлекательной женщины – вот оно, и с этим надо что-то делать.

То, что в таких случаях положено.

Сейчас установят освещение, начнут фотографировать, собирать вокруг все, что можно собрать, вплоть до пыли. А подъезд, как назло, не слишком чистый, неужели собирать всю эту мелочь: выплюнутые жвачки, окурки, какие-то металлические обломки, огрызок яблока, обрывок газеты? Белые перышки на этом фоне выглядели как-то особенно неуместно и вызывающе. Они-то наверняка окажутся в запечатанном пакете, получат номер, обретут имя «вещественное доказательство»… сколько их здесь? Три и еще, кажется, хвостик… а может, и больше, попробуй разгляди при таком свете.

Впрочем, свет был под стать подъезду.

Похоже, тот, кто его проектировал, изначально задумывал не подъезд шестиэтажного дома на высоком цоколе, а декорацию к фильму ужасов. Что-то здесь должно было произойти, не могло не произойти – такие места сами притягивают к себе неприятности, может быть, и эта не первая, надо бы народ порасспрашивать.

Наверху открывались двери и раздавались голоса. Скоро любознательные соседи потянутся вниз, и надо будет сдерживать их натиск, чтобы ничего не затоптали и не стерли, но при этом никого не обидеть, поскольку разговоров с этими самыми соседями предстоит немало. Кто что слышал, кто что видел, кто что знает? И не вытряхивал ли кто подушки с перьями прямо в подъезде? Или они попали сюда другим путем – вместе с жертвой или убийцей?

Потому что если насчет перышек еще могли быть какие-то сомнения, то насчет того, что им предстоит расследование убийства, не было никаких…

2. Увертюра

…Назовем его, ну, допустим, Р. Или лучше мистер Р: так современнее, и опять же это триллер, правильно? Так вот – жил он себе поживал, пока не начал обнаруживать все нормальные признаки одержимости. Как, скажем, хичкоковский «Психо». Или, скорее, «Коллекционер», ну, в общем, вы поняли, типичный сексуальный маньяк. Много их, парфюмеров этих, сами знаете, это сейчас самое то, тренди, так сказать.

Словом, наш мистер Р, пока жил как все люди, завел жену и сына, но быстро их бросил и зациклился. Свернул, так сказать, с ума. По профессии он был что-то такое вроде тренера по фигурному катанию, или синхронному плаванию, или чему-нибудь в этом роде. Или он классный парикмахер, или хореограф, или фотограф, или модельер – словом, у мистера Р. был постоянный доступ к молодым девушкам. Чуете? Они так и кружат вокруг, так и плавают… а он ничего не может, кроме своих причесок или хореографии! Поневоле свихнешься!

Причем наш мистер Р. не лишен привлекательности, этакая мрачность неотразимая а ля Воланд, весь в черной коже, и девушки, как правило, не прочь напроситься на дополнительный урок, или стрижку, или примерку, или что у него там, неважно. Так сказать, на утренний кофий.

Напрашиваются – и пропадают.

Некоторые.

Мистер маньяк человек начитанный и всех подряд не похищает. Разок даже под подозрение попал, но сошло с рук. Слишком уж тривиально показалось, в полиции-то теперь все тоже начитанные.

Так вот: девушек он запирает и какое-то время держит под замком, мучает, но не убивает. То есть некоторых убивает, но не сразу, сначала у себя пасет. Почему-то ему в кайф, чтобы они все стаей вокруг него тусовались, их разве поймешь, маньяков? Помните, как у Пушкина: «И зачем тебе девица?!» – это скопцу-то? А вот нужна, видать, зачем-то, уж не знаю, как бы это психиатры сформулировали.

Но как-то раз не повезло ему: похитил очередную красотку-блондинку, а у той поклонник был. Ничего особенного, юноша бледный со взором горящим, как говорится, но так вышло, что он – мистер З, к примеру – поджидал девушку, чтоб познакомиться, и потащился за ними с мистером Р, и дотащился до самой тайной берлоги нашего маньяка, и увидел, как тот девицу запер, и решил, понятное дело, ее спасти и изобразить рыцаря.

Дождался, пока мистер Р отчалил – и к окошку с решеткой: вот он я, твой спаситель, сейчас буду звонить 911. Только девица – мисс О – еще не въехала, что попала к маньяку, и ждет демонического мистера Р, который поехал за китайской едой для своей принцессы, и никакого влюбленного спасителя ей не надо, уходить наотрез отказывается.

А тут и мистер Р подваливает и видит юношу нашего… и понимает вдруг, что зря он девушек столько к себе понатаскал. Не виноваты они, бледные поганки, и жена его бывшая не виновата, и сам он не импотент вовсе – просто нужны были ему никакие не девушки, а этот блондин романтический! Но блондину-то нравится девушка!

Короче, наш мистер Р дает девушке этой новой сбежать, она же еще не в курсах, что он маньяк, пусть себе летит куда хочет, хоть бы и с мистером З. Только с этого красавчика З он теперь глаз не спускает. И пронюхивает, что тот парти устраивает, типа день рождения у него, и мисс О, понятное дело, там будет. Наш злодей, не долго думая, тоже в гости напрашивается, и подкупает проститутку, смуглянку-черноглазку, и приводит с собой, и юноше подсовывает, чтобы эту мисс О от него отвадить. Девка дело знает, профессионалка, ей мальчика соблазнить – раз плюнуть; О, белая и пушистая, их застает, дверью хлоп, подумывает даже в берлогу к мистеру Р. возвернуться, тот ей ключик в лапку – лети, мол, жди меня, и я вернусь; девка отработавшая смеется и уходит, – и юноша З остается одинокий и несчастный. Тут-то импозантный мистер Р спроваживает гостей и начинает его утешать.

И утешает. До тех пор утешает, пока не узнает, что красавчик-то томный – не кто иной, как его собственный сынок, прикиньте, какой пассаж! Просто не похож совсем, весь в мамочку пошел, и все дела. А тут, кстати, и мамочка явилась – ах да ох, да как ты посмел, чудовище, с моим мальчиком!

А З наш как Гамлет: мамочку очень любит, шагу без нее не ступит, он как узнал, что этот Р, злодей, мамочку предал и бросил, так взял подаренную мамочкой на совершеннолетие пушку и дьявольского папеньку пристрелил. И обтяпывают они все это как самозащиту, и мисс О прибегает и прощает мальчика за ошибочку с уличной девкой, и некоторых запертых девиц удается найти и спасти, – словом, все довольны и счастливы, полный happy end. Так сказать, не стреляйте в белых лебедей!

Вполне в духе времени сюжетец, а? Сейчас, куда ни глянь, везде про маньяков, я тут романов пять новых насчитал, а в кино – так, вообще, обвал. Так что это пойдет на ура, сами увидите.

Костюмы современные, разумеется, все эти джинсы и юбчонки ниже пупка, эротики побольше, особенно во втором акте, где Р с девушками расправляется. А потом души их могут являться – в белом, как обычно, только с кровавыми пятнами, как типа умирающий лебедь у Сен-Санса.

Декорации можно и готические, чтоб покошмарнее, а может, и старые, классические сойдут: лес там, мрак, озеро, елки-палки всякие. А для черного акта можно, наоборот, те, что у вас для мюзикла – огни Нью-Йорка и все такое. Это не суть важно, потом решим.

С музыкой, слава богу, все путем, она-то тут и главное! В ней как раз все это есть – и надрыв такой, и страсти всякие, и мании: писал-то кто?! А? Разве не извращенец – между нами-то говоря? Вот так и ставить надо. Это же сенсация будет, скандал, а не трактовка! Голливуд заплачет, вот увидите! Лиза, переводите!

Все посмотрели на Лизу.

Она всхлипнула.

Всхлипнула и прикусила губу, чтобы удержаться, и прижала было рукав светлого пиджака ко рту, и склонила голову, чтобы спрятаться от устремленных на нее понимающих и непонимающих глаз, но это было сильнее ее – и она расхохоталась, безудержно, громко, сквозь подступившие от смеха слезы, и вытирала их светлой тканью, и безнадежно пыталась остановиться.

– Голливуд, – повторяла она сквозь слезы, – ой, не могу, Голливуд… заплачет…

Хорошо, хоть глаза не накрасила.

Надо как-то выбраться отсюда и привести себя в порядок. Переводчик не должен позволять себе эмоций, даже если он не переводчик, а просто добровольный помощник. Лиза глубоко вдохнула, но выдохнула не воздух, а все тот же всхлипывающий смех, закашлялась, чуть не задохнулась, попыталась что-то сказать, а потом встать, чтобы выйти и хоть как-то сохранить лицо… но сохранять уже было нечего, и рядом суетилась Нелли, подсовывая ей какие-то салфетки и отмахиваясь от остальных, что-то наперебой говоривших по-английски и по-турецки.

– Господи, Лиз, ты чего? Ну, нельзя же так… пойдем-ка быстренько, умоешься… все нормально, сейчас, сейчас… Игорь, займи ты их чем-нибудь, что это с ней, не знаю! Все о’кей, сейчас мы вернемся, это стресс, и все. Игорь, ну скажи ты им что-нибудь!

– И скажу! – заглушил всеобщие причитания вальяжный начальственный бас. – Скажу я, во-первых, что Лизе я ничего переводить не позволю. Совещание окончено. Я этого безобразия не потерплю, ясно? Мы здесь не шутки шутим, и балаган этот… короче, мы сейчас поговорим, и через полчаса… ladies and gentlemen, half an hour later, OK? Чтоб через полчаса – ясно? – мы обсуждали не этот бред, а нормальную постановку. Нормальную! Это вам не… не кабак с канканом и не… – он на мгновение запнулся, видимо не найдя ничего более оскорбительного, но положение не позволяло ему медлить, и Игорь Сергеевич, исполненный праведного гнева, решил поставить точку: – Это, между прочим, «Лебединое озеро», блин!

Лучше не придумаешь.

Или хуже – как посмотреть. «Лебединое озеро» – блин! Прелестное сочетание, как раз в духе установившегося маразма.

Слово «блин» в его непрямом значении Лиза ненавидела.

И была рада, что практически избавлена от общения с людьми, активно его употребляющими. Правда, при этом она вообще была почти избавлена от общения с говорящими по-русски, но что поделаешь. Приняв когда-то решение переехать в Измир, жить здесь и растить здесь детей, она ни на минуту об этом не пожалела.

Она влюбилась в него сразу, как только увидела. Так бывает с людьми, но чтобы с городами? Все-таки в городе надо родиться, или прожить часть жизни, или пережить в нем что-то особенное, или быть готовым на эту любовь заранее, как готовы влюбиться в Париж все отправляющиеся туда русские путешественники. А Лиза глянула в иллюминатор – и не смогла отвести глаз. Бело-карминный город, расположившийся на зелено-синих горах вокруг голубого залива, он словно ждал ее все пять тысяч лет своего существования, он улыбался ей, именно и только ей, – и Лиза улыбнулась в ответ и так и стала жить с этой улыбкой.

По утрам она непременно взглядывала в окно.

Вернее, в окна, поскольку они в ее квартире выходили на три стороны, и она обязательно смотрела во все три. С одной стороны было море, его цвет никогда не был одинаковым, а если и бывал, то Лиза успевала забыть когда-то виденный оттенок и радовалась ему как новому. Жаль, нет таланта, к этому окну бы Айвазовского какого-нибудь посадить! С другой стороны, из спальни, был вид на горы, немного уже обжитые и испорченные человеком, но почему-то даже многоэтажки не вызывали у Лизы никакого неприятного чувства. Они были умело расставлены на этих горах, вписаны в пейзаж так, что не портили его, а по вечерам вспыхивали огнями люстр и фонарей, и гора не пропадала в темноте, а превращалась в какую-то сказочную гору самоцветов.

Из комнаты старшего сына она смотрела на парк и небо. Это было не простое небо – эта часть его располагалась над Гюзельбахче, примыкающим к Измиру пригородом, и Лиза уже знала, что по каким-то неведомым ей законам погода в город приходит оттуда. Если над Гюзельбахче появлялись облака, следовало брать с собой зонтик, и наоборот, если там виднелся хоть малейший просвет в тучах, значит, скоро прояснится. Ветер при этом, как ни странно, мог быть любым; впрочем, здешний ветер, если уж принимался дуть, дул сразу отовсюду, делая совершенно бесполезными плащи и зонты, опрокидывая легкие стулья на балконах и пригибая к земле тонкие мимозы.

Осмотрев небо, чтобы знать, как одевать детей, она опускала глаза на парк. Он принадлежал не их кооперативу, а местной префектуре, был совсем небольшим, но сколько в нем было цветов, продуманно подстриженных деревьев, аккуратно выложенных дорожек! Каждый день несколько облаченных в желтые плащи рабочих приезжали сюда на специальной машине, что-то подстригали, подметали, причесывали, а в сухое время года обязательно поливали из огромной цистерны. И смотреть на их утренние хлопоты тоже было приятно.

Она любила в Измире все: узкие, старые улочки центра, причудливые изгибы залива, разноцветную зелень непривычных деревьев, прозрачность ароматного воздуха, позволяющую в хорошую погоду разглядеть дома на другом берегу, зимние дожди и неожиданные радуги, зависающие над морем, улыбчивых, всегда готовых помочь иностранке людей и свой хорошо налаженный, продуманный быт.

Она любила Измир, постепенно перестала считать себя иностранкой – и сейчас всхлипывала от любви. Конечно, от любви – от чего же еще?!

Он обидел ее, этот город, обидел и напугал, а она жила, улыбаясь, и не ожидала от него никакой обиды. Он всегда отвечал ей взаимностью: показывал ярким лучом неожиданные старинные домики, и берег ее большой красивый зонт от ураганов, и вдруг раскрашивал какое-нибудь одинокое дерево в цвета золотой осени (для кого же, если не для Лизы, которой, пожалуй, и недоставало здесь только этих левитановских красок?), и ни разу не сломал каблуков между брусчаткой Конака, и всегда показывал подходящее время на знаменитой часовой башне, и игриво плескал ей под ноги морские брызги на набережной, и сверкал зимой апельсинами на деревьях, и улыбался солнцем, и вывешивал радуги прямо перед ее окном…

И вдруг – такое!

Две недели Лиза не могла понять, как ей жить.

Нет, разумеется, город и раньше показывал характер.

Зимой дожди шли иногда такой плотной стеной, что несколько дней невозможно было выйти на улицу, а Дениска все-таки выбегал и раздвигал струи, как тигр Шерхан в старом красивом мультфильме. Если начиналась гроза, то гром и молнии устраивали такое грандиозное шоу прямо над крышами, что никогда не боявшейся грозы Лизе с трудом удавалось удерживать лицо перед сыновьями. Однажды огромная белая молния ударила в землю неподалеку от их дома, и у Лизы и у ее соседа сгорели модемы. Как-то раз было землетрясение, к которому Лиза отнеслась легкомысленно и не стала, по примеру соседей, выбегать из дома.

Теперь оказалось, что соседи были правы.

Просто они знали, с чем имеют дело, а Лиза нет.

Конечно, откуда москвичке знать про землетрясения? То есть, понятно, что они могут быть опасны и разрушительны, но это же где-то далеко, там же, где всякие вулканы, цунами, острова-атоллы, какая-то пугающая Марианская впадина, запомнившаяся из уроков географии, и прочие кошмары, не имеющие ни малейшего отношения к ее, Лизиной, жизни.

Зачем люди вообще селятся в тех опасных экзотических местах – было непонятно, и раз уж они там поселились, несмотря на предупреждения всеведущего Гидрометцентра, то винить им некого, кроме самих себя.

«Зачем строить город у подножия вулкана?» – думала она когда-то, глядя на «Последний день Помпеи» в Русском музее. Ей казалось, что вулкан ни в чем не виноват, он просто делал то, что ему положено – то впадал в спячку, как медведь, то извергался, но люди-то?! О чем они думали, хотелось бы знать?!

Теперь она точно знала – о чем.

Землетрясение продолжалось уже две недели, и никто не знал, когда оно закончится и закончится ли вообще. По телевизору несколько раз в день передавали прогнозы и комментарии специалистов, но Лиза, обладавшая кое-какими аналитическими способностями и выработанным в дни советской юности недоверием ко всему, что говорится с экрана, быстро поняла их логику.

Не допустить паники, подобной той, что охватила Измир после второго, самого сильного подземного толчка. Успокоить людей, ибо эвакуировать город с трехмиллионным населением, остановив работу его фабрик, школ, учреждений, транспорта, вмешавшись в его устоявшуюся жизнь, не было никакой возможности.

Кроме того, Лиза поняла, что никакие специалисты на самом деле ничего не знают. То есть, разумеется, они знают чуть больше простых обывателей о разломах земной коры, о геологических пластах и платформах, но узнать заранее о землетрясении не под силу никому. Даже японцам, которые, говорят, изучили этот вопрос лучше всех в мире и пришли к единственно разумному выводу, что, раз уж предсказать ничего невозможно, надо думать, как укреплять дома.

Дом, в котором жила Лиза, был, как утверждали непременно выбегавшие из него при малейшем намеке на землетрясение соседи, абсолютно надежен.

Ум Лизы отказывался понимать эту логику. В маленьком парке, на который она любила смотреть, стояли палатки, и их владельцы, с той же удивлявшей ее последовательностью, приходили в них ночевать, а днем возвращались в свои якобы надежные дома. А если самое сильное трясение случится днем? А тогда – на все воля Аллаха…

Может быть, они все-таки были в чем-то правы, потому что могли хотя бы спокойно спать ночами.

Лиза не могла.

Одна, с двумя детьми, из которых старший настолько впечатлителен, что боится собственной тени, на четвертом этаже семиэтажного дома – что она сможет, если этот кошмар с качающимися, гудящими стенами не просто повторится, а усилится? Помощи ей ждать не от кого, муж далеко… и вообще… об этом тоже лучше не думать.

Она из последних сил сохраняла лицо, радуясь тому, что работа школ возобновилась, и можно хотя бы полдня меньше бояться за детей… и иногда поплакать.

Бессонница и напряжение этих двух недель мешали ей думать.

Мысли крутились по такому кругу: я могу вот прямо сейчас все бросить, купить билеты и улететь в Москву; мне есть где жить, я отдам детей в московскую школу, отосплюсь и забуду весь этот ужас.

Дальше шли всякие «но».

Мальчикам будет трудно адаптироваться, как они все выживут в однокомнатной квартире, что ей делать с квартирой в Измире, зачем она тогда уезжала, землетрясения ведь может и не быть!

Спать хотелось постоянно, под глазами темнели круги, в рыжих волосах появилась совершенно отчетливая седина… еще это «Лебединое озеро», блин!

Она плеснула водой в лицо, посмотрела в зеркало, прикидывая, можно ли уже возвращаться на люди, но увидела не себя, а встревоженную Нелли.

– Ну, ты как? Вот придурок, а? Нет, ты подумай, мы его привозим, все организуем, а он?! Ты себе можешь представить?..

– Не могу, Нель! Не говори ничего, я сейчас опять плакать начну. Или смеяться, я не знаю. Что теперь делать-то? Переводить мне все это или как? Они его вытурят, как ты думаешь?

– Да как вытурят?! Ты их бюрократию не знаешь! Они его оформили, деньги выписали, за билет заплатили – им от него после этого не избавиться!

– Но он-то этого не знает, – обратилась к всегда выручавшей ее логике Лиза. – Пусть Игорь его припугнет, что его прямо сейчас отсюда вышлют, если он не возьмется за нормальную классическую постановку. Я чего-нибудь наговорю, все равно он ни черта не поймет.

– Думаешь, выйдет? – засомневалась Нелли. – А если упрется?

– Ну, вот тогда и посмотрим. Пошли, я перед директором по-турецки извинюсь за свои нервы, а ему скажем, что директор ни о каком новаторстве и слышать не желает.

Возня вокруг балета отвлекала ее от пугающих мыслей.

Почему люди селятся у подножия вулкана?

Потому же, почему многие женщины годами терпят бьющих их мужей: потому что любят.

Лиза любила Измир, и в глубине души знала, что никуда отсюда не уедет.

Она так и сказала мужу: ты можешь жить где тебе угодно, а я останусь здесь, независимо от того, замужем я еще или нет. Я замужем за Измиром, если хочешь знать!

– Нель, ты Игоря позови, пусть он деятеля этого отвлечет, я с директором потолкую, и все образуется. Будет вам все, как у Вильяма нашего Шекспира, вернее, у Мариуса вашего Петипа!

– Какого Шекспира? – приостановилась вечно бегущая Нелли.

– Да никакого, я так. Все, я готова, пошли. Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

Игорь Сергеевич был в коридоре и говорил по мобильному телефону.

Нелли остановилась около мужа и махнула Лизе рукой: иди, мол, успеха тебе. И Лиза быстрым деловым шагом двинулась по узкому длинному коридору.

– Лиза, мы закончили, – сказал откуда-то сбоку мужской голос. Легкий, едва уловимый, но узнаваемый акцент всегда почему-то напоминал ей композитора Раймонда Паулса. Вроде и по-русски говорит, совершенно по-русски, а как-то не так. – Тим пошел в кафетерий. Что-то случилось?

Болгарин с дивным именем Цветан – с ударением на первом слоге! – давал ее младшему сыну уроки музыки. Он вообще напоминал ей, при полном отсутствии внешнего сходства, этого самого Раймонда Паулса – то ли тяжеловато-мрачным взглядом, то ли какой-то неулыбчиво-мужской привлекательностью, то ли тем, что легче всего его было представить за роялем. Когда Нелли впервые сказала: «А ты знаешь, что Цветик у нас не просто пианист, а еще и композитор?», то Лиза почему-то сразу представила себе знаменитого маэстро с его полузаграничным лоском и заразительным акцентом.

– Да, случилось, – ответила она, ловя себя на том, что невольно иначе, более старательно и четко выговаривает слова. Цветан свободно говорил по-русски, потому что учился в школе при советском посольстве в Софии, но Лиза почему-то всегда говорила с ним, словно перенимая его же акцент. – Я должна там еще переводить. Этот… новый постановщик предложил такую версию… подождите, я должна вам отдать деньги, я потом забуду.

– Спасибо, это неважно. Вы же спешите. Кстати, Лиза, вы бы подумали об инструменте. Так у нас все очень медленно идет. Тим забывает.

– Я думаю, Цветан, – его имя она тоже всегда выговаривала четко и полностью, в отличие от Нелли и других, вечно придумывающих всевозможные сокращения.

Прожив столько лет в Турции, где уменьшительные имена были не приняты, она и сама перестала их употреблять. А продлевая в очередной раз вид на жительство, поменяла и свое: теперь в местных документах она была просто «Лиза».

– Я не думаю, что вы думаете. А инструмент вам нужен, если вы, конечно, настроены всерьез заниматься. А что там за шум? Из-за этого Романа?

– Да, – махнула рукой Лиза, – он ненормальный, по-моему.

– Как? – удивился Цветан. – Почему? Я его видел утром, и кажется…

– Ну, не в медицинском смысле… просто… я вам потом расскажу.

Но она рассказала сразу.

Длинный коридор был пуст, где-то вдалеке Игорь Сергеевич что-то энергично кричал в телефон, Нелли топталась возле него, из кабинета никто не выходил и не торопил ее ничего переводить, дети находились в известных ей и безопасных местах. Поэтому она вдруг расслабилась и рассказала про новаторскую трактовку «Лебединого озера».

– Смешно, – без улыбки сказал Цветан, привычным жестом откинув со лба волнистые, начинающие седеть волосы. «Наверняка у него роман с какой-нибудь балериной!» – почему-то некстати подумала Лиза. – Могу себе представить это на нашей здешней сцене. Но они ему не дадут.

– Лиз, ты с ума сошла?! Ты еще здесь?!

– Иду, Нель, – виновато заторопилась Лиза. – До пятницы, Цветан, да?

– Да, конечно, – кивнул пианист. – Если что-нибудь… услышимся.

К этому слову, образовавшемуся, по-видимому, из «увидимся» и «созвонимся», Лиза уже успела привыкнуть, поэтому еще раз быстро кивнула и почти побежала за Нелли.

В кабинете директора было накурено и шло одновременно несколько разговоров.

Тихих и громких. Самым громким был даже не разговор, а монолог Романа, который продолжал развивать свои идеи перед пожилой аккомпаниаторшей и ее мужем – старым хореографом, много лет работающим в измирской консерватории.

«Нашел перед кем!» – мысленно усмехнулась Лиза, которая, благодаря вездесущей Нелли, уже разбиралась в здешней расстановке сил.

Театр оперы и балета был, как, наверно, и все человеческие коллективы, настоящим театром военных действий. Если бы те страсти и силы, которые здесь в изобилии расходовались на интриги, сплетни, взаимные упреки и профсоюзные собрания, тратились бы на репетиции, новые постановки, на все то, чем, собственно, должен был заниматься театр оперы и балета, он, безусловно, смог бы стать одним из лучших в стране.

У готовящейся постановки «Лебединого озера» было столько недоброжелателей, как будто это был не классический балет, а как минимум смена кабинета министров или американское вторжение в очередную зазевавшуюся страну.

«Здесь же Турция – какое «Лебединое»?! Ты в своем уме?! Ты глянь на их ноги! На их ляжки, если ты еще не видела! Это лебеди, по-твоему? Ну, хорошо, лебедей ты поставишь, юбки удлинишь, а танцевать-то кто будет?! Ты их «Щелкунчик» видела? А сцена? Сколько туда лебедей можно поставить? Что тебе надо-то?!» – эти и подобные высказывания так и сыпались на энергичную Нелли. Ты здесь без году неделя, намекали ей, ничего не знаешь, по-турецки два слова выучила, а туда же! Строит из себя, мало ли что когда-то прима была, а сейчас ты здесь никто, приехала так же, как и мы, деньги зарабатывать, вот и сиди спокойно, давай свои уроки, а в репертуарные дела не лезь. И вообще, не высовывайся.

Не высовываться Нелли не могла патологически.

Где бы она ни оказывалась, ее всегда было видно и слышно, она всегда была ярче всех одета и накрашена, мимо нее нельзя было пройти, не заметив, она ни к чему не могла оставаться равнодушной, творческая энергия била в ней через край – и ее ничто не могло изменить, даже приезд в роли обычного педагога в небольшой и, в общем-то, провинциальный театр.

Через две недели она была уже главным педагогом – к зависти и недовольству тех, кто работал здесь годами и подстраивался под заведенный ритм. Нелли никогда ни к кому не подстраивалась, в результате подстраиваться приходилось к ней.

И постановка «Лебединого», о которой она начала мечтать с самого приезда, была одобрена, разрешена, утверждена, оплачена и организована. Лиза знала, что Нелли не могла позволить себе проиграть: слишком много души вкладывала она во все, за что бралась.

Когда они вошли, Лиза поняла, что они опоздали.

Конечно, перевести бред новатора Романа могла не только она. И по лицу главного хореографа и некоторым торжествующим улыбкам было видно, что это уже сделали без нее. И сделали, ничего не смягчая и не сглаживая, чтобы подчеркнуть весь ужас ситуации: вот кого она вам сосватала! Что вы теперь будете делать с этим горе-режиссером?! Говорили мы вам!

Черт, подумала Лиза, все из-за меня. Нервы ни к черту, жалко Нелли, зачем было, спрашивается, впадать в истерику, а потом еще стоять в коридоре с Цветаном?

Незачем. С истерикой, понятно, ничего не сделаешь, нервы, а вот стоять в коридоре и разговаривать пустые разговоры?

Совершенно незачем.

– Лиза! – одновременно воскликнули с разных сторон и заговорили на нескольких языках.

Она была нужна им, и это чувство своей необходимости здесь, в Измире, было ей приятно. Она всегда радовалась, когда была востребована, даже когда скучные пожилые соседки звали ее на очередные чаепития. Она несколько лет выстраивала свою здешнюю жизнь так, чтобы не заскучать, подобно другим женщинам-эмигранткам, и это ей вполне удалось.

Даже более чем.

У нее не было ни минуты свободной. Сейчас, к примеру, у нее есть еще около получаса, чтобы вникать в балетные дрязги, потом закончится урок у старшего сына, и Лиза заберет его и двух его одноклассников, живущих по соседству, и развезет их по домам, а потом придет домой и даст детям ужин, и созвонится насчет завтрашних занятий, и разгонит мальчишек по комнатам, и проверит их уроки, и доклеит наконец стенгазету по экологии.

Дома она будет около девяти, до десяти надо все успеть, чтобы дети легли вовремя, а ведь могут еще обрушиться телефонные звонки, или сын соседки притащит очередной тест по английскому, который валялся у него неделю, а сдавать, оказывается, уже завтра, и без тети Лизы, конечно, не справиться. А завтра вставать в семь, отправлять детей в школу, готовиться к собственным урокам и к репетиции английского театра, что-то покупать, варить и стирать, отвечать на звонки, проводить эти самые уроки и репетиции, встречать переполненных эмоциями сыновей, выслушивать их и отправлять или везти на разные курсы, и общаться с друзьями, быстро переключаясь с одного языка на другой или третий…

Нет, Лиза не жаловалась, это было прекрасно! Она любила эту наполненность жизни, она не понимала, как кто-то может ничего не делать, скучать от безделья и ныть от скуки.

Землетрясение вот только… нет, об этом не думать, думать тебе некогда, смотри вон, сколько тут всяких проблем, они сейчас перегрызутся все!

– Спасибо, все хорошо, одну минуточку, да, конечно, пожалуйста, – быстро ответила она на посыпавшиеся на нее реплики. Наконец, все затихли, каждый по-своему предвкушая предстоящую битву.

Главный хореограф, высокий, изящный красавец Шевкет уже был возле Лизы, вернее, между Лизой, директором театра и Романом. Остальных он как-то незаметно оттеснил, превратив в слушателей.

– Это, конечно, очень интересно, – как всегда, негромко и мягко заговорил он. И говорил и двигался он как-то по-кошачьи, вызывая ассоциации с грациозной пантерой или гепардом. Сейчас как выпустит когти, подумала Лиза, дожидаясь продолжения. Было совершенно ясно, что дальше последуют всякие «но», и их следовало выслушать, прежде чем переводить. – Очень интересно и неожиданно. Но дело в том, что наш театр… господин Роман, видимо, еще не понял… наш театр, как мне кажется, не готов к такого рода экспериментам.

Он сделал паузу, передавая эстафету Лизе.

В свое время прошедшая жесткую школу перевода в московском инязе, Лиза до сих пор умела делать это вполне пристойно. Какая разница, что ее учили переводить с английского, а теперь она имеет дело с турецким? Сущность профессионального подхода от этого не меняется.

Она вложила побольше души в похвалу и побольше сожаления в приближающийся отказ и знаком остановила рванувшегося вперед Романа. Подожди, дорогой, здесь так не принято, восток дело тонкое, молчи и слушай.

– Я не ретроград и признаю, что такая постановка произвела бы фурор. Такого еще не было, и версия господина Романа, несомненно, наделала бы много шума. Однако это совсем не то, чего ожидает от него наш театр. Приглашение господина Романа было вызвано желанием нашего руководства, – пантера почти раскланялась с директором, – обновить репертуар, но обновить за счет классического балета. Мы много лет сотрудничаем с хореографами и педагогами из России…

Лиза машинально заполняла паузы.

Шевкет совсем не умел отказывать, а когда ему все-таки приходилось это делать, становился многословным, излишне вежливым, смотрел жалостливо, словно рассчитывая на сочувствие того, кому он отказывал. Это не я, говорило не только его лицо, но и все длинное грациозное тело, не я, а моя должность, я ведь вот какой – танцовщик, а не администратор, а теперь вот чем вынужден заниматься. Было ли это удобной позой, или бывший Ромео и Дон-Кихот был искренен, никто не знал, однако то, что ему удавалось удерживаться на своей нелегкой должности уже несколько лет, доказывало, что выбранная им тактика была правильной.

– Поймите, господин Роман, Турция вообще не совсем готова к восприятию классического балета. У нас еще нет той академической школы… и классический репертуар… сотрудничество с русскими хореографами… министерство культуры, наконец…

– Их министерство, – решила слегка помочь мучающемуся Шевкету Лиза, – никогда не одобрит вашу трактовку, а следовательно, не будет ее финансировать и снимет с репертуара. Не будет никакого «Лебединого», и все дела. Это же государственный театр, Роман, а бюрократия у них посерьезней, чем была у нас в советские времена.

– Отправляя вам приглашение, – Шевкет воспрянул духом от жестких Лизиных интонаций, – мы просмотрели кассету с вашей работой, вас рекомендовала Нелли, и мы никак не ожидали…

– Вам придется ставить нормальное «Лебединое», как у вас на кассете, – быстро подвела итог Лиза, сообразившая, что до конца Денискиного урока осталось, наверно, совсем немного. Привычно вставив слово «кассета», которое было понятно без перевода, чтобы избежать возможных претензий, она решила, что пора заканчивать эти бессмысленные переговоры. – Вы не можете подвести Нелли, – имя он тоже мог уловить в потоке речи, значит, надо произнести и его.

– Но кому сегодня нужно обычное «Лебединое»?! – почти закричал дождавшийся паузы Роман. – Это вчерашний, нет, позавчерашний день! Тем более что техника у них, как у нас в любом доме культуры!

– Вот именно поэтому, – негромко, но твердо сказала Лиза по-русски. – Правда, Роман, хватит уже. Поставите потом свой мюзикл в другом месте, здесь это не пройдет. Им нужно совсем другое – та школа, о которой вы только что говорили. Вы можете так спорить еще несколько часов, но это совершенно бессмысленно.

– Незачем больше спорить! – Игорь Сергеевич ворвался в разговор прямо с порога. – Я все решил. Вы, – он пренебрежительно ткнул пальцем в Романа, – начинаете репетиции по классической схеме, а на следующей неделе прилетит Гинтарас. Я его вызвал из Португалии, и ставить будет он. Всем все ясно?

Вокруг зашелестели, зашумели голоса.

Ясно все было далеко не всем, и Лиза, перекрикивая шум, как могла, вносила эту ясность. Как – сам Гинтарас?! Знаменитый Гинтарас Даугела – и к нам, в Измир?! Неужели согласился? Но – Роман?! А документы – как все это будет выглядеть? Когда же?

– Да ради бога! Не хотите – можете уезжать! Хоть завтра, никто вас не держит! – это в переводе не нуждалось, и Лиза перевела дыхание. – Не спросил и не спрошу! – кажется, Роман нашел повод для возмущения, но с Игорем Сергеевичем эти номера не проходили. – Вы тоже никого не спросили, когда начали здесь балаган устраивать. Уедете – педагоги прекрасно справятся. И Нелли «Лебединое» танцевала, и Ринат. Хотите – остаетесь ассистентом у Гинтараса, он в понедельник будет. С оплатой решим. Все, совещание закончено.

Не давая никому опомниться, Игорь Сергеевич, бывший деятель культуры бывшего Советского Союза, сталкивавшийся в своей жизни и с худсоветами, и с коллегиями министерств, и с вызовами на ковер во всяческие райкомы и обкомы, а ныне деятельный и преуспевающий импресарио, на не очень хорошем, но понятном английском языке подвел итог. Все складывается просто прекрасно: знаменитый танцовщик, руководитель собственного коллектива, лауреат всяческих конкурсов и просто его, Игоря Сергеевича, добрый приятель согласился бросить все дела и прилететь в Измир. Так что дальше остаются только организационные вопросы, а потому…

Присутствующие, перешептываясь, потянулись к выходу.

– Комсомолец, красавец, спортсмен, – недовольно пробурчал Роман на ухо Лизе.

– Кто? – не поняла она, потому что прислушивалась к звукам в коридоре: отпустили уже детей или нет?

– Да этот… прошу, между прочим, заметить, что происходит с русским балетом: Андрисы, Гинтарасы, Гедиминасы всякие!

– Марисы и Мариусы, – в тон ему продолжила Лиза, отодвинув ухо и пытаясь выйти в коридор. – Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, да? Просто ужас! Извините, мне нужно…

– Может, кофе? Подскажите бедному приезжему, где здесь можно получить чашечку кофе. А лучше две чашечки! – похоже, ему необходим слушатель, но у Лизы не было ни времени, ни желания выступать в этой роли.

– Кофе в буфете… Ринат! – закричала она, увидев неподалеку знакомый хвост темных волос. – Вы не покажете Роману, где выпить кофе? Я спешу!

– Кофе?.. Хорошо, Лизочка, там дети уже вышли, по-моему, – вряд ли Ринату хотелось возиться с новатором, но в его черных узких глазах не мелькнуло ни тени недовольства. – Пойдем, – кивнул он Роману.

– А без переводчика справимся? Вернее, без переводчицы? – Лиза не стала слушать дальше и, не заботясь о том, что о ней подумают, побежала к раздевалкам.

Время, отведенное в ее жизни на балет и всякие страсти вокруг балета, закончилось.

3. Pas-de-trois

– Балерина, – мрачно сказал Кемаль и глотнул горячего чая из большой кружки.

– И чем это плохо? – отозвалась Айше, знавшая, что главное сейчас не дать ему уйти в себя и замолчать.

Убийства, изнасилования, избиения – то, чем занимался ее муж, – случались в их относительно благополучном районе не так уж часто, но все же случались. Иначе зачем было бы содержать специальный отдел в полицейском управлении, правильно? Однако, хоть они и случались, Кемаль каждый раз переживал увиденное так, словно был неопытным практикантом, впервые столкнувшимся с подобным зрелищем.

Надо было его отвлекать.

Причем отвлекать не от убийства, все равно это невозможно, он ни о чем другом ни говорить, ни думать не сможет, так что надо оставаться в рамках темы, заставить его рассказать детали, выслушать его версии и предположения, тогда он увлечется и постепенно перестанет воспринимать случившееся как личную трагедию, в которой виноват исключительно он сам и его коллеги.

Он всегда принимал работу слишком близко к сердцу, и Айше даже нравилась его увлеченность делом. За исключением тех случаев, когда он, как сейчас, был молчалив и мрачен, терял аппетит и сон и начинал мучиться от какой-то мифической вины.

Как может быть полицейский виноват в каждом кем-то совершенном преступлении?!

– Так чем тебе не нравится, что она балерина? – еще раз попыталась Айше.

– Да ничем, – поморщился муж. Кажется, получилось, мысленно похвалила она себя. – Молодая, красивая, это само собой. Просто… она вроде почти прима, а это такой труд, наверно, понимаешь?

Как ни странно, она понимала.

Целеустремленность, талант, трудолюбие – эти составляющие, помноженные на красоту и молодость, заставляли больше сожалеть о жертве. Возможно, это безнравственно, и нужно одинаково сожалеть о любой смерти, но Айше не могла не признать, что убийство молодой и красивой проститутки или наркоманки не вызвало бы у них таких же эмоций, как убийство яркой, незаурядной личности.

Примы-балерины.

– А точно убийство?

– Точнее некуда. Там и провод на шее, и следы борьбы, и вдобавок ее еще в лестничный пролет столкнули, чтоб уж наверняка. Там, в этом подъезде, лестница такая жуткая… Как они туда детей выпускают, не знаю. Только представь: лестница вокруг лифтовой шахты, а лифта этого самого и нет! Видимо, в последний момент решили не строить, и вся середина пустая. А дом высокий при этом, и пролеты почему-то не под прямыми углами соединяются. Мрак какой-то, сюрреализм, видеть надо. Она этажа с пятого или четвертого упала, но, может быть, он ее задушил раньше, не знаю пока.

– И никто ничего не слышал?! Это же, наверно, шумно было, борьба, падение?

– Футбол, – зная, что жена его поймет, Кемаль не стал вдаваться в объяснения. – В этом поганом доме такая планировка, что гостиные у всех далеко от подъезда. Коридоры длинные, и гостиные как раз в конце, а все у телевизоров. Один жилец на матч опаздывал – он-то на нее и наткнулся. Позвонил, нас вызвал, потом уже узнал, что это соседка.

– Всех опросили? – Кемаль пришел так поздно, что у Айше слипались глаза, но она не могла не дождаться его. Как бы он, спрашивается, сидел сейчас один и пил этот чай?

– Почти. Завтра еще раз придется. Сегодня только личность установили и кто что слышал, кто что видел, – он зевнул, – а остальное завтра. Все спать хотели, ничего ни от кого не добьешься.

– Ты и сам иди ложись, утро скоро.

– Надо бы в театр съездить, – не слушая ее, словно сам себе говорил Кемаль. – А то завтра этот адвокат на нас набросится…

– Какой адвокат? – вроде он не упоминал никакого адвоката, или она проспала?

– Ее мужа. Мы его задержали, а завтра адвокат явится с утра пораньше, и придется выпустить.

– Ты думаешь, ее муж убил?

– А что ты так удивляешься? Там все на него указывает: и ссорились они, и алиби у него нет, и провожал ее часто кто-то… там у них соседки такие…

– Глазастые?

– Ну да, она же балерина, для них это как красная тряпка. Для них что балет, что стриптиз в кабаке, по-моему. Танцует, значит, не слишком порядочная – и весь разговор.

– И нечего тогда их слушать! Ты вспомни моих соседок бывших! Если бы меня тогда убили, они бы сказали, что это потому, что я разведена, живу одна и каждый день хожу на работу!

– Тебя, к счастью, не убили. А там провод еще. У нее муж компьютерами занимается, а ее задушили проводом каким-то непростым. И алиби у него, мягко говоря… типа он поехал ее после репетиции встретить, но почему-то не встретил, вернулся домой и стал ее ждать. Телефон у нее не отвечал, он якобы позвонил кому-то из театра, узнал, что она ушла давно, и так и сидел, пока наши не подъехали. Ничего не слышал, ничего не видел. Ладно, это все завтра: и провод, и театр…

Он поставил кружку в раковину и снова зевнул.

– Они, кстати, «Лебединое озеро» ставят.

– Да что ты?! В нашем театре? Красота! Надо будет посмотреть.

– Если будет на что. Она сегодня костюм примеряла, там перышки вокруг валялись, представляешь?

– Представляю… а почему – «если будет на что?»

– Да потому, что, чует мое сердце, без нее там никакой постановки не получится.

Именно это заявил наутро решительно настроенный адвокат задержанного.

– Вы даже не позаботились о том, чтобы связаться с ее коллегами и руководством театра, и я вынужден был делать за вас вашу работу. Вам, разумеется, проще задержать ни в чем не повинного человека, который и так перенес стресс и не отвечает за свои слова. Потерпевшая работала в театре, вся ее жизнь была подчинена репетициям и спектаклям, в ней просто не было места никаким другим конфликтам. Я позвонил директору и главному балетмейстеру, что, повторяю, должны были сделать вы, и они оба пришли в ужас не столько от происшедшего как такового, сколько от перспективы срыва нескольких постановок, замены исполнителей и прочих грозящих им проблем. Покойная госпожа Пелин была прима и красавица, и вместо того чтобы арестовывать убитого горем вдовца, вы должны были провести тщательное расследование в театре.

Кемаль слушал, не перебивая.

Оправдываться было бессмысленно: адвокат отрабатывал свой гонорар и все равно сказал бы все, что считал необходимым или по крайней мере входящим в оплаченный минимум.

Что подозреваемого придется выпустить, взяв, конечно, подписку о невыезде, было понятно. Улик, в сущности, пока никаких, алиби ни подтвердить, ни опровергнуть невозможно, адвокат разовьет бурную деятельность, напустив, как это сейчас модно, на плохих полицейских хороших и честных журналистов, да и театр, конечно, заслуживает внимания.

Вчера ночью заниматься театром казалось неразумным, но сейчас Кемаль понял, что они допустили ошибку. Теперь в театре все предупреждены, все успеют подготовиться и надеть на лица сожаление, горе, предшествующую похоронам печаль, приличествующее ситуации равнодушие к предстоящим переменам в списках исполнителей, все благоразумно забудут все гадости, сказанные покойной или о покойной, – словом, это будет сплоченная против вторжения чужаков семья с настроением «Ах, какое несчастье!»

Конечно, надо было еще вчера звонить им, договариваться о встрече, сделать то, что проделал этот шустрый адвокат, но у Кемаля не было никаких сил, и ему казалось, что ночь не самое лучшее время для разговоров с людьми. Почему он не сообразил, что для артистов никакой ночи не существует?! Спектакли заканчиваются за полночь, а еще надо смыть грим, прийти в себя, переодеться…

Получается, что убитая возвращалась очень рано? Интересно почему? Надо бы узнать у ее мужа.

– Ваш клиент вовсе не арестован, – выждав паузу в речи адвоката, Кемаль решил, что пора браться за дело. – Сейчас его приведут, он свободен – разумеется, в определенных рамках. Подозрения с него пока не сняты, ему придется помогать следствию, и, если не возражаете, я хотел бы задать ему несколько вопросов.

– Он не обязан…

– Это вы ему сейчас скажете, хорошо? – поморщился Кемаль. – Я и так все это наизусть знаю.

Подозреваемый был ужасен.

То есть, наверно, в нормальном состоянии он мог быть и привлекательным или, по крайней мере, обыкновенным молодым человеком, но сейчас… Кемаль даже пожалел, что придется его о чем-то спрашивать.

При виде этого худого, нескладного, невыспавшегося, измученного очкарика с заплаканными глазами он вспомнил английское выражение “in pieces” – распавшийся на куски. Он был воплощением горя, не показного, настоящего горя, которому все равно, как оно выглядит, которое нельзя ни разделить, ни уменьшить, от которого не найти утешения – ни в других, ни в себе самом. Ему еще долго не собрать себя воедино, не заставить думать о чем-то постороннем, таких, как он, горе может сломить совсем, уничтожить, разбить на жалкие осколки, которые не склеить никаким клеем.

«Я бы и сам был таким, – вдруг подумал Кемаль, – если бы с Айше что-нибудь…»

Додумывать такую мысль было страшно, и Кемаль быстро отогнал ее прочь. Какое, к черту, сочувствие, если этот парень – первый и пока единственный подозреваемый? А что он так выглядит, так это, может, и не от горя, а от страха и ужаса: не рецидивист же все-таки. Скорее, неуравновешенный ревнивец, потерявший контроль над своими страстями, а если так – сейчас самый подходящий момент для допроса.

И нравится это тебе или не нравится – отбросишь пробивающееся сочувствие и будешь делать свою работу.

– Господин Волкан, – достав магнитофон, скучным голосом произнес Кемаль, – я должен задать вам еще несколько вопросов. В присутствии вашего адвоката.

– Вы не обязаны отвечать, а все ваши слова могут быть использованы против вас, – как по писаному и как-то на американско-голливудский лад быстро проговорил адвокат. – Вы перенесли сильнейший стресс и можете хранить молчание. Это не будет истолковано как нежелание помогать следствию, не так ли?

– Это никак не будет истолковано, господин Эрман, – отмахнулся от адвоката Кемаль. – Просто чем быстрее мы получим ответы на некоторые вопросы, тем быстрее пойдет дело. А ваш клиент, разумеется, заинтересован в установлении истины, не так ли?

«Навязался на мою голову, будет сейчас к каждому слову цепляться! Нет, демократия, правовое государство, Европа – все это очень хорошо, но как мне допрос-то вести при этом демагоге?!»

– Давайте не будем тратить время, – деловито предложил он адвокату. – Господину Волкану сейчас нелегко, и чем быстрее мы покончим с формальностями, тем лучше.

Молодой человек опустил голову на руки и никак не реагировал на это словесное фехтование.

– Ваши коллеги уже задавали ночью разные вопросы моему клиенту и, кстати, до сих пор не удосужились предоставить мне протокол…

– Это был не допрос для протокола, господин Эрман. Давайте поймем друг друга: было бы по меньшей мере нелепо и практически невозможно не задать несколько вопросов мужу потерпевшей. На месте моих коллег вы поступили бы так же. Нужно было выяснить самые предварительные данные, правильно?

– Вероятно. Но правильно было бы и дождаться адвоката, коль скоро вы – хорошо, не вы, а ваши коллеги! – вздумали в чем-то подозревать моего клиента, пережившего подобное потрясение. Вы же видите, что сейчас он не может отвечать ни на какие вопросы!..

– Спрашивайте, – неожиданно и громко произнес вдруг молодой человек. – Спрашивайте что хотите, только скорее! Что вы можете спросить, что?! Вчера ни одного вопроса нормального, ничего! Если вы не найдете этого подонка… Задавайте свои вопросы, только делайте что-то, делайте! Я сам его найду и убью, ясно вам?! Вопросы! Где я был, что делал?! Я же вам все сказал, не в этом же дело! Какая разница, где был я?! Я уже все объяснил, все! А вы только время теряете, делайте же что-нибудь, делайте!

– Мы делаем, господин Волкан, – успокаивающе сказал Кемаль. Парень не замкнулся в молчании – уже хорошо. – Расскажите, пожалуйста, еще раз, как вы провели вчерашний день. Все, что сможете вспомнить.

– Да при чем здесь я и мой день?! Ну, я проснулся, встал, умылся – вам это нужно? Это?!

– Может быть, и это. Когда вы встали, ваша жена была дома?

– Да. Спала еще, она вчера поздно пришла… позавчера в смысле.

– Поздно – это когда?

– Около часа, по-моему. У нее спектакль был.

– Вы ее встречали?

– Нет… какая вам разница, господи?! – раздражение Волкана вспыхнуло с новой силой, но Кемалю показалось, что на этот раз оно было вызвано его вопросом. Что-то в этом, пожалуй, есть: не поехал встречать жену ночью после спектакля, но почему-то поехал вчера, когда она возвращалась не поздно.

– А вчера спектакля не было? – сделав вид, что тон Волкана его не заинтересовал, продолжал Кемаль.

– Нет. Вчера у нее только класс был, в половине одиннадцатого, потом репетиция на сцене, а потом она к костюмерам собиралась, что-то там с костюмом не то было.

Похоже, он в курсе всех дел своей жены, правда, говорит о них с каким-то недовольством – или это все тот же стресс?

– А как вы с госпожой Пелин познакомились?

Волкан удивился. Такого вопроса он не ожидал, сейчас, наверно, опять начнет кричать, что полиция занимается ерундой и что это никого не касается.

– В автобусе, – неожиданно покладисто ответил молодой человек. – Она в театр ехала, у нее на карточке денег не осталось, а тогда шоферы еще наличные не принимали. Она и стала спрашивать, у кого на карточке есть… я за нее заплатил, она деньги все хотела отдать, так и разговорились.

– Понятно. Так куда вы вчера ходили?

– Да никуда! Нет, к одному клиенту ходил, это рядом, у него с монитором проблемы.

– Починили?

– Нет еще! – снова ощетинился Волкан. – Вот выпустите меня, тогда и починю! А вчера у меня другие дела были.

– Когда вы поехали встречать жену?

– Не помню… часов в пять вроде.

– А вы с ней договаривались?

– Да какое вам дело?.. Нет, не договаривался, хотел сюрприз сделать.

– Где вы ее ждали?

– Где-где! У театра этого проклятого, где же еще!

Так. Не нравилось тебе все это, да? Театр, танцы, богема – или, может быть, успех и известность? Вот ведь они, совсем рядом, а не твои. Или все-таки примитивная ревность?

– Сколько времени вы прождали?

– Не помню я, полчаса, час, какая разница?

– Господин Волкан, было бы хорошо, ели бы кто-нибудь вас там видел и вспомнил. Где именно вы ждали жену? Заходили в кафе или в магазины? Дождь же, кажется, был?

– Господин Волкан не обязан оправдываться, – воспользовался случаем адвокат. До этого Кемаль задавал вопросы быстро и словно вскользь, как будто перекидывался в пинг-понг, а господин адвокат лишь напряженно следил за легким скачущим шариком. – Убийство совершено не в это время, и мой клиент…

– Ваш клиент, по-моему, не возражает против моих вопросов. Мы же хотим найти убийцу, правильно? – примирительно сказал Кемаль, словно успокаивая готового расплакаться ребенка. Да и кто он, в сущности, как не растерявшийся и действительно готовый заплакать ребенок? Мальчишка, двадцать шесть лет – что он видел и что он знает?.. Теперь, правда, он видел, во что превратилась женщина, которую он любил, но разве это то, что помогает взрослеть?

– Никуда! Я никуда не заходил! Я постоял перед театром… под зонтом постоял, потом понял, что она могла не через служебный вход выйти, а через главный, пошел туда, там постоял. Может, меня кто и видел, не знаю! Они же выходили там все…

– Кто именно, не помните? У вас были знакомые в театре?

– Да, но… – он попытался сосредоточиться и припомнить, но, видимо, не смог и снова разозлился: – Какая, к черту, разница – выходил, не выходил?! Вы теряете время, время, понятно вам?! Делайте что-нибудь, делайте! Ищите этого мерзавца, я вам говорю! Или я…

– Остановите запись, пожалуйста, – вклинился адвокат, не дав Волкану произнести угрозу, – мой клиент сейчас не в том состоянии, чтобы вы могли продолжать допрос. Он не отвечает за свои слова, поскольку находится в состоянии глубочайшего стресса.

– Хорошо, – согласился Кемаль, – я, собственно, записывал только для того, чтобы ничего не упустить. Вы же понимаете, что разные мелочи могут оказаться важными. Словом, вы с госпожой Пелин разминулись, правильно?

– Ну да, да! Разминулись, и я домой поехал.

– А звонить ей вы пробовали?

– Пробовал, разумеется, сколько раз! Только у нее телефон выключен был. Они во время репетиций выключают… она потом всегда забывает… – настоящее время глагола, похоже, поразило его: Волкан опустил голову на руки, длинная челка, качнувшись, совсем заслонила лицо, парень издал судорожный звук, не то стон, не то всхлип… что ж, ваш выход, господин адвокат, самое время для защиты обиженных.

Интересно, где парень так быстро нашел адвоката?

Этот Эрман уже вчера приступил к делу: скорее всего, друг семьи, или чей-нибудь знакомый, или сосед знакомого, или знакомый соседа, вот и старается.

– Вы, наверно, где-то там рядом живете? – выслушав очередную адвокатскую тираду, совершенно неофициальным тоном спросил Кемаль.

– Да в том же доме! – охотно пошел на контакт Эрман, словно ему тоже уже надоели эти игры в правильные и красивые слова и хотелось поговорить нормальным языком. – Моя жена вышла узнать, что случилось, она с матерью Волкана знакома, вот и вызвала меня, чтобы помочь. Ясно же, что он здесь ни при чем, вы сами на него посмотрите!

– Я смотрю, – выразительно произнес Кемаль, – и вижу, что в состоянии аффекта ваш неуравновешенный молодой клиент мог натворить много такого, о чем теперь искренне жалеет.

Что ж, пора переходить к следующему номеру. Кемаль выдвинул ящик стола и достал оттуда кусок светло-серого провода.

– Знакома вам эта вещь?

Волкан на секунду вынырнул из моря своих страданий и почти осмысленно посмотрел на то, что ему показывали.

– Ага, – равнодушно кивнул он, – обычный сетевой кабель. Для подключения Интернета по выделенной линии. А что такое?

– У вас такой имеется?

– Ну да, – он снова начал раздражаться. – Вам-то что?! Мало ли какие кабели у меня… имеются! Охота вам ерундой заниматься!

– Это не ерунда, господин Волкан. Дело в том, что точно таким же кабелем была задушена ваша жена. И у нас есть основания полагать, что тот кусок кабеля был отрезан от принадлежащего вам мотка.

– Что это за «основания»? У вас есть заключение экспертизы? – вредным голосом спросил адвокат.

– Вы прекрасно понимаете, что пока нет. Никто так быстро никаких заключений не даст. Но вероятность существует. Кабель отрезан под косым углом, судя по всему, кусачками, и точно так же обрезан кабель, который мы изъяли из квартиры господина Волкана. Не так, как вот этот, – Кемаль показал Эрману специально взятый у компьютерщиков кусок провода, который он предъявлял подозреваемому, – а наискосок.

– Все эти провода абсолютно одинаковые! Вы не можете использовать это в качестве доказательства и строить обвинение на таких шатких основаниях.

Интересно, он изначально умел говорить такими фразами и поэтому подался в юристы, или это приобретается во время учебы и последующей казуистической практики?

– Кабель! – вдруг выкрикнул молодой человек, и взгляд его сделался совершенно безумным. – О господи, кабель! Да кто угодно может его взять где угодно!.. Даже если он мой, этот кабель! Я не убивал ее, как вы не понимаете?! Да, мы ссорились, ссорились – это вам уже доложили! Но я ее люблю, и поэтому!.. Я этот ее театр ненавижу! Ненавижу, понимаете?! Я бы его взорвал, будь моя воля… мы год женаты, а сколько дней вместе?! Сколько, вы знаете?.. Ни о ребенке слышать не хочет, ни о чем…Этот проклятый балет все убивает, все! Они там ненормальные все, если хотите знать! Кабель, при чем здесь ваш кабель?! При чем здесь я?! Я ее умолял бросить все это к черту, пока не поздно! И вот, он ее все-таки убил, убил!

– Кто именно, господин Волкан? – осторожно и вкрадчиво, чтобы не спугнуть, спросил Кемаль.

– Я же вам говорю: балет! Балет этот проклятый! Этот чертов… – последнее слово пропало в рыданиях, а челка и руки снова скрыли измученное лицо.

На какую-то долю секунды они, адвокат и сыщик, почувствовали себя союзниками – все понимающими взрослыми, склонившимися над безутешным ребенком, но, обменявшись быстрыми взглядами, опять превратились в тех, кем им положено было быть.

«Видите, как легко я сыграю на его невменяемости и состоянии аффекта! Может, он ее и убил, но это вы еще докажите, а невменяемость налицо!» – ясно выразил один взгляд.

«Вам лишь бы зацепиться и играть в свои игры, а я убийцу ищу. И найду, будьте спокойны, вменяемого или невменяемого!» – ответил ему другой.

4. Вальс

Ноябрь… что может быть хуже?!

Для Лизы это всегда был самый нелюбимый месяц, а уж в этом году…

Темнеет рано, и нет надежды, что дни скоро, совсем скоро начнут удлиняться; начинаются холода и дожди, и нет надежды, что скоро, совсем скоро будет весна; и школьные хлопоты позади, и перешли на зимнее время, и до Нового года еще далеко, и нет надежды… на что? Да ни на что нет никакой надежды!

Лиза пошла на кухню и забыла – зачем.

Постояв несколько секунд в растерянности, она попыталась привычно собраться с мыслями: никакого беспорядка на кухне, разумеется, не было, на плите ничего не варилось и не требовало внимания, дети ее ни о чем не просили.

Зачем она здесь?

За окном выл и гудел ветер – как всегда в ноябре.

Дождь стучал то в стекло, то по балкону, и тьма (не иначе как пришедшая со Средиземного моря!) так плотно занавесила окна, что, как и каждый длинный ноябрьский вечер, Лизе казалось, что эта тьма вовсе не до утра, а навсегда.

Тьма и ветер хозяйничали в ноябре и делали что хотели.

Никакие двойные стекла, никакие ставни и стены не защищали от них, они насвистывали свой жуткий вальс и крутили в нем оторванные от деревьев листья; море, днем так красиво расположившееся за окном, превращалось в пугающий черный провал; горы огромными монстрами надвигались со всех сторон; тьма властно и безнаказанно обступала дом, и распоясавшийся ветер с такой злобой трепал росшее под окном дерево, как будто хотел показать Лизе, кто настоящий хозяин города.

А если опять землетрясение?

За две недели Лиза пыталась приучить себя не думать об этом.

Зачем думать, если предсказать ничего невозможно, если сумка со всем необходимым давно собрана и стоит в прихожей, а алгоритм действий продуман и отработан?

И при всем этом – как же не думать?!

Если бы в нашей власти было приказать себе думать или не думать, или не волноваться, или спокойно спать, или что-то чувствовать, или не бояться…

Да, конечно, сумка, в которую специально проинструктированные в школе дети положили фонарик, и воду, и свисток, стоит в прихожей, но, рассуждая логически: чем может помочь сумка?! Кто-то же должен вовремя проснуться, понять, что происходит, поднять мальчишек, добежать до двери, принять решение (и не какое-то, а верное решение!), куда бежать дальше, и только после этого подхватить спасительную сумку и действовать.

Лиза любила рассуждать, в ее жизни пока не было ситуаций, когда нужно было подчиняться интуиции, и ей казалось, что из трех возможных вариантов поведения при землетрясении – выбежать на улицу, подняться на крышу или спрятаться под прочный стол – она непременно выберет не тот, который нужно. Кроме того, ноябрь, а значит, на улице холод, и мальчиков надо как-то одеть и одеться самой, а это тоже время, драгоценное время!

Поэтому спали они теперь в теплых пижамах, в которых при необходимости можно было сразу выйти и, не замерзнув, добежать до машины. Вернее, спали Денис и Тимур.

Лиза почти не спала, ее спасало только то, что можно было прилечь днем, когда сыновья были в школе. Уроки возобновились, и, проводив мальчиков до школьного автобуса, Лиза с облегчением вздыхала. Современное здание дорогой частной школы было специально укреплено на случай землетрясения, оно было не очень высоким, и при нем был большой парк, куда при малейшей опасности быстро и организованно выводили детей.

Лизе казалось, что сама она, растерянная, испуганная, не смогла бы быстро и организованно сделать ничего полезного. Особенно если будет спать. Потому что спала она так, что разбудить ее было невозможно, и это было вечным предметом насмешек ее родных.

Теперь, вот уже несколько недель она спала урывками и только днем, а ночью, заставив себя лечь, чтобы не мучиться еще больше, дремала, стараясь быть настороже и прислушиваясь к любым ночным звукам, всегда не таким, как дневные, – непонятным, громким и пугающим.

И каждый вечер, предвещающий наступление еще одной такой ночи, нагонял на нее тоску.

Чтобы отвлечься, она каждый вечер – в час назначенный! – то хваталась за книгу, то пыталась смотреть какой-нибудь фильм, то принималась готовиться к урокам, то бралась за какие-то навсегда отложенные хозяйственные дела, но ничего хорошего из этого не получалось. Лиза привыкла рано вставать и переделывать все, что можно, в первой половине дня, по вечерам же она была не способна ни на что, кроме ужина и поездок с детьми на разные курсы.

Хоть бы и сегодня нужно было куда-нибудь ехать! И пусть там ветер, дождь и прочие ноябрьские радости – зато можно было бы не бродить бесцельно по квартире, не зная, за что взяться и чего ожидать.

Вот, спрашивается, зачем она все-таки притащилась на кухню?!

Так нельзя, надо что-то с собой делать, ты одна, и у тебя дети, а, между прочим, общеизвестно, что детям тяжело и вредно наблюдать, как их мать плачет или нервничает. Или не знает, как выйти из какой-то ситуации. У них от этого могут развиться всякие страхи, неуверенность в себе и… мало ли что еще!

Лиза закрыла жалюзи и задернула занавески. Так, по крайней мере, эта темнота за окном не бросается в глаза. Правда, с другой стороны, она же там, никуда не делась, глупо просто отгораживаться от жизни, разве жалюзи спасут тебя от землетрясения?!

Снова открыв жалюзи, Лиза заставила себя посмотреть на зажженные уличные фонари и светящиеся окна соседних домов – видишь, какая мирная картинка.

В соседнем доме непривычно светилось – не окно, нет, весь огромный, опоясывающий квартиру застекленный балкон. Лиза и не заметила, что там начали делать ремонт, а ведь раньше все замечала, все! И вот балкон застеклен сверху донизу, освещен экономным голубым светом и похож на аквариум, и там, за стеклом, какие-то люди что-то делают, кажется, красят стены. А одну стену и вовсе сломали, чтобы увеличить комнату, не побоялись. Значит, верят, что их дом не разрушится, что все в порядке, все как всегда.

Вот именно что «как всегда».

Это было совсем не то «всегда», которое было в ее прежней жизни.

Там все было понятно, логично и как-то солнечно, даже если приходил ноябрь или начинался дождь. Тогда было ясно, что нелюбимый ноябрь не может не прийти, ну и пусть приходит, всего-то тридцать дней; дождь тоже закончится, его, в конце концов, можно переждать дома, а мальчишки даже любят выскакивать на улицу и мокнуть.

А где можно переждать землетрясение?! В бомбоубежище, которые в свое время им показывали в Москве на занятиях с символичным названием «гроб» – «гражданская оборона»? Да разве в Измире найдется бомбоубежище?! К тому же его завалит к черту, если землетрясение будет достаточно сильным, и все дела.

Плохо было еще то, что землетрясения было не видно.

В том смысле, что вот наводнение, к примеру, или смерч какой-нибудь можно увидеть: прибывает вода или приближается нечто, как у Чехова в «Черном монахе», или течет лава, или надвигается цунами или ураган. Это можно увидеть и успеть что-то предпринять. Эти беды не обрушиваются совсем неожиданно, как снег на голову… впрочем, при чем здесь снег? Уж он-то, вопреки пословице, весьма предсказуем и к тому же безопасен.

Разве что лавина… но тот, кто идет в горы, знает, куда и на что идет, и (как там у Высоцкого?) никто не гибнет зря, и лучше, чем от водки и от простуд, правильно?.. Но по этой логике и ты сознательно идешь на риск, живя в таком опасном месте, вон родители звонят каждый день и уговаривают вернуться, даже муж вроде бы проникся вероятной опасностью и предлагает приехать.

А ты, дорогая бедная Лиза, сидишь в своем любимом Измире, рискуя жизнью детей.

Вернее, не сидишь, а стоишь посреди кухни в полном отупении, открываешь и закрываешь жалюзи, и боишься, и спать ты опять сегодня не сможешь. И перечисляешь мысленно все существующие стихийные бедствия, от которых, как от военных действий или преступников, можно как-то защищаться. А вот от террористов, например, никакой защиты нет, и нельзя ничего предсказать и предпринять, и грозят они каждому, любому, где и когда угодно – как землетрясение.

Получается, если другие стихийные бедствия и катаклизмы – это война природы с человеком, то землетрясения – это ее терроризм! Лизе на секунду стало смешно от собственных запутанных умозаключений: вот ведь как мысли кружатся.

Тук-тук-тук! Раз-два-три!

Стукнули неплотно прикрытые ставни в спальне – знакомый, привычный, почти каждый ветреный вечер повторяющийся звук. Привычный, ритмичный – нечего бояться, сейчас он снова повторится… ну же… вот, правильно! Раз-два-три – все нормально, все предсказуемо. Ставни надо закрепить, но для этого нужны мужские руки, у самой Лизы ничего не получилось, вызвать мастера недосуг, да и стук этот, в общем, не мешает. И ветер ведь не всегда такой, как сегодня.

Нынче ветрено, и волны с перехлестом… волн в такой темноте не увидеть, но лучше вспоминать стихи, чем просто стоять тут и бояться. Что там еще про ветер, кроме хрестоматийного блоковского «на всем божьем свете»?

Ах, нынче ветру до зари дуть сквозь стенки тонкие груди – в грудь! Господи, как все это… сквозь стенки и до зари – это-то и пугает!

Стихи заодно со стихией – наверно, так и должно быть, по крайней мере, по-русски, а уж думать Лиза могла только на этом языке.

Раз-два-три. Вальс с чертовщиной. О, вальс в три па!

Ей показалось, что они действительно раздаются – отчетливые, осторожные и увлекательно-мерные звуки вальса. Пожалуйста, стучи сколько угодно, это просто вальс, я его не боюсь. Или все-таки?..

Дикий крик, от которого она чуть не подскочила, донесся из детской.

– Это сыр! Сы-ы-р, я тебе говорю! Мам, скажи ему, что если сыр, то нельзя!

– Господи, какой сыр?! Тим, ты меня напугал, нельзя же так! Все соседи тебя слышат, наверно! Какой еще сыр?! Где?

– Ничего не сыр! – тут же вступил старший. Одно название что «старший» – двенадцатый год, шестой класс по местным правилам, а в России был бы пятый, тоже маленький еще, и зря, наверно, Лиза все убеждает его быть взрослее. – Ты сама говорила, что если братья, то никакой не сыр!

– Господи, вы о чем?! – перекрикивая уже ревущего младшего, в отчаянии завопила Лиза. – Какой сыр и где?! Все сначала, пожалуйста, и по порядку! Денис?

Лиза всегда старалась выслушать обе стороны и по возможности соблюдать хоть видимость справедливости. Поэтому, когда она, указывая на одного из сыновей, с интонацией телеведущей, взывающей к далекому специальному корреспонденту, посланному на место конфликта, произносила его имя, второй, как правило, замолкал и ждал своей очереди дать свидетельские показания.

– Ну, я ничего не делал, – как обычно, начал ныть Дениска, – я просто вошел… что нельзя в комнату войти?!

– Нельзя, потому что сыр! – вклинился в паузу младший, не дотерпев до конца фразы.

– Да где у вас сыр, я не понимаю?! В комнате?!

– Ну да, у меня! А Денис пусть не смотрит, потому что… как это? Секрет, вот!

Господи боже мой.

Все понятно.

«Сыр» по-турецки означает «секрет», а дети говорят так, как им удобнее, то есть смешивая три, а иногда и четыре языка. Родные им русский и турецкий, изучаемый в школе с пяти лет английский, а теперь еще и немецкие словечки, которыми щеголял Денис, начавший учить его в средней школе.

– Да мне наплевать на его малышовые сикретсы! – почти по-английски завопил Денис. – Я вошел, а он…

– А у меня сы-ы-р, я тебе говорю!..

– Слушайте, замолчите-ка оба! Телефон, по-моему, звонит?

Лиза побежала в гостиную, радуясь тому, что разговор с кем-нибудь (какая разница, с кем – с кем угодно!) отвлечет ее от вечерних страхов, и надеясь, что во время этого разговора мальчишки не начнут кричать так, что придется его прервать.

– Алло, – смягчив звук «л» так, чтобы ответ был приемлем и по-русски, и по-турецки, сказала она в трубку.

– Алло, – нетерпеливо повторила она, не услышав ответа.

– Лиза?.. – неуверенно и почему-то удивленно выговорил наконец мужской голос.

– Цветан? – так же неуверенно уточнила Лиза.

Хорошим слухом она не отличалась и могла запросто перепутать голоса. Бывали забавные случаи, когда она вела беседу с племянницей, полагая, что говорит с золовкой. Родственницы обижались, а Лизе казалось, что они могли бы выучиться телефонному этикету и представляться, не рассчитывая на определители номера.

– Да, я… простите, Лиза, я не вам звоню, это ошибка. Я, наверно, нажимал не ту кнопку, – начал обстоятельно извиняться Цветан.

«И так понятно, что нажимал не ту кнопку!» – почему-то разозлилась Лиза.

Надежда на отвлекающий разговор испарялась, сейчас он еще раз извинится и будет звонить тому, кто ему нужен, своей балерине, например. А она не нужна – и снова будет ходить как потерянная, смотреть в темные окна и вздрагивать от любых звуков. От вальса с чертовщиной в исполнении ветра.

– Еще раз простите…

– Ничего страшного, пожалуйста, – на всякий случай улыбнувшись, как будто ее злость на том конце провода могла быть замечена, если она не улыбнется, ответила Лиза.

– Я звонил Ринату, – ага, значит, не балерине, а мне-то что?! – Но вообще-то, так даже лучше…

– Что лучше?

– Может быть, вы могли бы приехать завтра в театр? Мы с Ринатом можем не все понять или не так перевести, а тут…

– А что случилось? – заинтересовалась Лиза. Злость прошла так же быстро, как появилась.

– Вы, наверно, заняты, но тут есть проблемы…

– Что-нибудь с постановкой? – Лиза думала, что ситуация с «Лебединым» уже перестала быть «ситуацией» и все нормализовалось: приехал знаменитый постановщик, шли репетиции, шились костюмы. Нелли держала ее в курсе и частенько по вечерам выплескивала по телефону свои переживания, которых у нее всегда было много по малейшему поводу. – Мне Нелли ничего такого не говорила.

– Нет, не совсем. Завтра полиция придет, они сегодня уже были, с турками общались, а с нашими без переводчика трудно, они завтра с переводчиком придут, но, может быть, вы тоже могли бы?

– Могла бы, а что случилось-то? – господи, из этого тоже ничего не вытянешь толком, как из ее мальчишек! Тоже, что ли, сы-ы-р?!

– Случилось несчастье, погибла Пелин… это наша балерина, может быть, вы знаете?

– Конечно, знаю! – как же не знать? Красавица Пелин, звезда труппы, Жизель и Аврора, а теперь еще и Одиллия и Одетта… что же будет с постановкой? – А что с ней?

– Нам ничего толком не рассказали, но идет… следствие, – чуть помедлив, подобрал слово Цветан. – Говорят, ее убили, но кто и как… – он замолк, но Лиза сразу же представила себе, как он сделал характерный жест рукой, означающий неизвестность или неопределенность.

– Мам, у тебя мобильник мяукает! – закричали из кухни, и послышались звуки не то борьбы, не то драки.

– Ну и несите его сюда! Извините, Цветан, это я не вам, тут мобильный звонит… я завтра приеду, если нужно.

– Спасибо, в десять или в десять с половиной, если вы не заняты.

– Нет-нет, не занята… прекратите сейчас же! Дай его сюда, Тим… извините, Цветан, всего доброго!

– До завтра, Лиза, спокойной ночи.

– Спасибо, – серьезно ответила она, как будто Цветан мог знать о ее проблемах и действительно пожелать ей спокойной ночи – в прямом смысле слова. А было бы неплохо – провести хоть одну спокойную ночь!

– Что ты не подходишь-то?! – возмущенно закричала Нелли, едва Лиза нажала на кнопку. – Домашний у тебя занят целый час!

– Ничего не час, это Цветан звонил, я две минуты разговаривала… подожди, я тебе перезвоню. Что у вас там случилось? – спросила она, набрав домашний телефон Нелли. – Цветан что-то сказал про Пелин, но я так ничего и не поняла.

– Да никто ни черта не понял! Игорю послезавтра улетать, а тут следствие это! Вдруг они его не выпустят, как ты думаешь?

– Почему не выпустят? Я, конечно, порядков не знаю, но вряд ли… да что с Пелин-то?

– Убили ее, представляешь? – Нелли издала характерный вздох, и Лиза поняла, что она говорит, не выпуская изо рта сигареты. – Сегодня из полиции приходили, нас тоже пытались допрашивать, только толку-то! Ты завтра с утра можешь?

Хорошо, что я уже в теме, подумала Лиза, иначе ничего бы не поняла. Нелли не давала себе труда договаривать фразы. Или говорила так, словно ее собеседники были заведомо в курсе проблемы, знакомы со всеми, кого она упоминала в своих рассказах, знали всю ее жизнь и не нуждались в дополнительных пояснениях.

– Да, я приеду, мне Цветан сказал уже…

– Как это он тебе дозвонился?! У тебя же вечно занято!

– Почему вечно, Нель? Это я с ним и разговаривала, а до этого было не занято, а он, между прочим, вообще не мне звонил, – зачем-то объяснила Лиза. Просто чтобы разговор продолжался, наверно?

– Как это не тебе?! А кому?

– Ринату, кажется, но попал ко мне, ну и рассказал про Пелин…

– Нет, ты представь, какой ужас! Тут и так с этим «Лебединым» проблем выше крыши, а теперь еще это!

– А кто же танцевать теперь будет?

– А черт его знает! Вчера все перегрызлись уже, как только от полиции избавились. Это видеть надо было: то ходили на цыпочках с постными лицами, ах, как жаль, ах какая потеря, а как сыщики эти ушли, что началось! А чайки наши знаешь что выкинули? Им, видно, кто-то с утра уже про Пелин рассказал, так они взяли и перекрасились обе – теперь одна блондинка, другая брюнетка! Ты понимаешь, куда метят, да?

«Чайки». Так, с легкой руки болтуна Романа, неожиданно оказавшегося в тени знаменитого Гинтараса и компенсирующего свое поражение всеми способами, в основном веселой и пустой болтовней, стали называть двух сестер-балерин по фамилии Генчай.

Ипек Генчай и Ясемин Генчай – они были похожи, как близнецы, хотя на самом деле одна из сестер была на год старше.

«Господи, что за имена у них у всех, не выговоришь! – громогласно жаловался Роман, пользуясь тем, что обладательницы имен, стоящие рядом, его не понимают. – Что за «чай» какой-то?! Почему «ген», интересно? «Генеральский чай», да? Похоже на «генштаб»! Да и имена – не дай бог!»

«Вы неправильно делите, – поправила тогда присутствовавшая при этой сцене Лиза. – Не «ген» и «чай», а «генч» и «ай». Означает «молодая луна» или «молодой месяц», как вам больше нравится. И имена вполне нормальные для турецкого языка – «Шелк» и «Жасмин», очень распространенные».

«А моя фамилия по-турецки как бы была?» – с неподдельным интересом вмешался приехавший накануне Гинтарас.

Он знакомился с труппой, с ужасом и изумлением осматривал маленькую и едва пригодную для постановки сцену, приступал к работе, и Лизу тогда позвали на всякий случай – мало ли кто кого не поймет. Гинтарасу, впрочем, она оказалась почти не нужна: он сносно говорил по-английски, обаятельно и доброжелательно улыбался, привычно восполнял недостающие слова выразительными жестами, был спокоен и прост, несмотря на звездный статус, и все его понимали и без Лизиной помощи. Разве что сам он не понимал говорящих по-турецки, но все турецкие фразы кто-нибудь охотно переводил на английский, без сложных слов все легко и весело обходились, – вообще, как сразу почувствовала Лиза, знаменитый танцовщик принадлежал к тем, с кем легко и приятно общаться и кто умеет ладить с людьми. Неважно, на каком языке.

«А что с вашей фамилией?» – не поняла Лиза, и ей стало неловко оттого, что она вдруг забыла эту знаменитую литовскую фамилию.

«Даугела» означает «лесной», – помог ей Гинтарас.

«Тогда по-турецки было бы «Орман», – сказала Лиза, тотчас же вспомнив совершенно, на ее взгляд, неудобоваримое сокращение от звучного литовского имени, которое уже ввела в обиход Нелли. Она превратила «Гинтараса» в «Гену», и почему его обладатель мирился с этим ужасным крокодильим прозвищем, было непонятно. Наверно, по доброте душевной, которой у него, кажется, было немало.

«А «Гинтарас», кстати, означает «янтарь», так что я «лесной Янтарь», представляете? – засмеялся, став еще привлекательнее, знаменитый литовец. – У нас, в литовском, очень много таких имен – со смыслом. Типа как «Вера», «Надежда», «Любовь».

«Значит, ты у нас драгоценный камень? Или янтарь все-таки полудрагоценный? – попытался сострить Роман. – Так сказать, Каменный гость!»

«Который хуже татарина?» – подмигнув, спросил Гинтарас.

«Я бы попросил насчет татар! Иго давно закончилось, а вы все туда же! – влез и Ринат. – У нас тоже говорящих имен полно!»

«В турецком почти все такие, – сказала Лиза. – В принципе, можно выбрать любое слово и так назвать ребенка. «Дениз», например, «море», причем так и девочек называют, и мальчиков…»

«А Ротбарт наш и вовсе Тайфун! – вспомнил Роман. – Нет, ну как можно человека назвать Тайфун, а? Что за язык такой! И чайки эти – шелк и что еще? Жасмин? Это еще куда ни шло, но «шелк»?! Черт-те что, по-моему!»

Значит, девушки-чайки быстро сориентировались.

Конечно, ни одной из них партия Одиллии-Одетты не светила: молодые еще, в труппе недавно, техника не та, какие там тридцать два фуэте, – однако в отсутствие примы Пелин, в таких форс-мажорных обстоятельствах, да поделив роль пополам… почему нет? Не отменять же премьеру, когда до нее три недели, когда государственные деньги уже вложены, да и спонсорские истрачены, и костюмы сшиты, и декорации сделаны! Вечное, соблазнительно безнравственное “Show must go on!” любого искусства со времен античных амфитеатров – хоть трава не расти!

– Короче, ты давай завтра, приезжай!

– Хорошо, приеду, я же сказала. В десять с половиной, – улыбнулась она, вспомнив, как это сказал Цветан.

– В пол-одиннадцатого, что ль?! Слушай, ты тут по-русски говорить разучилась уже!

– Нет, это не я, это Цветан так сказал…

– У него, кстати, с ней, одно время вроде было что-то, только она потом замуж вышла, и все.

– У кого? – не поняла Лиза.

– Да у Цветика же! С Пелин! Только давно вроде. Может, это он ее и убил, ха-ха?! Типа из ревности, а?

– Нель, ты хоть полиции такого не говори… и вообще никому! Сама подумай, у вас же там одни сплетни, кто-нибудь подхватит, а у человека неприятности будут.

– Да ладно, шучу я, что ты так заволновалась? Все, до завтра, пока!

Телефонные разговоры Нелли заканчивала так же стремительно, как начинала: просто отключалась в тот момент, который лично ей казался подходящим, и все.

А Лиза так и осталась с трубкой в руке и ощущением какой-то недоговоренности.

Ничего себе, события – разве так бывает? Нет, где-то и с кем-то – понятно, а чтобы так близко к тебе?

Как землетрясение.

Так же страшно и неожиданно.

Измир казался Лизе очень спокойным и некриминальным городом, газеты иногда пытались раздуть хоть какие-то преступления, как правило, совершенные на бытовой почве, изредка соседи судачили о квартирных кражах и угнанных машинах – что ж, мегаполис все-таки, никуда не денешься! – но в целом, по сравнению с Москвой или Петербургом, жизнь здесь была более безопасной, тихой и размеренной. Соседи, даже в высоких многоквартирных домах, знали друг друга, дети спокойно гуляли во дворах и бегали в магазин за хлебом, забытую в кафе сумочку могли сохранить и вернуть, подъезды освещались, домофоны работали, подростки почему-то не писали всякие гадости в лифтах и не поджигали пластмассовые кнопки с номерами этажей. Нет, на этом идиллическом фоне, конечно, иногда что-то случалось – на радость прессе и читающим ее, скучающим пенсионерам.

Вот и случилось.

Лиза едва знала Пелин, вернее, балерина едва знала Лизу и лишь слегка кивала ей при встрече, как знакомому, примелькавшемуся лицу. Саму приму, разумеется, знали все. Красивая, молодая, талантливая – как же так?.. Ей ведь лет двадцать пять было, не больше, как жалко! Значит, у Цветана был с ней роман – как это я угадала?

– Мам, у меня труд завтра или нет? – завопил из своей комнаты Денис.

– Не кричи, пожалуйста, оттуда, тебя слышат все соседи, – в сотый раз привычно сказала Лиза. – Почему ты меня спрашиваешь, интересно? У тебя расписание перед глазами висит!

– Ничего не висит, я на кровати лежу и не вижу! Если завтра, то мне нужен картон.

– Денис, ну сколько можно?! Почему ты мне всегда это говоришь в последний момент? Где я сейчас возьму картон?!

– Мам, у меня есть, я ему дам, ты только не плачь, – высунулся из своей комнаты со спрятанным там «сыром» Тимур.

Ну вот, дожили: «только не плачь».

Лиза всегда считала себя довольно уравновешенной – или зря она так считала? Да нет же, она и была такой – спокойной, терпеливой, владеющей собой, это после этого землетрясения что-то в ней надломилось. Вон уже дети говорят – не плачь, значит, и правда, пора брать себя в руки.

Тук-тук-тук. Раз-два-три. Вальс со слезой.

«Я должна научиться жить одна, – вдруг окончательно, бесповоротно решила Лиза. – Я никогда не пробовала и не умею. Я три года одна, практически одна, но разве я чему-нибудь научилась? Нет, я решаю только сиюминутные вопросы, не решить которые нельзя, я занимаюсь детьми, а дети – это все равно что я, я делаю вид, что живу, а на самом деле я жду. Жду, что он приедет и мы опять будем жить вместе… потому что вообще-то я совсем не умею жить одна. Для меня это… как в одиночку танцевать вальс, вот именно – вальс! Я понапихала в свою жизнь всего, чтобы занять время и не задумываться. А пора бы задуматься. Три, нет, уже три с половиной года – не маленький срок, а я прожила его, как в тумане, ожидая, что все изменится. Но больше я ничего – и никого! – ждать не буду! Я научусь жить одна, научусь!..»

Раз-два-три.

В прошлом году от такого же урагана упало дерево во дворе, большая высокая лиственница, но из-за шума и воя ветра никто даже не услышал этого, и на утро все с удивлением разглядывали огромные, вывороченные из земли корни. Может, и сейчас там, за стенами что-то происходит, что-то страшное и плохое?

Раз-два-три. Вальс начинается, дайте, сударыня, руку… очень кстати, когда, как говорится, некому руку подать.

Раз-два-три… что ж, когда-нибудь оно все-таки наступит – спасительное, безмятежное утро!

5. Чардаш

В коридоре царила музыка.

Она вырывалась из тесного ей репетиционного зала, пролетала крошечный кафетерий, заворачивала за угол и захватывала коридор.

Первые, осторожные, вкрадчивые аккорды выглядывали потихоньку, словно осматриваясь, можно ли, следующие были смелее и звучнее, и темп нарастал, еще подчиняя страсть ритму, но вот ее уже не сдерживало ничто, и она вихрем, с перезвоном гусарских шпор, с блеском эполет, с перестуком каблучков неслась по коридору, распахивала дверь на лестницу, кружила там по тесной лестничной клетке, и, недовольная, возвращалась обратно, и взлетала к высокому потолку, и упрекала встречных: как вы можете не танцевать?!

Когда она вдруг оборвалась, Лиза вздрогнула от резко обрушившейся тишины, как обычно вздрагивают от шума.

– Не так! Вот здесь: и – раз! – донеслось из зала, и музыка снова зазвучала, но уже без страсти, с какой-то разъясняющей медлительностью, такт за тактом, откуда-то из середины. – Вот! Да, так! Еще раз! Руку, руку… да скажите же ему! И – раз! Да! Сначала!

И первый, обманчиво робкий аккорд снова выглянул из-за двери, и потянулись за ним те, что посмелее, и вот опять чардаш, так и зовущий отбросить условности и пуститься в пляс, грянул и полетел над коридором, и Лиза, вдохнув эту музыку, на секунду испытала какое-то давно забытое, беззаботное ощущение юности и почти счастья.

А ведь нет ничего страшного в том, чтобы быть одной, – не успела подумать, а скорее почувствовала она, – можно и так быть счастливой, хоть от музыки.

– Прекрасная музыка, – негромко сказал кто-то у нее за спиной.

– Да, – машинально кивнула она незнакомому мужчине и по привычке все объяснять и переводить добавила: – Венгерский танец, кажется.

Не говорить же по-турецки «чардаш», все равно не поймут.

– А вы балерина? – доброжелательно улыбнулся незнакомец.

– Я? Нет, что вы! – наверно, замаскированный комплимент, разве ее можно принять за балерину? Хотя… для непосвященных – не толстая, даже наоборот, волосы собраны в пучок, держится прямо – может быть, и достаточно. Да и потом кого здесь еще можно встретить, около репетиционного зала, кроме балерин?

– Но вы иностранка, да? – пожалуй, он становится навязчивым.

Лизе хотелось слушать не его, а музыку: может, то, на мгновенье пришедшее к ней чувство вернется. Лиза сдержанно кивнула, обозначая дистанцию, и отошла к неплотно прикрытой двери зала. Кто ее открыл – сквозняк или чардаш?..

– Из России? – незнакомец явно не собирался прекращать разговор. Вот ведь правда: никогда не разговаривайте с неизвестными! Надо тебе было ввязываться в беседу, теперь не отстанет. Лизе так надоело отвечать на одни и те же вопросы, которые постоянно задавали ей в последние несколько лет!

– Да, из Москвы, – пресекая следующий вопрос, сказала она и отвернулась, словно заглядывая в зал. Надо же как-то дать ему понять, что разговор окончен.

– Когда они заканчивают? – неожиданно сменил тему ее собеседник, словно поняв наконец-то, что его расспросы ей неприятны. Чардаш набирал силу, и, чтобы не перекрикивать начавшееся крещендо, Лиза пожала плечами.

В зале танцевали – не потому, что их тоже захватил этот вихрь, просто потому, что это было их работой! – и Лиза чуть-чуть позавидовала: бросить бы сейчас зонт, сумку, плащ, а с ними и всякие-разные мысли и танцевать. Пожалуй, если бы не этот тип за спиной, она даже осмелилась бы это сделать. Может, и на душе бы прояснилось?

– Там-пам! – хлопок в ладоши, еще и еще. – И раз! И два! Да!

Видимо, все получилось: так победительно прогремел последний аккорд и так возбужденно заговорили, после нескольких секунд тишины, разные голоса. Лиза побольше приоткрыла дверь – интересно, когда она им понадобится? Вроде никаких признаков полиции, ничего необычного, репетиция: Нелли в центре, недовольный Роман в углу у станка, Цветан у инструмента, девочки и мальчики в трико, множась в зазеркалье просторного зала, – кто тяжело дышит, оттанцевав, кто сидит или разминается, ожидая своей очереди.

– Перерыв! – сказал откуда-то невидимый Лизе Гинтарас, и по наступившему оживлению стало ясно, что его, как обычно, все поняли.

– Вы хорошо говорите по-турецки, – ну вот, еще одна надоевшая дежурная фраза. Откуда ему знать, как я говорю, он и слышал-то от меня два слова! Чтобы избавиться от уже неприятного ей человека, Лиза шагнула в зал. Самое время – перерыв, а этого туда не пустят: здешний театр ревниво оберегал свое закулисье и кому попало доступ в него был закрыт.

– Может быть, вы могли бы мне помочь? – значит, он вошел за ней, и голос звучал вкрадчиво и осторожно, как начало чардаша.

– В чем и как именно? – не реагировать было невозможно, но Лиза видела, что ее и незнакомца уже заметили, следовательно, ему сейчас укажут на дверь, и никакая Лизина помощь ему не понадобится. Интересно, что ему нужно?

Нелли, показывавшая какие-то замысловатые па, остановилась и махнула рукой.

– О, привет! Вы уже здесь? – непонятно спросила она, глядя куда-то мимо Лизы. Вернее, не мимо, а словно объединив ее со следовавшим за ней типом. – Вот и хорошо, перерыв как раз.

Между тем навязчивый тип принялся здороваться с артистами и вообще вел себя так, как будто имел право здесь находиться.

– Нель, это кто? – быстро спросила Лиза по-русски.

– Как это «кто?», если ты с ним и пришла?! – возмутилась Нелли.

– Нель, говори по-человечески, я тебя умоляю! Что значит – пришла? Я его только что увидела около зала!

– Лиза, господин Кемаль из полиции, – как всегда, спокойно и неторопливо произнес незаметно подошедший Цветан. – Он был здесь вчера со своими коллегами, я вам говорил.

Лиза с удивлением обернулась и тотчас встретилась взглядом с улыбнувшимися ей глазами незнакомца, который, судя по всему, понял, что речь идет о нем и даже что именно ей сообщили. Вот видите, словно подмигнули ей эти глаза, а вы не хотели со мной разговаривать. А придется, правильно?

– Мы не смогли сегодня найти переводчика, – развел руками полицейский. – Я даже хотел привести жену, она знает английский и французский, но ваши же не все на них говорят. Меня зовут Кемаль.

– Очень приятно, – машинально ответила Лиза.

– Я о вас слышал и так и понял, что это вы и есть, – а улыбка у него приятная, и хорошо, что он не в этой их дурацкой форме с оружием.

– Что вы слышали?

– Что здесь есть такая госпожа Лиза, которая всем все переводит. Так что я на вас рассчитывал. По идее, мне, конечно, обязаны найти переводчика, но вы же понимаете…

«Если сейчас он скажет «Здесь же Турция!», то я ему помогать не стану!» – почему-то загадала Лиза, которой до смерти надоело выслушивать со всех сторон это глупое оправдание всему плохому. Кто только додумался ввести в обиход эту фразу?! Чуть что-то где-то не так – сразу «Здесь же Турция!», как будто это объясняет и плохую погоду, и некачественно сделанную работу, и вечные здешние опоздания, и вообще, все что угодно.

– Как теперь модно говорить, «здесь же Турция!», – полицейский произнес это так, что Лиза засмеялась и отменила свое гадание. – Но вы не беспокойтесь, я немного знаю английский, с кем можно – на нем поговорю и надолго вас не задержу. Вы сами-то знали госпожу Пелин?

– И да, и нет. То есть мы не были знакомы, но друг друга видели, конечно. Особенно я ее, разумеется.

– А ее мужа?

– Нет, я вообще не знала, что она замужем, вернее, теперь уже знаю, но… – Лиза неловко запуталась в словах и покраснела. Не хватало еще выболтать полицейскому, все, что они вчера обсуждали с Нелли! По невольной ассоциации она краем глаза глянула на стоящего рядом пианиста. Слава богу, Нелли сама не сможет ничего сболтнуть, так что все под контролем. Нет, это надо же такое выдумать! Хотя… она посмотрела на сильную руку музыканта с длинными пальцами и необычной формы перстнем на одном из них и нервно спросила:

– А как ее убили, вы не скажете?

– Если позволите, не скажу, – любезно, но твердо ответил Кемаль. – Я не имею права сообщать вам детали. Это произошло в подъезде, когда она возвращалась после репетиции, и ее муж утверждает, что он ждал госпожу Пелин у театра, но они разминулись. Спросите, пожалуйста, у всех ваших соотечественников, не видел ли его кто-нибудь в тот день. Вчера мы опросили турецких артистов, но никто не смог этого подтвердить. На случай если они не знают его в лицо, я принес фотографию.

– Вы подозреваете мужа? – не удержалась Лиза.

– Госпожа Лиза, я не могу отвечать на ваши вопросы. Поймите меня, пожалуйста, мы пока подозреваем всех и никого конкретно. Просто надо выяснить, кто где был в тот день… из заинтересованных лиц.

– Да-да, – поспешно кивнула она, – я все понимаю, извините. Сейчас я всех спрошу. Нелли, может, нам выйти куда-нибудь? А то здесь… – она повела рукой.

«Здесь» теперь царило любопытство.

Так же явственно, как раньше музыка.

У любопытства был запах, и взволнованное лицо, и множество огромных, расширенных от предвкушаемого удовольствия глаз – и не меньше пытающихся приблизиться на доступное расстояние ушей, и тихих, шаркающих или постукивающих пуантами ног, услужливо помогающих глазам и ушам. Любопытство вибрировало, летало вокруг, как еще недавно летал чардаш, и издавало разноязыкий шелест комментариев и попыток перевода, – отсюда, безусловно, надо было уходить, чтобы хоть что-то выяснить, не плодя сплетни.

– Давайте пойдем в кабинет Нелли, – сказала она Кемалю. – Вы хотите говорить с каждым по отдельности, или можно позвать всех?

– Да зовите всех, – безразлично, как показалось Лизе, махнул рукой полицейский, – а то мы до вечера не закончим.

В небольшом кабинете, который Нелли в качестве главного педагога делила с главным балетмейстером, все долго, шумно и озабоченно устраивались. Приносили дополнительные стулья, переходили и пересаживались с места на место, обменивались сигаретами и короткими репликами, как будто специально тянули время, чтобы не перейти сразу к делу, потому что оно и пугало, и притягивало одновременно, как обещанная на ночь страшная сказка.

Кемаль кожей чувствовал их возбуждение.

Он не понимал, что они говорили, но был уверен, что это не главное.

То, что они говорят сейчас вслух, ничего не значит. Разве что кто-нибудь сообщит заведомую ложь, но в этом случае говорящий непременно позаботится, чтобы переводчица довела ее до его сведения. Они артисты, всю жизнь играют и учатся владеть собой, от них не приходится ждать случайных оговорок, которые нечто тайное сделают явным. Нет, они сообщат ему только то и ровно столько, сколько сами посчитают нужным, а вот собрать их вместе и посмотреть… просто посмотреть, ничего не понимая и поэтому не отвлекаясь на слова, – это может быть интересным.

Вот сама переводчица, к примеру, посторонний человек в этой истории – почему она так нервничает? Лицо напряженное, волосы уже раз пять поправила, хотя они у нее в полном порядке, кольцо на руке крутит. Ладно, это, скорее всего, не имеет отношения к делу, просто ей хочется побыстрее все закончить и уйти.

Кемаль оглядел пришедших, быстро вспоминая, кто есть кто.

Высокий черноглазый Ринат из Казахстана, пианист Цветан из Болгарии – с этими вчера почти удалось поговорить. Оба более или менее могли объясниться по-турецки – при условии, что понимали вопрос. А Кемаль, задавая эти самые вопросы, с ужасом понял, что он совершенно не в состоянии сформулировать свои мысли так, чтобы они были понятны иностранцу.

Маленькая, неправдоподобно тоненькая, шумная Нелли. Эта говорит так, что ничего не разберешь, но при этом говорит много, громко, уверенно и быстро. С ее личного варианта турецкого языка нужен особый переводчик, хотя сама она, похоже, убеждена, что с языком у нее все в порядке. И со всем остальным тоже.

Ее немолодой, весь из себя важный, совсем не говорящий по-турецки муж. С ним можно было объясниться по-английски, что Кемаль вчера и сделал. Бывал здесь этот господин наездами, ни с кем из труппы близко знаком не был, знал по именам да по рассказам жены только солистов, так что пользы от него никакой. Тем не менее, он зачем-то явился, не иначе как защищать жену, которая по виду и возрасту ему в дочери годится.

Приглашенный из России знаменитый постановщик с невозможным именем и натренированным в гастрольной жизни английским. Не будь он танцовщиком, Кемаль с удовольствием принял бы его в свой отдел: такое умение ладить с людьми встречается редко и должно использоваться по назначению. Уж на что сам Кемаль умел улыбаться, но этот… едва он входил, все вокруг так и расцветали улыбками. Причем не только женщины, что уж совсем запредельно!

Его ассистент, хлипкий и насмешливый молодой человек, засыхающий от вполне понятной зависти в тени своего красавца-начальника. Гремучая смесь плохого характера, плохого английского и не всегда к месту употребляемых турецких слов.

Кутающаяся в пушистую шаль полная пожилая пианистка – мадам Нина, как мысленно обозначил ее Кемаль. Сладкая, но не слишком приятная особа – как приторная сахарная вата после обеда. В Измире давно и по-турецки говорит сносно, и вчера использовала свое умение, чтобы намекнуть Кемалю на разногласия между постановщиком и его помощником, на извращенные наклонности половины труппы, а также на абсолютную неспособность Нелли руководить коллективом, хотя ни то, ни другое, ни третье не имело ни малейшего отношения к заданным ей вопросам. Она поздоровалась с Кемалем по-турецки и выразительно поджала губы, давая понять, что лично ей никакой переводчик не требуется, а что надо, она и сама бы перевела.

Где-то на горизонте, кажется, существовал ее муж, но он работал в консерватории и, строго говоря, отношения к театру не имел. Хотя именно в тот вечер мог, например, прийти встречать жену, почему нет? Надо будет и о нем не забыть.

Что ж, можно начинать.

Кемаль еще раз незаметно посмотрел на переводчицу: в конце концов, многое будет зависеть от нее, и он надеялся, что у нее нет в этом деле никакого личного интереса. Впрочем, явно что-то исказить она не посмеет, вон мадам в шали и так недовольна, что кого-то позвали переводить со стороны.

– Ну, что, госпожа Лиза, начнем? Скажите, пожалуйста, что я прошу прощения за причиняемое беспокойство, но расследование убийства – дело серьезное, и поскольку все здесь присутствующие оказались невольно втянутыми в эту историю, нам, возможно, придется еще не раз встретиться. Сегодня я задам интересующие меня вопросы, но в ходе следствия могут возникнуть другие, мне придется их задавать, отвлекая вас всех от работы, и я заранее прошу отнестись к этому с пониманием.

Серые глаза переводчицы смотрели на него без всякого выражения. Уловив предстоящую паузу, она тотчас же заполнила ее быстро выговариваемыми словами со множеством непривычно шипящих согласных, а Кемаль позволил себе понаблюдать.

Напряжение, воцарившееся на лицах, едва он заговорил, сменилось облегчением: видимо, его реверансы возымели действие, а эта Лиза все переводит правильно.

– Вчера я уже спрашивал некоторых из вас, не видели ли вы позавчера в районе театра мужа потерпевшей. Вот его фотография, постарайтесь вспомнить, это может оказаться важным.

Лиза говорила, а Кемаль следил за путешествием фото.

Первой, как и следовало ожидать, его выхватила Нелли, и они с мужем вместе склонились над незнакомым им лицом, отрицательно покачивая головами и пожимая плечами. Насмотревшись, Нелли, привстала и протянула фотографию через весь кабинет приезжему постановщику, хотя рядом с ней сидел Ринат, а с другой стороны от ее мужа нетерпеливо ожидала своей очереди мадам Нина. Заметив недовольство дамы, красавец с непроизносимым именем любезным жестом переместил фото поближе к ней, одновременно почти выдернув его из-под носа у сунувшегося было к нему помощника. Тот попытался сделать вид, что ничего не предпринимал и с невразумительной усмешкой стал дожидаться своей очереди. Получив желанную картинку, приглашающе наклонился к Лизе и что-то тихо шепнул ей на ухо. Переводчица слегка отстранилась, видимо давая понять молодому человеку, что она не принимает участия в просмотре, однако на фотографию все-таки посмотрела и, почему-то не поднимая глаз, передала болгарскому пианисту. К нему склонился, придерживая рукой мешающую прядь длинных волос, Ринат, отрицательно покачал головой и вернул фотографию Нелли.

Все молчали.

– Лично я этого типа в жизни не видел, – заявил утомленный паузой Роман. – Хотя турки все на одно лицо, скажите, Лиза?

– Не скажу, – мрачно отозвалась Лиза. – Он говорит, что никогда не видел этого человека, – сменив тон на нейтральный, перевела она.

– Мы его, разумеется, видели, но не в тот день, – избавив Лизу от необходимости перевода, сказала Нина. – Вообще, его, по-моему, все знали, он часто в театре бывал, не знаю, чего все фотографию разглядывали.

– Что значит «знали»?! – взвилась Нелли. – Гена, например, его никогда не видел и не знал. И Игорь не знал, да, Игорь? А ты, Ром? Я сама его вроде встречала, но на улице не узнала бы. Только если с Пелин, тогда конечно!

– Нелли говорит… – Лиза переводила, а Кемалю казалось, что она думает о чем-то своем, не имеющем ни малейшего отношения к происходящему в комнате. И, скорее всего, к его расследованию, так что лучше следить не за нею, а за остальными.

Алиби Волкана не подтверждалось.

Кто в тот день ушел раньше, кто примерно в интересующее Кемаля время, но либо действительно не видел молодого человека, либо утверждает, что не видел. Хотя, строго говоря, это было вовсе не алиби: все равно, был он у театра или не был, он вернулся домой раньше жены и вполне мог ждать ее в подъезде или столкнуться там с ней. Мог даже встретить ее и отправиться домой вместе с ней: если никто не может подтвердить, что видел его одного, то никто не видел и их вместе. Но хотелось проверить, правду ли он говорит.

– Я так думаю, что он специально не на виду стоял, – многозначительно выговорила вдруг мадам Нина по-русски, выждав всеобщую паузу, и обвела всех торжествующим взглядом.

– Прятался, что ли? – удивился Роман. – А на фига?

– Вы, Ромочка, не в курсе, а тут у нас такие дела… да? Все же знают, можно и полиции сообщить, или вы против? – было не совсем понятно, кому она адресовала последний вопрос, однако Ринат тут же выдал себя.

– Почему против?! Говорите, что хотите! Только это все ерунда и к делу отношения не имеет! А когда ее убили, мы с Цветаном фильм смотрели, который Гена привез. Вам, Нина Петровна, лишь бы посплетничать!

– Ну уж, не знаю, что вы там смотрели, это пусть полиция выясняет, и так понятно, что вы друг друга выгораживать будете. А сплетничать, как ты выражаешься, мне незачем: вся труппа знает, какой у нее муж ревнивый и как он с тобой разбираться приходил!

– Да он не для этого приходил! Вы бы не говорили, чего не знаете! Вас же там не было, а обо мне бог знает что подумают! Лиза, ты хоть все это не переводи…

– Да я вообще не понимаю, о чем речь, как я могу что-то переводить! Объясните мне толком, вон на меня уже как смотрят! – Лиза быстро указала глазами на Кемаля, постаравшись не встречаться с ним взглядом. Вот ведь попала! По идее она, видимо, должна переводить все эти разговоры, но тогда она уподобится Нине Петровне с ее не слишком симпатичной склонностью к доносительству. – Что там было такое, Ринат, говори быстро?

– Да ничего! У нас класс был, все как обычно… потом этот придурок, в смысле муж Пелин, забыл, как его… короче, он пришел и из-за двери смотрел. И чего-то ему там показалось – то ли я ее обнимал, то ли трогал… он же не балетный человек, что он понимает. Да я ей движения какие-то показывал, господи! Нужна она мне!

– Что она тебе не нужна – всем как раз ясно! – ехидно вставила Нина Петровна. – Но он-то не знал, что ты у нас… не от мира сего.

– Ниночка Петровна, зачем вы так? – укоризненно начал Гинтарас.

– Жаба настоящая! – выпалила Нелли.

– Нин, я вас умоляю! Ген, она меня достала уже! – в голосе обычно сдержанного Рината зазвучал металл. – Хватит, а?! Думаете, я не знаю, какие вы тут сплетни обо мне распускаете? Как только не стыдно в вашем возрасте!

– Это вам должно быть стыдно, по-моему, а я правду говорю. И возраст тут ни при чем…

– Господа, – Кемаль встал, и все затихли, – предлагаю говорить по очереди, иначе госпожа Лиза не сможет ничего перевести, – он говорил по-английски, и почти все его поняли без перевода. Да и что тут было не понять – призвал их к порядку, как расшумевшихся школьников. – И я так понял, что вы не по теме?

– Да, они о своем, я даже не все поняла, – быстро соврала Лиза и покраснела.

– Все она поняла. Просто Ринат, – мадам перешла на турецкий и даже указала пальцем, чтобы было понятно, кого она имеет в виду, – не хочет признаваться, что однажды поссорился с мужем Пелин.

– Хорошо. Поссорился, было дело. Только не я с ним, а он со мной, это во-первых. И было это давно, во-вторых. Муж у нее псих ненормальный, так и скажи, Лиз! Набросился на меня, чтобы я, мол, ее не лапал! Это же балет, господи, понимать надо! Где она такого подцепила-то? Как будто больше не с кем! Все равно она бы с ним долго не выдержала, это же ясно. Он, кстати, не со мной одним отношения выяснял.

– То есть муж госпожи Пелин ревновал жену и устраивал скандалы? – на всякий случай уточнил Кемаль, выслушав выданную ему версию. Судя по предшествующему переводу накалу страстей, ему сообщили только то, что уже нельзя было скрыть.

– Ревновал и устраивал, – удовлетворенно подтвердила Нина. – И он за ней следил по-тихому, с кем она, куда… вот его никто и не видел.

Разумно, мысленно согласился Кемаль, и похоже на правду.

Значит, все опять ведет к этому Волкану, ничего не поделаешь. Если он следил за женой, а она вышла не одна, то он мог последовать за ними, а в итоге устроить сцену, которая закончилась трагически.

Что ж, еще несколько вопросов, и можно отпускать этих шумных сердитых русских и заняться соотечественниками.

– А госпожу Пелин любили в труппе? У нее были друзья?

– Да кто кого любит в нашей труппе?! – скривилась в очередной усмешке Нина. – Я вообще удивляюсь, как это до сих пор никого не убивали!

– Нина Петровна, – Лиза впервые расслышала ее отчество и была рада, что можно обращаться к ней так. Звать пожилую даму по имени ей всегда было немного неловко. – Вы хотите, чтобы я это перевела?

– Я, милочка, что хочу – сама переведу, уж как-нибудь…

– Но кто-то же должен ответить… Нель, скажи ему что-нибудь, а то мы здесь еще час просидим.

– А что я скажу?! Я, между прочим, с ней согласна – редкий случай, прошу записать! Кто и когда ведущую балерину любит, а? Будь она хоть ангелом, а Пелин, хоть и нехорошо так говорить, та еще была штучка!

– Ой, Нель, как я это переведу, по-твоему?! «Штучка» какая-то!

– Великий и могучий русский язык, да? Так это говорится? – тихо сказал сидящий рядом Цветан, и Лиза не увидела, но услышала его улыбку.

– Скорее – как Гудвин, великий и ужасный, – быстро откликнулась она и вернулась к своим обязанностям: – Они говорят, что Пелин… не слишком любили, потому что она ведущая балерина… что-то в этом роде.

– А к кому теперь перейдут ее роли? – традиционное «Pro cui bono?» не хуже «Cherchez la femme!» – с ревностью и любовью вроде все понятно: Волкан соответствует своему имени.

Они заговорили все разом, едва Лиза перевела его вопрос, – не с ним, а между собой, и словно сами с собой, и принялись что-то кричать, и размахивать руками, и хвататься за голову, и вскакивать с места, и снова что-то выкрикивать, и что-то доказывать друг другу, и показывать какие-то движения, и даже смеяться… словно вихрь того венгерского танца взметнулся над ними, захватив их всех страстью и темпом.

Кемаль невольно переглянулся с Лизой: женщина выглядела растерянной и почти испуганной, но тотчас же ответила на его улыбку.

– Это ужас какой-то! – негромко сказала ему она, и Кемаль почему-то услышал ее, как будто шум парил где-то выше, над ее словами. – Я не знаю, что я вам смогу перевести. Это… производственные, так сказать, проблемы. Вы самое больное место затронули, у них же премьера на носу.

– «Лебединое озеро»? – понимающе кивнул Кемаль.

– Ну да. Тут и так из-за него столько копий сломано, а теперь еще и это! Вы не обращайте внимания, что они… кричат, это нормально. Они просто все эмоциональные такие, я уже привыкла.

– А вы сами-то к балету какое отношение имеете?

– Да почти никакого! У меня сын хотел заняться бальными танцами, но выяснилось, что для них он еще мал, и его взяли на балетные курсы при театре. Поэтому я здесь часто бываю, вот и познакомилась со всеми.

– Ясно. А я думал, вы тоже балерина.

– Нет, я скорее несостоявшаяся актриса… у меня детский английский театр при дворце культуры.

– Как интересно! Так что это были за копья?

– Копья? – растерялась потерявшая нить разговора Лиза.

– Вы сказали, что из-за премьеры и так было сломано много копий, – напомнил ей Кемаль.

– Ах, это… да. Я вам потом расскажу, – замялась она. – А то в этом шуме… и вряд ли это имеет отношение…

– Разумеется, не имеет. Просто мне интересно – как обывателю. Не каждый день попадаешь за кулисы, правильно? И моя жена любит театр. Вы где живете?

– Далеко, в Нарлыдере, а что?

– О, как удачно, а я в Балджове! Я могу вас подвезти, и мы поговорим.

– Спасибо, но я на машине… я вам лучше свой телефон дам, если вам опять что-нибудь понадобится, – Лиза принялась безуспешно рыться в сумке в поисках бумажки и ручки. Только его ей не хватало! На сегодня у нее были свои собственные планы, сочиненные ночью, во время бессонницы, и делить их с кем бы то ни было она не хотела.

– Вот, пожалуйста, – перед ее глазами возникла рука с крупным перстнем, подающая ей крошечный блокнотик и карандаш.

– Вы так хорошо понимаете по-турецки? – удивилась Лиза. – Всегда же жаловались, что трудно?

– Кое-что понимаю… особенно жесты и слово «телефон»! – улыбнулся Цветан.

– Да не пишите ничего, – поморщился Кемаль. – Я в телефон запишу сейчас, и все дела. Говорите номер! А то бумажки какие-то… моя жена такая же!

– А я никак не привыкну, сначала записываю, а потом уже в телефон ввожу, мне так проще, – принялась оправдываться Лиза.

– А как вы думаете, когда они успокоятся? – спросил Кемаль пианиста.

– О, это никто не может знать! Они так могут долго… сто минут, – сказал на своем собственном русском языке Цветан.

– Сто минут! – засмеялась Лиза. – Вы иногда так интересно говорите! Он говорит, что это может продолжаться долго, – перевела она Кемалю.

– Это из-за ее ролей такой шум, я правильно понял?

– Ну, конечно! Некоторые говорят, что придется вообще премьеру отменять.

– А кто будет это решать?

– Я не знаю, – пожала плечами Лиза, – директор театра, наверно, или главный хореограф… если хотите, я спрошу. Нель, – встав с кресла, закричала она так, что все притихли и посмотрели на нее, – прекратите вы все это, лучше ответь: от кого зависит, к кому ее роли перейдут. Я это переведу – и все!

– О, это не ко мне! Пусть сами кого хотят назначают! Шевкета спрашивать надо, как он решит, так и будет.

– Что он сейчас может решить, когда он весь в слезах? – проявила осведомленность Нина. – Она все-таки его… любимица… была.

– Что ты волнуешься, Нель, сестрички справятся, я думаю, – успокаивающе сказал Ринат. – Целыми днями работают, стараются…

– Да что мне их старания?! Толку-то?! Эта… Ясемин – не Одиллия, а цыпленок какой-то!

– Да ладно, Нелли, не так все плохо… по местным меркам, – сказал Гинтарас. – Ну что поделать, если такой форс-мажор? Как будто у нас так не бывает! А девчонки, и правда, стараются, я их вчера похвалил, они так обрадовались.

– Еще бы им не радоваться, если от Нелли доброго слова не дождешься! – противно заулыбалась Нина Петровна. – Ты только и знаешь, что на них ругаться, а с ними так нельзя, они же как дети малые! Вот они все тебя и не любят.

– Кто это вам сказал, что они меня не любят?!

– Да какая разница, так, что ли не видно! Конечно, не любят. Вот когда мой супруг с ними работал…

– Ах, вот вы про что! Мое место вам покоя не дает, да? Да вашего супруга гнать надо давно из балета за профнепригодность! Меня, значит, не любят?! А его, вообще, выгнали отсюда, даже турки и те поняли, что его убирать надо к черту! И из консерватории тоже, чтоб детей не портил. Вы, что, думаете, я не знаю, что он на каждом углу рассказывает, что я плохой педагог?! Теперь радуется, небось, что у нас с «Лебединым» проблемы? Я так думаю, он… – глаза Нелли вдруг вспыхнули каким-то ведьминским огнем, она подскочила к Кемалю и, чтобы быть понятой, перешла на то подобие турецкого языка, на котором обычно говорила: – Ее муж… вот ее… и она… они так не хотели, чтобы здесь ставили «Лебединое озеро»… чтобы нет здесь «Лебединое озеро», понимаете? – она отмахнулась от пытавшейся вмешаться Лизы, – они могли что угодно… как это?.. все могли они сделать, чтобы спектакль нет… не было! Убить даже… или мужа ее… наговорить ему, понимаете?! И получится, что убил-то он, а виноват кто, а?!

– Нель, ты что, Нелли? – удивленно, предостерегающе, угрожающе, недоуменно, осуждающе заговорили те, кто ее понял, а кто не понял, встревожено оглядывали остальных, ожидая объяснений.

– А что?! – торжествующим звенящим аккордом выкрикнула Нелли. – Им все можно, да?! Любые интриги, сплетни самые грязные, гадости всякие! Жабы! Вот пусть теперь отмываются, а?

6. Испанский танец

Артисты курили.

Длинноногие принцы и длинношеие лебеди, гордые принцессы и их придворные, заморские гости и злые волшебники, гусары из чардаша, испанки с веерами и без – все они живописно развалились на стульях, креслах и банкетках, и дым окутывал их, словно специально задуманный сценический эффект. Несмотря на нарочитую расслабленность поз – откинутые спины, согнутые колени, задранные на столы ноги, лица у всех были напряженными и словно чего-то ожидающими.

Вернее, как подумал Кемаль, не ожидающими ничего хорошего.

Их было много, но Кемаль уже знал, что и это не вся труппа: сегодня репетирует одна часть, завтра другая, иногда эти части пересекаются, потому что многие артисты участвуют сразу в нескольких танцах, солисты сейчас, накануне премьеры, присутствуют почти всегда.

Оставив русскоговорящую часть труппы и направившись в так называемую курилку, Кемаль вздохнул с облегчением. Все-таки когда понимаешь, кто что кому (и как!) сказал, гораздо проще. У Кемаля была прекрасная от природы и тренированная память, он легко запоминал фразы, имена, цифры, но разве она могла ему помочь, когда разговор велся на чужом языке? Конечно, он наблюдал, подмечал чью-то нервозность, чье-то нежелание отвечать, чьи-то злые взгляды и интонации, но если бы он понимал эти длинные, шипяще-рычащие слова!

Кроме известного всем любителям кроссвордов короткого русского «да», он не знал ни слова на этом трудном, как уверяла Айше, языке и подозревал, что застрявшее почему-то в голове слово «жабы» употреблять не стоило. Особенно если хочешь понравиться собеседнику.

Других познаний в русском языке за время этой бурной беседы он не приобрел.

И ничего нового тоже не узнал.

Неужели кому-то может быть настолько важно, чтобы в театре не состоялась какая-то постановка, чтобы пойти из-за этого на жестокое убийство?

Неужели кому-то так хочется танцевать не какой-нибудь венгерский или испанский танец, а именно лебедя, чтобы?..

Это ведь не просто, совсем не просто, не так, как мы все иногда думаем о ком-то, кто мешает нам жить: убить мы его готовы! Каждый, кто честен сам с собой, не может не признать, что хотя бы раз позволил себе помечтать о смерти – соперника, начальника, конкурента, да что там, даже самых родных и близких. Но одно дело – мысли, пусть даже расцвеченные подробностями, а совсем другое – то, что придется делать собственными руками, в прямом, физическом смысле этого слова. Мысленно и то хочется убить на расстоянии: чтобы ничего не трогать, не испачкать рук, не видеть ничего грязного и неприятного, но чтобы решиться и перейти от мыслей к делу, нужно либо вовсе не представлять себе, на что ты идешь, либо быть не совсем человеком.

Либо придавать преувеличенное значение таким, в общем-то, неважным вещам, как, скажем, постановка «Лебединого озера» и собственная в этом озере роль.

Впрочем, за годы работы в полиции Кемаль твердо усвоил, что ничего неважного в жизни нет, что причина и повод любого преступления – вещи разные, и если поводом может оказаться глупая и неправдоподобная мелочь, то уж причины-то его всегда серьезны.

Любовь, ненависть, страх.

Зависть, ревность, жадность.

Злоба и месть.

Вера в справедливость или еще во что-нибудь.

В число этих страстей вполне может входить и вся эта закулисная возня вокруг распределения ролей и своего места в лебедином стане.

Просто страсти, одинаковые по накалу и силе, у всех питаются из разных источников.

Прежде чем войти в ожидающую его курилку, Кемаль прочитал висевший на стенде за стеклом список: действующие лица, исполнители и дублеры, расписание репетиций и классов. Его еще не поменяли, и имя Пелин Пембе значилось в нем в самой верней строке.

Неужели за то, чтобы занять эту строчку?.. Да, да, и за это тоже, ты далек от театра и их проблем, тебе не понять, прими это как данность и занимайся своим делом.

Кемаль не имел ни малейшего представления о сюжете «Лебединого озера», однако, следуя логике списка, можно было легко догадаться, что погоду в нем делали четыре персонажа: Одетта, Одиллия, Зигфрид и Ротбарт. Остальные были второстепенными.

Четыре?

Кемаль мгновенно уловил какую-то неправильность: исполнителей было трое.

Обе женские роли предназначались звезде и приме Пелин.

Обругав себя за то, что не выяснил в Интернете все про это злосчастное «Озеро» и теперь будет выглядеть непосвященным, Кемаль вошел в окутанное дымом помещение с необъяснимо высокими потолками.

Длинноногие принцы и длинношеие лебеди, гордые принцессы и их придворные, гусары из чардаша и испанки – с веерами и без – все они, как по команде, повернулись в его сторону. Они показались ему существами из иного мира, иной вселенной: то ли из-за их необычных, невозможных для нетренированного человека поз, то ли из-за странных трико, гетров, коротеньких юбчонок, то ли из-за всеобщей худобы, то ли из-за делавшего их похожими на призраки дыма.

Дым охотно играл свою мистифицирующую роль, клубился над столиками и уплывал под потолок. Напоминая о первоначальном предназначении этого здания, некогда отданного под репетиционные залы балетного театра.

Когда-то давно это высокое уродливое серое строение было табачным складом.

Тюки с табаком привозили на огромных фурах, заезжавших через широкие двери, почти ворота, прямо вовнутрь, там сгружали и хранили, а потом отправляли дальше, на фабрики, производящие сигареты. Сейчас высоченный первый этаж использовался как автостоянка, а почти весь второй (он же последний) был прибежищем и царством местного балета.

Кому пришло в голову, что это не приспособленное для подобных целей, плохо отапливаемое помещение годится для изысканного и изящного искусства, неизвестно, но этот кто-то, по-видимому, исходил из того, что по лестнице, ведущей наверх, к нынешним репетиционным залам, никто, кроме профессиональных танцоров или спортсменов, подниматься не сможет. К тому же, места тут достаточно, строение это городу не нужно, все равно пустует, а сносить или ремонтировать его никто не желает, – танцуйте себе и не говорите потом, что мэрия не заботится о культуре.

Всех, кто впервые попадал сюда, ожидая увидеть нечто соответствующее элитарному слову «балет», неприятно поражали три вещи.

Во-первых, само серо-бесцветное здание с огромными, такими же серыми, как стены, годами немытыми окнами; потом та самая, крутая до неприличия лестница с разными, словно издевающимися над пришедшими ступеньками; и, наконец, въевшийся во все стены, так и не выветрившийся за годы, отвратительный, кислый запах табака.

Наивные визитеры начинали озираться в надежде увидеть нечто более приятное глазу, затем принюхиваться и морщить лоб в попытках определить, что это за запах и каким ветром его принесло, а преодолев подъем по лестнице, тяжело дышали, забывали и про вид, и про запах, и только радовались, что наконец-то достигли цели. Здесь их встречали обшарпанные стены, те же немытые серые окна, длинный узкий, всегда плохо освещенный коридор – и потрясающей стройности юноши, неземной красоты девушки, захватывающая музыка, французские слова и ритмичный счет, развязавшиеся ленточки на пуантах, которые какая-нибудь из неземных девушек поправляла, держа ногу высоко над головой, запах кофе и сигаретный дым…

И визитер понимал, что, несмотря на все внешнее убожество бывшего табачного склада, теперь здесь жил своей не понятной чужакам жизнью загадочный и прекрасный балет.

Вчера Кемаль еще был таким визитером, сегодня здание уже не поражало серостью, подъем по лестнице дался легче, а запах табака был побежден его же порождением.

– Там должна быть Кармен, – сказала вечером Айше, выслушав его рассказ.

– Почему Кармен? Это вроде опера? Или нет?

– Вроде опера. Просто она же работала на табачной фабрике, помнишь? Ну вот, а у тебя табачный склад!

«Может, мне поэтому мерещатся какие-то испанки?» – подумал он, приноравливаясь к дымовой завесе. Но тотчас, как будто отвечая на его мысль, возле него сверкнула черными глазищами красавица брюнетка.

«Кажется, я вчера ее не видел, я бы запомнил. Хороша, ничего не скажешь! Интересно, кто такая? Не новая ли прима?»

– Еще раз здравствуйте! – обратился он к ожидающей продолжения аудитории. – Вчера нам удалось поговорить не со всей труппой, а вы, конечно, понимаете, что мы должны задать вам всем интересующие нас вопросы.

– Задавайте, – нараспев протянула особенным голосом какая-то кокетка, черные глаза улыбнулись ему с другой стороны, и Кемаль подумал, что это от дыма: голова закружилась, что ли? – Вот с нами, например, еще никто не разговаривал.

Ему захотелось встряхнуться, как лохматой собаке после дождя, – что за наваждение или это у них грим такой? Ничему не удивляйся: это же театр, хоть и табачный склад.

Красавицы были почти одинаковые: черноглазые, тонкие, невысокие, с похожими носами и одинаковыми – или так нарисованными? – губами. Только волосы, слишком черные у одной, напомнившей ему испанку, у другой были светлыми – пожалуй, слишком светлыми и яркими, чтобы быть натуральными.

Наверно, сестры или даже близнецы, одним гримом такого сходства не создать.

– Вас, видимо, вчера не было, а то я бы непременно поговорил, – с улыбкой отбив брошенный ему мяч кокетства, он внутренне поморщился: похоже, с ними можно разговаривать исключительно в таком тоне.

– Нет, мы пришли, но тогда, видимо, вас не было, а потом мы ушли в театр и к костюмерам, – эту простую фразу брюнетка выговорила так, словно вкладывала в нее некий таинственный, одним им понятный, почти неприличный смысл.

«Зря тратите время, деточка», – мысленно вздохнул Кемаль.

За годы работы он и не такого сладкого мурлыканья наслушался, и женщины, которые сразу, с места в карьер, начинали использовать свои чары, свою подлинную или мнимую неотразимость в корыстных целях, были ему неприятны. Им приходилось бесконечно подыгрывать, делая вид, что чары, разумеется, возымели действие – а как же иначе? – только вот служебное положение да кольцо на пальце обязывают. А если бы не это, то вы, красавица, были бы вне подозрений и избавлены от неприятных вопросов.

Играть нужно было с разной степенью убедительности, потому что среди сторонниц подобного прямолинейного корыстного кокетства встречались порой и неглупые дамы, решившие изобразить дурочек, но все эти игры Кемаль искренне ненавидел. Как мужчине ему было неприятно, что его принимают за сексуально озабоченного подростка, которому достаточно показать задравшуюся выше колен юбку, чтобы больше у него не возникало никаких вопросов и желаний, кроме этой юбкой продиктованных. К тому же ему не нравилось, что вели себя так те, которых принято считать и называть порядочными женщинами, то есть те, которые с пеной у рта осуждают женщин продажных и не могут говорить о них без возмущения. Конечно, эти заигрывающие и строящие ему глазки дамочки ничего напрямую не предлагали и возмутились бы, прими кто-нибудь их поведение за готовность на большее… но все же, все же… разве это, в сущности, не то же самое?

Он сам влюбился в женщину, которая не строила ему глазок, которой это было не нужно и не интересно; она разговаривала с мужчинами нормальным тоном, не выпевая фразы призывно округляющимися губами, она смотрела на них прямо и спокойно, видя в них не потенциальную добычу, а друзей, случайных собеседников или врагов, в зависимости от того, кем они на самом деле были, и Кемаль научился ценить подобных женщин и презирать всех остальных.

Презирающих мужчин и охотящихся на них, продажных внутренне, хоть и не всегда в реальности продающих себя. Или выставляющих напоказ свою добродетель, закутанную ярким и модным нынче тюрбаном, которым они то ли отгораживаются от мужчин, то ли тоже приманивают их – на свой лад.

По вполне понятной ассоциации он тотчас вспомнил серьезный, мгновенно отчуждающий взгляд переводчицы Лизы, бойкие и сияющие, но какие-то очень товарищеские глаза Нелли, вспомнил бывшую русскую соседку Айше Катю, с которой всегда было так весело и легко болтать ни о чем, не опасаясь, что эта легкость будет воспринята как-то не так.

«Здесь же Турция!» – черт бы побрал это выражение! – мысленно вздохнул он. – Все у нас не как у людей! К сожалению. С женщинами вон нормально не поговоришь…»

Ладно, здесь же театр, и вся наша жизнь театр, а в полиции – так и вообще почти Голливуд, и все мы в нем актеры.

– А позавчера вы были в театре? – кое-как нацепив одну из своих самых привлекательных улыбок, Кемаль приступил к делу.

– Я была, – чуть выдвинулась вперед брюнетка, – мы испанский репетировали, но я рано ушла.

– Рано – это во сколько? – похоже, испанские мотивы подтверждаются, хотя какие там, в озере, среди лебедей, могут быть испанки? Нет, сегодня же в Интернет читать либретто, а сейчас спрятать подальше свое невежество, может, и не заметят.

– Раньше, чем Пелин, вас же это интересует, правильно? – очередная красивая поза и улыбка должны были, по-видимому, доказать, что она еще и умница: все его вопросы наизусть знает и даже предугадывает.

– Вы точно знаете, что она оставалась в театре после вас? Вы с ней разговаривали?

– Стала бы она с ней разговаривать! – насмешливо сказали из угла.

– Кто именно с кем именно? – уточнил Кемаль, вглядываясь в длинноногого принца с собранными на затылке длинными волосами.

– Красавица Ясемин с красавицей Пелин – или наоборот, как вам больше нравится, – принц тоже сменил позу на более красивую: видимо, это у них профессиональная деформация такая. – Наши цветочки терпеть друг друга не могли, и об этом всем известно, так что нечего на меня так смотреть.

– Ясемин – это, я так понимаю, вы? – тоном заинтересованного кавалера обратился Кемаль к испанке, почти не удостоив внимания юношу. В конце концов, с мужчинами он потом найдет общий язык, главное сейчас – ничем не задеть и не обидеть женщин. – А это ваша сестра? Вы очень похожи.

– Особенно когда одна черная, другая белая! – ехидно высказался кто-то. – Уж так похожи – спутать можно!

– Они для того и покрасились, чтобы их кое-кто не спутал. В темноте-то!

– А зачем им в темноте? Они и днем не стесняются!

– Слушай, заткнись, а? – с ласковой улыбкой, но металлической интонацией выговорила, не повернув головы, карменистая Ясемин.

– Это о чем, если не секрет? – заговорщицки наклонился к ней Кемаль. – Местная школа злословия?

Ни намека на понимание не мелькнуло в черных глазах, придется опускать планку.

Привыкнув ежедневно общаться с женщиной, которая не только что-то где-то слышала о Шеридане, но могла и процитировать его, он иногда делал попытки разговаривать на том же языке с другими. Что ж, очередная попытка провалилась, я бы с ума сошел от скуки с такой красоткой, что и требовалось доказать.

Впрочем, к расследованию это отношения не имеет.

– Да ни о чем! Никому, разумеется, не нравится, что нам дали роль, и теперь все будут постоянно говорить всякие гадости!

– Какую роль? – он, конечно, догадывался, что ту самую, но слово «нам» озадачило его, и он решил проявить осторожность.

– Одетту-Одиллию! – гордо вскинула голову Ясемин. Странно, что вы спрашиваете, говорила ее изогнувшаяся бровь, это само собой разумеется.

– Я ничего не понимаю в ваших балетных делах, – обезоруживающе развел руками Кемаль, – вы уж меня простите, если я глупости спрашиваю. А что за гадости теперь все говорят, я не понял?

– А все говорят, – зло прищурив глаза, громко и четко произнесла красавица, – что ради роли мы спим с директором театра, с главным хореографом, с министром культуры, с мэром города и не знаю с кем еще!

– Министр культуры, между прочим, женщина!

– А им-то какая разница?!

– Прошу прощения, – решил прекратить это безобразие Кемаль, – но кто с кем и почему спит, следствие пока не интересует. Когда заинтересует, я задам эти вопросы в частном порядке. Пока меня интересует одно: видел ли кто-нибудь из труппы, как госпожа Пелин уходила из театра. Когда, с кем, в какую сторону. Говорила ли кому-нибудь, что собирается туда-то или туда-то. Брала ли такси или шла к автобусной остановке. Просила ли подвезти или одолжить зонт. Пока я и мои коллеги не могли получить даже такой простой информации, а это, согласитесь, наводит на определенные мысли. Никогда не поверю, что никто в театре ее не видел, следовательно, кто-то что-то скрывает. Не могла ведущая балерина выйти из театра так, что ее действительно не заметили. Если бы она уходила последней, об этом сообщила бы охрана, а они уверяют, что артисты выходили группами, и в какой из них была госпожа Пелин, они не помнят. Но она там была, иначе, повторяю, они бы запомнили, что она ушла одна и позже всех. Так вот, эта группа почему-то дружно помалкивает, и мне это не нравится.

Артисты притихли, но через секунду зашумели, как несправедливо обвиненные дети.

– Да не видела я!..

– Кто же знал, что за ней следить надо?! С нами она точно не выходила, правильно?

– Мы вместе уехали, кого хотите спросите!..

– А мы с Нур в «Карамюрсель» пошли…

– И я не видела! И не говорила она ничего, да?

– Что с мужем встречается, точно не говорила…

– Значит, не с ним встречалась!

– Ой, девочки, перестаньте, как вам не стыдно! Пелин погибла, бедная, а вы все свое!

– А с кем она могла встречаться? – вопрос надо было вставить так, чтобы он был услышан желающими на него ответить, но не оказался при этом в центре внимания.

– Понятно с кем! – тоже негромко, словно подчинившись партнеру в танце, отозвалась вторая «испанка» – блондинка.

Кемаля всегда удивляло это всеобщее желание женщин с темными и совсем черными волосами изменить свой облик. Кто-то когда-то сказал, что джентльмены предпочитают блондинок, и все остальные дамы сразу поверили в свою ущербность. Как правило, светлые волосы не шли им, не сочетались с цветом кожи, бровей и глаз, моментально отрастали у корней, выдавая свою ненатуральность, но брюнетки и шатенки упорно боролись с тем, что дала им природа, наивно или цинично полагая, что глупые джентльмены не разглядят подделки.

У этой блондинки корни еще не успели потемнеть, цвет был ровным и свежим, хотя чуть более ярким, чем мог бы быть натуральный, и каким-то немного театральным, сразу наводящим на мысли о гриме, париках и сцене.

Может, ей это надо для роли?

– Мне не понятно, – заговорщицки понизил голос Кемаль, – я же ничего не понимаю в ваших делах.

– А с кем, по-вашему, может… быть, скажем так, ведущая балерина? – язвительно и весьма охотно, но все же не повышая голоса, чтобы не выделяться, сказала девушка. – Особенно если ничего из себя не представляет, а главные партии танцевать хочет?

– Неужели с… а мне он показался порядочным человеком! – Кемаль сделал страшные глаза и, как мог, изобразил праведное изумление и негодование. Знать бы еще, о ком она! Кто у них тут ведает распределением ролей – директор, главный хореограф, кто-нибудь из педагогов, заезжий русский постановщик?

– А я и не говорила, что он не порядочный! – парировала блондинка. – Но окрутить каждого можно.

Они в это верят – в нашу мужскую неполноценность и готовность уступить любой желающей нас «окрутить» красотке. Наверно, мы даем им основания для подобного жизненного кредо.

– Разве он не женат? – он еще раз забросил невод в надежде, что где-нибудь в сетях запутается нужное имя.

Девушка посмотрела на него, как на умалишенного: со странной смесью удивления и сочувствия.

– Да какая разница?! Вы, что, правда, верите, что никто не изменяет женам?! И потом, вы видели жену-то?

– Это ты о ком? – прекрасный принц успел подобраться поближе и теперь стоял возле них, как-то особенно красиво выставив чуть согнутое колено.

«Умеют же! – с невольным уважением и чем-то похожим на восхищение подумал Кемаль. – Глаз не отвести! Вот попробовал бы я так встать!.. А внимание отвлекается – только так! Надо их вызывать по одному в кабинет, сажать за стол и тогда допрашивать в официальной обстановке и нормальной одежде, чтоб всей этой красоты не видеть. Или наручники на них надевать, что ли?!»

– Ни о ком! – отрезала блондинка. – Тебя женщины не интересуют, вот и не вмешивайся.

Понятно. В принципе, грубый намек мог быть и справедливым, объясняя и изящество поз, и длину волос, и явно ухоженную красоту. С другой стороны, здесь же иной мир – балет со своими законами и правилами, и нельзя, не зная их, делать поспешные выводы. Не говоря уже о том, что желание девушки опорочить этого принца в глазах зарекомендовавшего себя консерватором полицейского может оказаться важнее его сексуальной ориентации, какой бы она на самом деле ни была.

– Ну почему же? Некоторые женщины меня очень даже интересуют. Те, с которыми я танцую, во всяком случае. Хотелось бы, чтобы они что-то умели, милочка. А если не умеют, то учились бы… и помалкивали.

– Я не виновата, что они между собой разобраться не могут! – взвилась девушка, которой, в отличие от Кемаля, было, видимо, понятно, что он имел в виду. – Он говорит: руки туда, а потом приходит Нелли и говорит – наоборот! Я уже Шевкету сказала…

– Наябедничала уже? Ну-ну. А он тебе не сказал, что чем в парикмахерской сидеть, лучше бы поработать? Эта красавица, – обратился принц к Кемалю, – у нас теперь, видите ли, Одетта, а ее сестричка – Одиллия, а мне с ними мучиться. Вчера еще в кордебалете стояли…

– Я лично не стояла! – похоже, Ясемин была старшей и привыкла контролировать ситуацию. – Я танцевала испанский и па-де-труа из первого акта, – пояснила она явно для Кемаля.

Ему показалось, что они делают какие-то сложные шаги, словно перенося сюда со сцены свои невероятные танцы с непроизносимыми названиями, и хотят заставить танцевать и его. Ну нет, это не так просто. Танцевать вы, может, и умеете, сплетничать и подсиживать друг друга, похоже, тоже, но со мной вам не справиться, дорогие испанки и прочие принцы!

«Тореадор, смелее в бой!» – зазвучала вдруг в голове непрошенная мелодия – единственный знакомый ему испанский мотив, кроме не подходящей к случаю “Besa me mucho!”, и его охватил привычный охотничий азарт.

– Вы меня простите, – обаятельно улыбнулся он всем троим, – но я должен признаться, что все равно ничего не понял. Для меня Одиллия, и Одетта, и па-де-труа из первого акта… как китайская грамота. Мне бы узнать, когда госпожа Пелин ушла из театра, да и все.

И кто мог хотеть, чтобы она в него никогда не вернулась.

Но этого он не стал произносить вслух. Пока тореадору лучше спрятать красное полотнище, чтобы никто не бросился на него раньше времени. Не до эффектов, мы уж как-нибудь попроще. Может, зевнуть еще для убедительности?

– Ну, хорошо, – решительно произнес принц, – я вам скажу. Не хотел говорить, каюсь. Но все равно вы найдете кого-нибудь, кто нас видел, или кого-нибудь, кто что-нибудь наврет, и сделаете из этого бог знает какие выводы. В тот день Пелин ушла со мной. Да, да! – он повысил голос и красиво развел в стороны руки, тотчас же оказавшись в центре внимания. Публика примолкла и замерла.

– Да, мы вместе вышли из театра! Заявляю официально и при всех, чтобы потом не было никаких домыслов и сплетен. Почему нас охрана не видела, я могу объяснить: мы их тоже не видели. Что они никуда не отлучаются, что ли? И потом… мы быстро вышли. Пелин хотела от мужа спрятаться. И мы двумя зонтами прикрылись и сразу за угол повернули и в кафешку зашли.

– Так вы видели ее мужа?

– Нет, я лично не видел. Мне Пелин сказала, что он вокруг театра кругами ходит, а ей это надоело до смерти. Она его бросить собиралась, вы в курсе?

– Они же недавно поженились, – возразил Кемаль, – и муж ничего такого не говорил. Он весь в горе…

– Понятно, что в горе! Это же не он ее бросить собирался, а она его. Как ее угораздило, не понимаю! Она еще долго терпела, больше года!

– Простите, господин…

– Эрол, – снисходительно поклонился принц, который, судя по всему, полагал, что не знать его имени – дурной тон. Кемаль был с ним почти согласен: это имя значилось в самых верхних строках того самого списка, сразу после примы Пелин. Кажется, он и правда принц – и на сцене, и в их балетной иерархии, и может позволить себе это высокомерие и легкую снисходительность при общении с простолюдинами.

– Господин Эрол, вам придется дать официальные показания. То, что вы рассказали, может оказаться очень важным. Вы зашли в кафе, вы говорите?

– Забежали, если уж быть точным. Она все оглядывалась, посмотри, говорит, нет ли его, я пару раз глянул… да, она еще другое пальто надела, я вспомнил!

– Другое пальто?

– Ну да, муж ведь знал, в чем она утром из дома ушла, у нее куртка ярко-белая, заметная. Так она здесь еще пальто и плащ держала, мы все кое-что в шкафах оставляем. Когда мы выходили, она сначала машинально за куртку схватилась, потом говорит: нет, подожди, я пальто надену. Я ей, мол, там не так холодно, а она: при чем тут холод, когда эту куртку за километр видно, а этот придурок меня у театра высматривает. А пальто у нее серое такое, с капюшоном, она его накинула, мы еще зонтами прикрылись и побежали. И в кафе она капюшон не снимала, так и сидела.

– А вы там долго пробыли?

– Да нет, кофе выпили, сколько на это надо? Мне спешить некуда было, она, правда, на часы посматривала.

– То есть она куда-то собиралась, да? Пожалуйста, господин Эрол, не торопитесь, постарайтесь все-все вспомнить, до деталей. Если не возражаете, я бы вас попросил показать мне это кафе, и где вы сидели, и как туда бежали.

– Да ради бога, когда хотите! Только сейчас репетиция, но если вы подождете…

– А когда вы заканчиваете?

– О, этого никто не знает! Как пойдет. До премьеры всего ничего, а мы, считайте, без солистки остались! – судя по интонации, это был выпад в сторону какой-то из сестер или их обеих, и Кемаль решил разобраться-таки в проблеме.

– А кто теперь будет танцевать вместо госпожи Пелин? – как-то это говорится, не «роль», а, кажется, «партия», но Кемаль предпочел не рисковать.

– Да вот эти красавицы, – последнее слово принц Эрол выговорил так, что оно прозвучало как оскорбление.

– Если я правильно понял, госпожа Пелин танцевала одна, а теперь…

– А теперь на ее место хоть десять таких, как они, поставь!

– Да ты и на Пелин вечно орал! То одно не так, то другое. Скажешь, нет? Не обращайте внимания, он любую партнершу в могилу загонит!

Бывает так, что среди невнятного шума и гама общего разговора, который распадается на куски нескольких одновременно звучащих диалогов, вдруг звонкой желанной нотой пропоет тишина, – и в эту случайную секунду такими тщетными и ненужными кажутся все произнесенные раньше слова.

Последняя фраза выпала на такое мгновение – словно удар хлыста на арене, словно резкий и чистый звук кастаньет, ради которого умолкли гитары, словно последний удар подбитого подковкой каблучка, ставящего точку в диалоге танца.

Страстного испанского танца, в котором подтекст важнее самых эротических движений, а пышные воланы юбок лишь делают вид, что что-то скрывают.

Случайная фраза в случайной паузе? Или точно рассчитанный ход женщины, умеющей балансировать на самых кончиках пальцев и говорить, не раскрывая рта – каждым своим движением?

– Думай, что говоришь! – опомнился помрачневший принц. – Что – и кому!

– А что я такого сказала? – вызывающе откинулась в кресле Ясемин. – Как обо мне, так пожалуйста, все можно, да? И что я роль вместо Пелин получила, и что я якобы ее смерти желала, и с кем я ради роли сплю! Сейчас окажется, что я ее и убила!

– А ты хочешь сказать, что ее убил я, да?!

– Во всяком случае у тебя с ней тоже… не любовь и дружба была! А ты ее к тому же последний видел!

– С чего ты взяла?! Я ее до автобусной остановки проводил – и все дела! Зачем мне было ее убивать, сама подумай, идиотка?! Чтобы с тобой танцевать?!

– Простите, вы закончили? – мягкий, но властный голос вошедшего прервал разгоравшуюся ссору. – Нам нужно репетировать, и если бы вы могли разговаривать не со всеми сразу, а с частью труппы…

– Да-да, конечно! – согласился Кемаль. Не стоит портить отношения с главным хореографом, он и так весь на нервах, вон какие круги под глазами, смотреть страшно.

– Черный акт, па-де-де, – непонятно сказал Шевкет, и принц с красавицей Ясемин послушно двинулись к выходу. За ними, тихо переговариваясь и поправляя трико и банданы на волосах, потянулись остальные, и через минуту-другую Кемаль остался наедине с не желающим рассеиваться и покидать свою территорию дымом.

– Если я вам понадоблюсь, то… только через час, – высокий, худой, как Дон-Кихот, измученный хореограф беспомощно развел руками, – у нас столько работы!

– Ничего, ничего, я понимаю, – Кемаль решил выйти в коридор и посмотреть, не найдется ли не занятых в репетиции артистов, когда легким шорохом в углу обнаружила себя не ушедшая со всеми блондинка.

– А вы сейчас не заняты? – он вдруг понял, что еще не узнал ее имя.

– Черный акт, зачем я им? – видимо, это что-то объясняло, но не Кемалю, и он в очередной раз дал себе слово сегодня же вечером выяснить все про это проклятое озеро.

– Блондинок в черный акт не принимают? – пусть порадуется, что не зря сидела в парикмахерской: цвет ее волос замечен.

– Вы, как я вижу, в балете ничего не смыслите, а? – весело и почти нормально подмигнула ему девушка. – Хотите, расскажу, в чем тут фишка?

– Не смыслю и хочу, госпожа…

– Ипек, и можно без «госпожи»! – кажется, она почувствовала, что откровенное кокетство ему неприятно, и сменила тактику. Идеальная партнерша, ничего не скажешь! – Так вот, в «Лебедином озере» две главные женские партии, но, как правило, их исполняет одна балерина. В двух актах в белой пачке, в одном в черной.

– Почему одна? – удивился Кемаль. Пойди пойми – то грызутся из-за ролей, а то отдают две одной!

– Потому что в сказке про озеро злой волшебник Ротбарт подсылает свою дочь Одиллию вместо Одетты, и принц должен их перепутать. То есть они должны быть как близнецы, понимаете теперь? Черный лебедь и белый лебедь, но на одно лицо.

– И поэтому теперь вы с сестрой…

– Ну да, получили шанс. Счастливый шанс, если вы это не запишете в протокол, – Кемаль кивнул, подтверждая, что ничего никуда не запишет. – Если честно, нам бы эту партию никогда не получить, хоть Ясемин и делает вид… она всегда воображалой была, с детства. Эрол, он, конечно, злой, но это потому, что он вообще женщин не любит, а насчет нас он прав. Ему теперь с нами трудно, потому что мы, конечно… до премьеры десять дней, и постановщик этот знаменитый, и шума столько вокруг, – а нам учиться приходится! Я, честно говоря, даже не рада уже. Если бы не Ясемин, я, может, и не согласилась бы.

– Но это же ваш шанс, разве нет? От такого, как я понимаю, не отказываются?

– Конечно. Но, с другой стороны, если знаешь, что не потянешь?.. Позориться-то! Я, конечно, неаполитанский танцевала и в вальсе соло, но это гораздо проще. А Ясемин в па-де-де фуэте эти знаменитые крутить! Их ведь даже считают некоторые: тридцать два или меньше?

– То есть получается, – подвел итог Кемаль, – что для вас это может стать счастливым шансом, а может и нет?

– Вот именно! Мы, конечно, постараемся, и кое-что для нас упрощают, и темп кое-где снижают… но лично я уже просто без ног! – еще одно продуманное движение (других они, похоже, никогда не делают!) – и пара красивых длинных ног, затянутых в трико, легла на ближайший к Кемалю стул.

– А кто принимал решение, что танцевать будете вы?

– Главный хореограф, разумеется, – была какая-то нарочитая небрежность в равнодушном пожатии плеч и в том, что она не назвала его по имени. Словно чтобы избежать подозрений в излишней интимности и приближенности к трону.

– И не было других претенденток?

– Почему не было? Конечно, были! Таких, как мы, в театре много. Просто Ясемин придумала, что мы можем танцевать вдвоем, тогда больше гарантий, что мы справимся. Все равно пришлось бы двоим танцевать, иначе никто бы не потянул, а если так, то почему не мы? У нас же сходство – это плюс, правильно? Мы и волосы специально покрасили!

– В тот же день? – не удержался Кемаль. – Если я правильно понял, вы покрасили волосы на следующее утро после убийства?

– Ну да… наверно. Позавчера, кажется?

– А кто вам сказал, что Пелин умерла?

– Никто… то есть я не знаю! Кто-то из театра, а какая разница?

– Разница есть, госпожа Ипек. Вспомните, пожалуйста, кто это был. Вам позвонили?

– Да не знаю я! – девушка начала раздражаться, но выглядела вполне искренней. – Меня Ясемин разбудила и сказала… а кто звонил, я и не спросила! Какая разница, когда такое происходит?!

– А что точно сказала ваша сестра? Вот она вас разбудила – и что именно сказала?

– Да я не помню точно! Сказала, что кошмар, что Пелин убили, что нам надо что-то делать, чтобы получить роль… потом про волосы, вот и все.

Вот и все. Значит, надо будет спрашивать у Ясемин, кто и когда ей звонил, потом проверять эту информацию у якобы звонившего, потом – не исключено! – устраивать им очную ставку, чтобы выяснить, кто из них лжет, потом искать того, кто звонил на самом деле… и все ради чего?! Вряд ли убийца был настолько наивен, чтобы, сделав свое дело, сразу броситься звонить. А если предположить, что новая Одиллия (или Одетта – черт их разберет?!) была злодейкой не только на сцене, а сообщницей убийцы, то и она не выдала бы себя так легко.

Все смотрят кино и читают книги и знают, что излишняя информированность о времени, способе и прочих деталях преступления нередко помогает обнаружить виновного. Поэтому лучший способ получить желаемые дивиденды от совершенного убийства – это затаиться и поменьше говорить на эту тему. Ничего не изменилось бы, покрась они волосы чуть позже или не покрась вовсе, но старшей сестре не терпелось воспользоваться ситуацией, и она поспешила. Что отнюдь не означает, что она замешана в преступлении, которое оказалось выгодным для нее.

Но коль скоро оно оказалось выгодным для нее, она автоматически попадает в число подозреваемых, и каждое ее слово, равно как и алиби, придется проверять и перепроверять – и тратить драгоценное время, которое и так утекает куда-то, не двигая с места расследование.

– А господин Эрол – принц? – пора сменить тему и дать девушке повод поговорить о других.

– Ну да, кто же еще? – она произнесла это с такой странной интонацией, как будто хотела сказать не то, что этот Эрол, разумеется, принц, и никто иной, а что никто иной, кроме Эрола, не смог бы стать принцем.

– Он, как мне показалось, очень нервничает?

– Еще бы! Смена партнерши и все эти дела… убийство, допросы ваши, а он у нас мальчик нервный, впечатлительный. Тонкая натура, так сказать, – усмехнулась Ипек, словно намекая на что-то, и Кемаль решил, что пора показать ей, что он ее понял.

– Вы сказали, он не любит женщин… или вы только о Пелин и о своей сестре?

– Он не любит их вообще, но некоторых особенно! Да вы же сами его видели – типичный голубой! У него и постоянный… друг есть, только он в последнее время и другим глазки строит. Может, и вам начнет, раз вы к нему интерес проявили! – вредная какая девчонка, надо же.

– Спасибо, что предупредили, – он постарался не выдать своего недовольства. – А с кем, по-вашему, Пелин могла встречаться в тот день? Вы ведь мне не на принца вашего намекали?

– А вы не поняли? – удивленно протянула Ипек. – Тут у нас роковой треугольник, точнее, многоугольник. Пелин наша… много с кем, скажем так. Так вот, чтоб облегчить вам работу: с одной стороны, разумеется, ее чокнутый муж, с другой – наш главный, которого она недавно принялась обхаживать, с третьей – его жена, которой все это, сами понимаете, сильно не нравится, с остальных сторон – бывшие любовники Пелин, она их, как перчатки, меняла. Колдун наш вон до сих пор из-за нее сдвинутый! А в центре всего этого – она сама, роковая женщина. Очень ей эта роль нравилась, так что ее многие терпеть не могли… русская мадам – и то…

– Которая из них? – пора вынудить эту осторожную ябеду называть имена.

– Мадам Нелли, она у нас сама такая же: чтоб лучше всех, да в центре внимания, да чтоб все мужчины вокруг нее. А тут Пелин – помоложе да пошустрее. Мадам из кожи лезла, чтоб ее хоть в чем-нибудь переплюнуть. Иногда во время класса, вместо того чтобы заниматься, только и делала, что сама все показывала, покрасоваться хотела. Особенно когда этот новый приехал… как его… Гин-та-рас? У нее муж старый, все ей позволяет, так она от нового этого не отходит, и Пелин, конечно, тут же…

– И с кем из них она могла встречаться? – сплетни, понятное дело, собирать надо, но это должны быть все-таки нормальные, конкретные сплетни, которые подтверждаются чем-то более убедительным, чем черные глаза и вытянутые у него перед носом длинные ноги.

– С Шевкетом, я точно знаю. Разговор слышала… кстати, и его жена могла при желании услышать, она тоже там была. И мадам Нелли, но она могла и не понять.

– Что за разговор?

– Они по лестнице поднимались… не здесь, а в театре из кафетерия. Он ей и говорит: это мы потом еще раз обсудим. А она: когда, сегодня? Он: да, говорит, попозже, когда все закончим. Что-то в этом роде, я больше не слышала, врать не стану.

Вот и умница, что не станешь.

Хорошо бы еще узнать, много ли ты уже наврала.

Черные глаза смотрели так ясно, длинные ресницы помахивали так наивно, как крылья бабочки, длинные ноги лежали так красиво, и рука с перламутровыми ногтями так изящно поправляла такую светлую, такую идеально-ангельскую прядь, что все это просто не могло быть правдой.

Ресницы намертво схвачены удлиняющей тушью, ногти наклеены, волосы перекрашены, положения ног натренированы с детства – только хитрость и подлость за всем этим не спрячешь.

Они-то, похоже, у тебя самые настоящие, дорогая белокурая Кармен с табачного склада. Вонзающая кинжал подозрений во всех своих врагов и потенциальных соперниц.

«Что ж, разберемся и в этом, – подумал тореадор, убирая под мышку не пригодившийся плащ и, как Санта-Клаус, взваливая на плечо подаренный ему мешок сплетен. – Непременно разберемся, красавица! Нынче мужчин так просто не обманешь, Карменсита!»

7. Адажио (pas d’action)

От зонта не было никакого толку: дождь заливал со всех сторон, а лужи успели покрыть весь двор, и то, что капало сверху и задерживалось-таки зонтом, было в прямом смысле слова каплей в море.

Лиза быстро пробежала тот десяток метров, что отделял ее от спасительной машины, торопясь и путаясь руками в зонте и ключах, открыла дверь, скользнула внутрь, как всегда, зацепившись оставшимся снаружи зонтом за дверцу, швырнула мокрую сумку на заднее сиденье, потом встряхнула, закрыла и втянула наконец зонт, – все! Можно перевести дыхание.

По стеклам лились сплошные потоки воды, и Лиза несколько минут посидела, глядя на них и приходя в себя. Ничего себе, погодка! Лучше, конечно, чем землетрясение… а кто сказал, что в такую погоду его не может быть?

Ладно, хватит, соберись.

Ехать сейчас надо очень осторожно, медленно, а у тебя есть план, куда и зачем тебе нужно. План был рассчитан на нормальную погоду – может, отменить его к черту? А почему, спрашивается?

Нет уж: если я не хочу зависеть ни от кого, то и от погоды не буду! Что такого в моем плане, чтобы ему помешал дождь? Не на пикник же собралась.

Лиза завела машину, включила фары, дворники, отопление, огляделась и, пропустив несколько выезжавших со стоянки, нетерпеливо гудящих друг другу машин, медленно тронулась с места. Куда спешить в такую погоду? Вон и все эти гудящие – куда они денутся, если выезд отсюда узкий и если, выехав, сразу попадаешь в поток других машин, которые вовсе не спешат уступить дорогу и тоже принимаются возмущенно гудеть.

Стоя в этой гудящей очереди, Лиза пошевелила пальцами ног: кажется, сапоги не промокли. Вот джинсы на коленках мокрые, но это можно пережить. Если бы ей сейчас пришлось бежать до автобусной остановки, вымокла бы вся до нитки. Она поежилась от самой мысли и с сочувствием посмотрела на придерживающих зонты немногочисленных в этом месте пешеходов. Что им здесь делать, возле табачно-балетного здания? Чужие сюда ходят редко, разве что те, кто знает, что здесь можно пристроить на стоянку машину.

В силуэте человека на углу ей показалось что-то знакомое, и, еще под впечатлением от своей короткой пробежки до машины, Лиза притормозила и чуть-чуть приоткрыла окно. Дождь тут же воспользовался ее неосмотрительностью и постарался ворваться внутрь.

– Цветан! Идите сюда! Да быстрее же, все намокнет!

Сзади возмущенно засигналили, Цветан несколько секунд оглядывался, пытаясь понять, кто и откуда его зовет, потом точно так же, как перед этим Лиза, путался и зацеплялся зонтом за дверцу… наконец, не дав ему толком усесться и пристроить куда-нибудь мокрый зонт, она рванула вперед.

Вновь оказавшись в медленно ползущем в сторону центральной площади потоке, Лиза спросила:

– Ну и погодка, да?! Куда вас подвезти?

– Спасибо, Лиза, но… наверно, никуда. Или вот до площади.

– Да мы уже на площади! Зачем же вы тогда садились? И что вам здесь делать-то? – удивилась она.

– Вы закричали, и я не успел отказываться. Я думал, вы что-то хотите говорить… а на площади остановка минибуса. Я собирался в «Оздилек» ехать.

– Зачем? – подозрительно глянула Лиза, но тут же заставила себя смотреть только на дорогу и в зеркала.

– Как «зачем»? Кое-что покупать… и обедать. А что? Вот здесь, Лиза, вот же минибус!

– Вижу я ваш минибус! – сердито буркнула она, с трудом объезжая неожиданно притормозившую у тротуара машину. – Вы бы ремень пристегнули. Я сама туда еду.

Вот так всегда: стоит что-то спланировать, неважно, ерундовое дело или начало новой жизни, – и непременно что-нибудь или кто-нибудь… не то что помешает, но вмешается или просто попадется на пути. Совпадения и случайные встречи в Измире происходили почему-то так часто, что Лиза давно перестала им удивляться и воспринимала как данность.

Такой уж это город, ничего не поделаешь.

Немножко волшебный город, лукаво подмигивающий город-сводник.

Здесь можно было отправиться на пароме на другую сторону залива и в маленьком, выбранном наугад ресторанчике встретиться с соседом по подъезду, с родственником мужа, с давней подругой; можно было, разговорившись со случайным попутчиком в автобусе, выяснить, что у вас куча общих знакомых и что про вас он знает даже больше, чем вы готовы ему сообщить; можно было спросить прохожего, как пройти к такому-то дому, и узнать, что он идет туда сам или всю жизнь прожил в том самом доме. Эти местные чудеса давно стали для Лизы привычным делом, и сейчас, узнав, что Цветану нужно туда же, куда и ей, она почти не удивилась. Только рассердилась, что ее план, которому она придавала такое значение, меняется.

– В «Оздилек»? Правда? – уточнил Цветан, видимо озадаченный ее недовольным тоном. – Если у вас… свои планы, я не хотел бы их… нарушивать.

– Ничего вы не нарушите, какие у меня могут быть планы? – из ставшей второй натурой вежливости сказала Лиза, пытаясь в то же время сообразить, как соотнести ее план с присутствием постороннего человека. План-то ведь был, и смысл плана в том и состоял, чтобы быть одной.

Ну и ладно, не выгонять же его теперь под дождь! Тем более что его остановку она уже проехала и, значит, теперь в ответе за того… кого приручила. Никто не заставляет меня ходить с ним по супермаркету, довезу, высажу, попрощаюсь – и займусь своими делами.

Вернее, одним делом.

Медленно, словно в замедленной съемке, двигаясь потоке машин, Лиза выехала на набережную. Здесь была удачно организована «зеленая волна», и, если никто не превышал скорости и не тормозил посреди дороги, можно было ехать и ехать в свое удовольствие, не останавливаясь ни на одном светофоре. И так почти вдоль всего длинного, растянутого по декольте залива, как снизанные из бисера и жемчуга всех цветов бусы, города.

До видневшейся вдали башни нового шикарного отеля, у подножия которой и располагался торговый центр «Оздилек», можно доехать минут за пятнадцать – для Измира, с его узкими крутыми улочками и вечными пробками, просто рекорд.

– Как вам этот Пуаро? – вдруг спросил Цветан, и Лиза, успевшая, как почти всегда в последнее время, погрузиться в собственные мысли, озадаченно помолчала, осмысливая сказанное.

– Пуаро? А, да… вроде ничего, даже не знаю. Нормальный, по-моему, – пожала она плечами.

– А мне показалось, он вам понравился, или нет? Вы с ним так мило общались.

– Почему мило? Нормально общалась. Надо же было ему помочь в вашей неразберихе. Одна Нелли чего стоит, а еще Нина Петровна эта! Зачем им, спрашивается, все это?! Ведь и так понятно, что никто из них Пелин убить не мог, вот выпроводили бы полицию и говорили что угодно, правильно? А то я прямо не знала, куда деваться!

– Ну, Лизочка, вы же дружите с Нелли, что же она вам ничего не рассказывает? Наша Нина и ее муж без сплетен и… как это… злого словия? Без злословия жить не могут, задыхаются, понимаете? Для них говорить гадости – это как дышать, физическая потребность.

– Вообще-то, Нелли рассказывала, но я думала, она преувеличивает, и, если честно, даже не ко всему прислушивалась…

– Ну, не прислушивались-то вы понятно почему! Вы вообще ни к кому не прислушиваетесь.

– То есть? – удивилась Лиза. До этого она почти не уделяла внимания разговору, автоматически вставляя какие-то реплики, но эта задела ее за живое. Как это она не прислушивается? С какой стати он?.. Лиза посмотрела было на Цветана, но, едва встретившись с ним взглядом, быстро перевела глаза на дорогу: дождь, между прочим.

– Вы обиделись? Простите, я просто хотел вам говорить, что после этого землетрясения вы ходите такая… не знаю, как сказать. Без лица?.. Как это говорится, когда нет лица, что ли?

– На мне лица нет, – совершенно не задумываясь, автоматически подсказала Лиза.

– Ну да, – подтвердил Цветан, – его нет. И вы разговариваете… как автоответчик, и ни во что не вникаете.

– Если вы из-за Тима и его уроков, то я…

– Лиза, это не то. Вы все делаете правильно, особенно для детей, и, пожалуйста, не обижайтесь… но есть ведь еще и вы сами, да?

С какой стати?! Какое он имеет право все это говорить?!

Я сама разберусь, мне никто не должен помогать, мне собственный муж не помогает, я вообще сейчас заплачу, если он не прекратит. Зареву прямо здесь и сейчас, при постороннем человеке. Со мной нельзя говорить об этом, нельзя! И я никому не позволю, какого черта?! Лица нет! Конечно, нет, откуда ему взяться, лицу?

Видел бы он, чего там внутри нет, а что есть! Я и так еле ношу уже это спокойное лицо, я его надеваю, выношу из дома, прикрепляю к нему голос, который, видите ли, как автоответчик, но он работает и что-то кому-то отвечает, а остальное никого не касается. Да, есть еще и я сама, но кому это интересно? Я есть и я одна, и я со всем всегда справляюсь сама, и с этим тоже уж как-нибудь… Я сама там внутри, и до меня нельзя добраться, и я никому не позволю добираться, потому что когда туда добираются, то делают больно. И потом еще труднее прятаться… чертовы дворники! Или дождь усилился?

– Лиза, вы?.. Лизочка, что вы, перестаньте. Может, остановиться?

Значит, это все-таки слезы.

Лиза шмыгнула носом и упрямо помотала головой: не будет она останавливаться. Остановиться, расслабиться, разрыдаться, чего доброго, начать жаловаться – ну уж нет!

– Все в порядке, – выговорила она, делая усилие над собой, чтобы не поднять руку и не начать вытирать глаза. Что ему видно с его места – одну слезинку на щеке, не больше.

Вот пусть так и будет. Сейчас она высохнет, а следующей никто не дождется – хватит уже, правда. Что за нервы такие, ведь раньше-то их не было никогда, откуда они взялись, спрашивается?! Если начать вытирать ту слезу – потекут следующие, и размажется тушь, и все будет видно и ясно. А так – еще можно, наверно, сохранить лицо.

Которого, как выяснилось, на ней нет.

– Вот, возьмите, – Цветан зашуршал бумажной салфеткой, – и простите, пожалуйста, я не думал, что вы…

– Не надо! – огрызнулась Лиза. Кажется, у Скарлетт О’Хара никогда не было носового платка и его ей вечно подавал роковой мужчина ее жизни? Только этого мне не хватало: роковых мужчин с носовыми платками! – Все в порядке, спасибо.

– Я должен вам говорить, что вы напрасно боитесь. Вы просто не привыкли у себя в Москве, а у нас в Софии землетрясения бывают, и какие! И мы привыкли. Это было сильное землетрясение, да? Но ведь все живы-здоровы, правильно? В ближайшее время оно не повторится, вот увидите.

– Откуда вы можете знать?! – перебила его Лиза. – Никто не знает, когда оно может повториться! Специалисты даже не знают! И японцы не знают!

– О, вы… изучали вопрос, да? Но тогда вы должны понимать, что в этом районе всегда были и будут незначительные землетрясения. И если вы здесь живете, то нечего их бояться. Это как… ну… замок с привидением – оно то ли есть, то ли нет, но всех им пугают, а в замке жить хочется, правильно? Это все не фатально. И не плачьте, пожалуйста, хватит уже! Вы такая умная женщина…

– Я и не плачу, – получилось почти спокойно, неплохо получилось.

«Умная женщина»! Лучше быть глупой, тогда можно рассчитывать на сочувствие. За последние полгода я только и слышу, что я умная, и поэтому должна что-то суметь, что-то стерпеть, что-то сделать и устроить, ничего не бояться, все успевать, ничего ни от кого не требовать…

– Это ваш муж так говорит?

Ну вот, кажется, начинаются мысли вслух. Неужели я все это сказала?

– Да, он… впрочем, это неважно, Цветан, извините меня, – она принялась старательно подавать сигнал и перестраиваться в правый ряд, хотя при той скорости, на которой не спеша полз сквозь дождь уже поредевший поток машин, ничего сложного в этом не было.

– А он, как я понял, работает в России?

– В Казани. Что-то там строит – то университет, то супермаркет. Там много работы.

– А вы не хотели туда ехать?

– Конечно, не хотела! Как вы себе это представляете? Я специально привезла детей сюда, чтобы они освоили язык и получили образование здесь, и как я могу их снова перевезти?! Причем неизвестно на сколько – на год, два, три? Тогда я могла бы и в Москве остаться, уж наверно, лучше, чем в Казани.

– Ну и остались бы в Москве, там у вас, кажется, все налаживается… я слушаю новости.

– Новости! В новостях вам не скажут, каково у нас брюнетам выходить из дома. И каково было бы моим мальчикам с турецкой фамилией и черными глазами в московской школе. Мы иногда всей семьей куда-нибудь ходили, так нам прямо на улице нормальные на вид люди ни с того ни с сего говорили гадости. Или чтоб мы убирались отсюда, или чтоб мы говорили по-русски, раз уж сюда заявились, или что я… сами понимаете кто и что меня убить надо. Не скинхеды какие-нибудь, а обычные люди, представляете?! А я русская и москвичка не знаю в каком поколении, но мне из-за этих противно быть русской и противно что-то кому-то доказывать! И я не хочу, чтоб мои дети даже задумывались, хорошо или плохо быть русским, или турком, или китайцем, или…

– Это более хуже, чем землетрясение, да?

– Конечно! Оно хоть в тебя лично не метит, и соседи здесь все друг другу помогают, а не то что эти фашисты!

– Вот, видите, Лиза, значит, вы… выбрали меньшее зло, правильно? Вы сегодня завтракали?

– Да, то есть… – она не ожидала такой резкой перемены в разговоре и недовольно покосилась на пианиста. Что он еще выдумывает, какой завтрак? – Вообще-то, нет. Я пила кофе, а потом приехала сюда. А что?

– Да ничего, что вы так пугаетесь, Лиза? – почти засмеялся Цветан. – Пойдемте обедать, я лично голодный уже, как… зверь? Так можно говорить?

– Можно… но я… даже не знаю.

Она собиралась начать новую жизнь.

Вот прямо с сегодняшнего дня, совершенно всерьез – взять и начать.

Ничего – и никого! – не ждать, жить только настоящим и научиться жить и быть в одиночестве, не страдая от этого. Она даже план разработала: покончив с балетными делами, поехать в «Оздилек». Вообще-то, она ездила туда довольно часто, потому что там было удобно парковаться и можно было купить сразу все нужные продукты и вещи, но эта поездка должна была стать особенной.

Вернее, со стороны она могла показаться совершенно обычной, но Лиза, тщательно продумывавшая свой план, придавала ей особенное значение.

Дело в том, что она никогда не была одна в ресторане.

Это может звучать смешно, или странно, или даже глупо, но ее жизнь сложилась так, как сложилась, и вчера, очередной бессонной ночью, Лиза поймала себя на мысли, что она не знает, как вести себя в некоторых общественных местах, если рядом нет спутника.

Спутника жизни – или просто кавалера.

Она никогда не ходила одна в театры, кино, рестораны, погулять в парк или по городу. Либо кто-то – в последние годы только муж – водил ее туда, либо она водила детей.

Этой ночью она почему-то решила, что это неправильно.

Что раньше, наверно, было правильно, потому что жизнь сложилась так, как сложилась, а теперь, когда в жизни надо явно что-то менять, это неправильно. Поэтому она должна одна пойти в ресторан и спокойно там пообедать.

А потом еще купить себе цветы.

Этого она тоже никогда не делала – не покупала цветы просто для того, чтобы они были в доме. Раньше – опять же! – она об этом не задумывалась: цветы появлялись не чаще, но и не реже, чем в любых домах, их приносил муж, или гости, или ученики, но в последнее время вазы почти постоянно оставались без дела. Она даже купила хорошо сделанный, дорогой букет искусственных цветов, которые раньше терпеть не могла, чтобы как-то заполнить пустоту в гостиной. Она любила цветы и иногда с удовольствием выбирала их – для подруг, для визита к кому-нибудь, для школьных учителей или врачей.

Но никогда для себя.

И вот, пожалуйста: торговцы цветами попрятались от дождя, она проехала уже несколько мест, где они обычно стояли, а обедать… как бы так отказаться, чтобы…

– Не придумывайте ничего, хорошо? Или вы феминистка и не можете есть за одним столом с мужчиной?

– Почему феминистка? И потом феминистки как раз могут…

– Ну значит, турецкая женщина в тюрбане или как у них это называется?

– Так и называется, – видимо, не судьба.

Не судьба идти одной в ресторан и таким образом начинать новую жизнь. Жизнь сложилась так, как сложилась, и продолжает складываться так, как ей, жизни, а не Лизе угодно.

Впрочем… пойти в ресторан не с мужем, а с другим мужчиной – интересным, между прочим, мужчиной (она исподтишка покосилась в сторону пианиста), с которым к тому же можно поговорить на родном языке, – разве это не означает начать новую жизнь? Тоже ведь в каком-то смысле… даже если не иметь в виду ничего такого, кроме обеда… все равно ведь нечто новое, правильно?

А странно он себя ведет, вдруг подумала Лиза, Пелин погибла, а он едет себе обедать и вообще совершенно спокоен и равнодушен, да еще меня успокаивает и приглашает. Может, Нелли все придумала, и у него с ней ничего не было? В любом случае, лучше перевести разговор на этот детективный кошмар, в который они попали, а не влезать в ее, Лизины, проблемы. Он, кстати, и начинал что-то про Пуаро.

– А что вы говорили про Пуаро? – ехать медленно было скучно, надо поддерживать разговор. В затухающих разговорах ничего хорошего – мало ли, что из них может возникнуть.

– Ничего. Мне он показался неглупым человеком. Будем надеяться, разберется во всем этом. По-моему, он все это всерьез не воспринял… то, что Нелли наговорила.

– Да как это можно принимать всерьез?! Ясно же, что она просто разозлилась на Нину Петровну, вот и выдумала невесть что.

– Ну, Нина всех достала уже, – современное словечко, привезенное мальчишками из последней поездки в Москву и успевшее «достать» Лизу дома, будучи произнесенным с иностранным акцентом, неожиданно развеселило ее. И чего я, собственно, плачу, страдаю, выдумываю проблемы? Смотри, как все хорошо: мальчики здоровы, учатся прекрасно, ты едешь в хорошей машине обедать, и не одна, а в компании, вот и езжай себе и ни о чем не задумывайся.

– Вы тоже ее не любите?

– А как ее можно любить?! Они с мужем все время что-то… – Цветан не договорил и махнул рукой. – Ринат вон их убить готов, по-моему. Мне-то все равно, что они там, а у него семья, и ему неприятно.

– Что неприятно? – Лизе показалось, что она не понимает, что он говорит, как будто его хороший и совсем нормальный русский язык вдруг превратился в какой-то другой.

– Как что? Она же совсем обнаглела сегодня. Так и говорит, что Ринат… ну… с мягкими кистями, – пианист сделал замысловатый жест рукой, и Лиза даже позволила себе отвлечься от дороги и проследить за ним. Непонятный язык никак не желал превращаться в русский, и она с неожиданным смущением почувствовала себя почти дурочкой. Кивнуть, что ли, сделав вид, что все поняла? С другой стороны, если предстоит совместный обед, то неизбежны и еще какие-то разговоры, а если он намерен все время выражаться столь же невразумительно…

– Цветан, скажите нормально, а? – не буду я притворяться умнее, чем я есть, зачем мне? – С какими кистями?! Я ничего не понимаю уже!

– Я не знаю, как у вас говорят, а у нас в Болгарии так называют голубых. Гомосексуалистов, – пояснил он, видимо переоценив Лизину тупость. – Нина почему-то считает, что Ринат такой, и проходу ему не дает. А поскольку мы с ним много общаемся, то и я, значит… только мне все равно, а Ринат бесится.

– Зато если бы полиция об этом узнала, вас обоих ни в чем бы не подозревали! – выпалила Лиза первое, что пришло в голову, и тут же пожалела об этом. Вот так поработаешь переводчиком да пообщаешься с такими, как Нелли, у которой что на уме, то и на языке, и забудешь, как нормально выражать собственные мысли. Неловко получилось, могла бы и промолчать.

– А в чем нас подозревают? – удивился Цветан. – В убийстве Пелин? По-моему, таких мыслей даже… у никого нет!

– Как же «у никого нет», когда выяснилось, что ее муж Ринату сцену устроил? И…

– И вам насплетничали, что у меня с Пелин «что-то было», как они все говорят? Кстати, ничего и не было, если вам интересно.

– Ничего мне не интересно! Это полиции может быть интересно, а мне приходится вникать во все ваши сплетни и дрязги.

– Нашей Пелин зачем-то всегда было нужно, чтобы в нее все были влюблены, понимаете? Балерины почти все такие, – он произнес это как-то так, что Лиза невольно задумалась: хорошо, что она не балерина, или плохо? – Она еще до замужества со многими у нас крутила, да и потом… хотя, знаете, если у нее со всеми было то же, что со мной, так она просто абсолютно порядочная девушка. Разговоров вокруг много, потому что в театре все большие любопыты…

– Кто? – не сразу поняла Лиза, но тут же засмеялась: – Какое хорошее слово! У меня дети так говорят!

– А что? Так нельзя говорить? – встревожился Цветан.

– Да можно, не волнуйтесь!

– Нет, раньше я хорошо говорил по-русски и читал много, но здесь…

– Да вы и так нормально говорите, очень хорошо даже! – ей хотелось вернуться к прежней теме и спросить про Пелин, но было неудобно так явно проявлять любопытство. «Любопыты» – надо же так сказать!

– Лиза, а у вас есть книги? А то я здесь так мало читаю, только то, что привожу из Болгарии, но езжу я редко…

– Есть, конечно! Как бы я без книг жила? Что же вы раньше не спрашивали?

– Не знаю, – огорченно ответил пианист. – Не догадывался.

Они подъезжали к торговому центру, и Лиза принялась высматривать место на стоянке поближе к входу.

– Ненавижу ноябрь! – неожиданно заявил Цветан. – Просто ненавижу. Самый…

– Я знаю, – подхватила Лиза. – Самый поганый и мерзкий месяц. Терпеть его не могу. Вот, придется отсюда бежать, ближе, по-моему, все занято.

– Ничего, добежим. У вас есть зонт? Или можно под одним? – он выбрался из машины, раскрыл зонт и, захлопнув свою дверцу, подошел к Лизиной.

– У меня есть, – она потянулась было назад, чтобы взять свой зонт, но раздумала. Идти совсем чуть-чуть, готовый зонт уже ждет ее, зачем она будет носить с собой по магазину и ресторану эту мокрую обузу? – Но можно и под одним.

Она выбралась из машины, постаравшись не попасть ногой в лужу, быстро повернула ключ и, сразу подхваченная Цветаном, оказалась под защитой большого зонта… и вообще – под защитой. Привычно вцепившись в рукав спутника (какая новая жизнь и одиночество – ты этого совсем не умеешь!), Лиза с облегчением и уверенностью добежала до раздвинувшейся перед ними стеклянной двери и шагнула внутрь.

В чистом и пустынном в этот час ресторане они пристроили раскрытый зонт сушиться около столика и принялись обсуждать меню. Заинтригованный официант так откровенно прислушивался к незнакомым словам, и на его юном лице читалась такая жажда определить, на каком языке разговаривают клиенты, что Лиза пожалела его и весело сказала:

– Это русский язык, вы все равно не поймете! Но заказ мы сделаем по-турецки, не волнуйтесь.

Юноша смутился, как будто уличенный в чем-то постыдном, и принялся делать вид, что переставляет приборы на соседнем столе.

– Я здесь часто бываю, – сказал Цветан, – они хорошо готовят. Вот это очень вкусно и вот это, – он указал на названия блюд.

– Да, я знаю, я здесь тоже была. Вернее, я сюда часто езжу, только не в ресторан, а в магазин, я же рядом живу. Так что заказывать?

– Вы все в роли переводчицы? Я, вообще-то, могу и сам, – Цветан подозвал провинившегося официанта и сделал заказ, на всякий случай поясняя свои слова картинками из меню. – Я же здесь давно, кое-что могу сказать уже.

– Давно – это сколько? – ревниво спросила Лиза. Ни один иностранец не должен жить в Измире дольше нее, это ее город, а не российская здравница Анталья и не Стамбул какой-нибудь, который как проходной двор!

– Почти пять лет, – порадовал ее пианист. Ее личный рекорд не побит, она здесь больше семи лет, она здесь своя, а остальные приезжие – просто гости. – Я люблю Измир, а вы?

– И я, – осторожно, чтобы по установившейся привычке не подпускать никого слишком близко, ответила Лиза.

Что он себе опять позволяет – вопросы о любви, пусть к городу, но это тоже нечто личное, ее собственное, нечто такое, чем можно делиться только с кем-нибудь близким… или понимающим. Как выяснилось в последнее время, близкие и понимающие – это не одно и то же.

– Когда я приехал, я сначала привыкал, – продолжал между тем Цветан, не заметив ее сдержанности, – и языка не знал, и работал, а потом уехал в отпуск в Софию, вернулся, вышел утром за сигаретами – а тут воздух этот прозрачный, и тротуары перед лавками моют, и дымка эта на горах… понимаете? Это все, – он поискал какое-то слово, но не нашел: Лиза знала, как трудно подобрать слова, чтобы описать это чувство.

– Да, понимаю, правда, понимаю, я и сама, – она попыталась прийти на помощь, но тоже не подобрала слов. Их либо будет слишком много, либо слишком мало, либо это будут не точные слова.

– Я еще ночной Измир люблю, – невпопад продолжила она, – когда на той стороне огни эти, – она провела рукой изогнутую линию.

– Огни как нити золотых бус, – проговорил Цветан, и Лиза чуть рот не раскрыла от изумления. Это кто сказал – он?! Или она сама?

– Это Цветаева, – по-своему истолковав ее озадаченный взгляд, пояснил пианист.

– Да я знаю! – возмутившись, что ее принимают за невежду, сказала Лиза. – Просто эти стихи редко кто знает, поэтому я и удивилась. Я их когда-то со сцены читала.

– Я много стихов знаю, я почти всего вашего Маяковского наизусть знаю. Вы, русские, его не любите, а у него изумительный ритм. Я же музыкант, а музыка – это прежде всего ритм. Так вы дадите мне что-нибудь почитать?

– Конечно, – Лиза поймала себя на мысли, что эта просьба ее порадовала.

Никто из ее русских знакомых не просил у нее книги, Нелли однажды взяла дешевый любовный роман, оставленный приезжавшей год назад мамой, но прочитала ли она его, Лиза так и не узнала. Да и не интересовалась: полуразвалившийся покетбук был ей не нужен, сама она бросила его на второй странице и искренне не понимала людей, которые могли употреблять подобное чтиво – даже в метро и в самолете. Разве место чтения что-нибудь меняет? Ведь книгу для того и берешь, чтобы перенестись совсем в другое место из того, где ты не совсем счастлив? Перенестись – и испытать счастье текста, и прожить чужую жизнь, и присвоить себе чужие проблемы и чувства, чтобы ненадолго позабыть свои…

– Хоть сегодня, – ей захотелось сделать приятное человеку, который, похоже, тоже не мог обойтись без этого выдуманного мира, который… ну да – ненавидел ноябрь, и знал ее любимые стихи, и любил, когда прозрачным утром моют измирские тротуары, и так забавно говорил по-русски, и – разве этого не достаточно, чтобы дать ему книги?

– Если вы не заняты, я кое-что куплю, и мы можем поехать ко мне. Я совсем близко живу, и вы выберете, что хотите.

– Большое спасибо, – обрадовался Цветан, – а то без книг… сами понимаете. Мне Нелли какой-то роман дала, но его читать невозможно, я на второй странице бросил.

– Покетбук с красной туфелькой на обложке? Про любовь якобы, да? – засмеялась Лиза. – Я тоже бросила. На той же странице! Это моя мама в самолете читала и у меня оставила. Но у меня и нормальные книги есть, вы не думайте. О, я вам дам книгу про кота, как говорят мои дети. Если вы не читали.

– Про какого кота? – недоуменно спросил Цветан.

– «Код да Винчи»! Денис так слово «код» расслышал. Почему, говорит, если книга про кота, на ней кот не нарисован?

– Хорошо, – оценил пианист. – И я ее с удовольствием прочитаю, я только фильм видел, а книгу в Болгарии собирался купить, когда ездил, но не успел. Книга про кота, смешно! Кот по имени да Винчи, да?

И тотчас же замяукал кот – и Цветан и принесший заказ официант вздрогнули и принялись оглядываться.

Лиза и сама долго вздрагивала от этого мяуканья – пока не привыкла, что ее телефон издает такие звуки. Она быстро вытащила его из сумки, продемонстрировала изумленной публике, чтобы успокоить, и прервала кошачий концерт.

– Ты где? – едва поздоровавшись, спросил муж.

Опять эта чрезмерная забота, раньше всегда нравившаяся Лизе, а в последнее время ставшая раздражать ее. Лиза, любившая все анализировать и раскладывать по полочкам, изо всех сил отталкивала от себя все размышления на эту тему, хотя не могла не понимать, что что-то происходит. То ли в ней самой, то ли между ней и мужем происходит что-то такое, о чем она не хочет задумываться, и это само по себе неприятно. То, что раньше казалось ей хорошим, приемлемым и само собой разумеющимся, вдруг перестало быть таковым и стало казаться излишним, ненужным и даже странным.

Вот, например, какое ему дело, где именно она находится в городе Измире, если сам он в городе Казани и приезжать оттуда не собирается? И как он проверит, правда ли то, что она скажет? Такая мысль раньше никогда не пришла бы в Лизину голову, потому что лгать не было необходимости и потому что она всегда отвечала правду.

Правду, только правду, ничего, кроме правды.

Кажется, еще полагается всю правду.

И как я ему скажу всю правду? Где я?

Обедаю в ресторане со знакомым мужчиной? А ведь раньше я так и сказала бы, разве нет? Ведь в этом обеде ничего особенного, и я была бы уверена, что муж именно так это и воспримет. Почему же сейчас?..

Но раздумывать было некогда, надо было что-то говорить, и Лиза с мешающим ей чувством, что придется вести этот неприятный, как она заранее опасалась, разговор на виду у посторонних, бросилась в него, как в ожидаемо ледяную воду.

– Какая разница? Я в «Оздилеке», – правду, конечно же, правду, ничего, кроме правды, только, пожалуй, не всю.

– С детьми?

– Почему с детьми? Они в школе, ты на часы посмотри! – он занят двадцать пять часов в сутки, да сделай скидку на разницу во времени, но Лиза почему-то не делала скидок.

– Но ты давно уехала, я утром домой звонил…

– Я в театре была, меня попросили кое-что перевести, – нет, ну почему я должна постоянно оправдываться, что-то объяснять, как будто я в чем-то виновата?!

– И что ты там делала? – наверно, он не расслышал конец фразы.

В последнее время он часто не слышал или не слушал того, что говорила Лиза, и, может быть, с этого все и началось? Ведь уже год назад она просила его не уезжать, так просила, а он не слушал и не слышал, и во время землетрясения не слушал, и ей уже не хочется ничего ему говорить.

– Говорю же, я переводила, – с чуть большим раздражением, чем она хотела себе позволить, повторила Лиза.

Официант отошел, Цветан ел, тактично уткнувшись глазами в разрезаемое мясо, но ресторан был почти пуст, и ей казалось, что ее слова разносятся по всему залу.

Не было ничего плохого и ничего ненормального в том, чтобы ее муж, с которым они много лет – больше пятнадцати, это ведь немало! – знали друг о друге все до мелочей, спросил ее, где она и что делает, но Лиза в ее взвинченном состоянии последнего времени злилась, и понимала, что злится беспричинно и несправедливо, и от этого вовсе не успокаивалась, а злилась еще больше.

– У нас все в порядке, сейчас я кое-что куплю и поеду домой, – с нарочитой деловитостью озабоченной домохозяйки быстро выговорила она и сама почувствовала фальшь сказанного.

– Хорошо, – сдержанно, потому что тоже не мог не почувствовать ее, ответил муж. – Тогда я позвоню вечером. Или завтра? Когда ты сможешь со мной нормально говорить?

– Что значит «нормально»? – он был прав, и ей стало стыдно и неприятно, но она уже не могла сменить взятый тон и то ли защищалась, то ли нападала, то есть вела военные действия, а раньше даже в их ссорах по пустякам царили мир и согласие. – Я нормально говорю, просто я в магазине, и мне плохо слышно.

Это была ложь. Откровенная, глупая, совершенно лишняя и ненужная ложь.

Ей стало совсем неловко: говорила она по-турецки, а значит, и Цветан и невидимый, но любознательный официант могли ее понять, и понять не только сами слова, но и их лживый, насквозь лживый смысл.

Она отвела глаза – они сидели у сплошной стеклянной стены, и дождь, оказывается, уже перестал и не лил сплошным потоком, и под низкими облаками, вдали опустившимися на горы, кружили какие-то черные птицы.

Опять будет дождь, если верить приметам, которым ее учили в детстве. Если птицы летают низко – быть дождю.

Интересно, думала она, с осторожностью выбирая слова и заканчивая разговор, эти приметы интернациональны? Ее-то учили в Москве, а вот подчиняются ли этим правилам здешние птицы?

Это их тайна – тайна черных дроздов. Что за ерунда лезет в голову, господи?! Какие дрозды?!

Впрочем, понятно, логическая цепочка выстроилась мгновенно: Пуаро – черные дрозды – карман, полный ржи.

Карман, полный лжи, – вот что это такое.

– А вы детективы читаете? – кажется, мы говорили о чем-то таком: о книгах, о Пуаро, так что можно как-то восстановить разговор.

– Конечно, почему нет? – было видно, что Цветан старается сделать вид, что не слышал ее разговора или ничего из него не понял, и у него это неплохо получалось. Ничто не нарушало его обычной невозмутимости, только вот ответил он чуть быстрее и чуть предупредительнее, чем следовало, словно хотел помочь Лизе выбраться из той ледяной воды, в которую она так безоглядно и глупо нырнула.

«Спасибо, я уже вынырнула, – мысленно оттолкнула его она. – Вот сейчас высохну и согреюсь, и нечего тут! Не ваше дело – дело рук самих утопающих, правильно?»

– У меня их довольно много, но и классика есть, и поэзия, и вообще, разные книги. Я все читаю, – продолжала она как можно любезнее, по опыту зная, что этот доброжелательный тон, как правило, возвращает ей улыбку и нормальное, спокойное состояние. Этакий обратный эффект: не настроение определяет интонацию, а наоборот.

– Это замечательно, я с удовольствием что-нибудь возьму почитать, – выговорил Цветан настолько вежливо, что Лиза осмелилась поднять на него глаза. Может, он и правда, ничего не слышал или не понял?

Пианист улыбался. Никогда бы не подумала, что такие пустые фразы можно произносить с улыбкой, ее не было слышно в сказанном. Однако он улыбался, и улыбался понимающе и как-то так, что Лиза и сама улыбнулась, как будто отошла подальше от воды и наконец-то завернулась в теплое махровое полотенце.

– Когда вы улыбаетесь, у вас глаза голубые, а когда плачете или злитесь, серые, да? – у него у самого, кажется, зеленые, вгляделась Лиза. Или все-таки карие? – Ешьте, Лизочка, все остынет.

Но ничего не остыло.

Лиза принялась за еду и через некоторое время, безотчетно отдаляясь на все более безопасное расстояние от проруби, согрелась окончательно. Разговор – о погоде, о книгах, о детях – отвлекал, но не требовал особых усилий, мясо, как почти всегда в Турции, оказалось прекрасно приготовленным, салат свежим, собеседник приятным и понимающим.

Рассказывая очередную историю о школьных похождениях старшего сына, Лиза вдруг поймала себя на том, что смеется и говорит громко и воодушевленно: в кои-то веки никому ничего не объясняя, не растолковывая и не переводя непонятные слова с одного языка на другой.

– Он на эту учительницу жалуется, жалуется, я мимо ушей стараюсь пропускать и не вникать, но вдруг слышу: один умер уже! Я, естественно, обеспокоилась, кто умер, спрашиваю. А Денис мне: говорю же, мам, мы «Гамлета» читаем, ты говорила, там все умрут, так вот один умер уже!

– Не рано им «Гамлета»-то в таком возрасте? – отсмеявшись, спросил Цветан.

– Ой, не знаю! Наверно, не рано, раз учат.

– А что вы говорили про какой-то ваш театр?

– Английский театр для детей. Я во дворце культуры организовала, пьесы пишу, ставлю, костюмы шью. В общем, развлекаюсь как могу, чтоб окончательно не превратиться в домохозяйку. В прошлом году «Золушку» ставили, всем понравилось. А интриг всяких – как в настоящем театре. Попробуйте, например, внушить двум девочкам, что сестры Золушки – хорошие роли!

– Могу себе представить, – кивнул Цветан, и они оба тотчас же подумали о тех, других, взрослых ролях и интригах и, встретившись взглядами, поняли, что думают об одном и том же. – Любой театр – это такой змиярник, что большой, что маленький.

– Как вы?.. Ой, Цветан, вы меня простите, что я смеюсь, просто вы так говорите! Змиярник! Ой, не могу! Дивное слово!

– А по-русски такого нет?

– Нет, у нас модно говорить «террариум единомышленников», что, по сути, и есть ваш «змиярник»! Еще можно сказать «гадюшник»! Простите, пожалуйста, – захлебываясь очередным приступом смеха, попыталась извиниться она.

– Ничего, пожалуйста, – невозмутимо кивнул пианист. – Смейтесь, сколько хотите, вам, по-моему, полезно посмеяться.

– А вы… – начала Лиза, забывшись. Она совсем высохла, разговор мягким полотенцем окутывал и согревал ее, она расслабилась и чуть не позволила себе совершенно бестактный и неприличный вопрос.

– Что? – Цветан удивился ее смущению. – Что вы такого хотели спрашивать? Не убивал ли я Пелин?

– Да нет, конечно, вы что! Я, наоборот… – ну вот, опять невпопад.

– Наоборот?

– Ну, в смысле, я не думаю, что вы ее убили.

– Ну, спасибо! Конечно, не убил, что за глупости! Между прочим, я вам уже говорил: у меня с ней ничего не было, просто нам обоим было удобно, чтобы все думали, что у нас роман. И, кстати, у нас с Ринатом алиби: мы смотрели фильм.

– А зачем вам было нужно, чтобы все думали?.. – Лиза никак не хотела отвлечься от интересующего ее вопроса.

– Знаете, этот солист… который Ротбарт… Тайфун?

– Я с ним не знакома, но видела, конечно. А что?

– Да он одно время Пелин проходу не давал просто, такая любовь, смотреть страшно! Ей это надоело, она то с тем, то с другим кокетничала, чтоб он отстал, так он скандалы всем устраивал и вообще, – пианист поморщился и махнул рукой, словно люди, устраивающие скандалы из-за какой-то любви, были ему непонятны и даже противны. – Тогда она со мной начала… я быстро понял, что за этим… как сказать… ничего нет, но немного подыграл ей и с Тайфуном этим поговорил. Мол, у нас все серьезно, не мешай девушке жить. Кстати, у нее и муж такой же сумасшедший, не везет ей!

– Почему не везет – она сама таких выбирала и так себя вела. Тайфун и Вулкан – одни имена чего стоят! – недовольно сказала Лиза. – Таких страстей конец бывает страшен…

– Ну да, наверно, – кивнул Цветан, и Лиза опять порадовалась, что можно не пояснять, откуда цитата. «Из лесу, вестимо!» – усмехнулась она про себя, только по тому лесу все меньше желающих гулять.

– То есть вы ей просто помогали?

– Ну не просто, я же не знал, что у нее на уме. Поэтому сначала я подумал, что она и правда… она же красивая девушка, – Лизе захотелось остановить его, чтобы не выслушивать все эти подробности, но она не остановила. – Ну, кофе выпить и так далее. Только я заметил, что она на людях любит нашу близость демонстрировать, а наедине… ничего не позволяет. Если честно, я думал, что она с Шевкетом, а меня как прикрытие использует. Я, вообще-то, тогда тоже немного при всех… изображал, потому что мне Нинины сплетни надоели. Я же нормальный мужчина, я, конечно, не бесился, как Ринат, но мне неприятно было… так оно и тянулось, а потом ее муж появился.

– Путаница какая-то! Получается, что ее из ревности любой из них мог убить?

– Не знаю, – корректно пожал плечами Цветан, как будто вопрос ему задавала не Лиза, а какое-то важное официальное лицо. – Но я почему-то думаю, что это либо такая… катастрофическая случайность, либо это все исходит не из театра.

– А откуда? – спросила Лиза, потому что он замолчал так, как всегда замолкал Дениска, когда ждал, чтобы она каким-то наводящим вопросом проявила интерес к разговору и к нему самому.

– Оттуда, из консерватории, – пианист многозначительно понизил голос. – Там и жена Шевкета, и муж Нины… им чем в театре хуже, тем лучше. Ну и для себя стараются – вы же говорили про страсти. А глаза у вас – и серые, и голубые одновременно. И красивые. Пойдемте, Лиза? Дождь, по-моему, кончился.

И разговор об убийстве тоже.

Зачем он объяснял мне, что у него было с Пелин, а чего не было? Чтобы снять с себя подозрения, которые могли бы у кого-нибудь возникнуть? Или я слишком явно проявила интерес? И теперь он говорит мне про красивые глаза? После того как сам же признался, что притворялся с Пелин? Или он лгал, что притворялся?

Карман, полный лжи, а не жизнь.

Мы все лжем на каждом шагу, в каждой мелочи… интересно, как полиция ухитряется перебирать эту ложь и находить в ней зернышки правды?

8. Танец маленьких лебедей

Хорошо бы это зеркало было кривым.

Тогда можно было бы посмеяться над тем, что оно показывает, и вернуться к себе нормальной – тонкой, юной, не боящейся ни яркого света рампы, ни самых правдивых и прямых зеркал.

Стареющая и полнеющая женщина – что может быть хуже?

Пожалуй, бездетная стареющая и полнеющая женщина – ей не на кого перенести центр тяжести своей жизни, нечем оправдаться перед самой собой, не от кого ждать беспричинной, не зависящей от внешности любви.

А еще стареющая и полнеющая балерина – это вам как?

Мало того, что сама готова перебить все зеркала, потому что они не отражают того, что все еще живо у тебя внутри: она ведь там, та тоненькая, гибкая, радостно выходящая на поклон, не боящаяся яркого света танцовщица, это только снаружи ее почти не видно. Но это не все, с зеркалами она бы как-нибудь сладила, а вот как перенести эти взгляды?

Взгляды коллег и старых друзей: ах, как жаль, что с ней стало, а ведь какая была Жизель, какая Аврора!

Взгляды новых знакомых и учеников: да что вы, не может быть, чтобы она была балериной, неужели?!

Взгляды молодых хищниц, этих новых Жизелей и Аврор: с нами-то этого не случится, она сама виновата, надо следить за собой, а не распускаться, мы-то сумеем!

Взгляды мужа, останавливающиеся на ней все реже… и в них уже нет ни прежнего восхищения, ни… или это кажется?

Стареющая, полнеющая, бездетная, к тому же балерина – у Мельтем был полный набор причин, чтобы чувствовать себя отвратительно, нервничать и изводить себя и близких.

«Хорошо Нине, – в который раз думала она, глядя на входившую в зал пианистку. – У нее муж старше, и сам такой, что без слез не взглянешь: лысый, толстый, ни то ни се… а мой!»

Ее муж был красавцем.

Был и, что еще хуже, остался. Нет, конечно, возраст давал себя знать, но ни полноты, ни лысины, ничего отвратительного не появилось в Шевкете, и Мельтем нередко ловила себя на мысли, что ей это неприятно. Лучше бы он потерял весь свой лоск: в конце концов, «Красавица и Чудовище» – сюжет известный, это можно пережить. Но вот, перестав быть красавицей, жить с преобразившимся в принца чудовищем?

А вокруг, к тому же, постоянно вьются эти молодые Жизели и Авроры, им по определению положено виться вокруг главного хореографа – но разве ей-то от этого легче? Она полдня проводит в консерватории, муж либо в театре, либо в репетиционном зале, что там происходит, можно только догадываться… можно было бы и не догадываться, но куда деваться от якобы сочувствующих доброжелателей?

– Добрый день, – ответила она на приветствие пианистки, – ну как там дела?

– Да как! Плохо, конечно, – махнула рукой Нина. По-турецки она говорила, как почти все русские, пытающиеся выучить язык: не заботясь о склонениях и спряжениях и часто вставляя где-то услышанные жаргонные словечки. Получалось смешно, но понятно. – С утра чардаш репетировали, потом полиция пришла, после них какая работа?! Па-де-де делать пытались, но все взвинчены – и артисты, и наши… по-хорошему отменять спектакль надо, и все!

– Как отменять? – ужаснулась Мельтем. – Все же готово, декорации, костюмы, премьера через…

– Да все понятно, милая! Деньги потрачены, государству кто и как танцует – наплевать, лишь бы галочку поставить, правильно? А я говорю, что по-хорошему, по-человечески надо в театре траур объявить и премьеру отменить или хотя бы перенести. Так и в газете написано, между прочим.

– В газете? Я не видела… я с утра здесь. А что там пишут? К нам вроде никто не приходил, а Шевкет сказал, что полиция его специально просила ничего прессе не сообщать. Чтоб, если придут с вопросами, “no comment” и все.

– Не знаю, кто куда приходил, но вот статья, сама посмотри.

Мельтем взяла газету, сложенную так, чтобы эту статью было удобно читать. Мягкая бумага успела истереться на сгибах: наверняка Нина не ей первой ее подсовывает.

«Умирающий лебедь» – было написано крупными, трагически черными буквами. Что ж, вполне ожидаемо, на такой заголовок большого ума не надо, сам просится.

Она пробежала глазами текст: ничего особенного, «молодая талантливая», «невосполнимая потеря для искусства», «трагически оборвалась»… ага, вот оно – «руководство театра, несомненно, могло бы руководствоваться не только финансовыми, но и моральными принципами». Дальше бурлил поток риторических вопросов: как можно танцевать, когда? как можно отдать партию другой исполнительнице? как можно спокойно продолжать репетиции и рекламировать премьеру?

С фотографии, помещенной в центре статьи, призывно и эффектно улыбалась красавица Пелин. Это был портрет, сделанный для фойе, он всегда висел там во время балетных спектаклей, висел на самом почетном месте, и Мельтем привыкла ненавидеть это милое молодое лицо. Когда-то это место было ее зеркалом: там была ее собственная улыбка, и точно такая же, не приукрашенная никаким гримом, сияла на ее лице; потом фотографии стали меняться, и Мельтем до сих пор помнила тот первый шок, когда не увидела самой себя на привычном месте. Как будто она подошла к зеркалу, к обыкновенному, ежедневному зеркалу, и обнаружила там чужое отражение.

Потом она привыкла. Начала преподавать в консерватории, искренне пытаясь полюбить своих учениц и превратить эту работу в нечто похожее на смысл жизни.

Ведь должен же в ней быть какой-то смысл, правильно?

Какой, скажите на милость, смысл в том, чтобы много лет проводить по несколько часов в день у станка, изводить тело диетой и растяжкой, а душу завистью к более удачливым соперницам и вечной мнительностью, что что-то было не так и что Жизелью и Авророй станет другая?!

Раньше казалось, что смысл есть, и не просто смысл, а особенный, высокий смысл – успех, цветы, аплодисменты, выходы на поклоны, ради которых, собственно, и были эти часы однообразных пордебра, плие и тондю-батманов. Эти неизменные букеты, собственное разгоряченное лицо, которое спешно подправляет гример, эти злые взгляды девчонок из кордебалета… и удавшийся арабеск, и похвала балетмейстера, и поклон, на который прима всегда выходит последней, – ах, разве это не стоит забываемых в тот момент мучений, разве это не называется прекрасным словом «искусство», разве есть еще что-то, ради чего стоило бы жить?!

Первый аборт она сделала бездумно и решительно, не посоветовавшись ни с кем и не испытывая ни малейших колебаний и сомнений. Какие сомнения, когда через месяц она должна быть Жизелью, а потом Машей в «Щелкунчике», а потом очередные гастроли и престижный конкурс артистов балета? Она злилась на досадную ошибку, из-за которой неделю работала «в полноги», злилась на медицину и противозачаточные таблетки, злилась на врача, который попробовал отговорить ее, пугая какими-то мифическими последствиями, злилась на мужа, которому даже не сообщила о сделанном. Потом злость прошла, никаких страшных последствий не было, зато были новые роли, премия на том самом престижном конкурсе, ежедневные пордебра, жете и пассе, удачные гастроли и выходы на поклоны, ради которых только и стоило жить.

Вторая беременность окончательно убедила ее в лживости и некомпетентности медицины. Во-первых, как ее пугали бесплодием после первого аборта – и вот, пожалуйста! Во-вторых, вся эта контрацепция, не дающая стопроцентной гарантии – что это такое?!

Сплошной обман, замазанный гримом научных слов.

Тогда она все-таки решила все рассказать мужу: невозможно было держать это в себе, хотелось выплеснуть на кого-нибудь свое отчаяние и хоть упрекнуть его, в конце концов! Советоваться с ним она, разумеется, не собиралась – впереди были Аврора, и Золушка, и очередные гастроли.

Муж был озадачен и дипломатичен.

Сейчас, наблюдая, как он в качестве главного хореографа улаживал конфликты, принимал устраивающие всех решения и сводил на нет противоречия и театральные склоки, Мельтем всегда вспоминала тот разговор. С одной стороны, конечно… с другой стороны, понятно, что… решать, разумеется, тебе… риск, разумеется, есть, но…

Сейчас было совершенно ясно, что во всем виноват муж.

Если бы тогда он настоял, она сохранила бы ребенка, и не было бы потом ни долгого гормонального лечения, ни последовавшей за ним полноты, ни ощущения пустоты и бессмысленности оставшейся части жизни.

На поклон давно выходили другие, и Мельтем, как ни старалась, не могла заставить себя радоваться их успехам, даже если они были ее ученицами. И полюбить их она тоже не могла: маленькими они напоминали ей о неосуществленной возможности иметь собственных детей, подросшими превращались в соперниц.

Соперниц вдвойне – на сцене и в сердце мужа.

Каждое утро, выходя с ним вместе из дома, с тем чтобы расстаться на автостоянке до вечера, она изо всех сил старалась выглядеть как можно привлекательнее, натягивала модные пиджачки и неудобные длинные сапожки, пудрилась, красила глаза, причесывалась – как будто этим могла защитить свою жизнь от вторжения их молодости, свежести и наглости.

Их таланта. У Пелин, в отличие от многих балетных девчонок, которых она учила в консерватории, а потом передавала в театр, талант был. И было упорство, и трудолюбие, и честолюбивое желание быть первой, и все данные, чтобы это желание осуществить.

Мельтем выделила ее сразу, когда только начала преподавать. Тогда ей хотелось стать хорошим педагогом, вырастить этих девочек, заменив ими тех, своих, нерожденных.

И Пелин как нельзя лучше подходила на роль любимицы.

Господи, как же давно это было! С тех пор Мельтем успела возненавидеть эту девчонку, так возненавидеть, что сейчас с трудом заставляла себя делать печальное лицо и смотреть на ее фотографию.

– А почему вы здесь? – спохватилась она, отдавая пианистке газету. – Разве они закончили?

– Нет, конечно. Они под запись работать будут, Нелли нас с Цветаном отпустила.

Мельтем понимающе кивнула, постаравшись не выдать никаких эмоций.

Она прекрасно знала, что это означает. Ссоры Нины и Нелли были постоянной темой рассказов мужа о классах и репетициях. Пожилая дама была не очень хорошей пианисткой, разучивать новые для себя вещи не желала, играла по старинке, не подстраиваясь под требования педагога, и если со спокойным и философски равнодушным к работе Ринатом она еще как-то ладила, то после приезда Нелли положение ее пошатнулось.

Шумная Нелли рвала и метала, ежедневно жаловалась Шевкету, ругалась на глазах у всей труппы и говорила Нине по-русски что-то такое, что, судя по выражению лиц их обеих, не принято говорить в приличном обществе. Артисты откровенно наслаждались конфликтом; Ринат встал на сторону Нелли, потому что недолюбливал сплетницу Нину; Нелли все чаще просила играть болгарина, и Шевкет начинал опасаться, что скоро ему придется искать другого пианиста. Сначала он думал, что капризная Нелли преувеличивает, однако, услышав, как Нина пытается играть па-де-де, признал ее правоту.

«Мужа ее убрали, надо и от нее избавляться, – говорил он Мельтем по дороге домой. Мельтем любила эти поздние возвращения на ту сторону залива, когда муж наконец-то принадлежал ей одной. Нет, конечно, его мысли все равно в театре, но сам-то он здесь, с ней, а не с этими девчонками, и он ей все рассказывает, делится с ней своими заботами и проблемами, и скоро они приедут домой… может быть, и правда, у него никого нет и все хорошо… – Это старая школа, их по-новому работать не заставишь. И учиться ничему не хотят, и гонору столько! Нелли, конечно, ко всему тут у нас придирается, но в данном случае…»

Значит, и сегодня Цветан играл с самого утра, и Нелли его отпустила, отправив заодно с глаз долой и надоевшую ей Нину.

– А что полиция? – пора заканчивать перерыв, но Мельтем не могла удержаться от вопроса. Она нервничала и боялась, ей надо было хоть что-нибудь узнать!

– А что они могут? – хмыкнула Нина. – Спрашивают одно и то же, а дело не двигается. Кстати, выяснили, с кем она из театра в тот день ушла.

– Выяснили? – ахнула Мельтем. Надо срочно позвонить, рука машинально потянулась к сумке, хотя никакой сумки у нее сейчас не было. Господи, сумка же в кабинете, и телефон там же, может, он уже звонил, и не раз, а она ничего не слышала, занимаясь с этими маленькими лебедями!

– Ну да, – наслаждаясь произведенным впечатлением, подтвердила Нина. – Говорят, Эрол наш сам признался.

– Эрол? – переспросила Мельтем, начиная сомневаться, что она понимает этот русско-турецкий язык. – Эрол признался? В чем?

– Ну, не в убийстве же, милая моя! – засмеялась пианистка, и Мельтем неприязненно посмотрела на заколыхавшееся полное тело и задрожавшие крупные бусы под вторым подбородком. Скоро и я буду такая же, лет десять – и… нет, ни за что, лучше умереть! – Разумеется, не в убийстве, что ты так взволновалась? Эрол признался, что они вместе из театра вышли и что она от мужа своего пряталась, представляешь? Так что, скорее всего, это муж ее сумасшедший… больше некому!

– Эрол так и сказал? – снова уточнила Мельтем, не веря собственным ушам и боясь обидеть Нину. Не спросишь же ее: а вы правильно поняли? Она уверена, что турецким владеет, и чуть что – обижается.

– Я сама не слышала, но мне потом девочки рассказали. Сыщик этот сначала с нами поговорил, потом к артистам пошел, тогда Эрол и признался. Побоялся врать, наверно. Сообразил, что кто-нибудь мог их увидеть, вот и решил опередить. Наверно, муж ее выследил…

Мельтем почти не слушала. Вернее, не слышала из-за стука сердца, которое вдруг оказалось везде – в ушах, в груди, в горле.

Опередить – очень правильное слово. Вот только как?!

Телефон в кабинете, ее ждут ученики, рядом постоянно кто-нибудь есть. Одна Нина чего стоит, вечно высматривает и подслушивает! И потом – что она может? Позвонить предупредить? Договориться о ложных показаниях? Подождать и промолчать, если полиция явится сюда?

– Ты что, Мельтем? Что-то случилось? – заинтересованно засверкала глазами Нина.

Ну нет, как бы не так. Для чего иначе были все эти годы станка и растяжки с неизменной улыбкой – чтобы не совладать с собой на глазах у этой стервы?

– Ничего, Нина, все в порядке. Мне пора уже, заболталась я с вами, – Мельтем быстро пробежала несколько метров до репетиционного зала и распахнула дверь: – Девочки, по местам, продолжаем! Быстро, пожалуйста… куда она вышла? У вас было десять минут, вполне достаточно… не надо никуда бежать ни за кем… встали, начинаем… заходи, что за манера опаздывать!

Танец маленьких лебедей, известный даже совсем далеким от балета зрителям и потому всеми любимый, должны были танцевать ученицы консерватории. Во-первых, в труппе не было четырех балерин одинакового маленького по сравнению с остальными роста, во-вторых, на этом настаивал Гинтарас, уверявший, что в России и мышей в «Щелкунчике», и маленьких лебедей всегда исполняют подростки из хореографического училища и, как правило, имеют успех. Однако одно дело училище в России – и совсем другое здешняя консерватория; темп короткого танца был быстрым, синхронность движений должна быть идеальной, Мельтем билась над ним вторую неделю и начала приходить в отчаяние.

Интересно, почему Нинин муж, вечно борющийся за главенствующее положение среди консерваторских педагогов и гордящийся своим опытом, не показывается? Сколько он рассказывал о своих знаменитых учениках, послушать его – так он всех учил, всех, вплоть до самой Плисецкой, вот и применил бы свой опыт на практике в кои-то веки! Так нет же: приходит только на свои классы, а к «Лебединому» и близко не подходит.

Вот сейчас взять бы да и попросить эту вездесущую Нину: поиграйте нам, пожалуйста, что вам стоит, с пианистом лучше, чем под запись. Но Мельтем прекрасно понимала, что сделать это можно только с намерением поссориться: Нина моментально усмотрит в этом желание усомниться в ее способностях, покушение на ее свободное время, которое она не обязана тратить на уроки в консерватории, или еще что-нибудь такое, что нормальному человеку и в голову не придет.

Дверь распахнулась, и за спиной запыхавшейся, тараторящей извинения ученицы Мельтем увидела их обоих – Нину и ее полного невысокого мужа Эльдара. Они смотрели ту же газету; вернее, смотрел Эльдар, а его жена преданно заглядывала ему в лицо, а лицо это, как сразу заметила готовая к любым неожиданностям и опасностям Мельтем, выражало полное удовлетворение и самодовольство.

«Это он все подстроил! – со странной для себя проницательностью сообразила она. – Он же знаком с этой журналисткой… как ее? Им писать о чем-то надо, а тут такой повод! В театре всех специально предупредили, чтобы прессе ни слова, кто же еще мог?! Ладно, сейчас я вам устрою! Не зря Нелли с вами воюет!»

– Эльдар! – сладким голосом окликнула она. – Вы мне не поможете? Что-то у меня ничего не получается.

Она знала, что само обращение по имени выводит старика из себя.

Когда-то они, Мельтем и Шевкет, действительно были его учениками и обращались к нему только с почтительным «ходжа» или «учитель». Однако это было совсем недолго: то ли они перешли в другой класс, то ли Эльдар тогда ушел из консерватории в театр. Мельтем была совсем юной, педагоги менялись часто, и то короткое время, какой-то месяц, когда они занимались с Эльдаром, попросту вылетело у нее из головы.

Настолько, что, когда она стала танцевать в театре и встретила вновь приехавшего из России Эльдара, она не сразу узнала его, а узнав, стала обращаться с ним как с равным, а не как со своим наставником и учителем.

Шевкет, в отличие от нее, политес соблюдал, был почтителен и подчеркнуто вежлив, хотя в глубине души – Мельтем знала точно! – не уважал старого хореографа и не признавал его мнимых или действительных заслуг в деле совершенствования турецкого балета.

Нина одно время и намеками, и прямо давала Мельтем понять, что та ведет себя неприлично, Эльдар, как доносили ей доброжелатели, периодически сетовал за ее спиной на неблагодарность и короткую память учеников, муж – как всегда, не очень настойчиво – советовал ей не вредничать и – что тут такого трудного? – называть Эльдара «учитель».

Мельтем и сама понимала, что, упорствуя, смешно преувеличивает совершенно неважные вещи и наживает врагов из-за ерунды, но слово было сказано, и ничего поделать с собой она не могла. Уступить означало теперь признать поражение, дать Эльдару и его жене, которых она считала бездарностями, случайно зацепившимися за возможность работать в Измире, повод торжествовать и злословить – и Мельтем с каким-то подростковым упрямством стояла на своем.

– Нам скоро на сцену, на прогон, а у нас… – она беспомощно развела руками, зная, что Эльдар, с его самомнением, не упустит возможности вмешаться.

– А что же ваш литовец знаменитый вам не поможет? – ехидно усмехнулся пожилой хореограф, важно, с всезнающим видом оракула входя в класс. – Разве его не для этого выписывали? Платят сумасшедшие деньги – и за что?! За имя на афише?! Как будто мы сами не могли тут «Лебединое» сделать! Все равно все делаем мы да Нелли, а эти приезжие зачем? Ну, давайте, девочки, показывайте.

«Во-первых, деньги не сумасшедшие, – мысленно возразила Мельтем, включая музыку, – очень даже смешные деньги для человека с мировым именем. К тому же, их еще придется с Романом этим делить… и что он ничего не делает, неправда. И это «мы» прекрасное – а кто больше всех возражал против постановки? Если бы не Нелли с ее энергией да не ее муж, никто бы к нам не приехал и никакого «Лебединого» не было бы! «Мы все делаем!» Наглость какая! Интересно, он уже знает, что Шевкет начал кого-нибудь на его место присматривать?»

– Стоп! Стоп! – закричал Эльдар, прервав ее сердитые размышления. – Что это у вас такое вот здесь? Ну-ка, еще раз! Дверь закройте, пожалуйста! Сколько раз говорить, чтобы во время класса никто…

– Эльдар, это… ты извини, но… – залепетала суетившаяся у двери Нина, – это из полиции… господин Кемаль, вот…

– Извините, пожалуйста, – вежливо, но решительно сказал вошедший за ней мужчина, – я отниму у вас совсем немного времени. Речь идет об убийстве…

«А оно важнее вашего балета, и ваших репетиций, и амбиций, и всяких па-де-де! – мысленно позволил себе договорить Кемаль. – Можно подумать, этот их спектакль – самое главное в жизни! Мне еще этого красавца принца поймать надо и с главным их потолковать, так что через час надо вернуться в театр, потом собрать все их показания и привести в пристойный вид… подумаешь, урок балета у подростков – дело какое!»

– Господин Эльдар, вы говорите по-турецки, да? Не будете возражать, если мы обойдемся без переводчика?

– Конечно, обойдемся! – тут же вмешалась мадам Нина, с которой он столкнулся в коридоре. Как она успела добежать под дождем до консерватории быстрее, чем он доехал на машине, озадачило Кемаля, и он, увидев ее, в первый момент даже подумал, что обознался и что все пожилые иностранки носят такие пушистые серые шали. Однако сладкая улыбка быстро развеяла его сомнения, Нина под предлогом помощи приклеилась к нему намертво и довела до класса. Теперь надо как-то от нее избавиться, а это, судя по всему, не так просто. – Эльдар прекрасно знает язык, даже лучше меня, да, милый? Мы столько лет в Измире работаем, все здесь знаем… но с таким ужасом еще не сталкивались! Все как нарочно… просто кошмар!

– Почему «как нарочно»? – либо она не так хорошо владеет турецким, как хочет изобразить, либо это нельзя пропустить: то ли случайная и не простая оговорка, то ли предназначенное ему, хитро оформленное послание. – Что вы имеете в виду?

– Ах, для вас это неважно, но мы, артисты, люди творческие, суеверные… для нас все эти знаки…

– Какие знаки, Нина, что вы несете? – видимо, это и есть жена главного хореографа – одна из сторон любовного многоугольника, услужливо вычерченного для него любезной сплетницей.

Что ж, возможно: дамочка явно из тех, кто усиленно молодится и своего не упустит, вон как вышагивает, несмотря на полноту, глаз не отведешь. Миловидное лицо было старательно заретушировано тональным кремом, брови выщипаны, на веках как минимум три оттенка теней, форма губ создана ярким карандашом – среди бела дня, на работе, ради чего? Или это сцена и привычка к гриму так на них действует?

– Не говорите глупостей, Нина, их после этой статьи и так будет выше крыши!

– Мельтем, ты бы повежливей со старшими! – недовольно поджал губы Эльдар.

– Что за статья? – напрягся Кемаль. – В утренних газетах вроде бы ничего не было.

– Как же не было? Вот, пожалуйста, не на первой полосе, конечно, но…

Так, интересно. Не местная газетка, не бульварная пресса, приложение к очень солидному изданию, когда же они успели?

– Вы позволите? – завтра это будет подхвачено и растиражировано всеми, журналисты со своими камерами и диктофонами притащатся в участок и будут путаться под ногами, потом примутся за всех артистов и родственников жертвы, потом начнут обвинять полицию в тупости, лени и непрофессионализме, начальство взбесится и будет требовать ежедневных отчетов, дергая всех по пустякам… как будто это может на что-то повлиять или что-то изменить.

Странный ритмичный топот заставил его оторваться от примитивно рассчитанной на эффект статьи и оглянуться.

Четыре девушки, почти девочки, сцепив руки, как играющие в лошадок дети, быстро и слаженно перебирали ногами и переводили головы то вправо, то влево, становясь от этого похожими на настоящих нетерпеливых лошадок, постукивающих копытами-пуантами. Видимо, им было сложно поймать ритм без музыки, и они шепотом считали – «раз, два, три, четыре».

– Подождите, девочки, – отмахнулся от них педагог. – То никого ничего не заставишь, а то самовольно начинают тут… вы видите, что мы разговариваем!

– Вы можете продолжать, – любезно предложил Кемаль. – Я сначала с госпожой Мельтем поговорю, а потом с вами. Или наоборот – как вам удобнее.

– Вообще-то, мы с Эльдаром уже свободны, так что можете с нас начать, – немедленно проявила инициативу Нина. – С этими девочками Мельтем работает.

– Нина, господин полицейский сам решит, с кем ему разговаривать, правильно? – по-турецки Эльдар говорил неплохо, но с тем неискоренимым акцентом, который бывает у людей, владеющих азербайджанским, или узбекским, или другим тюркским языком.

«Дело в том, – когда-то объясняла Кемалю Айше, – что другие иностранцы учат турецкий с нуля, с чистого листа, и, разумеется, копируют произношение своих учителей. А те, кто знает родственный язык, невольно произносят знакомые слова так, как они привыкли, и им кажется, что очень похоже. Им, конечно, легче строить фразы, и слов они знают больше, но вот разницы в произношении многие из них просто не улавливают и так и остаются со своим акцентом».

Кажется, они из Баку, вспомнил Кемаль, поэтому и турецкий неплохо освоили.

– Честно говоря, мне все равно, с кого начинать, – решил проявить демократизм Кемаль. Пусть думают, что он тоже осознает важность синхронного постукивания ножками и странных движений, которые прилежно делали, держась за специальную палку-поручень, предоставленные самим себе ученицы.

– Вы можете продолжать урок, – предложил он Мельтем, – только не уходите, пожалуйста, не поговорив со мной. И покажите мне, если можно, какой-нибудь кабинет или просто тихое место, чтобы мы вам не мешали.

– Вообще-то, я как раз попросила Эльдара меня заменить, – быстро проговорила Мельтем. – У него больше опыта, а у нас тут сложности с этими лебедями… и я вам открою свой кабинет, если хотите. Чтобы они нам не мешали, – поменяла акценты она.

– Хорошо, – легко согласился Кемаль и, чтобы не терять времени, сразу же двинулся к выходу из зала, подчиняя своему движению Мельтем и отметив недовольную гримасу Эльдара и обеспокоенные взгляды его жены.

– У вас здесь тоже лебеди? – оказавшись за дверью, он решил поддержать балетную тему. – А я думал, это лошадки.

– Какие лошадки? – удивленно приостановилась бывшая балерина. – Ой, вы про девочек?! Это же маленькие лебеди, неужели не знаете?! – она засмеялась, и Кемаль подумал, что, если бы смыть с нее всю эту косметику, она была бы куда милее. – Танец маленьких лебедей, а не лошадки!

Он развел руками, признавая свое невежество, и тоже засмеялся.

– Я, если честно, ничего не понимаю в балете, – интересно, сколько раз еще придется повторять эту фразу? Впрочем, она действует безотказно: все его сегодняшние собеседники проникались снисходительным презрением к недалекому полицейскому и, осознавая свое превосходство, не слишком следили за лицом и речью. – Они были похожи на лошадок, а не на лебедей.

– Только вы этого никому не говорите, засмеют! – Мельтем открыла крошечный кабинет и жестом (ах, какие у них жесты, даже у бывших и располневших!) предложила ему войти и сесть. – Извините, я сейчас…

Она принялась рыться в стоящей на столе сумке, извлекла из нее телефон, недовольно посмотрела на экран, быстро потыкала в какие-то кнопки, сунула его обратно и вытащила сигареты.

– Не возражаете? – уже чиркнув зажигалкой, с опозданием спросила она. – Воспользуюсь случаем, раз перерыв образовался.

– Нет, конечно, я там, у ваших, весь насквозь продымился, по-моему. Никогда бы не подумал, что балерины столько курят.

– Почти все курят! – подхватила Мельтем. – А в полиции разве нет? У вас, по-моему, тоже работка та еще. Сплошные нервы!

– У нас – да, – согласился Кемаль, – а вам-то что жаловаться? У вас красота: сцена, лебеди, волшебники всякие. Как в сказке живете, разве нет?

– Ничего себе сказка! Скажете тоже! Впрочем, вы сами сказали, что ничего в балете не смыслите. А у нас муштра, как в армии, нагрузки, как в профессиональном спорте, у многих к тридцати годам ни здоровья, ни личной жизни, а балету любимому ты уже не нужен… да ладно! – она махнула рукой, в которой держала сигарету, и легкие, невесомые частички пепла закружились над столом. – Вы ведь о Пелин пришли поговорить… она, кстати, не курила.

– Вот как? Почему же? – какая теперь разница, почему она не курила, но собеседница Кемаля явно привыкла сама направлять разговор, а он всегда охотно позволял подобным людям вести себя так, как они привыкли. Им так проще, они расслабляются, а задаваемое ими направление иногда само по себе говорит о многом.

– Слишком себя любила, я бы так сказала. Ну и чтобы выделиться как-то, отличаться от всех. Она и замуж-то поэтому выскочила, не подумав. Вы, конечно, можете сказать, что сейчас нехорошо так говорить и надо только хорошее…

– Да ничего подобного! – совершенно искренне отмахнулся от ее реверансов Кемаль.

Как все, кому приходилось сталкиваться с расследованием насильственных смертей, он больше всего ненавидел это лицемерное aut bene, aut nihil. Кажется, в театральном мире тоже не очень уважают народную мудрость.

– Вы ведь ее давно знали, да? – предположил он, рассудив, что его собеседница вряд ли собирается сообщать ему сплетни последнего времени, поскольку – справедливые или нет – они так или иначе задевали бы ее мужа. Значит, дела давно минувших дней.

– С самого начала, – подтвердила его догадку Мельтем, и Кемалю показалось, что в ее голосе прозвучало облегчение. Может быть, от того, что разговор повернул туда, куда ей хотелось и где ее не подстерегали никакие опасности. Правда, ни лицо, ни поза, ни жесты женщины не изменились и не выдали ее – только голос.

Им они не владеют, подумал Кемаль. Жаль, что я поздно это понял и все утро смотрел во все глаза.

На них нельзя смотреть – их надо слушать. Только так можно уличить их во лжи.

– Я как раз начинала преподавать, когда она к нам поступила, – рассказывала Мельтем, и Кемаль заставил себя слушать, хотя был уверен, что ничего интересного не услышит. – Я тогда, конечно, совсем неопытная была, я имею в виду как педагог, но ее сразу заметила. Да любой бы заметил! И физические данные, и растяжка неплохая, и слух… но это у многих было. А у Пелин еще было лицо… они же все, когда маленькие, если хотят понравиться, улыбаются да кокетничают, как умеют, а у этой – губы сжаты, брови нахмурены, глаза внимательные, злые. «Только попробуйте меня не взять! Сто раз повторю, и буду лучше всех!» – что-то такое в ней было, вы понимаете? Сразу видно: непростая девчонка, самолюбия выше крыши, такая работать будет, как зверь, лишь бы лучше других быть. Я ее сразу взяла… но и намучилась с ней потом, разумеется, – Мельтем улыбнулась и сделала паузу, словно предлагая ему сделать нужные выводы и вставить вопросы.

– Тяжелый характер? – понимающе вступил он. – Мне сегодня это многие говорили… не прямым текстом, конечно.

Пусть знает, что ее коллеги уже успели позлословить, – интересно, встревожится или нет?

– Да нашим только дай повод, такого наговорят! – презрительно фыркнула она. – Хотя Пелин… это особый случай. Я, наверно, поступаю неэтично, но все-таки скажу: ее в театре не любили. Или слишком сильно любили, если вы меня понимаете. А от такой любви до ненависти, как известно…

– Я понимаю, – кивнул Кемаль. – Мне сегодня все на что-то такое намекали: и муж, мол, у нее ревнивый, и ваши балетные юноши в нее все влюблены, и карьеристка, мол, она…

– Все правильно, – согласилась Мельтем и вздохнула. – Думаю, вам и про меня наговорили, да? Если даже еще не успели, я сама скажу: я тоже ее не любила. Вы представьте себе: я ее взяла, выделила, возилась с ней… почти как с дочерью, сколько уроков ей давала – отдельно, бесплатно… не ради благодарности, нет! Она талантливая девочка, я это делала с удовольствием, я гордилась, что у меня такая ученица, ее и в театр наш только благодаря мне сразу взяли. Тогда у нас был другой директор, я ходила, просила… да ладно, что уж теперь! Я все это говорю, чтобы вы поняли: Пелин умела наживать врагов. И вы меня извините, но такое не с каждым случается, правильно? То есть я хочу сказать…

– Я понимаю, – поддержал ее Кемаль, хотя подобные рассуждения всегда были ему не по душе. Черт его знает, может, и правда, лучше следовать простому bene или nihil, чем доказывать самим себе, что жертва сама во всем виновата? Конечно, так всем приятнее и спокойнее: мы-то не такие, мы лучше, с нами ничего не случится по определению. «Ах, если бы!..» – сказал бы этим хорошим людям любой, даже недолго проработавший полицейский. – Вы, наверно, в чем-то правы, некоторые прямо притягивают всякие несчастья, – Кемаль давно перестал воспринимать эти уступки как ложь: разве иначе он сможет добраться до истины?

– Вот именно! Вы с ее мужем уже говорили? Это же совершенно сумасшедший тип, совершенно! В медицинском смысле слова. Ее все предупреждали, все! Как можно было за него замуж?! Кто она – и кто он! Такие браки, если и случаются, долго не держатся. Балет – это ведь совсем особый мир… как бы вам объяснить?..

– Да я понял уже, – сказал Кемаль. – Может, и не все, но кое-что про ваш мир я, кажется, понял. А как вам эта статья? – он резко переменил тему, потому что время продолжало убегать, и большая секундная стрелка висевших на стене кабинета дешевых часов отстукивала каждый его шаг… и этот мерный, ритмичный стук почему-то напоминал быстрое постукивание пуантов, которое издавали маленькие лебеди, похожие на лошадок.

И раз-два-три! Четыре-пять! И раз-два-три! Четыре-пять!

Странный мир, лживый насквозь мир, в котором все условно: нарисованное озеро, прыгающие, как лошадки, девушки-лебеди, не любящие девушек прекрасные принцы, завистливые, неблагодарные принцессы…

– Статья? Вы уже видели? Безобразие, по-моему, а не статья!

– А что в ней такого? – конечно, безобразие, но что в ней не устраивает эту дамочку? Разве артистам и вообще театру не выгодна любая реклама? Наверняка выгодна, вот кто-то и позаботился, несмотря на предостережения полиции.

– Как это – что такого?! А все эти завывания по поводу отмены спектакля? Ах, безнравственно, ах, как можно! А что теперь делать, сами подумайте?! Сейчас уже невозможно ничего отменить: все спектакли на весь сезон расписаны, тут и финансирование, и спонсоры… и потом, разве вы не просили, чтобы никто не давал никакой информации прессе? Мой муж даже делал специальное объявление, так нет же! Обязательно надо кому-то высунуться!

– А может, журналистка эта сама написала? В полиции сводку происшествий им обычно предоставляют, узнала имя жертвы, сложила два и два, только и всего.

– А вот и нет! – с непонятным огнем в глазах воскликнула Мельтем. – Тут без кого-то из наших не обошлось! Смотрите, какие подробности – про постановку, про технические сложности всякие, про приглашение Гинтараса. Ну, что сначала не он должен был ставить, что «Лебединое» даже начиналось со скандала – кто это, по-вашему, знает? Только наши, театральные!

– А вы в тот день когда ушли из театра? – все, кажется, знают, что полицейские любят задавать неожиданные вопросы, и тем не менее действуют они безотказно. Особенно если перед этим разговор благополучно завязался, тема его не предвещала ничего плохого, а в руке сигарета, и полицейский смотрит так, что хочется перестать бояться и видеть в нем не врага, а обычного человека…

– Я?.. Я не помню точно, меня вчера уже спрашивали, – пальцы, красиво держащие сигарету, не дрогнули, рука, лежащая на подлокотнике дешевого офисного кресла, не сжалась и не напряглась, предателем, как и ожидал Кемаль, оказался голос. Он сначала отказал совсем, потом зазвучал на октаву ниже, потом сбился на сдавленный кашель, а когда выровнялся и взял нужный темп и тон, было уже поздно. – Мы ушли вместе с мужем, я для этого и в театр заходила, чтобы его дождаться.

Три оттенка тени на веках в будний день – привычка к гриму или ко лжи?

Кемаль прекрасно помнил, что в показаниях главного хореографа было записано совсем другое. Неужели они не могли договориться? Тем более что Мельтем официальных показаний не давала и попала в легион тех, кто ничего не видел, ничего не заметил, ничего не знал. Значит, Шевкет не рассказал жене, что именно он сообщил полиции? Интересно, почему? Не придал значения в силу абсолютной невиновности? Не хотел обсуждать с ней эту тему? Вообще не разговаривал из-за какой-нибудь глупой семейной ссоры?

Придется выяснять и это.

– Госпожа Мельтем, – грустно (сколько раз ему приходилось говорить одно и то же!) начал Кемаль, – я не знаю, зачем вам это нужно, и готов поверить, что вы делаете это из лучших побуждений. Но, поверьте моему опыту, правда все равно выйдет наружу, и положение вашего мужа от этого лучше не станет. Вы ведь его защищаете, не себя?

Бывшая балерина молчала, опустив глаза.

Интересно, женщины представляют себе, как выглядят их накрашенные веки, когда они смотрят вниз?

– Не думаю, что он нуждается в вашей защите, – продолжал он свою атаку. Быстрее, быстрее, постукивали ему стрелки, держи темп: и раз-два-три! Четыре-пять! – Иначе он сказал бы то же самое, что и вы, правильно? И это было бы куда выгоднее и проще. Но ваш муж сказал правду, а вы… вы, по-моему, солгали. Вы ведь не уходили вместе, так? Это все равно выяснится, неужели вы не понимаете? Или вы всерьез опасаетесь, что господин Шевкет мог задушить Пелин?

– Да вы что?! – вскинулась Мельтем. – Даже если… нет, что вы себе позволяете?! Ничего я не опасаюсь, у меня и мысли подобной не было! Шевкет никого не убивал, что за ерунда! Вы не можете, не имеете права подозревать нормальных, уважаемых людей! Если у вас по городу разгуливает маньяк – его и ловите, а театр оставьте в покое! Мы и так все в шоке, и премьера у нас на носу, муж день и ночь из театра не выходит, а тут еще вы с вашими подозрениями! Лучше бы преступника искали, а не…

– Мы ищем, – остановил ее Кемаль.

Возмущение было вполне натуральным, неплохо сыгранным – для балерины. И ритм, и темп, и напор, и страсть… только вот «и мысли подобной не было» и «даже если» чуть портят картину. Балерин, наверно, не учат драматическому искусству – и слава богу, что не учат!

– Мы ищем, и поэтому я здесь. Итак, еще раз: вы утверждаете, что в тот вечер ушли вместе с мужем и поехали домой? И я могу занести это в протокол? Или мы согласимся, что вы перепутали дни недели, ничего подобного не произносили, и я задам вам вопрос еще раз? Обещаю вам, что, если то, что вы хотите скрыть, не имеет отношения к убийству, об этом никто не узнает, даже мои коллеги. Я просто скажу, что у вас есть алиби, и этого будет достаточно, но я должен быть уверен, что вы говорите правду.

– Ну, хорошо, – решительно выдохнула Мельтем, – только вы должны мне кое-что пообещать взамен.

– Конечно, если это…

– Да-да: не противозаконно, не имеет отношения к убийству и так далее! Я все понимаю. Я не знаю, что законно, что нет, но… словом, я в тот вечер… господи, как все это глупо! Вы должны пообещать мне две вещи. Во-первых, что мой муж не узнает… ну, того, что я вам расскажу, а во-вторых, – голос снова сбился с ритма, выдав волнение и какую-то сердитую нервозность, словно его обладательница злилась сама на себя за то, что решилась все это произнести, – во-вторых, вы должны будете мне сказать, было у него что-нибудь с Пелин или нет.

Выговорив то, что, по-видимому, казалось ей самым неприятным, Мельтем с облегчением прислонилась к спинке кресла.

– Вы же это выясните, правильно? И я хочу знать. Вы можете сказать, что теперь это уже неважно, но это не так. Вот вы ищете правду, да? И я хотела, поэтому и… ладно, сейчас я попробую по порядку. Я не знаю точно, когда это началось… если началось, – она нервно сглотнула и схватилась за очередную спасительную сигарету. – Наверно, несколько месяцев назад… или полгода? Нет, больше. Словом, я стала что-то такое замечать: то Шевкет звонит Пелин, то она ему, то они кофе пьют вместе, то обедают… вы меня понимаете? С одной стороны, главный хореограф и ведущая балерина – все понятно, я не сумасшедшая ревнивица, у моего мужа такая работа, что всегда вокруг девушки, но она… тут все дело в Пелин. Она же ни одного мужчины не пропустит! Не пропускала… то с Тайфуном крутила, то с пианистом этим, то с Эролом, и вообще! Замуж выскочила, а толку? Русский постановщик приехал – начала ему глазки строить, потом еще один – за него принялась. Не могла она спокойно видеть, что кто-то к ее чарам равнодушен, понимаете? Вот и Шевкет… я не знаю точно, что между ними было, я же целый день здесь, а они там…

– А в тот вечер? – решился ускорить события Кемаль. Что страсти вокруг этой самой Пелин разгорались нешуточные, он уже понял. Поводов для убийства – хоть отбавляй, у кого хочешь найдется. Значит, надо как можно тщательнее проверять алиби и возможности и ждать результатов всяческих экспертиз: криминалисты теперь не те, что раньше, не оставить следов на месте преступления практически невозможно. Что там отпечатки пальцев – теперь эксперты такие чудеса творят, поверить трудно.

– В тот вечер… вернее, еще не вечер, часа в четыре, я пришла в театр. У меня работа закончилась, мы обычно домой вместе ездим, на пароме, – пояснила она. – Я пришла, Шевкет был занял очень, что-то там с костюмами, Гедиминас нервничал, Шевкет говорит: ты меня не жди, я не знаю, когда приеду. Я и пошла, но меня кто-то остановил, с одним поговорила, с другим… сами знаете, как это бывает, а потом слышу… это на лестнице было, и они меня не видели. Словом, слышу: Пелин спрашивает «Когда?», а мой муж говорит «Попозже, когда здесь закончим» или что-то в этом роде. Ну, я и не ушла никуда! Решила: сама посмотрю, что вы будете делать «попозже». Шевкет думает, что я дома, вот я и посмотрю!

– И посмотрели?

– Да какое там! – махнула рукой Мельтем. – Не знаю я, как вы, сыщики, за кем-то следите! Ни места не найдешь, ничего! А я ведь даже не знала, собираются они куда-то или в театре останутся. Полчаса вокруг театра бродила, как идиотка… то к главному входу, то к служебному… дождь идет, холодно, а я хожу – представляете?

Кемаль кивнул, изобразив сочувствие и понимание.

– Потом, – она помедлила, то ли подбирая слова, то ли еще раз просеивая то, что она собиралась сказать, через частое сито своих представлений о том, что именно она готова отдать – пусть не на всеобщее обозрение, но постороннему человеку. – Потом я увидела Шевкета. Одного. Я так обрадовалась, что даже хотела сразу к нему подойти, но тут же подумала, что, может быть, они нарочно выходят не вместе и сейчас где-нибудь встретятся? А если и нет – то как я буду выглядеть? Скажу: вот, стояла тут, под дождем, тебя дожидалась? И я пошла за ним. Господи, как глупо! Если бы вы только знали! Я вас очень прошу: ничего ему не говорите, ладно? Я потому и солгала сначала… вернее, не совсем солгала. Мы, и правда, вместе возвращались, только Шевкет этого не знает, понимаете? Мы в тот день без машины были, он сразу на пристань пошел, я за ним, он на паром, и я туда же, за людей прячась. Он даже раньше меня домой приехал, потому что мне пришлось автобус пропустить, чтобы он меня не заметил. Вот такие дела.

Это был выход на поклон. Не совсем уверенный, пока не раздались аплодисменты, с подавляемым тяжелым дыханием и желанием вытереть пот, но с чувством выполненного, завершенного дела – может быть, не всего спектакля, а просто удачного па.

– Спасибо за откровенность, госпожа Мельтем, – их нельзя оставлять без аплодисментов, пусть даже па оказалось не таким уж удачным.

А, впрочем, почему нет? Не подкопаешься: и мужа выгородила, и себе алиби обеспечила. Все предусмотрела и объяснила: и то, что показания мужа не совпадают с ее собственными, и тот факт, что ее не было дома, когда он вернулся, хотя она ушла из театра раньше, и то, что она что-то скрывает и нервничает.

Нет, что ни говори, а аплодисменты она заслужила.

В ее версии была та идеальная слаженность и синхронность, с какой девочки-лошадки (все равно лошадки, а никакие не лебеди!) должны были перебирать стройными ножками и постукивать пуантами, та продуманность, выверенность и точность, то самообладание и самопожертвование, без которых нет и не может быть классического балета, с его особенным языком движений, с его условностями, волшебниками и маленькими лебедями.

«У нас то же самое, – вдруг подумал Кемаль, – куда им до нас? У нас тоже команда, и свои приемы и роли, и грим с притворством, и терпение, и точность, и слаженность… Так что, милая дама, все это я проверю – и камня на камне не оставлю от вашей прелестной и лживой истории!»

9. Неаполитанский танец

Говорить с Мельтем больше не было смысла, и Кемаль, решив, что может позволить себе провести в консерватории еще полчаса, пошел к балетному классу, откуда все еще раздавалась все та же, прерываемая паузами музыка.

Она даже перестала быть похожей на музыку: так часто ее останавливали. Чуть ли не после каждого такта Эльдар что-то недовольно кричал, причем, хотя Кемаль знал, что кричит он по-турецки, это знание не помогало ему понять ни слова. Термины, что ли, у них такие или дело все-таки в акценте?

Надо заставить его сделать перерыв – наверно, это будет непросто.

Мельтем не выразила желания сменить Эльдара, замешкалась в кабинете, потом ясно дала понять, что подойдет попозже, что Кемаль ведь знает, как пройти к классу, не так ли?.. Хочет позвонить мужу – решил он, что ж, пусть. Все равно их рассказы подозрительны, и чем более приглаженными они начнут выглядеть в ближайшем будущем, тем хуже для них обоих.

Главный хореограф, судя по прозрачным намекам его подчиненных, имел все основания скрывать от жены что-то связанное с Пелин, и если это так, то вряд ли они договорятся. Жена ревновала и недолюбливала приму изначально – это мотив, а прибавить к этому позднее возвращение и отсутствие алиби… похоже, эти двое запросто могут подозревать друг друга в убийстве.

Нужно будет сопоставить время. Когда точно вышел из театра Шевкет, когда выбежали принц и Пелин, действительно ли Мельтем ждала мужа, но при этом то ли не дождалась, то ли проглядела прячущуюся парочку, на каком пароме они плыли – если плыли вообще.

Работы не на один день. В этом смысле хорошо, что появилась эта, так не понравившаяся Мельтем статья: можно показать ее начальству, и оно выделит побольше людей, чтобы побыстрее покончить с громким или обещающим быть громким делом. Правда, если дело действительно станет громким, а результатов не будет… то лучше бы никакой статьи не было.

– И раз-два-три! Четыре-пять! – снова раздалось из-за двери, и Кемаль, понимая, что конца этому не предвидится, нажал на ручку и вошел в зал. Испытывая почему-то чувства человека, не открывшего обыкновенную дверь, а сломавшего или разбившего дорогую и изысканную фарфоровую вещицу.

Дверь скрипнула, и все, как по команде, посмотрели на него: Эльдар и его жена с осуждением, девочки – с жадным интересом и надеждой на перерыв.

– Извините, – он решительно собрал все фарфоровые осколки и выбросил их из головы: глупости какие, балет – вот убийство, это да, с этим надо считаться. – Я вынужден вас прервать. Господин Эльдар…

– Конечно, конечно, – радостно засуетилась Нина, – сейчас я Мельтем позову, что это такое – это ее класс, вот пусть и занимается… девочки, отдохните пока, только не расходитесь, прогон скоро… вы пройдите в кабинет… у Эльдара, правда, не кабинет, а одно название… сейчас я вам чаю сделаю…

К непрошенному вмешательству жены хореограф, похоже, отнесся вполне благосклонно: видимо, она постоянно кружит где-то рядом и кудахчет над ним, как наседка над цыпленком. Полная, шумно-болтливая, не слишком интересная и вся погруженная в своего мужа и его проблемы, Нина напомнила Кемалю каких-то киношных итальянских матрон, вечно озабоченных детьми, ревностью, сплетнями, мелочными ссорами соседей и новостями кухни.

Только кухней этой простоватой синьоры были балет и музыка, обожаемым ребенком – давно вышедший из детского возраста муж, а соседями, пригодными для сплетен, ее коллеги по театру и консерватории.

– А правда, что постановка началась с какого-то скандала? – сделав круглые глаза охотника за сенсациями и чуть понизив голос, попытал счастья Кемаль.

И выслушал страшную историю.

Вообще-то, ничего особенно страшного в ней не было, но в устах склонной к преувеличениям пианистки история приглашения в театр сначала одного, а за ним другого русского постановщика звучала как триллер. А дай Кемаль ей волю и не прерывай наводящими вопросами – вышла бы целая «Сага о Форсайтах».

– Этот балет совершенно неуместен на здешней сцене… Нелли привыкла, что может вытворять что ей угодно… этот Роман, по-моему, если вы понимаете, о чем я… ну, многие балетные мальчики, знаете ли…

– Ниночка, это уже слишком, – снисходительно позволив ей наговорить столько гадостей, муж счел нужным ее остановить. – Мы не можем знать, что у них там… – он выразительно помахал рукой, – и это не имеет ровным счетом никакого значения, правильно? Я имею в виду – кто там с мужчинами, кто с женщинами…

– К сожалению, господин Эльдар, это может иметь значение, – вздохнул Кемаль, давая понять, что копание в чужих шкафах со скелетами, корзинах с грязным бельем и душах (знать бы – с чем!) не доставляет ему ни малейшего удовольствия. – Нам приходится выяснять, какие взаимоотношения связывали Пелин с ее коллегами, а в связи с этим возникают самые неуместные вопросы.

– А что тут выяснять? – не выдержала Нина. – Я еще вчера говорила кому-то из ваших… только никто не записывал. У нее отношения, так сказать, были со всеми подряд. Вы Ротбарта нашего видели уже? Ну, это Тайфун, с такими бровями, – видя затруднение Кемаля в идентификации персонажей «Лебединого озера», она попыталась изобразить исполнителя. Кемаль, пока не общавшийся с колдуном, не смог вообразить себе ни его, ни его брови, однако кивнул, чтобы монолог продолжался. – Он в Пелин был влюблен просто смертельно. Это раз. Эролу она глазки строила – это два. Только он как раз… ну, вы понимаете… не по части женщин. Тайфун с Эролом раньше дружили, я даже думала… из-за Пелин и поссорились, не разговаривают почти. Болгарин наш – это три.

– Пианист? – уточнил Кемаль.

– Ну да, кто же еще?.. Он, правда, тоже… вернее, они с Ринатом, по-моему…

– Нина, перестань, – не слишком активно вмешался муж. – Что ты про всех одно и то же? Человек бог знает что подумает!

– А что – перестань?! – взвилась, снова напомнив темпераментную итальянку, Нина. – По-моему, самое время сейчас! В такой ситуации… правильно, господин?.. – она, похоже, забыла его имя, но эта незначительная деталь не могла остановить потока ее быстрой, не совсем правильной речи, – господин детектив? И я не про всех, и не одно и то же, а что есть, то и говорю! Я считаю, что мы все должны, просто обязаны, ничего не замалчивать и никого не щадить, правильно? Иначе никогда не добраться до истины! Им всем, – легкий кивок куда-то в непонятном направлении, по-видимому, должен был указать на театр, – лишь бы все тихо было, без скандала, а девочка погибла, между прочим! Такая талантливая девочка, а всем наплевать! Вы видели, да? Они все рады, все! А как Мельтем на эту статью уставилась! А там все правильно, если хотите знать! Где это видано, чтобы после такого спектакль не отменить, репетировать себе, как будто ничего не случилось?! Это безнравственно и бесчеловечно! Директору лишь бы перед министерством отчитаться, что все у него в порядке; Шевкету перед директором выслужиться, чтобы должность не потерять, да еще сделать вид, что у него с Пелин ничего не было: вот, мол, вам, она погибла, а я работаю себе как ни в чем не бывало! Приезжим нашим лишь бы спектакль сделать и денежки свои получить… мой супруг вот, например, сколько помогал с постановками, и никто к его зарплате ни цента не прибавил! А Нелли только сюда заявилась – и сразу!.. Молодые все шустрые такие, а понятий никаких! Вон и Нелли, и Мельтем ваша, и литовец этот, и Ринат – они все где начинали, у кого?! Эльдар с ними нянчился, а теперь ему никто спасибо не скажет!..

– Ниночка, при чем здесь это? – хореограф удачно выбрал момент, чтобы прервать ее, продемонстрировав собственную скромность. – Полиции совершенно неинтересно, кто кого учил и кто кому что должен. Спектакль, скорее всего, не отменят, тут уж ничего не поделаешь. По-хорошему его вообще ставить не следовало…

– Почему?

– Видите ли… Ниночка, ты нам обещала чайку… так вот, «Лебединое озеро», чтобы вы знали, молодой человек, это такой особый балет. Можно сказать, балет-символ, или, как сейчас модно говорить, знаковый балет, харизматический, что ли. Он как визитная карточка каждого приличного театра. Есть у вас в репертуаре «Лебединое» – можете считаться профессионалами, и отношение к вам соответствующее. Пробавляетесь всякими современными мелочами – и вас ни на гастроли не приглашают, ни денег не дают. Так вот наш театр еще до «Лебединого» не дорос. И сейчас эта в спешке и при такой нервотрепке сделанная постановка будет просто позором. Балет – это работа, это труд ежедневный, я много лет пытался воспитать в этом театре…

Он махнул рукой, выражая этим жестом глубочайшее недовольство происходящим и невозможность что-либо изменить.

– Впрочем, вам все это ни к чему… у вас, наверно, есть какие-то вопросы? – хореограф наконец-то решил проявить здравый смысл и, смешно склонив лысеющую голову набок, продемонстрировал полную готовность сотрудничать со следствием.

– Мы всех спрашиваем об их передвижениях в тот день, это простая формальность, вы понимаете, но такие опросы нередко дают результаты. Поэтому, если вас не затруднит, вспомните, пожалуйста, приходили ли вы позавчера в театр, видели ли Пелин?..

– Я, по-моему, не приходил, да, Ниночка? Вот у меня тут расписание… память уже не та, знаете ли… возраст все-таки. Да, вот: у меня был класс, потом перерыв, потом занятия на курсах… нет, в театре я не был, меня там, не очень жалуют, знаете ли. С тех пор как появилась Нелли… не знаю уж, что она там обо мне всем понарассказывала, в общем, я стараюсь там появляться пореже.

– Я просто подумал, что вы могли, например, пойти встретить жену? Дело в том, что никто не знает, ни когда точно Пелин ушла из театра, ни куда пошла, ни с кем. Никто ее не видел, никто ничего не слышал, а это странно, вы не находите? – Кемаль любил иногда поделиться с потенциальными свидетелями своими проблемами, это льстило им и подчас превращало из противников или равнодушных в союзников.

– Как никто не видел?! А Эрол? Они же вместе ушли! – необдуманно проявила излишнюю осведомленность Нина.

– О, вам уже сообщили! – понимающе закивал и заулыбался Кемаль. – Вас же не было, когда это выяснилось, правильно? От вас ничего не скроешь!

– Конечно, – радуясь, что ее оплошность, похоже, не нанесет ей вреда, приторно и почти кокетливо пропела Нина, – у нас в театре вообще ничего не скроешь, чтоб вы знали! Только если кто-то очень старается что-то скрыть… да и то!

– Например?

– Ну, вот Пелин хотела же уйти незаметно, правильно? И ушла. Если бы Эрол не признался, никто бы и не узнал, когда она вышла. Может, он вообще врет, как вы думаете?

– Его показания мы проверим, разумеется. Кто-нибудь что-нибудь непременно видел, не беспокойтесь. У нас все-таки профессионалы работают.

– О, я не сомневаюсь! Но в такую погоду никто ни на кого не смотрит и ничего не видит. Я вот еле дошла под зонтом, спросите, кого я видела, ничего не скажу! Только под ноги и смотришь да чтобы зонт не вывернулся…

Зонт, подумал Кемаль.

Профессионалы, черт их побери! Какие они профессионалы, спрашивается, если сразу не заметили такой простой вещи?

У убитой девушки не было зонта.

Ни в сумке, ни рядом в подъезде никакого зонта не было. Между тем, если бы она пробежала хоть десять метров под таким дождем, который почти без перерывов льет уже дней пять, ее серый плащ и капюшон были бы совсем мокрыми, и это было бы отмечено в протоколе. Опять же, если бы она пробежала всего десять метров, то бежала бы она их от чьей-то машины, а не от автобусной остановки. К тому же принц Эрол сказал, что они-то выбежали из театра, спрятавшись под зонтом. Чей это был зонт? Его или ее? Если его, то где был ее собственный? Забыла в театре? Глупости, в такую погоду никто в Измире зонт не забывает.

Или она пришла под одним зонтом с убийцей? И он ушел под этим же зонтом? Чей это был зонт – его или ее?

– Огромное вам спасибо, – от души сказал Кемаль, – извините, что оторвал вас от работы. Мне нужно вернуться в театр, и поскольку вы сообщили все, что могли… нет-нет, спасибо, не надо мне чая, а то я кого-нибудь упущу.

– Да не упустите, – мадам, похоже, огорчилась, что он поднялся, словно тем самым поставил под сомнение полезность дальнейших разговоров с ними, – там теперь все до самого вечера проторчат. Ничего же не готово, как так можно?! Их ждет полный провал, вот увидите! А провал «Лебединого» – это, знаете ли…

– Простите, пожалуйста, – в дверь, одновременно слегка постучав, заглянула Мельтем, и по ее лицу и недовольно поджатым губам было видно, что она прекрасно слышала последнюю реплику Нины. Впрочем, пианистка говорила, не понижая голоса, а когда речь заходила о многострадальном спектакле, так и вовсе на повышенных тонах. Таким же тоном, подумал Кемаль, она говорит обо всем, что так или иначе связано с сексом, или, в ее понимании, с безнравственностью. Возраст дает себя знать или это для нее всегда было табу?

– Если я вам больше не нужна, я пойду в театр, мужа подожду, – полувопросительно произнесла Мельтем. – Девочек я отпустила, от них все равно больше толку никакого, устали очень.

– Я тоже в театр, – сказал Кемаль.

– Вы на машине? – засуетилась Нина. – Если да, может, вы и нас подвезете? Мне там еще кое-что нужно в бухгалтерии… и Нелли… да, Эльдар? А оттуда уже домой?

«Скучно бедняге, – почти с сочувствием подумал Кемаль, – ах как скучно, ни перед чем не остановится! И ведь образованная женщина, всю жизнь в музыке, в балете, а по духу – как те бабки, что на лавочках сидят и сплетничают о прохожих. Получается: что торговка на рынке, что пианистка – разницы никакой. И что ей за интерес снова тащиться в театр? Или есть интерес? Ладно, посмотрим…»

Шитые белыми нитками маневры Нины не понравились никому, однако Мельтем, улыбнувшись послаще, пропустила ее на переднее сиденье, а Эльдар хоть и не выразил явного недовольства, но дал понять всем своим видом, что у этих женщин семь пятниц на неделе и никогда не знаешь, что им придет в голову и куда придется за ними следовать. Однако ехать в театр не отказался и сел в машину рядом с Мельтем. Кемаль с интересом понаблюдал, как эти двое картинно и наигранно уступали друг другу лучшее место, вместо того чтобы быстро спрятаться в машине от не утихающего ливня, и почти поплыл по лужам к зданию театра.

– Покажите мне, пожалуйста, где Пелин оставляла свои вещи, – попросил он Мельтем, когда они оказались в наполненном дымом, суетой и музыкой закулисье. Что поделаешь, лучше поздно, чем никогда; в конце концов, он только сегодня узнал, что она где-то оставила куртку, хотя мог бы и сообразить, что артисты держат какие-то свои вещи в театре или там, где репетируют. Может, и зонт обнаружится?

Но зонта не было. В крошечном шкафчике лежали пуанты, валялось кое-как брошенное трико, висела действительно яркая и заметная белая куртка, было еще много каких-то женских мелочей, но зонта среди них не было.

– Вы случайно не помните, какой у нее был зонт? – обратился Кемаль к Мельтем и заинтересованно столпившимся вокруг артистам. Их было немного, они тяжело дышали, видимо, только освободившись от репетиции, и принца среди них не было.

Может, оно и к лучшему. Может, вообще не стоит пока привлекать ничье внимание к этому зонту, особенно тех, кто метит в главные действующие лица. А может, зонт или его отсутствие ничего не значат или значат что-то безобидное, уговаривал сам себя Кемаль, но уже чувствовал, что не успокоится, пока не выяснит все про этот зонт, чувствовал, что это важно, и, как всегда, боялся поверить своей интуиции, полагая, что никакой интуиции нет и быть не может.

То есть, может, где-то в природе она и встречается, но лично у него, у Кемаля, никакой интуиции нет, и полагаться он должен только на опыт, хорошую память, логику и вещественные доказательства.

Но зонт – или его необъяснимое отсутствие в такую собачью погоду – разве это не вещественное доказательство? Конечно, вещественное, знать бы еще – доказательство чего!

– Серо-черный, длинный, с изогнутой прозрачной ручкой – уверенно ответил мужской голос, и Кемаль подумал, что ожидал бы подобных слов от какой-нибудь наблюдательной подружки или соседки по раздевалке. Все у них здесь не как у людей, ей-богу! У Айше было два зонта, но спроси его сейчас, какие у них ручки… да уж, пора на пенсию! – Дорогой зонт, она его в «Маркс энд Спенсер» купила. Я при этом присутствовал, поэтому и знаю.

Последнее пояснение было сделано нарочито тщательно, словно предупреждая и заранее отметая возможные коварные вопросы, и из группы наблюдателей чуть ли не с поклоном (мол, всегда к вашим услугам, спрашивайте – отвечаем!) выдвинулся молодой человек с гривой непокорных темных волос и такими выразительными длинными бровями, что Кемалю сразу стало ясно, кто это. Гримасы русской пианистки были смешны, но точны.

– Господин злой волшебник? В миру Тайфун? – отвечать другим тоном на его шутовской поклон не хотелось. Господи, они же все почти подростки, с ними и надо как с подростками!

– Йес, сэр, он самый! Злой и страшный колдун, и на том зонте отпечатки моих злобных пальцев! – он приподнял руки в каком-то изломанно-красивом жесте. – Правда, зонта нет, значит, и следов нет!

– Вы так хорошо помните ее зонт? – осторожно начал Кемаль.

– Означает ли это, что я ее убил? Спросите, не стесняйтесь! И я вам отвечу: о да, я помню ее зонт! Но: о нет, я ее не убивал! И вам придется мне поверить, ибо железное алиби у меня есть, а мотива – увы, нет! И никакой зонт не поможет вам меня обвинить! – молодой человек вошел в роль, а его длинные эффектные руки так и порхали во время его речи – видимо, так, как крыльями хищной птицы, положено ему махать ими на сцене. – Любовь была, о да, но алиби – сильнее!

С этими словами он сделал замысловатый пируэт и, опустившись, на одно колено, склонил голову и прижал руки-крылья к груди, ожидая аплодисментов. Его товарищи реагировали по-разному: кто захихикал, кто хлопнул в ладоши, кто осуждающе зашипел, но во всех глазах читалось то самое жадное любопытство, которое так хорошо знал Кемаль и которое всегда и неизбежно сопровождает всякое убийство и расспросы о нем. Оно заразительно, проворно и вездесуще, оно уже вылетело в коридор и вернулось, приведя за собой еще несколько пар горящих глаз, оно сейчас остановит репетицию, заставит всех бросить любые, казавшиеся важными дела, потому что нет ничего сильнее человеческого интереса к чужой смерти.

– Зонт – это неважно, господин Тайфун, я спросил, чтобы дать ее описание… никак не выясним, куда она из театра пошла… серо-черный, вы говорите? – Кемаль со скучающим видом вытащил блокнот.

Горящих глаз поубавилось, дело превращалось в рутину и ничего не обещало.

– Да, с такими… разводами, – юноша сделал несколько кругообразных движений кистью. Он был явно разочарован тем, как повел себя его собеседник: не оценил шоу и лишил его интереса публики.

– А насчет любви и алиби я бы с вами еще поговорил, – не поднимая глаз от блокнота, как можно равнодушнее сказал Кемаль. – Только попозже и наедине. Вы еще не уходите?

– Я бы рад, но кто же меня отпустит?! А о чем нам говорить? Разве вам еще не все рассказали? – беседа без публики его, похоже, не вдохновляла. Что это – обычное легкомыслие или этакая демонстрация «мне скрывать нечего, пусть все слышат»?

– Что именно мне должны были рассказать, господин Тайфун?

– Про меня и Пелин, про ревность и прочее. Арестовать меня не желаете? Давайте-давайте! Красиво получится, эффектно: злой колдун убил-таки несчастную Одетту, газетчикам понравится. Типа все так вошли в роль… правда, я бы тогда ее на сцене прикончил, у всех на виду, еще лучше бы вышло. Только вот должен вас огорчить: алиби у меня, господин сыщик, чудесное, железное, неподдельное алиби! Мы с Романом последние ушли, он хотел мне кое-что для моей партии показать, а потом я еще к Ринату зашел, они с болгарином нашим фильм какой-то смотрели. Вот так-то! – Тайфун взмахнул руками-крыльями, словно иллюстрируя свою речь: улетаю, вам меня не поймать.

– Нет, как вам это нравится?! – еще одна редкостная птица впорхнула в раздевалку: черные глаза сверкают гневом, черные волосы растрепались, потное лицо искажено возмущением. – «Неаполитанский еще раз – и все!» А «все» означает, что после этого… неаполитанского, – прекрасная Одиллия не удержалась или не сочла нужным удержаться от крепкого слова, – мне еще раз па-де-де репетировать! Что ты молчишь, тебя тоже просили позвать! – набросилась она на Ротбарта. – Типа пока черный акт не доделаем, никто не уходит! Что они себе позволяют, эти русские, я не понимаю?! Мы, что, машины им?! Я лично больше не могу! «Еще раз неаполитанский!», сейчас!

– Это что ты себе позволяешь, надо спросить! – маленькая Нелли даже казалась выше ростом от злости, а русские и турецкие слова создавали странные, но почему-то понятные сердитые фразы. – На часы она мне будет показывать! С педагогами так не обращаются! Я двадцать лет в балете, и никогда себе такого не позволяла! Тоже мне – прима нашлась, блин! Что тебе говорят – то и будешь делать, ясно?! Я ваши фокусы и капризы терпеть не собираюсь! Тебе, соплячке, вкалывать и вкалывать надо и помалкивать, а то довыступаешься! Вот, Шевкет, полюбуйтесь, – бросилась она к приблизившемуся к источнику шума главному хореографу. Возле него со сладкими улыбочками терлись позабытые Кемалем Эльдар и Нина, предвкушавшие хороший скандал, их пыталась оттеснить встревоженная Мельтем, сюда же подтянулись еще какие-то артисты, Одиллия выпрямилась и напряглась, как готовящаяся к прыжку пантера, Нелли повелительно отвела рукой желающих ее успокоить – мизансцена выстраивалась.

– Я уже привыкла к их наплевательскому отношению, я никогда не жаловалась, я это терплю с самого приезда, но всему есть предел! К ним приезжает постановщик – известный, между прочим, постановщик, а они такое устраивают! «Эти русские», видите ли! Ладно я, Шевкет, пусть! Они меня ни в грош не ставят, хотя сами…

– Да мы целый день здесь, у меня все ноги уже!.. Как я завтра работать буду, спрашивается?! – Одиллия не желала сдавать позиций. – Или она за меня премьеру танцевать будет?!

– И станцую, между прочим, уж получше тебя, блин, станцую! Хоть мне сорок на днях будет, а тебе двадцать пять! Устала она, видите ли! Все устали, никто не виноват, что так вышло! Неаполитанский длится от силы две минуты, она, блин, подождать не может! Сама больше всех радовалась, что роль получила, вот и не выступай теперь!

«Еще немного – и вцепятся друг в друга, как кошки, – подумал Кемаль. – Неаполитанский танец, да и только! Не театр, а мафиозные разборки какие-то! И темперамент у всех… так и вспыхивают! Если эта Пелин была такая же…»

Шевкет осторожно разруливал ситуацию.

Всех можно понять: с одной стороны, солисты устали, им тяжело, все пережили стресс, с другой стороны, педагоги и постановщики по-своему правы, потому что премьера в таких сложных обстоятельствах… кое-что можно отложить до завтра, если господин Гинтарас… и неаполитанский танец… никакого неуважения к педагогам, разумеется… за много лет у нас никогда не возникало конфликтов, не правда ли?..

Приосанившийся Эльдар, тактично призванный на роль компетентного судьи, тотчас воспользовался случаем.

– Полагаю, милая Нелли немного сгустила краски. Мы, много лет работающие здесь русские педагоги, никогда не имели повода упрекнуть артистов в неуважении. Авторитет, разумеется, зарабатывается не сразу… Нелли – прекрасная балерина…

Кемалю хотелось провести обыск.

Вот прямо сейчас – выгнать их всех танцевать этот… чертов (Ясемин выразилась покрепче!) неаполитанский танец и обыскать все шкафчики и все углы. Не могла она прийти в театр без зонта, и если она ушла без него, значит, рассчитывала на спутника. Причем такого, который бы довел ее до самого дома или другого места, куда она направлялась. Прекрасный принц Эрол маячил в коридоре, как все, прислушиваясь к происходящему в раздевалке, но Кемаль решил ничего у него не спрашивать при всех. И вообще, по возможности не привлекать внимания к зонту или его отсутствию. Попросить еще раз рассказать подробно, как и куда они побежали из театра, – глядишь, и про зонт все станет понятно.

Вот закончится этот скандал… если закончится… мама миа!

– А-а, так я, значит, прекрасная балерина?! Хочешь сказать: я плохой педагог?! Так и скажи тогда, нечего политес разводить! Сам их всех распустил тут, они при тебе что хотели, то и делали, вот теперь и недовольны! Они нормального педагога не видели, ты и Ринату работать не давал, он уж плюнул на все! Правильно, давайте все так будем! Шевкет, этим… дедам лишь бы деньги получать и сидеть тихо, а что в театре, какой репертуар – им плевать! А я так не могу! Гинтарас приехал, а они… постеснялись бы! Ножки у нее устали! Вон Эрол не жалуется, что из-за нее по сто раз все повторять приходится!..

– Брейк, господа! – что-то такое Айше говорила про улыбку какого-то кота? Ну да, улыбка Чеширского кота – она, кажется, вплывала отдельно? Улыбка Гинтараса, едва показавшись в дверях, отразилась на всех лицах и взяла власть в свои руки – если у улыбок бывают руки. – На сегодня хватит! Все устали, как собаки, и я тоже! Черт бы с ним, с неаполитанским, завтра сделаем! Тут у вас напротив пиццерия вроде? Давайте все туда, угощаю! Никаких неаполитанцев и итальянцев, кроме поваров, о’кей? Неллечка, звони Игорю, скажи: мы в пиццерии, пусть тоже приходит! А ты умница, завтра еще разок па-де-де прогоним, глянем тогда, что с фуэте делать… с таким партнером, как ваш Эрол, проблем не будет, не бойся! Господа, всем спасибо, приглашаю всех есть пиццу! Ринат, переведи, если кто не понял мой terrible English!

Наступившая радостная суматоха помогла Кемалю почти незаметно выбраться из толпы артистов. Он спешил к служебному входу: ему почему-то захотелось посмотреть, как они расходятся, ведь точно так же или как-то похоже они все выходили под дождь, ставший для Пелин последним.

Телефон зазвонил, когда он, убедившись, что центральный вход заперт, и найдя относительно удобный наблюдательный пункт, смотрел, как они открывают зонты. Черные мужские, разноцветные женские – было бы наивно надеяться, что кто-то выйдет под тем, который где-то оставила убитая девушка, но он на всякий случай смотрел.

Смотрел и запоминал.

Принц что-то говорит колдуну – идиллия, да и только, не похоже, чтобы они были в ссоре, не так наблюдательна русская синьора или умышленно сгущает краски; измученный, но улыбающийся Шевкет с неизменной Мельтем с трудом успевает отвечать всем, кто обращается к нему; Нелли заразительно хохочет, подхватив под руки Гинтараса и Рината; сестры-солистки кокетничают с помощником Гинтараса Романом – зря, если верить сплетням…

Зонты открываются, наклоняются, движутся – как же без зонта в такую погоду?..

Звонок заставил его вздрогнуть – потом он даже думал, что, может, это и была та самая пресловутая интуиция? Когда это он вздрагивал от звонков – при его-то работе? Значит, чувствовал, что этот не сулит ничего хорошего?

– Еще один труп у нас, поезжай туда немедленно. Адрес пиши или ты и так запомнишь: Борнова…

– А почему?.. – это же не их район, что ему делать в Борнове?

– А потому. Там все то же самое: лестница, провод на шее, перышки валяются… только не балерина, а домохозяйка обычная. Брось свой театр и езжай, похоже, маньяк у нас объявился… начальство все на уши встало, будут дела объединять, психолога какого-то нашли… ты давай быстрее!

Там, куда он приехал, все, и правда, было очень похоже: задушенная и выброшенная в лестничный пролет женщина, и провод, и полутемный подъезд, и два белых перышка, предъявленные ему запаковавшим их в пакет экспертом, – однако Кемаль видел только одно. Как на картинке, где нужно найти десять различий, это, может быть, единственное, сразу бросилось ему в глаза и не давало покоя.

Неподалеку от тела женщины валялся закрытый ею, когда она вошла в подъезд, дешевый клетчатый зонт.

10. Перемена декораций

– Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма! – нараспев закричал Роман. – Здесь, правда, не Европа, но коммунизм – вот он! Да держите же, все упадет сейчас… театр называется, ни места, ни черта!.. Нет, вы видели, смех просто! И написали с ошибкой, не могли в словарь посмотреть! Коммунизм, надо же! Призрак, говорю… как это? Фантом, вот! Фантом оперы! Нель, переведи, что это шучу я так! Он сам-то тоже прям как призрак: ходит, все чего-то ищет. Призрак бродит за кулисами, призрак детектива – вот как! Нель, чего он не отвяжется, этот фантом, как ты думаешь?

– Откуда я знаю?! – огрызнулась Нелли и как можно любезнее обратилась к Кемалю: – Это он… про декорации эти… в смысле про коммунизм. Это для «Доктора Живаго», лозунги тут всякие… статуя вон еще. Вы не обращайте внимания, он у нас и вообще-то… а тут вы так неожиданно вылезли! А вы опять здесь… вроде говорят, Пелин маньяк убил – или неправда?

Ах, если бы он знал ответ.

За последние два дня дело осложнилось, закрутилось, запуталось, им стало заниматься больше людей, они часами анализировали и сопоставляли, и торопили экспертов, и расспрашивали, и звонили, и куда-то бежали, и собирали совещания; и театр, с его сложностями и интригами, отступил на второй план, и только Кемалю почему-то казалось, что он что-то проглядел, что-то упустил, и это что-то было где-то здесь, в театре, за его роскошным фасадом и тяжелым бархатным занавесом, где-то в пыльном закулисье, куда он и поспешил вернуться при первой возможности.

Ни в какого маньяка он не верил, и начальство было радо избавиться от него – в конце концов, начатое в театре тоже нужно довести до пристойного, пригодного для официального отчета результата. Психологов, составлявших психологический профиль предполагаемого серийного убийцы, интересовало все в прошлом и настоящем обеих жертв до мельчайших подробностей, и Кемаль, продолжая расспросы и розыски в театре, всегда мог оправдаться тем, что делает нечто полезное.

Пока ничего не сходилось.

У балерины Пелин Пембе не находилось никаких точек соприкосновения с домохозяйкой Неше Алтай: они не были похожи внешне, не были одинаково одеты, не учились в одной школе, не родились в один день, не жили в одном районе, вели абсолютно разный образ жизни, не имели – по крайней мере обнаруженных за эти два дня – общих знакомых.

Только вот умерли одинаково.

– Я говорил вам, говорил! – кричал поддерживаемый своим адвокатом Волкан. – Вам лишь бы арестовать кого попало, а не маньяка ловить! Я в газету пожалуюсь!

– А вот этого мы просили бы вас не делать, – обращаясь скорее к довольному и более уравновешенному адвокату, чем к его растрепанному клиенту, сказал Кемаль. – Пойдут ненужные слухи, начнется паника, это может помешать расследованию.

– То есть пусть по городу разгуливает опасный убийца и никто ничего не знает?! И вы не считаете нужным предупредить население, чтобы были осторожны? Ничего себе, методы у нашей полиции! А вот если ваша жена?..

– Да, может, и нет никакого маньяка, – поморщился Кемаль, – пока не стоит поднимать шум. Мы вынуждены освободить вашего подзащитного, но это не означает, что с него сняты все подозрения.

– Как же вы объясните второе убийство?! Мало вам, что ли?! Там же все то же самое, даже перышки эти!

Кемаль не спросил его, откуда ему это известно.

К сожалению, его коллеги – не все, нет, не все, но некоторые из них – могли иногда оказаться чуть разговорчивее, чем следует, особенно если в этом не было ничего угрожающего их карьере и можно было получить небольшое вознаграждение. «А что такого? – сказал бы ему любой такой платный болтун. – Я же не мафии продался и не бог весть какой секрет выдал. Ну, сказал адвокату про кое-какие детали, так он все равно все скоро узнал бы, кому от этого вред?»

Наверно, никому. Однако лично он откровенничать с посторонними не собирался, только повторил, что господин Волкан может пользоваться относительной свободой, но не должен никуда уезжать, не поставив в известность полицию.

– Вы можете нам понадобиться, – пояснил он, – в том числе и для розыска маньяка. Никогда не знаешь, какие вопросы могут возникнуть. Если позволите, один прямо сейчас… понятно, спасибо.

Конечно, как он и думал.

Пелин ушла утром в белой куртке (чтобы не привлекать лишнего внимания к ставшему идеей-фикс зонту, он спросил и про это) и с зонтом. Да точно, помню я, я в окно выглянул… просто так, чтобы рукой помахать… нет, не помахала она, из-за зонта и не увидела, а вам-то что?! Ничего, совсем ничего… а у нее был один зонт, вы уверены? Абсолютно уверен, серо-черный, длинный, дорогой, ручка?.. Бесцветная какая-то, черт ее знает!

Может быть, черт знает и где сейчас этот зонт.

Черт и убийца. И я найду его и задам ему этот вопрос. Или, что вероятнее, сам найду ответ и зонт – и, следовательно, убийцу.

Но и других вопросов возникало множество.

Различий между двумя случаями было, как ему казалось, куда больше, чем сходства. Психологи чертили таблицы и схемы и сходились на том, что главную роль играет место действия: плохо освещенный подъезд без лифта с широким пролетом, причем обе жертвы жили на верхних этажах и вынуждены были идти пешком. Означало ли это, что убийца заранее выяснял это и караулил именно этих женщин, или им просто не повезло?

Но если он поджидал Пелин и она вошла в подъезд одна, то почему она была без зонта? А если он, из каких-то своих безумных соображений, унес ее зонт, то почему оставил зонт второй жертвы? Дешевка, не «Маркс энд Спенсер»? Или в тот день дождь был сильнее? Ага, а сам он тогда почему был без зонта?

Впрочем, психологов это не сильно волновало. Зонт, в основном по настоянию Кемаля, был внесен в список различий, но никто им специально не занимался.

Начитанный Кемаль, интересовавшийся всем, что так или иначе было связано с его профессией, выдвинул версию имитатора – и тут же пожалел об этом. Молодой, недавно приехавший из столицы психолог не оставил от нее камня на камне – наверно, надо было не демонстрировать свою эрудицию, а дать ему возможность додуматься до этого самому.

Кемаль внимательно перечитал все, что писали газеты о смерти Пелин: после той, первой, статьи подобные «умирающие лебеди» появились еще в нескольких изданиях, причем некоторые авторы, судя по всему, наведались за дополнительной информацией в театр и консерваторию, а один, похитрее, к тем самым, иногда разговорчивым коллегам Кемаля. В его-то статье и было единственное упоминание о перышках – он всячески обыгрывал эту деталь, превратив в своеобразный символ. Однако ни полицейским, ни ловкому журналисту не пришло тогда в голову, что этот символ мог быть оставлен убийцей. Она примеряла костюм, на костюме были перья, они-то и оказались на месте преступления.

Ну, хорошо, а что делала с перьями домохозяйка Неше? Выбивала подушки?

Кемаль не поленился и дотошно расспросил экспертов – игра «найдите десять отличий» увлекла его. Я их найду, непременно найду, не может быть, чтобы только зонт, что-то здесь не так!..

Да, сказали ему в лаборатории.

Нет, ерунда, сказали психолог и начальство.

Как же ерунда, если перья разные?! Вот, заключение специалистов: у Пелин перья куриные (для костюма лебедя, как нелепо!), и на них следы клея, а у Неше действительно лебединые, совсем маленькие, без всякого клея, вероятнее всего используемые для подушек.

Ему – мифический «он» уже прижился среди них! – важно не качество перьев, а сам факт их наличия, возражали ему. Пока неясно, какая именно навязчивая идея скрывается за этими перышками, но дайте срок – и этому найдется объяснение. Далее психолог, начитанный в своей области куда более, чем Кемаль, привел столько примеров использования серийными убийцами самых невероятных и нелепых фетишей, как одинаковых, так и немного отличающихся друг от друга, что неправота Кемаля стала совершенно очевидной.

Если не для него самого, то для окружающих.

– Но согласитесь, что убийца не принес с собой перья на место первого убийства, это те самые или такие же перья, какие были на костюмах, а в случае с Неше…

– Мы не можем этого утверждать! А вдруг он принес перья и в первом случае – только взял их именно из костюмерной? Или те перья, которые он увидел, убив Пелин, натолкнули его на какую-то мысль?

– Я полагаю, что это статья натолкнула кого-то на такую мысль, – упорствовал Кемаль, потрясая газетой. – Может, эта Неше кому-то так сильно мешала, – так же, как прима Пелин, подумал он про себя, – что достаточно было этой статьи, чтобы помочь кому-то от нее избавиться. Сколько случаев, когда одно, конкретное убийство специально маскируют под серию!

– Это понятно и общеизвестно, – отмахивался психолог. – В таком случае почему не допустить, что убийца балерины решил проявить инициативу и организовать серию, чтобы всех запутать?

– А что тогда помешало ему снова взять перья из костюмерной? Если он связан с Пелин, он почти наверняка связан и с театром! И потом, где он раньше был, этот маньяк? Два убийства с интервалом в неделю, даже меньше… откуда он такой выискался?

Мозгового штурма не получалось. Вопросы Кемаля были неудобны и неприятны молодому карьеристу-психологу, воображающему, что, раз его приглашают в качестве консультанта, то он обязан иметь на них ответы. То, что именно вопросы без ответов двигают, как правило, любое следствие и научное исследование, ему в голову не приходило, и в том, что их ему задавали, он видел только покушение на его авторитет и сомнения в его компетентности.

И Кемаль решил вернуться в театр и таким образом отойти в тень. Там он сейчас и находился – в тени и пыли декораций, в поисках неизвестно чего.

Рядом с ним, теснясь и как будто борясь за каждый дюйм свободного пространства, нависали какие-то сталактиты и водоросли, громоздились стены дворцов и избушек, толкали друг друга локтями статуи и деревья, пылились старинные сундуки и не поддающиеся описанию странные предметы.

Люди, периодически появляющиеся в этих джунглях, произносили тоже странные, им одним понятные фразы, что-то уносили и приносили, кричали и нервничали, не находя чего-то нужного, кричали еще громче, выясняя, что это нужное пока не готово и искать его здесь бессмысленно, расцветали улыбками, обнаружив какую-нибудь нелепую доску или тряпку, протирали витые кувшины и лампы Аладдина, ссорились и мирились из-за оттенка искусственных гирлянд и букетов, взмахивали волшебными палочками и придирчиво перебирали нитки огромного жемчуга, – словом, это был театр, иллюзорный мир расписанного картона, стразов и папье-маше, где настоящими (и больше чем настоящими!) были только страсти и эмоции.

Может быть, они по-своему закалялись среди всей этой бутафории и, чтобы самим не уподобиться плохо прокрашенному заднику, становились от этого смертельно опасными?

«Да, места тут маловато, – чуть не уронив себе на голову красную фанеру с коммунистическим слоганом, подумал Кемаль, – а ведь были же разговоры о новом здании? Хотя это жалко, конечно!..»

Здание театра оперы и балета, расположенное в самом центре Измира, неофициально, среди своих, называлось Альгамбра. Своими арками, витыми колоннами и прочими архитектурными излишествами оно действительно напоминало своего знаменитого тезку – загородный дворец мавританских правителей Гранады. Так же назывался в свое время и расположенный здесь первый измирский кинотеатр, открытый давно, на самой заре развития кинематографа. Потом кинотеатры стали другими, без лож бельэтажа, где сидели дамы в мехах и бриллиантах, без расписанных фресками стен и мозаичных полов фойе, без мраморных лестниц и хрустальных люстр, – но Альгамбра, на ее счастье, не модернизировалась, а превратилась в приют оперы и балета, получив тем самым право на достойную старость.

Каждый новый приезжий постановщик ахал и хватался за голову: как же можно, на такой маленькой сцене, в таких условиях, при таких технических возможностях… кошмар, просто кошмар! Потом, смирившись с неизбежностью, в сотый раз выслушав от всех старожилов историю здания, приступал к работе, привыкал к полумраку и обветшавшей роскоши пожилой мавританки, и начинал любить Альгамбру, и приходить сюда не без радости, как в старый, но родной дом, а раскланиваясь после премьеры, не стыдился и признаться в своей любви.

И местные жители, слушая эти признания, внутренне усмехались, уверенные в том, что нельзя не полюбить их город, так гармонично соединивший прелесть пространства и времени, и если легкомысленных, как летящих на огонь бабочек, туристов соблазняет и манит лишь пространство (ах, море, горы, пейзажи – фотографируй все подряд, не промахнешься!), то серьезным перелетным птицам, всегда возвращающимся к своему прошлому, больше по душе застывшее на этих берегах время.

И, разумеется, Альгамбра – его часть.

Кемаль родился и вырос в Измире и, хотя вряд ли смог бы словами описать все эти чувства, сейчас, получив неожиданный доступ в святая святых старого здания, не мог не ощущать того, как ей, Альгамбре, к лицу все эти вещи: диковинные декорации, бутафория и грим, странные люди и то странное и диковинное дело, которое они делают с такой серьезностью и страстью, – балет.

– А вы… вы все-таки что-то ищете? – не отставала самая яркая из его фей. – Может, вам помочь?

– Нет, спасибо, Нелли, – Кемаль еще вчера поймал себя на том, что к ней совершенно невозможно обращаться официально: своими простыми, дружескими, почти фамильярными манерами она разбивала вдребезги любые вежливые слова. – Я так… смотрю вот… интересно здесь у вас.

– Еще бы не интересно! Только сегодня прогон, а на днях генеральная, а у нас ничего не готово! Ро-о-ом! – вдруг закричала она так, что Кемаль вздрогнул и попытался сообразить, кого и откуда она выкликает этим непонятным словом. Он уже заметил эту русскую привычку добавлять к именам всякие шипящие суффиксы или отсекать половину даже самого короткого имени, делая из него нечто невообразимое и, на его взгляд, неблагозвучное.

Превращение непроизносимого «Гинтараса» в «Ге-е-ен» он только приветствовал, однако зачем потом удлинять его до «Геночки»? А все эти протяжные «Ли-и-з!», «Ни-и-ин!», «Не-е-ель!» – это выражение любви и дружеского расположения или наоборот? “Oh, those Russians!” – пел кто-то модный во времена его молодости, и он был с ним полностью согласен.

– Чего ты орешь? – спросил Роман по-русски, и Кемаль воспользовался возможностью уйти от них и пойти куда-нибудь, где он будет понимать все, что говорится. Здесь только время терять.

– А чего ты здесь бродишь, как призрак коммунизма, делать, что ли, нечего?! Ринат класс дает, Генка сейчас репетировать начнет, а ты тут торчишь!

– Ты тоже, между прочим, – резонно возразил Роман, – у меня башка раскалывается просто после вчерашнего, сил нет… и вообще, кто он тебе, что ты перед ним вся на задних лапках?

– Кто?! – не поняла Нелли. – Сыщик этот?

– Да какой сыщик, Геночка твой! Делает тупую постановку, Петипа хренов, смотреть тошно, а вы с ним носитесь! Нет, он прекрасный танцовщик… был, я ничего не говорю…

– Вот и не говори! И работай давай, а не языком трепи!

– А Эльдар с Ниной кое в чем правы, по-моему… да не насчет тебя, что ты сразу! Я про спектакль. Отменить все к чертовой матери, да и все! Благо такой предлог нашелся, а? Нет, ты видела, как она фуэте делает? Видела?!

– Да все я видела, а что делать? – Нелли всегда с трудом давалось обойтись без спора и просто согласиться с собеседником. – Но она работает, вкалывает девчонка, вроде за ум взялась. А тебе лишь бы все отменить, да? Как начал со своей придурочной идеи, так отказаться и не можешь? Небось и Пелинку ты придушил, а? Ладно, слушай, некогда мне тут с тобой… на сцену скоро! А ты не жалуйся, подумаешь, выпил чуток, я тоже – и ничего, а мне вчера сорок, между прочим, стукнуло!

– Тебя стукнешь, пожалуй! – поморщился Роман. – Аспирину съесть, что ли?

– Съешь. А потом иди работай.

– Да иду я, отвяжись! О, слышь, я рифму придумал! Как из бл… сама понимаешь кого сделать лебедей?! Клево, а?

– Фу, Ромка, грубый ты какой!

– На тебя не угодишь, слушай! А как ты думаешь, чего он тут все-таки рыщет, сыщик этот? Эльдар же вчера сказал: точняк, еще одну девку так же убили, в подъезде, и получается, что театральные все вроде как не у дел. И мужа ее выпустили даже.

– Да откуда он может знать? Может, он так просто трепался, – ревниво сказала Нелли.

– Так он же здесь сто лет работает, всех знает, кто-нибудь сказал, наверно, – пожал плечами Роман, – ладно, ушел я… к лебедям этим! Скорее бы уж все прошло – и я в ту же ночь на самолет и в Питер!

Кемаль проводил шумных русских глазами и сел на первый попавшийся стул. Жаль, курить здесь нельзя, как бы сейчас хорошо, в тишине… Но весь этот картон и тюль вспыхнет от малейшей искры, так что придется потерпеть.

Прислонившись к высокой спинке, Кемаль заметил, что сидит не на простом стуле, а на троне, и невесело усмехнулся.

Самое то! Сейчас, когда он почти отстранен от расследования и ни одна его идея не находит отклика, самое время посидеть на троне. Ощутить иллюзию власти… интересно, они, эти артисты, надев свои картонные короны, ощущают нечто подобное? Они же вживаются в роль… какая-то у них есть система.

Спинка трона показала ему, что он смертельно устал.

Устал, хотя не проводил сам изнурительных поквартирных опросов, не разговаривал с многочисленными работающими возле театра таксистами и лоточниками и с еще более многочисленными служащими и постоянными пассажирами парома, чтобы подтвердить или опровергнуть чье-нибудь наспех состряпанное или настоящее алиби. Когда-то и он занимался только этим, однако тогда, во времена его молодости, он и его коллеги всегда имели представление об общей картине преступления и о ходе расследования. Их было меньше, работали они зачастую почти в одиночку, и Кемалю нравилась эта игра в детектива, которую ему посчастливилось, как он всегда считал, сделать своей профессией. Тогда любой результат, пусть самый незначительный, любая находка были твоим собственным достижением, и ты радостно делился им с понимающими и тоже заинтересованными в итоге расследования товарищами, а что теперь?..

Теперь вся информация, по крупицам добываемая сыщиками, сходится в компьютере, и само по себе это замечательно и удобно, только вот доступ ко всему ее объему имеют далеко не все, да большинство и не желает иметь. Старики, к которым сорокапятилетний Кемаль относил и себя, утомились и задумываются о будущем, острота восприятия у них притупилась, для многих работа стала обузой, молодежь же, как ему казалось, делала дело без особого энтузиазма, с каким-то непонятным ему равнодушием. Возможно, истоки этого равнодушия лежали именно в том, что никто теперь не вел расследования в одиночку, что вместо психологических хитростей и ловушек преступникам угрожали генетические экспертизы и прочие технические новшества, что вот даже он, опытный детектив, вынужден слушаться психолога-профайлера и не знать при этом, какие сведения тот получил от его коллег.

Кемаль никогда всерьез не заботился о карьере, в том смысле в каком ее понимают большинство мужчин. Ему нравилось то, что он делал, и он никогда не испытывал желания занять более высокое положение на служебной лестнице. Он прекрасно понимал, что тогда он будет больше занят кабинетной работой, кадровой и прочей политикой, то есть тем, что было, по его понятиям, скучной бюрократией, а не живым, реальным делом.

Сейчас он вдруг подумал, что, будь он собственным начальником, он поставил бы на место этого ученого юнца-психолога и продолжал бы расследование по всем направлениям, не поддаваясь веяниям моды. Как же, везде серийные убийцы, а у нас нет! Теперь и у нас свой будет – красота!

И будь он начальником, он легко и законно узнавал бы то, что при его нынешнем положении он вынужден был узнавать, используя личные контакты. Коллеги любили его, может быть, именно потому, что он не стремился быть лучше кого-то и не мешал ничьему продвижению по службе, поэтому с этим обычно проблем не возникало, но все же, все же…

Вот, например, он мог и не узнать того, что история, рассказанная ему Мельтем, подтвердилась лишь наполовину.

Молодой сыщик (Кемаль хорошо представлял, сколько труда и времени пришлось ему на это потратить!) опросил постоянных пассажиров парома, показывая всем фотографии Шевкета и его жены, и выяснил, что Мельтем действительно возвращалась из центра в указанное ею время. Только вот мужа ее на том же пароме не было. Свидетельница утверждала это с непонятной сначала уверенностью, которой потом (Кемаль представлял, сколько времени, ловкости и личного обаяния было на это потрачено!) нашлось очень простое объяснение. Девушка регулярно ездила на том же пароме, что Шевкет и его жена, потому что работала примерно в то же время, что они, и давно заприметила высокого красавца с неинтересной, по ее мнению, женой, и, как можно было понять, поглядывала на эту пару и наблюдала за ними. Поскольку интересовал ее сам Шевкет, а не его спутница, то можно было поверить, что девушка вся извертелась, высматривая объект, но – увы – безрезультатно.

Точно так же Кемаль узнавал другие новости от коллег и прекрасно понимал, что всей информации ему не получить.

Сам он узнал от прекрасного принца, что они с Пелин выбежали из театра под одним зонтом – его собственным. Зонт был предъявлен ленивым грациозным жестом, обычный черный мужской зонт, даже странно: если учесть надоевшие Кемалю намеки, зонт Эрола должен был быть женственно-розовым. Или, наоборот, голубым?

Принцу казалось, что свой зонт Пелин тоже взяла, но поклясться в этом он не мог: не обратил внимания. У этих женщин (презрительное пожатие плеч, выразительная усмешка – похоже, справедливы намеки!) вечно что-то в руках – сумочки всякие, косметички, пакетики, зонтики. Что-то она точно несла, может быть, и зонт, черт ее знает.

Все тот же черт.

Оставив, по его словам, Пелин в кафе, Эрол отправился домой, и ни подтвердить, ни опровергнуть это было невозможно.

То есть если бы он, Кемаль, был начальником, то распорядился бы послать людей и проверить каждое слово, но в его положении…

Он выпрямился, чтобы не задремать.

«Как трон-то, оказывается, действует! – усмехнулся он. – Надо же, о карьере задумался! Скоро на пенсию, а я спохватился! Все, хватит, пойду гляну, кто тут еще в зоне доступа, так сказать… и домой! Перемена декораций, картина третья, хватит с меня!»

Подумав о доме, он набрал номер жены.

– Ай, – неожиданно, наверно заразившись привычкой русских, он назвал ее этим уменьшительным именем, которым никогда не пользовался. Так когда-то обращались к ней ее американизированные друзья, но все они остались в прошлом, в совсем другой жизни, а ему нравилось имя Айше, и он никогда не испытывал потребности сокращать его. Хотя это звучало красиво: «Ай» – «луна». – Ты дома?

– Еще нет, но скоро буду, – быстро ответила Айше.

Она всегда говорила по телефону, особенно по мобильному, с такой скоростью, которая граничила с невежливостью. Кроме того, говорить с ней по телефону можно было только о чем-то нужном и конкретном, все пустые, по ее мнению, или долгие и важные разговоры она пресекала сразу же, полагая, что тогда нужно просто договориться о встрече.

– Я тут сижу на троне и подумал…

– Где ты сидишь?!

– На троне. В театре. Я, наверно, приду пораньше…

– А что, на пенсию захотелось? – проницательно усмехнулась Айше. Ей никогда не надо было ничего объяснять, и это странное ясновидение всегда удивляло Кемаля. – Это пройдет, ты просто устал. Приезжай, только ко мне знакомая на полчаса зайдет, ладно? Мы с ней как раз подъезжаем…

– Конечно, о чем речь! – заторопился Кемаль. Он терпеть не мог нарушать планы жены, всегда подсознательно боясь, что она, после опыта неудачных браков и нескольких лет независимости и воинствующего феминизма, пожалеет о потерянной свободе. И хотя Айше не давала ни малейших поводов для подобных мыслей, разве что, как и он, проводила много времени на работе, Кемаль все равно старался ни в чем не мешать ей. Подруг у нее было мало, заходили они редко, интересно, что это за знакомая?

– Все, я почти дома уже, потом поговорим.

Пора было вставать с развращающее действующего трона – хорошего понемножку.

Повидаться, что ли, с местным королем – Шевкетом, задать кое-какие вопросы? Хорошо бы, конечно, сначала понаблюдать за ним денек-другой, но кто теперь, когда все озабочены маньяком, выделит на это людей? На нормальное наружное наблюдение нужно, как минимум, трое… нет, даже заговаривать не стоит.

Тишина, окружавшая Кемаля и погрузившая его в мрачные мысли и усталую полудрему, неожиданно закончилась. Видимо, это была какая-то случайная кратковременная передышка, как иногда на людной улице в нескончаемом потоке людей вдруг образуется странная пустота, через несколько секунд уже снова заполняемая прохожими. Непонятные реплики, куда-то спешащие девушки, богемного вида юноши и совсем не богемного вида рабочие сцены, обрывки каких-то яростных споров, взрывы смеха, кусочки музыкальных фраз – все это закрутилось вокруг Кемаля, и он вспомнил, что сейчас будет репетиция на сцене, которой все балетные обитатели несколько дней пугали друг друга.

Он прошел в полутемный зрительный зал.

По сцене туда-сюда сновали озабоченные чем-то люди, что-то переносили, что-то кричали, что-то показывали, и поднимали и опускали какие-то части декораций, и включали и выключали какие-то лампы, и неожиданно заполнили всю сцену шипящим белым дымом, и спорили о том, куда и как его направить, – и было совершенно непонятно, как из этого хаоса и крика, из этой суеты сует, из этой нервной неразберихи может получиться то идеально упорядоченное, гармоничное, доведенное почти до совершенства, симметричное и синхронное зрелище, каким Кемалю представлялся классический балет.

«Пойду я, правда, – принял решение Кемаль, глядя на клубы белого дыма. Они показались ему символичными: напустили туману, ничего не разберешь, даже если захочешь. – С этими сегодня поговорить не удастся, зонта я не нашел… может, он и ни при чем тут, этот зонт – черт его знает? А может, прав психолог, и пора бросать эти театральные интриги и сосредоточиться на подъездах и маньяке…а то получим третий труп через неделю!»

Из тумана вынырнул и сбежал по ступенькам в зал черный стройный силуэт, и Кемаль, чтобы потом не жалеть о впустую потраченном времени, быстро перехватил его и тихо спросил:

– Вы ведь виделись с Пелин в тот вечер, да? После того как она из театра ушла?

– Да, но… – вскинул на него покрасневшие глаза не ожидавший ничего подобного Шевкет, – это совсем не то, что вы думаете… я все могу объяснить… только, ради бога, завтра! Завтра, пожалуйста!..

– У нее зонт был? Или она ваш брала?

– Зонт?.. Был, конечно… такой дождь, у всех зонты!. Я вас умоляю – не сейчас…

В этот момент, заглушив все разговоры, властно зазвучала музыка – торжественная и мрачная, знакомая и растиражированная, но не потерявшая от этого красоты и силы – музыка, слушая которую видишь, как трепещут, страдая, беспомощные белые крылья и вздымаются над ними всемогущие, наделенные злобной силой и волшебной властью черные… а колдовское озеро спрятано в лесу и окутано дымом, и никто никогда не узнает, что происходит там с несчастными, обреченными девушками, и почему черные руки-крылья выбрали именно их… только эта музыка, возникшая, кажется, в самой глубине черной души таинственного колдуна, может рассказать о его страданиях и страстях, о неутолимой жажде, толкающей его на злодейства, о его изуродованном, искаженном внутреннем мире, где царит и властвует над его злыми делами непостижимая идея смерти и убийства.

«Нет-нет, еще раз, пожалуйста! – захотелось крикнуть Кемалю, когда она отзвучала. – Что это за музыка, это и не музыка вовсе, это что-то другое, от чего с ума можно сойти! Она мне почти все объяснила, это же ваш сюжет!»

Но действие продолжалось, дирижер не возвращался к той, так поразившей Кемаля теме, на сцене танцевали что-то веселое, и он быстро вышел из зала, унося с собой звучные, врезавшиеся в память аккорды, которые еще долго сопровождали его, мучая и лишая покоя, но в то же время доставляя странное, почти извращенное наслаждение.

Пять часов, а как темно, подумал он, подходя к дому и по привычке поднимая глаза, чтобы увидеть окно своей кухни.

Если оно светилось, он каждый раз испытывал острый приступ счастья. Там, на кухне, за льняной занавеской, была вся его жизнь – женщина с голубыми глазами, без которой все в мире потеряло бы для него всякий смысл.

И эта женщина, как и многие другие в этом городе, каждый вечер входит в темный подъезд, рискуя столкнуться с чьим-то черным безумием. Оно коршуном вьется над ними – нежными и беспомощными, и убийственный провод стягивает лебединые шеи, и белые перышки печально вздрагивают на грязном полу… нет, какая пенсия, господи! Этого безумного колдуна надо остановить, и они это обязательно сделают. Какая разница, кто прав, а кто нет: он, Кемаль, или его начальник, или этот психолог, разве об этом надо думать, когда кто-то превращает город в свой заколдованный черный лес, где погибают прекрасные лебеди?!

На кухне смеялись, и мрачные аккорды в душе Кемаля поутихли: Айше была здесь, а значит, в его мире все было в порядке. Женские голоса говорили по-английски, тихо позвякивали ложечки в фарфоровых чашках, опасная тьма и непогода остались за закрытой им дверью, напоминая о себе лишь двумя зонтами, занимавшими почти всю прихожую.

– Честное слово: подушки пуховые, а называются «Отелло»! Могу показать!

– А я шампунь видела для длинных волос – «Офелия»! Тоже черный юмор!

– Образы Шекспира в легкой промышленности!

– Добрый вечер! – с удовольствием приближаясь к взрывам смеха, сказал Кемаль из коридора. – Можно мне тоже чаю?

Удивился он с опозданием, потому что смотрел не на гостью, а на Айше, как всегда, желая убедиться, что это не сон и не игра воображения. Она – его жена, она здесь, она ждет его, она наливает чай… господи, пора уже привыкнуть… нет, к счастью нельзя и не нужно привыкать, иначе потеряешь его!

Гостья тоже удивилась, даже сильнее, чем он. Или просто не хотела или не умела скрывать свои чувства.

– Это Лиза, – начала Айше и, заметив их изумление, тоже удивилась: – Вы, что, знакомы?

– У нас говорят: мир тесен! – сказала Лиза после многословных объяснений. Сначала они с Кемалем почти хором рассказывали Айше о своем кратковременном знакомстве и сотрудничестве, потом Айше объясняла, что ее попросили посмотреть, как работает английский театр, а там как раз и оказалась Лиза. – А я говорю: Измир тесен, и по-русски это звучит забавно. «Мир» – «Измир»! Правда, я замечала: здесь кругом знакомые, куда ни пойди!

– Вы же говорили мне, что работаете в детском театре, но я не знал где именно.

– Этот инспектор говорит: вы нам напишите, что там делается, а то кто ее знает, иностранка какая-то! А что там может быть, если они сказки разные ставят?!

– И мы разговорились, и я Айше подвезла… я скоро пойду, а то темнеет рано, у меня дети одни, я их надолго не оставляю. Спасибо за чай! – она показалась Кемалю не такой, какой он ее помнил: более оживленной, более счастливой, более свободной и разговорчивой. Она не нервничала, не кусала губ, не крутила кольца, и светлые глаза непонятного цвета лучились и улыбались.

Мысль о том, что сейчас она встанет и выйдет под дождь, почему-то не понравилась Кемалю, она странной занозой засела в голове, и он почти не слушал, как Айше и Лиза наперебой рассказывали что-то о спящей красавице, которую будит принц, подкатывающий на роликах и слушающий какой-то веселый рок-н-ролл.

– Она же триста лет спала! – смеялась Лиза. – От моды отстала…

– А феи у нее все разных цветов и с лентами на волшебных палочках, как гимнастки! Красота! И еще гномы, которых зовут Понедельник, Вторник, Среда…

– Так мы же английский должны учить, правильно?

Правильно, подумал Кемаль. Вот теперь все правильно.

Он молча встал и вышел в прихожую, и убедился, что память и глаза его не подвели, просто домашние мысли об Айше и удивление от встречи с Лизой на несколько минут ослепили его.

А когда он подумал, что она сейчас уйдет и возьмет свой зонт… вот он, конечно. Черно-серые разводы, прозрачная ручка (он склонился над зонтом, не притрагиваясь к нему), надпись «Маркс энд Спенсер». Пойди докажи, что зонт тот самый: не один же он там продавался, но это все можно выяснить…

Женщины, выйдя из кухни, удивленно смотрели на него.

– Лиза, – осторожно начал Кемаль, но его тон и действия уже заставили ее насторожиться, – это ваш зонт?

– Нет, – спокойно ответила она, но в безмятежных до этого глазах заплескалось беспокойство, – а что?

– А чей он?

– Я… я вообще-то не знаю… я вчера… у Нелли был день рождения, я забыла зонт там, а этот взяла сегодня утром в театре. Там есть несколько зонтов, никто не знает, чьи они, их все берут… а что такое?

Сейчас я скажу ей – что такое, решил Кемаль. Уличить ее во лжи так легко и просто, что ей самой будет стыдно. Похоже, она, и правда, не знает, что это зонт Пелин, иначе придумала бы что-нибудь получше. Скажи она всего-навсего, что это ее собственный зонт, купленный в «Маркс энд Спенсер», и никто бы ничего не смог доказать.

Она лжет из-за чего-то еще, возможно, не из-за убийства.

– Лиза, вчера вечером было совершенно нереально забыть где-то зонт, я помню, какая была погода, и сегодня утром вас не было в театре, и в том шкафчике, где одно время лежали запасные зонты, их давно нет, я сегодня специально спрашивал. И такой зонт там в любом случае не лежал.

Она молчала, почти враждебно глядя на него потемневшими глазами.

– Это зонт Пелин, и я должен задать вам вопрос, откуда он у вас. Когда мы виделись, у вас был другой зонт, я помню, – вдохновенно соврал он, поскольку его прекрасная хваленая память, почему-то, как выяснилось в последнее время, не распространялась на женские зонты. – Вы вчера где-то забыли свой и взяли этот? Где это было, у вашей Нелли? Только не лгите, пожалуйста. У меня есть информация, что в день убийства Пелин ушла с этим зонтом.

Лиза молчала, словно что-то вспоминая или обдумывая, но он уже знал, что не даст ей уйти от ответа.

Что тут долго вспоминать, если она уже проговорилась, что это было вчера?

11. Антракт

Это было вчера, подумала Лиза.

Господи, разве вчера? Кажется, месяц прошел. Или год.

Но прошел всего день – и как жаль, что он прошел!

Это был длинный, бесконечно длинный день: она покупала продукты и отвозила их к Нелли, и готовила там еду, а потом возвращалась домой, чтобы встретить и покормить приехавших из школы мальчишек, и давала им бесконечные указания, как себя вести с остававшейся с ними соседкой, и заранее извинялась перед ней за их возможные (и невозможные!) выходки, и потом пыталась хоть как-то нарядиться и привести в порядок лицо и волосы…

– С днем варенья! С днем варенья! – провозгласил Гинтарас тоном массовика-затейника, и в тот момент, когда застолье только начиналось, Лиза почувствовала, как она устала за день. Немножко посижу и поеду, решила она.

– О, красота какая! Нель, неужели ты готовила?

– Да ты что, Ген, это Лиза все… она тут научилась. Положить тебе?

– И мне, пожалуйста! – было шумно и весело, все всё понимали без перевода, Игорь Сергеевич предлагал всем колбасу и водку, привезенную из Москвы, Лизины турецкие блюда пользовались успехом.

– За именинницу! Чтоб ты всегда была такой… – тосты не отличались новизной, но все словно сговорились хорошо провести этот вечер, назло непрекращающемуся дождю и всем балетным неурядицам.

– Нель, в сорок лет жизнь только начинается, помнишь?!

– Не знаю, что это, но очень вкусно!

– Это артишоки, правда, замороженные, сейчас не сезон.

– Нель, а ты, значит, скорпион по гороскопу?

– Она не только по гороскопу… ой, Нель, ну что я сказал-то?! Шучу я! Игорь, как ты с ней живешь?!

– А я и не живу! Всю жизнь то у нее гастроли, то у меня. Вот встречаемся иногда, да, красавица моя?

– Выпьем за те ручки, которые приготовили эту рыбу…потрясающе вкусно!

– И за ножки тогда, и за глазки!.. Лизочка, а где ваша рюмка?

– Спасибо, я водку не пью, – Лиза успела отвыкнуть от русских застолий, на которых непременно заставляют пить то за одно, то за другое, то за третье, а ей приходится постоянно быть в центре внимания и всяческих комментариев из-за упорных отказов. – Лиза, ну, сегодня обязательно надо, ну, что вы?! Нель, скажи ей, разве так можно?!

– Лиз, ты меня уважаешь?!

– Может быть, вина немного? – пресек приставания и уговоры Цветан, и Лиза с удовольствием согласилась.

– Я же за рулем, – негромко пояснила она ему, потому что остальные все равно не услышали бы, – да и вообще, я водку никогда…

– Она уже не русская душою! Вот что значит выйти за турка!

– Да при чем тут это?! Я и в Москве никогда не пила… я вина выпью… Нель, а ты Нину-то позвала?

– А что делать было?! Они с Эльдаром заявились, когда я всех приглашала, не могла же я прям так сказать: вы, мол, не приходите?! То есть я-то могла бы…

– Никто не сомневается, между прочим! Скорпион же!

– …но Игорь стал бы ругаться, да, Игорь? И потом она все равно бы пронюхала и явилась, как фея Карабос! И проткнула бы меня веретеном на фиг! Кстати, что-то они не идут, я их к пяти звала, а уже полшестого.

– Полшестого? Всего-то?! Придут, никуда не денутся!

– Ребята, этой водки нам не хватит.

– Лиза, а дети-то где? Мальчик и… мальчик?

– Я их с соседкой оставила, она иногда с ними остается, когда у меня дела. Правда, я обещала не поздно приехать…

– Да ладно, Лиз, расслабься, только полшестого!

– Лиза, я вам книги завтра привезу, хорошо? Я хотел сегодня приносить, но такой дождь, все бы намокло.

– Да зачем вам ехать, Цветан, вот будет у Тима урок, тогда и принесете…

– Урок только в пятницу, а сегодня у нас… практически вторник. А я все прочитал, и мне задолжительно нужны книги! Нет, если у вас другие ангажементы, – заторопился он.

– Ой, не могу! Нет, вы послушайте, как он говорит! – залилась смехом Нелли. – Прелесть просто! Ангажементы! А что такое «задолжительно»?

– Задолжительно и есть… задолжительно, – невозмутимо пожал плечами Цветан, – у нас так… а разве по-русски?..

– Наверно, «обязательно»! – весело предположила Лиза. – У меня завтра театр мой детский, а больше никаких… ангажементов, созвонимся, хорошо? Или… как это… услышимся!

– О, вы задружились, как я посмотрю! Книги какие-то… мне ты вот не давала!

– Нель, ты же не просила… и я тебе давала одну и еще дам, если хочешь.

– Ладно-ладно, не оправдывайся… все с вами ясно! Видали, они типа интеллектуалы, книжки читают! Ха-ха!

– А Ринат с такой прической похож на Гоголя, правда?

– О, еще один книжки читал!

– Да ты что, Гоголь толстый!

– Игорь, а сигареты есть еще?.. Спасибо! Ладно, выйдем купим потом, все равно за водкой идти!

– Здесь прямо внизу есть магазинчик…

– Что, и водка продается?

– А чего ей не продаваться, здесь сухого закона нет. На ней написано “Votka” – через «Т», представляете? А не водка, так вина купим какого-нибудь.

– Нелечка, за тебя еще раз! И еще много, мно-о-ого раз!

– Слушайте, я тут вдруг подумал…

– О! Он подумал! Быть того не может! Когда это ты у нас думал?!

– Да, подумал, представьте себе! И вот чего: а кто все-таки Пелинку-то убил? Вдруг, и правда, из театра кто? Нет, вы представьте… мы же, получается, с убийцей работаем!

– А я так думаю, это муж ее! Или Тайфун наш! Цветик, ты случайно не?..

– Тайфун нормальный парень, не мог он! Я с ним почти каждый день общаюсь, он по-английски говорит…

– Нелли, я тебе уже говорил: у меня с ней не было ничего.

– Ой, да ладно, Цветок, а то мы не видели! А ты, Ром, чего бы понимал в нормальных парнях. По-английски говорит – так сразу нормальный. Вот лично ты ее не убивал – это я понимаю!

– Он как раз мог, слушайте! У него мотив есть: чтобы наша постановка провалилась на фиг! И меня бы выгнали, а он свой триллер с маньяком бы сделал – как вам версия? Убить ее не мог только я, – радостно развлекался Гинтарас, – ну, и Игорь, пожалуй. Ибо сами мы не местные! А вы, все остальные, запросто! Вот у кого, к примеру, на тот день алиби есть, а?

– У меня! Мы с Цветаном твой фильм смотрели.

– А это еще доказать надо, когда и где вы его смотрели! Ниночка вон наша сразу сказала, что вы друг друга покрываете.

– Лизочка, а вы, интересно, где были, а? И чем занимались ваши родители до семнадцатого года?

– Лиза вне подозрений! Тот, кто так готовит, убить не может, вот! По определению!

– Типа «гений и злодейство», что ли? А ты сам где был, расскажи-ка нам! Подайте нам ваше алиби! На блюдечке!

– Какие, к черту, алиби, ребят, вы серьезно, что ли?! Обалдели совсем! Давайте лучше выпьем еще! А то завтра прогон…

– Ой, я тебя умоляю, только не об этом! Налей лучше, правда! Пошло оно, это «Лебединое», у нас… антракт! Имеем мы право расслабиться или нет, в конце концов?!

– Вон Эльдар тащится, я в окно вижу! С цветами, между прочим, как порядочный. А где же его мадам?

– Может, приболела, на наше счастье? Хотя дождешься от нее, пожалуй!

– Сейчас я ему тарелку принесу… Нель, там еще тарелки есть?

– А черт их знает! Брось ты с этой посудой возиться. Пойду открою… Цветик, ты тут все знаешь, можешь, сходишь за вином еще?

– И сигарет тогда прихвати!

– С днем рождения, Нелечка! Это тебе… Нина сейчас подойдет, ей родственники позвонили… спасибо, Лиза… Игорь, одну выпью, не больше, здоровье уже не то, сам понимаешь! Ну, что я вам скажу!

– Что такое?

– Оказывается, Пелин нашу маньяк убил! Говорят, еще одну девушку так же точно в подъезде задушили. Вот такие дела.

– О, только мы собрались алиби проверять! Так что, выходит, наши все ни при чем?

– Точно я, конечно, не знаю, все может быть…

– А кто вам сказал?

– Ну… есть у меня источники…

– Он же тут сто лет в тылу врага! Штирлиц просто! И жена у него «русская пианистка»! Радистка Кэт!

– Ну, Штирлиц не Штирлиц, – довольный всеобщим вниманием, Эльдар явно наслаждался ситуацией, – а информация к размышлению точная. Так что мы можем вздохнуть спокойно.

– А чего нам вздыхать, если мы ее все равно не убивали?

– А вот это неизвестно! Я бы тебя, Нель, в первую очередь заподозрил, ты же ее терпеть не могла, скажешь: нет?

– Ничего я не скажу! Ее, если уж на то пошло, все терпеть не могли… Рината вон ее муж чуть не убил, Ротбарта она бросила, Эролу принялась глазки строить… из-за нее, между прочим, все и узнали, что он голубой!

– Нет, все-таки жалко ее, способная такая девчонка была! И ведь молодая совсем!

– А я и не говорю, что не жалко… Лиз, оставь ты это все!

– Да я только на кухню отнесу… как потом чай пить? У меня основной инстинкт домохозяйки! И звонят, по-моему…

– Да никто не звонит, Нину я из окна увижу, кто еще может звонить?! Ринат, включи музыку, а?

На кухне было жарко, еще жарче, чем в комнате, и Лиза пожалела, что надела такой свитер и вдобавок майку с лайкрой под него. Она быстро забежала в ванную, сняла свитер, с наслаждением стянула плотную майку и постояла несколько секунд, не одеваясь, чтобы остыть.

Ей снова показалось, что позвонили, и она поспешно надела свитер, прошла в прихожую, сунула майку в лежащую там сумку, прислушалась и на всякий случай открыла дверь.

– О, я думал, меня уже не пустят! Хотел по телефону звонить.

– Извините, Цветан, никто не слышал звонка. А я на кухне была… заходите.

– Спасибо, что услышали, – улыбнулся Цветан и вошел в полутемную прихожую. – Здравствуйте, Лиза, или что надо говорить? – наклонился он к ней.

– Наверно, здравствуйте – еще раз! – засмеялась она.

По сложившемуся в балетном мире обычаю Лиза потянулась губами к его щеке – смешной, никому не нужный ритуал, когда поцелуй остается где-то в воздухе, не затрагивая на самом деле ни щек, ни душ. Так делают все по десять раз в день, независимо от эмоций и взаимоотношений, так принято – проще сделать то же, не задумываясь, чем не сделать, придав этому какой-то смысл.

Но легкого полувоздушного прикосновения не получилось.

Цветан был высоким, и Лиза невольно привстала на цыпочки, и чуть подняла лицо, и из-за этого (конечно, из-за этого!) чуть потеряла равновесие и чуть качнулась к нему. Или это его рука, которая потянулась поддержать ее и которую она вдруг почувствовала на спине, заставила ее покачнуться и приблизиться? А что заставило ее встретиться с ним взглядом и почти задохнуться, когда губы вовсе не скользнули по щеке, а встретились с его губами, встретились так естественно и просто, как будто делали это каждый день? Делали когда-то раньше, в какой-то прежней, им самим неизвестной жизни, потом расстались надолго, а теперь вот встретились вновь, истосковавшись друг по другу и словно вспомнив, как это должно быть. А куда делась заколка-зажим из ее волос, в которых теперь, где-то около шеи, была его рука? И ее руки, словно не принадлежащее ей отражение, повторили движения его рук, и она ладонью почувствовала мягкость и жесткость его волнистых волос, и продолжала гладить их, пропустив между пальцами… и только через несколько длившихся вечность мгновений ощутила запретность происходящего.

– Лиза, Лиза, любимая, ты, – шептали в самое ухо его губы, когда-то успевшие, значит, оторваться от ее губ и скользнуть вниз по волосам.

– Ты… с ума сошел? – с трудом выдохнула она, так легко и естественно перейдя на «ты», словно так уже было когда-то и должно быть всегда.

– Да, сошел, – чуть помедлив, как будто обдумав ее вопрос, ответил Цветан.

Ее губы собирались улыбнуться и что-то возразить, но, снова встретившись с его губами, уже не смогли этого сделать, и тотчас забыли все возражения, забыли все, кроме этого поцелуя.

Наверно, она могла бы отстраниться, думала она потом, конечно, могла бы: Цветан держал ее легко и нежно, не сильно прижимая к себе, и целовал тоже нежно и медленно, словно давая ей возможность выбора… и она его сделала.

Отстраниться и все это прекратить? Или прильнуть и ответить? Этот выбор делаем не мы – что-то совсем другое, то, что сильнее нас, и нашего рассудка, и всех наших правил и представлений, то самое, из-за чего раньше считалось, что браки совершаются на небесах.

Нет-нет, она не могла отстраниться, и убрать его руки, и перестать гладить его волосы, ведь это означало бы, что нужно все забыть и вернуться к бесчувственно-воздушным дозволенным поцелуям… ну уж нет!

– Лиза, Лиза, – он что-то разгоряченно шептал, смешивая языки, но она все понимала – и не понимала ничего. Голова ее кружилась, и она снова и снова отвечала на его поцелуи и ласки, и позабыла, где находится и что ей нужно делать.

Какое странное, давно забытое чувство! Словно эти несколько минут (часов, месяцев, лет?) были совсем в другом измерении, где царит абсолютная свобода от условностей и правил, где важны только чувства и желания, где нет ничего придуманного и фальшивого, где все, абсолютно все настоящее.

Как антракт.

Мы играем-играем спектакль нашей жизни, привыкаем к роли, гриму и костюмам, знаем, когда и из-за какой кулисы наш выход, и подыгрываем запутавшемуся партнеру, и вживаемся в образ, и уже забываем, какими мы были до того, как вышли на сцену, – а потом вот он, антракт.

И сразу становится ясно, что все, что у нас было, это просто грим и костюм, что сейчас можно делать то, что нам самим хочется, говорить или молчать, и никому не подыгрывать, и не попадать в такт, и забыть роль, и наплевать на указания режиссера, ибо в антракте над нами нет ничьей власти – только наша собственная.

До третьего звонка.

Впрочем, и первый не радует: отдохнули, и хватит, хорошего понемножку, говорит он, извольте продолжать, господа актеры, на вас люди смотрят…

– Господи, нас же увидит кто-нибудь! – почти опомнилась Лиза.

– Иди сюда, – Цветан потянул ее куда-то, где было темнее и прохладнее… наверно, он думает, что здесь не увидят, успела подумать она, прежде чем снова перестать что-либо думать.

Только первый звонок, еще есть время.

Какая я, оказывается, тоненькая, с удивлением поняла Лиза: это сказали ей руки, сомкнувшиеся на талии и прижимавшие ее теперь сильнее и увереннее.

«Ты высокий», – это ее собственные руки, обнимавшие его, поддерживали разговор.

«Какие у тебя волосы, зачем ты их всегда закалываешь?» – говорила его ладонь. – «А твои и мягкие, и жесткие», – отвечали ее пальцы, теребившие волнистые пряди.

«Совсем седые, неужели тебе нравятся? Вот твои, рыжие, это да!» – его рука гладила ее затылок.

«У тебя зеленые глаза», – молча всматриваясь, говорили ее, серо-голубые.

«А у тебя просто красивые, я не знаю какие… и ресницы у тебя – ах, какие!» – это губы нежно дотронулись до закрывшихся век.

«Какая у тебя гладкая щека и длинная шея, мне давно хотелось ее погладить…» – «У тебя такие сильные пальцы!» – «Конечно, я же пианист… тебе больно?» – «Нет-нет…» – руки переплетались пальцами, губы смешивали дыхания, ничего и никого не было ни рядом, ни в их жизни… только этот безмолвный разговор тел и душ.

«Ты замерзнешь» – «Нет, ты теплый, ты обнимай меня, и я не замерзну…» – где-то близко от них и бесконечно далеко вспыхнул свет и послышались какие-то звуки – слова, шаги, второй звонок?

– Пойдем отсюда, – прошептал Цветан, – пойдем… где-нибудь… я не знаю.

Мы в подъезде, поняла Лиза, мы вышли из квартиры и целуемся в подъезде, как школьники.

– Пойдем, – согласилась она и толкнула незапертую дверь в квартиру, – там, наверно, все уже…

– Что они уже? Никому нет до нас дела, не беспокойся, – он удержал ее у самой двери, – я отдам им вино и сигареты, а ты возьми свое пальто и пойдем, хорошо? Лиза!

– Что?

Слова не давались.

Глаза и руки снова встретились и продолжили свой разговор – он-то давался легко, как легко и счастливо бывает только в антракте, когда не надо ни перед кем притворяться: ни перед зрителями, ни перед собой.

– Лизочка, любимая моя, – это не слова, это оттуда, из того, настоящего разговора.

– Цветан, ты… мы с ума сошли оба… здесь же Турция!

– Да при чем здесь?.. Не думай ты ни о чем…

– Я и так… – конечно, она не думала. Или думала только о том, что ей нравится его запах, что это очень странно, потому что он много курит, а она не курит совсем, и о том, как ей, оказывается, нравятся его руки, а раньше она думала, что смотрит на его перстень, и о том, как хорошо вот так стоять и целоваться – именно здесь и сейчас, в антракте своей жизни, именно с этим мужчиной.

– Но… надо же, наверно, попрощаться?

– Не знаю, – выдохнул он, а она изгибом спины, там, где кончался короткий свитер, вдруг почувствовала жар и дрожь его рук, и сама ощутила гладкость и прохладу своей кожи, и саму форму и изящество изгиба, ощутила так, словно все ее пять (шесть? семь?) чувств слились с его, словно она сама была его руками, его губами, словно они стали вдруг единым целым.

– Лиза… ты… ты такая… красивая… ты теперь все неправильно поймешь, – она почти не слышала, но угадывала его слова, – нет, я не могу…

– Что ты говоришь? – действительно не поняла она, и это недопонимание слегка отрезвило ее и заставило чуть отстраниться, чтобы заглянуть ему в лицо, но спина не согласилась на это и только мягко прогнулась назад, вспомнив о некогда мучавшей ее художественной гимнастике, и его руки, мгновенно откликнувшись на ее движение, заскользили по ней выше, и губы не могли уже тратить время на ничего не значащие вопросы, и сердце забилось так, что стало трудно дышать, и его ладонь оказалась там, где сердце, словно хотела успокоить его, но только затрепетала сама – безудержно и страстно.

Потом он что-то сказал, и она осталась вдруг одна во всем мире. Одной было холодно и почему-то страшно, и непонятно было, куда девать руки, и на что смотреть, и как вообще жить дальше – с этим бьющимся почти у горла сердцем, прерывающимся дыханием, чувствующей теперь только пушистую шерсть спиной… и без него.

Лиза обессиленно прислонилась к стене – антракт закончен? Что это было? Или ничего вообще не было?..

«Как это «не было»?! – возмутились губы и руки, и нежный изгиб спины, и потерявшие покой волосы. – Было и еще будет, не может не быть…мы-то знаем».

Дыхание снова прервалось, остановилось на вдохе – он здесь, тотчас поняла Лиза, где он был так долго, целую вечность? Он что-то спрашивал, но она только смотрела и держала его руку… одну, где же другая?

– Какая сумка? – с трудом уловив какое-то знакомое слово, выговорила она.

– Вот эта? И вот пальто… что у тебя еще было – зонт?

– Не знаю… наверно, был… или нет? Да, моя сумка, – все еще не понимая, послушно отвечала она и, путаясь в рукавах, надевала подаваемое им пальто.

– Я сказал, что тебе пора, а я тебя провожу… они в детектив играют… где твоя машина?

– Машина? Там, внизу, на стоянке… Цветан, ты… мы…

– Не говори ничего… да не ищи, у меня большой зонт, нам хватит…

Почему-то они открыли зонт, едва выйдя из квартиры, и, прижавшись друг к другу, забыли о нем, и он упал, потому что у Цветана вдруг не оказалось свободной руки, чтобы держать этот проклятый зонт, и зонт потом лежал, укоризненно покачиваясь, пока они целовались… до тех пор пока не хлопнула дверь подъезда.

– Добрый вечер, – ехидно проговорил кто-то по-русски, и они, не сообразив оглянуться, вопросительно, ничего не понимая, посмотрели друг на друга. Кто мог это сказать, в мире нет никого, кроме нас… еще был зонт, да вот он… или что-то еще все-таки есть?

– Ну-ну, продолжайте… не ожидала от вас, Лиза, а вроде приличная женщина!

– Добрый вечер, Нина Петровна, – автоматическим голосом произнесла Лиза, сама с интересом прислушиваясь к своим словам. – Я вот тоже… не ожидала… извините, спасибо, до свиданья, всего хорошего!

Через секунду ни их, ни зонта не было в подъезде, они бежали по лужам и, отбежав на показавшееся им безопасным расстояние, остановились и расхохотались.

– Фея… фея Карабос! – почти всхлипывала Лиза.

– А «спасибо»-то зачем? Какое ей «спасибо»?! – смеялся Цветан.

– Ой, не знаю я! Я не помню, что я ей… никакого «спасибо» не помню!

– Ты, как пулемет, выпалила: извините, спасибо… еще что-то… там точно было «спасибо»!

– Ну и черт с ней, да? – веселилась Лиза.

– Конечно… только… она может всем рассказать, – посерьезнел Цветан.

– А кто ей поверит? – беспечно отмахнулась Лиза.

Да, третий звонок, ну и пусть! А я вот возьму – и не пойду на сцену: извините, спасибо, всего хорошего! Я устала играть, и артистки чувствовать умеют, я, бедная Лиза, беру отпуск, не антракт, а настоящий отпуск – за свой счет!

– Мало, что ли, она про всех рассказывала? Нет, ну кто поверит, ты мне скажи?! Я и сама…

– Что – ты сама? Не веришь?

– Не верю… а ты, что – веришь?

– А я – да, верю, – он осторожно приподнял ее лицо и прикоснулся губами ко лбу, щекам, опустившимся векам. – Пойдем… этот зонт… он мешает. И потом, ты промокнешь, смотри, что делается!

Поняв его слова буквально, Лиза выглянула из-под зонта.

Обычное измирское ненастье мучило город: с шумом трепало живые изгороди, обрывало с деревьев листья и ветви, с ожесточением вспенивало и расплескивало море, с журчанием гнало по узким улочкам потоки воды, со злобой и наслаждением подбрасывало в воздух неизвестно где найденные газеты и целлофановые пакеты, со свистом и воем набрасывалось на редких прохожих, задирая им одежду и вырывая из рук зонты. Свой они держали двумя (и тремя, и четырьмя!) руками, но он рвался и качался, как черный парус пиратского корабля… он мешал им, был третьим лишним, но как без него?

Они были над городом, на одной из верхних улиц, здесь ветер был особенно силен и злобен, и надо было действительно куда-нибудь идти, чтобы укрыться, но они, вновь соединившись в единое целое, стояли и, как зачарованные, смотрели вниз, на полупустой, находящийся во власти стихии ночной Измир… им не хотелось двигаться, как будто любое движение могло своим практическим смыслом испортить то, что возникло между ними, а это, и только это, было сейчас единственно важным.

Подумаешь, плохая погода – какая разница, какая погода?!

Ничего себе, какая мысль.

После нескольких ураганов, после землетрясения, после своего долгого испуганного ночного одиночества, после всех этих полубессонных ночей, когда она боялась то дождя, то ветра, – это просто революционная мысль!

– Слушай, я не боюсь дождя! – радостно поделилась она, в то же мгновение подумав, что не надо было этого делать, что никогда не надо ни с кем делиться ничем сокровенным, особенно своими страхами. Как говорится, «все, что вы скажете, может быть использовано против вас», никто все равно ничего не поймет так, как нужно, и не пожалеет, а скажет что-нибудь такое… неважно что, но невпопад… или вообще посмеется.

– И молодец, и не бойся, – Цветан сказал только это и сильнее прижал ее к себе, и они шли куда-то, и Лизе было приятно, что она не знает куда.

– Хочешь кофе? – странный вопрос, подумала она.

– Кофе? Зачем? – странный ответ, подумал он, и, встретившись удивленными взглядами, они засмеялись и снова принялись целоваться, как будто вокруг не бушевала непогода, и не нужно было изо всех сил удерживать мятежный, как парус, зонт, и решать наконец, куда идти.

И хорошо, что такой дождь: никого нет!

– Здесь, у лифта, есть кафе, – сказал Цветан, – если хочешь…

И, не дождавшись никакого разумного ответа, кроме удивленно-счастливого взгляда, он почти донес Лизу до спасительного навеса.

В кафе было тепло и пусто, и официанты посмотрели на них так, словно они были не единственными желанными посетителями, а привидениями или инопланетянами.

– Нам два кофе, пожалуйста, – Цветан потянул Лизу к угловому столику и, придвигая ее стул, чуть погладил ее растрепавшиеся волосы. – Замерзла?

Лиза покачала головой.

Кафе нависало над пропастью, которая сейчас, в темноте, не была заметна, а рядом, напоминая формой шапку Черномора, светился силуэт лифтовой башни. Лифт был достопримечательностью Измира, которой не уставали восхищаться иностранцы и к которой местные жители относились совершенно равнодушно – как к виду транспорта. Лифт этот, построенный лет сто, если не больше назад и недавно эффектно модернизированный, соединял улицы, расположенные на разных уровнях горы – настолько разных, что добираться с одной на другую по обычным улицам было сложно и долго, особенно если идти приходилось вверх. Кирпичная башня лифта была выстроена вдоль отвесной стены, и на самом верху на радость туристам была устроена смотровая площадка, и уже к ней притулились впоследствии многочисленные ресторанчики и кафе.

Но какие туристы в такую шальную погоду?!

Это, кажется, песня? «В такую шальную погоду…» – как там дальше? «Нельзя доверяться волнам!» – вот как. Нельзя? Почему? Лизе казалось, что сейчас ей можно все: она уже доверилась этим волнам счастья, и они уносили ее куда-то далеко от ее обычной, размеренной жизни.

«Ты правишь в открытое море»?

По черному провалу, где днем голубел залив, плыл, переливаясь огнями, из гавани в открытое море огромный, многоэтажный, напоминающий кадр из фильма Феллини корабль, и это тоже казалось необыкновенным, прекрасным и почему-то важным. Как будто разбушевавшийся ветер оторвал от освещенного берега кусочек и гнал его теперь куда-то по невидимым ночным волнам.

Официант принес кофе и снова окинул их неодобрительным, как показалось постепенно приходящей в себя Лизе, взглядом.

– И да поможет господь всем бесприютным скитальцам! – провозгласила она пришедшую вдруг в голову цитату. – Это точно про такую погоду!

– А «каждая погода благодать» – это про что?

– Это… про любовь, наверно.

– Да… пожалуй, – руки уже привычно сплелись, и пальцы потянулись выше, к запястью, и едва пригубленный кофе был забыт, и надо было что-то делать с глазами, руками, губами – с этой необходимостью быть как можно ближе друг к другу.

– Обичам тэ, – непонятно сказал Цветан и, видя ее недоумение, перевел: – Я тебя люблю, ты должна это знать… ты не думай, что…

– Что? Ты иногда так непонятно говоришь…

– Это по-болгарски… аз ти обичам – я тебя люблю, ты поняла? – с усилием и какой-то настойчивостью выговорил он. – Ты должна знать… ты подумаешь, что я спешу, что я давно один и поэтому… но ты так давно мне нравишься… просто этот твой свитер, – Лиза озадаченно посмотрела на свитер, – и… ничего под ним… Лиза!

– Пойдем, – сказала Лиза, сообразив остатками рассудка, что они выставлены на всеобщее обозрение, как на сцене.

Разве сейчас не антракт?

– Где… пойдем? – встав и не глядя положив на стол какую-то купюру, Цветан подхватил мокрый зонт и приостановился в дверях.

– Я не знаю… где, – вспомнив его манеру иногда говорить «где» вместо «куда», Лиза улыбнулась, – опять под дождь… или… ты где живешь? Далеко?

– Я? – непонятно удивился Цветан. – Ты хочешь?..

Да, хочу, ответила ее рука, ты же сам все видишь.

Лифт вез их вниз, в нем тоже никого не было, и они молчали, продолжая тот, другой, не нуждающийся в словах разговор, а потом стремительно бежали, направляя зонт против мокрого, полного брызг ветра, и оба точно знали, что поступают, может быть, и неправильно, но так, как единственно возможно. Никакая непогода, никакие разумные соображения о правилах и приличиях, никакие доводы рассудка, никакие опасения и страхи перед возможными последствиями – ничто не могло заставить их оторваться друг от друга, и они потом лишь удивлялись, что ничего не поняли раньше.

Тот, мешавший им зонт, от которого они наконец освободились в тесной прихожей, был мужским и абсолютно черным, Лиза помнила упрямую шероховатость его ручки – откуда же потом взялся этот?..

– Да, я солгала, – решительно сказала она Кемалю, и ее глаза стали совершенно серыми – цвета свинца и еще какого-то злого металла. – Я действительно оставила свой зонт у Нелли и взяла этот. Перепутала. Мой зонт еще там, можете проверить.

Там, у Нелли, было столько народу – может, в конце концов, ей это не повредит?

Лиза уже поняла, как к ней попал этот зонт, только вот разбираться в этом она будет сама.

Что зонт – в остальном бы разобраться!

12. Pas-de-deux

– Ты мне так позвонила, что я расстроился, – у нее не было сил улыбнуться занятной фразе, и она молча сделала шаг назад, чтобы он мог войти.

Черный зонт был мокрым и имел жалкий вид – кто бы мог подумать, что вчера он был как мятежный пиратский парус и так активно и яростно вмешивался в их отношения, словно сговорившись с ветром и сопротивляясь не ему, а своим владельцам. Лиза забрала его у Цветана, безуспешно пытавшегося как-то снять плащ, не намочить зонтом ковер и при этом держать в руках тяжелый пакет с книгами: да это он, тот самый зонт – их третий лишний.

Черный парус на Эгейском море – а ведь это символично! Античный царь-самоубийца, давший имя этому морю…

– Лиза? – в голосе Цветана прозвучала тревога. – Лиза, ты… что с тобой?

– Я… не знаю пока. Ты проходи.

– Ты не хочешь меня видеть? – по-своему истолковав ее манипуляции с зонтом, тихо спросил он. – Если так, я…

– О господи, при чем здесь?.. Если бы я не хотела тебя видеть, я бы тебя не звала, правильно?

– Но ты… – он осторожно притянул ее к себе, – ты же мне вчера не приснилась, нет?

– Мам! Я к Серкану пошел! – как обычно, шумным вихрем вылетел из своей комнаты Денис, избавив ее от необходимости отвечать. Приснилась – не приснилась, кто знает? – О, привет! – Денис заметил Цветана, но явно не заметил всего остального: ни их странно напряженных лиц, ни излишней поспешности жестов, ни быстро исправленной близости поз.

– Не «привет», а «здравствуйте», – Лиза отчаялась приучить мальчиков к русскому речевому этикету: конечно, откуда ему взяться, если они почти не общаются со взрослыми, говорящими по-русски. – И куда это ты пойдешь, если у тебя уроки?

– Ой, мам, я уже наурокался! Мы с Серканом договорились, у нас турнир, – и, не дав ей ничего возразить, выскользнул в еще не закрытую дверь и припустился вверх по лестнице к соседу. – Я к ужину вернусь! – разнеслось по всем этажам. – Пока!

– Лиза, – начал было Цветан, когда она закрыла дверь.

Она не смотрела на него, старательно делала вид, что ставит сушиться зонт, запирает дверь, подает тапочки, берет пакет с книгами – ему это совсем не нравилось, эта, не вчерашняя, Лиза казалась чужой и пугала его. Пугала внезапно открывшейся правдой: он потеряет ее, обязательно потеряет, едва найдя, та, вчера такая близкая, такая его собственная Лиза исчезла, остались только эти ее сводящие с ума рыжие волосы и большие глаза, которыми она вчера говорила с ним, но в которых сегодня он не мог прочитать ни слова. Он даже не мог как следует заглянуть в них, а это, Цветан чувствовал, обязательно нужно сделать, заглянуть в самую-самую синюю глубину и найти там то, что она так хорошо, так тщательно спрятала.

Ему ничего не приснилось, он помнил ее всю, помнил ее запах и сбившееся дыхание, и руки отказывались забыть шелковистость волос и гладкость кожи, и губы только ждали возвращения к ее губам, и его сердце должно было биться у нее на груди и столкнуться там с ее сердцем, и, значит, глаза непременно должны заглянуть в эту затянувшуюся вдруг холодным льдом голубую глубину, – и все-все вернуть.

Он не помнил, как прожил этот день, как играл что-то привычное на классе и на репетиции, он с трудом дождался вечера, когда можно будет поехать к ней, он не помнил, с кем и о чем он говорил, что он сегодня ел на обед… и ел ли вообще, – но то, что было с ними вчера, он помнил так ясно, так отчетливо, как кадр за кадром помнишь старый, любимый, много раз виденный, но не надоедающий фильм.

Он знал, что сегодня ничего не будет, что у нее дети, что они, разумеется, ничего не позволят себе в ее доме и в их присутствии, но он знал и то, что увидит ее улыбку, и сможет незаметно погладить ее волосы, и пожать ее руку, и, может быть, на секунду прижмет ее к себе и вдохнет ее запах, и почувствует, как вся она – волосами, глазами, запястьями, прерывистым дыханием и бьющимся сердцем – отвечает ему, как отвечала вчера, когда они не могли разнять рук, оторваться друг от друга, когда они были тем единым целым, которое создается кем-то всемогущим на небесах.

Он ехал к ней, своей Лизе, так неожиданно, естественно и быстро ставшей его Лизой, что сама эта быстрота и естественность доказывала неизбежность и правильность случившегося, он с трудом дождался автобуса, он впервые пожалел, что не обзавелся машиной… мотоциклом, ковром-самолетом, сапогами-скороходами – чем угодно, лишь бы быстрее добраться до нее, он старательно замедлял шаг, лукавя и обманывая себя, потому что ему хотелось побежать со всех ног, как когда-то в юности, чтобы скорее увидеть ее, и вот все позади, и звенит звонок, и открывается дверь, – но его Лизы нет, есть незнакомая женщина, обманчиво похожая на нее и пугающе другая.

Как принц в черном акте, вдруг пришло ему в голову, и он, оценив аналогию, усмехнулся сам над собой: заработался совсем, один балет в голове!

Как принц в черном акте: ждал-ждал свою Одетту, а явилась Одиллия – обманчиво похожая и пугающе другая. Ну уж нет, только не это!

Черт бы побрал этот балет, со всеми его принцами и лебедями! Это жизнь, в конце концов, жизнь, а не балет, и я не романтический беспомощный принц, которого так легко обмануть, я разберусь со своей и с твоей жизнью.

– Лиза… – он остановил ее решительное бессмысленное движение, притянул к себе и, осторожно приподняв подбородок, заглянул в глаза. Я не могу тебя потерять, понимаешь? Я не дам тебе ускользнуть и исчезнуть, ты моя, и сама это знаешь… мы взрослые люди, мы хорошо понимаем такие вещи, ты моя и больше ничья… вот, видишь, все возвращается, не может не вернуться… я расколдую тебя, черт все побери, я тебя поцелую, и ты проснешься, как в другой проклятой балетной сказке, потому что ты моя, ты нужна мне, и я верну тебя, что бы ты себе ни придумала… потому что вчера все было правильно… и ты все та же, моя Лиза… конечно, моя!

И пальцы скользнули с подбородка к губам, и губы послушно и податливо раскрылись навстречу, и гладкая щека потерлась о ладонь, которая добралась по ней до волос и затылка, и лед в глазах растаял, и такое облегчение и счастье было в этом поцелуе, как будто он уже потерял ее, чуть не потерявшись сам в заколдованном лесу одиночества и отчаяния.

– Вот видишь, – прошептал он, все еще боясь оторваться от нее: отпустишь, а она превратится в лебедя и улетит, – не надо ничего придумывать, Лиза… вернее, конечно, надо, но мы должны сделать это вместе и не так…

– О чем это, Цветан? Я не понимаю ничего…

– О том, как ты только что… какой ты была. Ты и по телефону мне так… индифферентно! Это… нет, я все понимаю, все эти ваши… «Поздно, Дубровский!», да? Или что там… я другому отдана? Это все, может быть, и правильно… да нет, что я говорю?! Не может это все быть правильно! Мы что-нибудь придумаем, Лиза…

– О господи, Цветан! Я вовсе ничего такого… то есть это все надо было раньше, если вообще надо, а теперь даже как-то глупо уже!

– Ма-а-ам! Раз Дениска ушел, я могу в комп поиграть, да? Ой, привет! – выскочил откуда-то Тимур.

– Не «привет», а «здравствуйте»! – автоматически ответили хором Лиза и Цветан, словно оба могли сейчас произносить только такие готовые формулы.

– Да какая разница! – пренебрежительно отмахнулся Тим и, пораженный какой-то мыслью, подозрительно посмотрел на них: – А мы… мы заниматься будем, что ли?

– Тим, что ты говоришь?! Как вы можете заниматься, если у нас нет инструмента, а?

– О, слава богу! – с облегчением выдохнул Тим. – Я тогда в комп, ладно? А вы чего в коридоре тусите?

Не дожидаясь ответа, он, чтобы не терять ни секунды драгоценного компьютерного времени, помчался в комнату старшего брата. Какая неожиданная удача: братец отвалил к приятелю, комп свободен, Цветан не собирается мучить его бемолями и диезами, просто пришел в гости, мама принимает гостя, он даже намекнул ей, чтобы провела его в комнату, а там чай, кофе, то да се – полная и прекрасная свобода от контроля старших!

– Да, действительно, что это мы здесь? Проходи, я кофе сварю. Или чай?

Надо было как-то приступать к разговору, но сейчас она даже не могла себе представить, что и как она должна спросить, и старательно, хотя и не слишком успешно тянула время. Вот этот полицейский, оказавшийся мужем ее новой знакомой, он это умел: Лиза чуть не выложила всю правду и была не уверена, что он поверил ее маленькой лжи.

А сама она как отличит правду от лжи?

Что вообще было вчера правдой?

Может быть, все, что он делает – с ней, с Лизой! – лишь часть какого-то сложного плана? Она не могла, не хотела в это верить, она совсем забывала про эту мысль, стоило ему прикоснуться к ней… не может это все быть притворством и ложью!

Или все-таки может?

Черный парус на Эгейском море – дурной знак, не иначе.

Царь Эгей увидел черные паруса на корабле сына и, не разобравшись, бросился в море. Почему он не подождал, не выяснил все до конца?! Так и погиб – из-за не тех парусов.

Что-то еще было похожее? Ну да, конечно: если жив ты, муж мой верный, хлынут волны белой пеной, если умер, пеной красной… Эгле – королева ужей. Там дурной знак соответствовал действительности, Лиза никогда не любила эту сказку – разве может быть сказка с плохим концом, что они себе думают, эти холодные литовцы на берегу своего холодного моря? Девушка в царстве ужей… как это… в змиярнике! Ничего себе символика!

Вчера над ними парил черный парус – пираты, царь Эгей, ничего хорошего. Им было хорошо, и они не обращали внимания на знаки и символы – зачем?

И эта пришедшая в голову песня: в такую шальную погоду нельзя доверяться… вот именно – нельзя.

Почему же ты доверилась? Совсем потеряла голову? А история, между прочим, не только про любовь, а еще и про убийство.

Или про какую-то другую любовь – не твою маленькую интрижку, которая кажется тебе огромной и важной, а такую, которая все сметает на своем пути, разрушает и убивает, потому что… сильна, как смерть.

– Лиза, Лиза, ну что с тобой? Не надо мне никакого чаю! Иди сюда… Лиза, послушай, я тоже об этом думал, но это все… это все пустое, все эти… Анны Каренины! Я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватой… но ты не должна! Я тебя люблю… то, что случилось у нас…

– Цветан, перестань, о чем ты! – отстранившись, Лиза снова обрела способность соображать. – Я не чувствую себя виноватой, что ты придумываешь?! Я, если хочешь знать… я тебе расскажу. Я никогда не изменяла мужу… да нет, ты послушай! Я не в том смысле, что я такая правильная, просто так было. И было бы всегда, если бы все было как раньше. Но… все давно изменилось, что-то пропало, я три года живу как во сне. То, что ты… появился, это только следствие, понимаешь? – Лиза говорила быстро, потому что ей хотелось (и не хотелось, ах, как не хотелось!) перейти наконец к тому, важному, а не выяснять отношения… может быть, их еще и нет, никаких отношений? – Мой муж занят только карьерой, отпуск у него раз в полгода – две недели, а из них два с половиной дня на перелеты, а потом акклиматизация, и телефоны звонят не прекращая, он мыслями всегда там, это такая работа, я понимаю… нет, раньше понимала, а потом перестала. Его с нами нет, никогда нет, даже когда он есть… – она сбилась, но видела, что Цветан ее понял, – у него начальник… его жена тоже русская, и дочка есть, я с ними знакома… так вот он приезжает раз в месяц, обязательно. Плюет на расходы, и на начальство, и на строительство это и приезжает. Потому что жена ему категорически сказала: кто не с нами, тот против нас! Или семья нормальная – или вообще ничего! Так вот у нас уже почти ничего! – Лиза остановилась перевести дыхание.

Давно она столько не говорила, а по-русски всерьез – когда и с кем? Даже не вспомнить. По-русски были разговоры с детьми или пустая болтовня ни о чем со случайными русскими знакомыми. Да еще в последнее время – балет…

– А ты почему же? – видя ее непонимающий взгляд, он пояснил: – Почему ты тоже не сделала такой… ультиматум? Ты могла его не отпустить. Ринат вот тоже уезжать собирается, его жена возмущается, что одна…

– И ты веришь, что кто-нибудь может кого-нибудь куда-нибудь не отпустить?! Каждый сам делает свой выбор – всегда! Я не хотела, чтобы он потом всю жизнь меня обвинял, что я испортила его карьеру и так далее. Я, конечно, возражала, говорила, что он мог бы работать здесь, ну и пусть меньше бы зарабатывал, зато были бы вместе, но решение должен был принять он сам. А теперь… дети одни растут, и я… знаешь, у нас с мужем много чего было… воспоминания всякие, я их первое время перебирала, как четки, думала, он поработает год и вернется, и все станет, как было. А потом поняла, что если к этим четкам все время новые бусинки не добавлять, то перебирай сколько хочешь – а ничего не почувствуешь. И надо нитку завязывать и убирать их куда-нибудь подальше… И я сделала то, что сделала, и больше не хочу об этом говорить! Никогда никто третий не виноват, понимаешь? Все само разваливается – или нет… я вообще о другом, ты меня запутал!

Я должна сказать ему, что понимаю, что он все это сделал нарочно. Увидел, что я одна и что со мной можно… ну, и начал, чтобы всех отвлечь от Пелин… и сделал так, чтобы я ушла без зонта и чтобы нас увидела Нина, и привел меня к себе, и отдал этот зонт… есть информация, что зонт был у Пелин в день убийства, а если так… может, он сам ее и убил?

– Лиза, милая, ты сама запуталась! Ну, объясни ты мне, из-за чего ты вдруг так?

А зачем бы он стал отдавать мне зонт, если он и есть убийца? Выбросил бы и все дела. Или он просто видел ее в тот день? Или она была у него? Но он утверждает, что у них ничего не было… но просто прийти-то она могла? Но тогда под каким зонтом она добиралась до дома?

– Ты знаешь, чей зонт мне вчера дал? – буду говорить прямо, я только так и умею, без всех этих хитростей и пируэтов. Фуэте не для меня: упаду, не удержусь.

– Нет, а при чем тут зонт? Я говорил тебе, что его кто-то забыл. Я не знаю даже, откуда он взялся. Или… это женский зонт, и ты ревнуешь? – в его голосе звучало такое нескрываемое облегчение и мальчишеское удовольствие, что Лизе стало смешно.

Господи, какие глупости она себе напридумывала, какие страсти-мордасти! Увидела уголок черного паруса – и, не разобравшись, с обрыва! Счастье, что не разбилась, остановилась-таки на самом краю.

Люди античности, цельные и великие, подчинялись первому порыву, не боясь, что он может стать последним. В их честь называли моря и сохраняли их слова и поступки в мифах и легендах.

У нас все по-другому, и мы умрем в безвестности. Но проживем счастливее, не купившись на обман черных парусов. Мы все-все выясним.

– Это зонт Пелин, и он был у нее в день ее смерти, – без вступлений и увертюр сообщила она и с радостью, за которую ей стало стыдно (какая в такой ситуации радость?!), увидела, как Цветан переменился в лице.

Нет, она не ошиблась, он ни при чем, это какая-то случайность или чей-то злой умысел, мы поговорим и все-все выясним. Зачем с обрыва, я лучше… немного еще постою на краю. А потом отойду потихоньку.

Пусть античные герои и сентиментальные бедные Лизы бросаются в моря и пруды – я, нормальная Лиза, не собираюсь тонуть в их лебедином озере!

– Откуда ты можешь это знать? – с более заметным, чем всегда, акцентом, спросил он. – Пелин… была у меня один раз… это было лето, никакого зонта. Я тогда и понял, что она… ну, она выпила кофе и все. Я тогда…

– Ты вовсе не обязан мне все это рассказывать! – торопливо остановила его Лиза. – Мало ли, у кого что было…

– Да в том-то и дело, что не было! Мне уже надоело это всем повторять, честное слово! – видно было, что Цветан действительно рассердился и едва сдерживается. – Да, она мне нравилась, я был один, и я нормальный мужчина! Пелин… она сама это начала, она почти навязывалась, я… да что я тебе объясняю?! Либо ты мне веришь, либо нет!

– Я верю, верю, – успокаивающе, как Дениске, улыбнулась она, – а если честно, мне все равно! Это же раньше было, до того как мы…

– Сейчас у меня только ты, – он сел на неудобный кухонный табурет и притянул ее к себе, чтобы видеть ее глаза. – Только ты. Я не знаю, что из этого выйдет… к добру это или нет… я тебя просто люблю, ты поняла?

Они опять совсем забыли про зонт.

Про зонт, про убийство, про длинные разговоры и выяснение отношений – про все, что вдруг оказалось неважным и далеким, как отложенная до времени книга: да, интересно и увлекательно, но куда она денется, потом дочитаем!

В какой-то момент стало ясно, что дальше так продолжаться не может, что еще один поцелуй – и… нет, здесь же дети, и вообще! Не здесь и не сейчас – и они оба потянулись к спасительному детективу: займемся расследованием, может, удастся отвлечься, отдышаться и прийти в себя.

– Попробуй вспомнить, как он к тебе попал? – требовательно сказала Лиза, хотя ее деловитый тон не мог обмануть даже ее саму. Глаза ее сияли, ей хотелось улыбаться и бездумно гладить его волосы. Она была счастлива тем новым, что возникло вдруг в ее жизни, она не знала и не хотела знать, к чему это приведет, но это было так замечательно, как бывает только в мечтах и воспоминаниях. А вплетающийся в эту историю детективный сюжет вовсе не был ее (их!) сюжетом, они просто случайные, второстепенные персонажи… может, и не выяснять ничего, зачем нам?

– Как я могу вспомнить? Ко мне многие приходят: и ваши, русские, и болгары… я даже не знаю, когда он там появился… я за этот шкаф в прихожей и не заглядываю никогда… вчера я его случайно совсем изыскал… ты же помнишь?

Она помнила.

Она уходила, и уже было надето пальто, и они медлили у двери, чтобы выиграть еще несколько минут и несколько поцелуев, и Лизина сумка упала, и Цветан, наклонившись поднять ее, заметил зонт, притаившийся между стеной и шкафом. Они оба не придали этому никакого значения: ну, чей-то зонт, и хорошо, очень удачно, Лиза может взять его, чтобы добежать от машины до дома, а завтра она вернет его, и Цветан принесет его в театр и поспрашивает, не обнаружится ли хозяин.

До машины они шли под тем же черным парусом, чтобы не отдаляться друг от друга, второй зонт Лиза несла, кое-как просунув между ручками сумки, они еще постояли у машины, потом она уехала – и у них не было ни одной, ни единой мысли, хоть как-то связанной с этим непонятным зонтом.

– Надо вспомнить всех, кто к тебе в последнее время приходил, – не слишком энергично сказала Лиза, – все равно ведь придется…

– Да, ты так и не сказала, откуда ты знаешь?

– О, это совпадение! – она рассказала ему про Кемаля, оказавшегося, как всегда бывает в Измире, в нужное время в нужном месте. Не город, а комедия положений!

– Так надо ему позвонить… это же не шутки… что мы с тобой тут можем выяснить? Я вообще не понимаю, почему ты сразу ему не сказала?

– Я не сказала, потому что подумала… ну, я не хотела тебя втягивать… я сначала хотела с тобой…

– Лиза, это так нельзя, честное слово! – когда Цветан волновался, акцент странным образом проникал даже в самые простые фразы и слова. – Ты как ребенок! Это серьезное дело, а ты! У тебя есть его телефон?

– Кажется… да, мне Айше дала, это же ее телефон тоже, – ей нравилось, что он почти сердится, что ругает ее, что предлагает обратиться в полицию, то есть ведет себя как человек, ничего не боящийся и ни в чем не виновный, ей даже не было жаль, что он не оценил ее лжи ради него. – Сейчас я позвоню, вот я где-то здесь записала!

– А где этот зонт-то? Этот сыщик точно знает, что это зонт Пелин? Он, что, в Измире такой единственный? – логичные вопросы озадачили Лизу. Почему-то ничего подобного не приходило ей в голову – впрочем, со вчерашнего вечера туда мало что приходило.

– Я не знаю… он так уверенно говорил! Я сразу растерялась и ничего не спросила. А зонт он у себя оставил, – Лиза с каким-то неприятным чувством вспомнила, как Кемаль осторожно ходил вокруг раскрытого зонта, не прикасаясь к нему. Как будто зонт тоже был мертвым, как его бывшая хозяйка, и трогать его ему не хотелось. Ей и самой было неприятно, что она брала его в руки. – Наверно, отправит на экспертизы какие-нибудь или куда там положено? Там теперь наши с тобой отпечатки пальцев, как ты думаешь, это плохо?

– Если мы сами позвоним и все расскажем, то, наверно, ничего плохого, – успокаивающе сказал Цветан. – Может, там и еще чьи-нибудь остались…

Интересно, чьи? Пелин не оставляла зонта у Цветана, он был у нее в день убийства, кто мог принести его и положить за шкаф? Только не надо придумывать, что кто-то где-то нашел зонтик и просто так, шутки ради, подложил его пианисту… зачем?

– Не буду я обо всем этом думать, путаница какая-то, – Лиза принесла телефон и листочек с номером, – пусть профессионалы сами, да?

– О, Лиза, добрый вечер! А его нет уже! – радостно, как показалось Лизе, сказала Айше. – Он, как вы ушли, сразу засобирался и побежал. Вроде что-то он понял и помчался проверять, иначе до утра бы не дожил. Даже мне ничего не сказал. Он же на своей работе помешан просто!

– И вам это нравится? – недоверчиво спросила Лиза, удивляясь на чуждые ей теперь нотки гордости в голосе Айше. Она забыла, что когда-то сама так говорила о своем муже, но эти долгие три – уже больше, чем три! – года одиночества так притупили это чувство, что она слушала Айше с неприязнью, причины которой не могла понять.

– А почему нет? – видимо, она привыкла к таким вопросам и отвечала так, словно ответы свои давно продумала и отрепетировала. – Я и сама такая – муж за порог, а я быстрей к компьютеру или за книжку. И на работе я допоздна бываю, так что… мы друг на друга не жалуемся.

– А если бы у вас были дети? – Лиза задала вопрос, прежде чем успела оценить всю его бестактность, но Айше, казалось, не обратила на нее никакого внимания.

– Ну, если бы были… тогда я не знаю, а так… мы друг друга стоим. Как это в вашем балете называется? – она ошибочно причислила Лизу к балетному миру, но та не стала ее поправлять. – Pas-de-deux, что ли? – Айше произнесла это «па-де-де» совершенно по-французски, так, как произносили его все посвященные: чтобы и первое, и второе «де» звучали почти как «дё» и в то же время по-разному. – Они же его танцуют то вместе, то по отдельности, правильно? Вот и мы так: иногда встретимся, сделаем пару па вместе, и опять расходимся, и каждый танцует свое. А вы что-то хотели ему сказать? – спохватилась она.

Все не так просто и безоблачно, сердито подумала Лиза, вон как ты сразу зацепилась за тему.

Па-де-де, видите ли! А если партнер скрылся за кулисами и не выходит, а ты танцуешь и танцуешь, заполняя паузу и спасая положение? Или, наоборот, он вышел танцевать и забыл о тебе, и делает свои антраша и револьтады, не останавливаясь, пока не упадет от усталости?

– Да, я хотела… мне обязательно нужно с ним поговорить, я кое-что вспомнила.

– Я вам дам его мобильный, позвоните непременно, он будет рад! – словно боясь, что Лиза передумает, она с привычной готовностью продиктовала номер. – Заходите, Лиза, хорошо?

– Спасибо, – она тотчас же принялась нажимать кнопки, не обращая внимания на хотевшего что-то спросить Цветана. – Это мы о другом, – отмахнулась она, слушая длинные гудки и зачем-то считая их.

Сколько же можно, а? Полицейский должен отзываться сразу, разве нет?

– Лиза? – Кемаль отозвался после шестого гудка – а если бы меня убили за это время, а? – Как я рад, что вы… – видимо, он хотел сказать, что рад тому, что она решила-таки сказать правду, но тем самым он бы признал, что так и не поверил ей, а это могло быть ей неприятно. Нельзя настраивать свидетелей против себя – это же элементарно, Ватсон! – Я могу к вам подъехать, – выслушав ее невнятные объяснения, заторопился он.

Ах, как он знал, как он любил эти моменты, когда самое безнадежное дело вдруг сдвигается с мертвой точки, когда молчавшие прежде свидетели и предметы начинают говорить, когда по мелочам собранная разрозненная информация вдруг складывается во что-то такое простое и понятное, что удивляешься собственной слепоте и тупости. Ради таких моментов, ради этого захватывающего, стремительного спуска стоило с таким трудом взбираться на эту гору – шаг за шагом преодолевать всеобщее сопротивление и неприязнь, и выслушивать всеобщую ложь, и копаться в реальной и метафорической грязи… так, наверно, они, эти странные балетные люди, часами и годами убиваются у своего станка ради нескольких букетов и пяти минут аплодисментов.

Кемаль знал, что это так и бывает: сам не замечаешь, как оказываешься на вершине – и дальше лыжи уже сами тянут тебя вниз, и не остановиться, и солнце освещает каждую снежинку на этой стороне горы, и ты вырываешься из тени, и склон несется навстречу… нет, надо не увлечься и не упасть, и сохранять рассудительность и спокойствие… попробуй сохрани, это под силу только безразличным.

Нет, еще профессионалам.

Все начало раскручиваться сразу, после того как он увидел Лизин зонт.

Наверно, это и был тот последний шаг к вершине, который ему оставалось сделать. Потому что потом, когда он пошел со своим зонтом проводить ее до машины, когда дважды нажал на заедавшую кнопку и потряс его, чтобы он раскрылся, он вдруг представил себя на месте убийцы и понял его странную – нет, наоборот, абсолютно нормальную! – логику.

Вжился, так сказать, в образ.

И тотчас же какое-то озарение подсказало ему, что в театре он искал совсем не то, что нужно, и, может быть, своими бессмысленными и бестолковыми поисками успел насторожить убийцу; и следующее озарение, крошечное, но яркое, как попавшая под направленный на нее прожектор солнца, снежинка, вспыхнуло вслед за первым, и надо было срочно (как же мы раньше проглядели?!) проверить его…

Да, это его сольный выход, удалось бы только что-нибудь доказать – и можно наслаждаться аплодисментами.

Было еще не поздно, хотя проклятый ноябрь вместе с отвратительной погодой изо всех сил старались доказать обратное. Ах, по-вашему, только шесть? А небо вы видите? А море? А соседний дом? Нет? Вот и бегите скорее, разбегайтесь по своим норкам, прячьтесь от нас, не мешайте!

Кемаль надеялся, что серьезные, увлеченные, как он, своим делом люди не слушают эти завывания и будут работать до настоящего вечера, а то и до поздней ночи.

И «Маркс энд Спенсер» открыт – это точно: серьезный, увлеченный зарабатыванием денег магазин.

В театре, наверно, тоже репетируют, но театр далеко, и если сегодня удастся подтвердить то, что пришло ему в голову, то туда он отправится завтра.

Конечно, экспертам можно было просто позвонить, но Кемаль хотел уберечь свою маленькую догадку от любой случайности – невнимания, чьего-нибудь отсутствия, чьей-нибудь ошибки или лени, он должен был сам увидеть те пакетики с мелким мусором, гордо именуемым вещественными доказательствами… к тому же зонт все равно надо было везти. Если повезет, то и на нем остались какие-нибудь следы, хотя… измирские ливни на руку преступникам.

Как это говорится – дождь смоет все следы? Вот именно: с зонта – почти наверняка. Так что убийца ничем не рисковал, схватив этот зонт… в принципе, он мог просто выбросить его, никому не подсовывая, но в том, что он его кому-то (интересно – кому, врет она, эта Лиза!) все-таки подсунул, наверняка была своя логика.

Понять бы еще какая.

Лиза позвонила в тот момент, когда он уже побывал в торговом центре, и увидел то, что хотел, в маленьком пакетике, и оставил зонт и пакетик недовольно морщившимся и ничего не обещавшим, однако знающим свое дело и готовым ради результата сделать что-то не по правилам и пожертвовать своим свободным временем – таким же одержимым, как он сам, людям в лаборатории.

То, что его догадка оказалась верной, и радовало, и огорчало. Было понятно, почему убийца унес зонт Пелин, но этим же объяснялось и то, почему зонт второй жертвы ему не понадобился. А если объяснение такое простое и логичное, то отсутствие зонта никак не может считаться одним из немногих различий, существовавших между двумя убийствами.

То есть, возможно, оба убийства действительно совершены одним человеком.

Только вот безумие его – под большим вопросом. Или оно распространяется только на перышки и женщин в гулких подъездах?

Лиза жила неподалеку от того места, где когда-то снимала квартиру Айше, а потом и он сам, он хорошо знал эти аккуратные зеленые тихие кварталы – здесь подъезды не похожи на мрачные пещеры, здесь лампочки автоматически включаются при вашем приближении, здесь соседи знают друг друга и всегда работает домофон.

– Проходите, – сказала Лиза и посмотрела на него странно счастливыми глазами, – вы меня извините, я бы, наверно, и дальше лгала, но меня Цветан заставил…

Кемаль сделал вид, что не удивился.

Вот, значит, в чем дело… но она же, кажется, замужем? И дети у нее… впрочем, он тут же понял, что замужество и дети не имеют к происходящему ни малейшего отношения: эти двое так смотрели или так старательно не смотрели друг на друга, так продуманно держались на расстоянии, так спокойно-сдержанно обращались друг к другу – и в то же время какое напряжение было между ними, какое уверенное взаимопонимание, какое скрытое притяжение… а может, это любовь?

Они не сели рядом, они говорили по очереди, дополняя и поправляя друг друга, в их взглядах и жестах не было ни фамильярности, ни намека на близость, но все равно было совершенно ясно, что они вместе, а если еще не вместе, то непременно должны быть вместе и очень скоро будут.

Так на одной виденной им репетиции партнер и партнерша танцевали каждый свое, даже не прикасаясь друг к другу, но все равно танец их создавал единое впечатление любви и гармонии, и когда они наконец соединились, то это было прекрасно, потому что необходимо и закономерно.

– Что ж, давайте вспоминать, – сказал Кемаль, выслушав их историю. Он не сомневался, что они говорят правду – не могли они сейчас лгать, нет, не с такими лицами, не с этим сложным танцем в душе, им сейчас не до этого, они хотят во всем разобраться не ради истины, а для того, чтобы их оставили в покое, им все равно, что где-то рядом с ними убийца, лишь бы им самим быть рядом. – Вы, наверно, уже пробовали?

– Конечно, – ответил пианист. – После убийства прошло десять дней, правильно? Лиза сказала, что зонт был у Пелин в тот вечер, – это точно?

– Думаю, да, – сказал Кемаль. – Я, конечно, постараюсь еще кое-кого разговорить, но тем не менее… можете считать, что это доказано. Она ушла из театра с этим зонтом.

– А зонт-то точно тот самый? Может, просто такой же? – музыкант был явно не глуп и задавал правильные вопросы.

– Это было бы почти невероятным совпадением, но я тоже об этом подумал. Так вот я узнал, что таких зонтов было всего десять – представляете, десять! На весь Измир! – он до сих пор не верил в такое везение: их могло быть сто, двести, сколько угодно, но ему повезло, и он видел в этом знак свыше. Десять зонтов – ерунда какая!

– Пробная партия или что-то в этом роде. Или, наоборот, остатки? Но главное, что девять из них куплены по кредитным карточкам, и у меня уже есть список купивших. Среди них и ваша Пелин. Только один зонт продан за наличные, и его выследить не удастся. Покупателей я, конечно, проверю… но вы сами-то верите в такие совпадения? Кстати, можете посмотреть: вам их имена что-нибудь говорят? – он подсунул список Цветану, в конце концов, зонт обнаружился у него, не может он не быть знаком с его владельцем.

– Ну, вот видите, – удовлетворенно сказал Кемаль, когда Цветан, перечитав имена раза по три, отрицательно качнул головой и вернул ему распечатку.

– Ну, значит… за эти дни у меня много кто был… почти все наши, кого вы видели. Заходили наши болгарские музыканты… позавчера, кажется, но они-то точно ни при чем. Лиза, – зачем-то ему вдруг понадобилась ее помощь, хотя все, что он говорил, было несложно и понятно, и Кемалю показалось, что он просто устал говорить по-турецки или не мог больше обходиться без ее участия в разговоре и в его жизни.

– Ты скажи ему, – теперь Лиза послушно переводила, словно дождавшись того момента, когда должна вступать, – что в сам вечер убийства у меня был Ринат. Мы сначала смотрели фильм у него… к нам еще Тайфун заходил зачем-то, он нас видел… потом пошли ко мне… у меня был гювеч приготовлен, проголодались и пошли. Мы все это сто раз обсудили, надоело уже! На следующий день или… нет, кажется, все-таки через день еще ко мне балетисты приходили, – он озадаченно посмотрел на улыбку, которой Лиза отметила очередной его лингвистический промах, – так просто. Это убийство всем покоя не давало, поговорить хотелось. Гена был, Рома, Ринат, Нелли, Эрол, Тайфун… кто-то еще из девчонок, нет, не солистки точно… Нур точно была, она па-де-труа танцует… Игорь за Нелли зашел. Больше я не помню, честное слово, я же не следил за каждым. Кто угодно мог этот зонт подсунуть, если бы захотел. Просто принес бы и поставил, никто бы и не заметил. Потом, уже в другой день, были только Нелли и Гена, Ринат вообще ко мне часто заходит… и вчера вот Лиза, но она…

Она зонта не приносила, она его унесла.

– Кстати, непонятно, на что он рассчитывал? – да, в логике пианисту не откажешь, наверняка увлекается шахматами, бриджем, судоку или еще чем-нибудь интеллектуальным. – Никто мог никогда не найти этот зонт у меня за шкафом, вернее, между стенкой и шкафом, мы совсем случайно…

Лиза покраснела, и Кемаль, отведя от нее глаза, чтобы не смущать еще больше, живо представил себе эту случайность.

– Хотя… я собирался нести его в театр и искать хозяина. Там бы на него и обратили внимание, и кто-нибудь сказал бы, что это зонт Пелин.

И все запуталось бы еще больше. Похоже, зонт был оставлен именно для этого – без определенной цели, просто чтобы вся эта история стала еще непонятнее, почему бы и нет, раз зонт (без всякого умысла, совершенно случайно) оказался в руках у убийцы? Он, наверно, ждет не дождется, пока Цветан его обнаружит, может быть, даже исподтишка наблюдает за ним: что, если он нашел зонт, но не принесет в театр и никому ничего не скажет?

А вывод из всего этого только один: убийца, независимо от того, убил он и вторую женщину или нет, имеет отношение к театру.

– А что если так и сделать? Принести этот зонт, показать всем? – предложил пианист. – Может, он как-нибудь себя выдаст?

Все понятно: творческая натура. Только не надо этого – любительской самодеятельности.

– Если он этого от вас и ждет, то вряд ли. В любом случае, зонт пока побудет у нас. А там видно будет.

Может, ему удастся найти то, что надо было искать с самого начала.

Черт, если бы этот музыкант не был так рассеян в быту, или не так погружен в собственные переживания и роман с Лизой, или имел бы приходящую прислугу или постоянную любовницу, зонт уже давно появился бы на сцене и играл предназначенную ему насмешливым режиссером роль. Он навел бы ненужные подозрения, ввел бы всех в заблуждение, вызвал бы какие-нибудь непредсказуемые ссоры и предсказуемые сплетни – но он вполне мог навести Кемаля и на правильную мысль. Он же сделал-таки это – даже прождав так долго за кулисами.

– Спасибо вам, – искренне сказал Кемаль, поднимаясь. Они нравились ему – эта пара, о которой он прежде никогда не думал как о паре… впрочем, они, похоже, тоже недавно догадались. Что же они будут делать: у нее же муж, дети? – Вы, конечно, понимаете, что все это между нами. Я завтра буду в театре, вы не подавайте вида, что мы встречались. И никаких разговоров о зонтах, я вас прошу!

Они проводили его до двери.

– Надо Дениску звать, – вздохнула Лиза, – а то он до ночи у соседей просидит. И Тим уже час в компьютере…

– Подожди, – шепнул ей Цветан, – подожди две минуты… нет, лучше пять!

И еще пять долгих минут длилось это па для двоих – пока не пришло время вступать другим танцорам и нельзя было больше обманывать себя и публику, что на сцене никого нет, кроме них двоих и их любви.

Пять коротких минут – только балет и любовь наполняют каждую секунду, каждый жест таким смыслом, что пять минут могут тянуться бесконечно долго.

Пять минут – это много. Для любви и балета – может быть, потому, что и то и другое полно иллюзий и существует вне времени?

13. Полонез

Два дня.

До премьеры осталось два дня.

Напряжение, и так не покидавшее театр и репетиционные залы, достигло, казалось своего апогея. Каждый день с утра класс, потом репетиции, последние примерки костюмов, прогоны на сцене, ссоры из-за незаконченных (через два дня уже – когда же, наконец?!) декораций, установка света, бесконечные согласования, короткие нервные вспышки солистов, пререкания с дирижером (к многочисленным танцорам добавился еще и оркестр!), снова прогон до позднего вечера – и над всем этим спокойная высокая фигура главного хореографа, каким-то чудесным образом ухитрявшегося быть одновременно в нескольких местах и не терять самообладания.

Теперь Кемаль прекрасно разбирался в сюжете «Лебединого озера», в последовательности актов и выходов солистов, он узнал много лишнего об особенностях освещения и работы балетного дирижера, он почти с восхищением наблюдал за Шевкетом, напоминавшим ему полководца или опытного капитана попавшего в шторм корабля.

Хотя он думал, что наблюдать ему нужно за совсем другим человеком.

Он наблюдал и не верил сам себе: не может быть, чтобы это и был убийца, он ведет себя как обычно, он работает, все его мысли о премьере, и ни о чем другом… может, я ошибся? Или он так спокоен и равнодушен, потому что знает, что доказать ничего невозможно? Ведь то, что Кемаль нашел (да-да, вот оно, неужели все так просто?!) подтверждение своим догадкам, не годится даже для предъявления обвинения, а не то что для суда.

Но он нашел и не спускал с него глаз: вдруг он чем-нибудь выдаст себя, скажет что-нибудь необдуманное, – хотя его надежды на это таяли с каждым проведенным в театре днем. У них у всех железные нервы, да, они могут вдруг взволноваться из-за пустяка, могут шумно и демонстративно поссориться, могут выплеснуть накопившееся напряжение резкими и злыми словами или слезами, но в главном они тверды – танцевать во что бы то ни стало. Танцевать: вступать вовремя, несмотря ни на что, танцевать с растянутыми связками, со стоптанными в кровь ступнями, с истерзанной душой и разбитым сердцем, танцевать и улыбаться… философия show must go on побеждает все.

Так, наверно, и будет на премьере, однако сейчас, все, кроме невозмутимого Шевкета, были, казалось на грани нервного срыва.

– Лиза! Лиза! – слышалось со всех сторон, и Кемаль с удовольствием смотрел, как переводчица, быстро войдя в курс дела, иногда даже не обращалась с вопросами к тому, кому их задавали, только поворачивалась для вида, а отвечала сама.

В последние дни Лиза, отправив детей в школу, приезжала в театр, как на работу, и проводила здесь по три-четыре часа, отменив по возможности другие свои дела. Обходиться без переводчика было трудно, английского языка не хватало, немного знающие турецкий Ринат и Цветан были нарасхват, но все сложные и важные случаи во избежание неверного истолкования доставались Лизе.

А сложным и важным, по мнению каждого участника этого околобалетного священнодействия, было именно то, чем он сам в данный момент занимался.

– Лиза! Скажи ты ему! Я не понимаю, как можно до сих пор не привезти декорации! Два дня осталось, он, что, у вас волшебник?! Завтра генеральная, а для дворца ни черта не готово… что значит «сохнут еще»?! Где они, блин, сохнут?!

– Гинтарас, – в который раз четко выговаривала Лиза, – успокойся, пожалуйста. Я тебе говорю: мастерская далеко, а погода сам видишь какая. Ничего не сохнет. Да, можно было месяц назад все сделать, но – увы! У нас здесь все всегда в последний момент. Шевкет говорит, что все привезут к вечеру или, в крайнем случае, завтра. Еще целых два дня, все успеете. Посмотри лучше, как они опять озеро осветили!

– О господи, сколько можно! Объясни ты ему, что я хочу! Почему он справа может так осветить, а слева нет?!

– Я уже говорила, сейчас еще раз скажу.

И она побежала к осветителю, а через некоторое время, добившись нужного Гинтарасу оттенка озера, подсела к Кемалю, наблюдательный пункт которого помещался в последнем ряду партера.

– Устала, два часа уже кричу. Пойдемте чаю выпьем, сейчас, кажется, я им не нужна: первый акт, в нем почти все готово, даже свет. Как вам этот кошмар? У меня иногда такое впечатление, что русские не понимают по-русски, а турки по-турецки, – улыбнулась она.

Наверно, ей хотелось спросить про расследование и про зонт, разве она не имела на это права, добровольно придя ему на помощь? Но она ни о чем не спрашивала, и Кемаль был этому рад, потому что все равно не мог бы ничего ответить.

Они вышли в темное фойе и открыли высокую тяжелую дверь, ведущую за кулисы. Здесь была ожидаемая суета и беготня, и артисты, кто в костюмах, кто без, и что-то куда-то несущие люди; здесь стоял ровный гул, какой бывает от множества слившихся воедино реплик, и в него врывались иногда обрывки музыкальных фраз и нестройные звуки настраивающегося оркестра – и правда, кошмар!

– Сейчас это пройдет, – с понимающей улыбкой сказала Лиза, прокладывая дорогу в разноцветной шелестящей толпе и спускаясь по кривой лесенке вниз, в кафетерий. – Мне это напоминает, как, знаете, у Толстого описано… перед балом. Все уже собрались, тесно, жарко, шумно, неразбериха, а потом раз – и полонез! – на слове «раз» она выразительно взмахнула руками, словно взяв аккорд на невидимом пианино.

– Раньше балы почти всегда открывались полонезом, это танец такой, польский, – пояснила она, – ну и вот… как полонез заиграли, все сразу по парам выстраиваются, красота и порядок. Он такой очень торжественный танец, не быстрый, важный, наверно, поэтому с него и начинали, чтобы все вспомнили, где находятся… под него царь, как правило, выходил. В «Лебедином» им первый акт заканчивается, так что скоро услышите.

– Теперь понятно, почему вы с Айше друг другу понравились: она тоже вечно со всякими цитатами, с ней иногда говорить невозможно! – засмеялся Кемаль. – Вы с ней вообще чем-то похожи…

Он замялся.

Ему стало неприятно, что он позволил себе такое сравнение: как он мог сравнить кого-то, пусть умную и симпатичную женщину со своей Айше? Но главное, о чем ему совсем не хотелось думать, это заложенная в этом сравнении мысль об измене: если признать, что они похожи, то неужели его жена тоже способна безоглядно увлечься другим мужчиной? Он знал, что подобное уже случалось в ее жизни, но он надеялся, что с ним она спокойна и счастлива и что так будет всегда. А вдруг нет? Какой-нибудь интересный музыкант… нет, лучше не думать! С какой стати?! Только потому, что они так легко нашли общий язык, причем такой, на котором мало кто может поддерживать разговор? «Шекспир в промышленности»… что-то такое?

– Я хотела с вами поговорить, – нерешительно произнесла Лиза, – только мне за кулисы надо. Или куда-нибудь к сцене поближе. Мало ли что там возникнет, они меня искать примутся.

– Так давайте допьем чай и пойдем, куда вам нужно. А о чем вы?

– Я… сейчас я все объясню… – Лиза медлила, пока они не поднялись обратно по лестнице и не подошли к одной из боковых кулис.

Отсюда было видно все, что происходило на сцене: там был бал и танцевали что-то веселое, и нарядные девушки кокетничали с прекрасным принцем, и королева милостиво улыбалась, и шут подносил гостям кубки с вином… а у самого края сцены, в углу, стоял, как кукловод, серьезный и внимательный Гинтарас. Его свита: притихшая Нелли, насмешливо кривящий губы Роман, непроницаемый черноглазый Ринат – примостилась в первом ряду партера, готовая по первому призыву броситься к нему на помощь.

Однако помощь, судя по всему, пока не требовалась: все было гладко на этом балу, и если его невидимый распорядитель и устроитель и был чем-то недоволен, то держал это при себе, приберегая на потом, когда последует неизбежный «разбор полетов».

Шевкета не было видно, и хотя Кемаль был почти уверен, что наблюдать ему надо за совсем другим человеком, он почувствовал легкое беспокойство. Он так привык постоянно видеть главного хореографа, что его отсутствие бросалось в глаза больше, чем его высокая заметная фигура.

– Не высовывайтесь, – шепнула ему Лиза, когда он сделал попытку оглядеть зрительный зал. – Кого вы ищете?

– Никого, я нечаянно… так о чем вы хотели? Еще что-нибудь вспомнили? – разговаривать нужно было тихо, и некоторые слова совершенно заглушались то музыкой, то постукиванием пуантов. И невольно приходилось, ограничивая себя, выбирать слова, произнося только то, что действительно важно.

– Я должна вас попросить, – сказала Лиза, тоже уловившая эту особенность предстоящего объяснения и уже пожалевшая, что начала его в такое неудобное время: как, спрашивается, ей обойтись без лишних слов? – Не говорите, пожалуйста, никому обо мне и… Цветане, хорошо? Айше особенно. Она еще будет в мой театр приходить, и если она случайно…

– Она никому не скажет, не волнуйтесь, – ему стало неприятно, что она считает его жену способной на банальные сплетни.

– То есть вы ей уже рассказали? Не думала я, что полицейский… – Лиза смутилась и замолчала.

– Я не сказал ничего такого… только что вы с ним вместе обнаружили зонт. По-моему, вы совершенно напрасно переживаете: Айше нормальная женщина и…

– Вот именно! Нормальная турецкая женщина! Она мне очень нравится, и я не хочу, чтобы она обо мне плохо думала. К тому же, если в моем театре узнают…

– Лиза, успокойтесь, это абсолютно исключено. Айше не такая, можете быть спокойны, – при взгляде на нее Кемаль понял, что спокойной она не станет еще очень долго. Она может быть счастливой или несчастной, но спокойствия ей в ее положении, с этой смутой на душе ожидать не приходится. А где, кстати, ее герой, что-то его не видно? Кемаль снова высунулся было из-за кулисы, но Лиза укоризненно потянула его за рукав.

– Вы говорили, что тоже актриса? – он решил отвлечь ее пустым светским разговором.

– Не совсем. То есть я в театральной студии занималась, в школе и в университете много на сцене играла… это любительские такие спектакли, конечно, но у нас в свое время это было очень хорошо и серьезно поставлено – народные театры всякие, студенческие… режиссеры профессиональные с нами работали. В театральный меня бы родители не пустили, поэтому я в иняз пошла. Я, кстати, вчера… я кое-что себе представила, – она замолчала, потому что музыка неожиданно остановилась, прекрасный бал замер на секунду и тотчас превратился в группу обыкновенных людей, бестолково стоящих и сидящих на сцене, и Гинтарас, по приказу которого это, видимо, было сделано, вышел на освещенную середину. Рядом с ним возникли Роман и Нелли, и Лиза, кивнув Кемалю, вышла из-за кулисы на свет, чтобы ее могли заметить. Рыжие волосы сверкнули, оказавшись в ярком луче, и исчезли в толпе, в которую отсутствие музыки всегда превращает бал.

«А потом раз – и полонез! – вспомнил Кемаль. – Все выстраиваются парами, красота и порядок! Немного порядка во всем этом не помешало бы!»

На сцене шла какая-то сложная разборка, до красоты и порядка опять было далеко, и Кемаль решил пройтись. Каждый день с благословления начальства бывая в театре, он по несколько раз заглядывал в раздевалку и, выбирая моменты, когда там никого не было, в тот самый шкафчик, где, забытая, никому не нужная, валялась улика.

Или то, что Кемаль упорно считал уликой. Изъять ее самостоятельно он не мог: попробуй докажи потом, откуда она появилась. Организовать ее выемку официально было практически невозможно: кто же станет его слушать, это же не окровавленное орудие преступления, это… ерунда какая-то, ничего не доказывающая ерунда! Мало ли у кого можно найти то же самое!

И Кемаль по несколько раз в день проверял, на месте ли эта самая, никому не интересная, но важная для него ерунда. А что если владельцу шкафчика придет в голову навести в нем порядок, а? Улика будет утеряна навсегда, останутся лишь голословные утверждения Кемаля, что она существовала и обитала именно в этом шкафчике.

Хорошо, что все так озабочены предстоящей премьерой, что им не до порядка в раздевалке. Им вообще нет сейчас дела ни до чего, что не связано с их драгоценным «Лебединым озером», их волнует только порядок на сцене… раз – и полонез!

А убийца (если улика действительно улика, то и убийца действительно убийца!) не слишком внимателен, почему он не избавился от нее сразу? Или разумно посчитал ничего не доказывающей ерундой? Или он так беспечен и самоуверен, так убежден в своей безнаказанности и превосходстве?

Скорее последнее.

Балет строится на постоянном стремлении к совершенству – в мелочах, в вытянутом подъеме, в изгибе руки, в повороте головы – и, наверно, когда хоть в чем-то его достигаешь, начинаешь верить, что оно достижимо во всем. И что тебе подвластны не только фуэте и арабески, но и вся жизнь – своя и чужая.

А потому – пусть улика небрежно валяется в шкафу, пусть я у всех на виду… я недосягаем, недостижим для вас, вам меня не поймать. Не для этого ли он убил вторую женщину – ради ощущения своего превосходства, своей власти над обстоятельствами, которая кружит ему голову не меньше, чем власть над замершим полным залом и восторженные аплодисменты?

Если он такой, каким сейчас представился Кемалю, он вполне мог сделать это просто так – подобно тому, как и подсунуть зонт пианисту – просто чтобы возвыситься над ситуацией, подчинить ее себе, а потом с усмешкой наблюдать, как все запутывается, как следствие оказывается в тупике, как весь город начинает охотиться за таинственным маньяком.

И если он таков – он на этом не остановится.

Ему будет недостаточно того, что он сам знает о себе и о том, что ему удалось, ему захочется-таки аплодисментов, они все здесь отравлены ими, что же он сделает тогда? Совершит ошибку и даст себя поймать? Или… совершит еще одно преступление?

А если… а если и эта улика подброшена так же, как зонт, и, как, может быть, вторая, никак не связанная с первой, жертва? Тогда получается, он следил не за тем человеком? И улика потому и лежит себе на виду, что хозяин шкафчика не имеет ни малейшего представления о том, что она означает?!

И кто-то совсем другой исподтишка наблюдает сейчас за всем происходящим, в том числе и за ним, Кемалем, и упивается своим превосходством?

Из крошечной раздевалки доносились голоса. Говорили по-турецки – можно подслушивать без переводчика.

Кто скажет, что подслушивать нехорошо, что есть такой полицейский, который ни разу не переступал маленьких моральных запретов… если кто-нибудь это скажет – да отрежут лгуну его гнусный язык!

А разговор, похоже, стоил того, чтобы его подслушать: бархатные интонации главного хореографа (вот он где, оказывается, неужели есть что-то важнее прогона первого акта?), азербайджанский акцент Эльдара, возмущенные и оттого не совсем правильные фразы Рината, успевшего прийти сюда и тоже уже не интересующегося балом на сцене.

– Самое время взять новых педагогов – лучше супружескую пару… а отменили бы премьеру, было бы совсем хорошо…

– Но сейчас уже поздно… невозможно! Нет, учитель, мы культурно все сделаем: портрет траурный в фойе, обращение к зрителям перед началом… что-нибудь вроде посвящения трагически погибшему таланту, – Шевкет, как всегда, пытался избежать конфликта.

– Все равно вопрос с директором решен, и если вы, друг мой, поведете себя разумно… вы же понимаете, от кого все зависит… это место может быть и вашим. Я кое-что слышал…

– Но Нелли-то здесь при чем?! – Ринат добавил по-русски несколько фраз, видимо, не предназначенных для Шевкета. – Шевкет, я уезжаю, я подал заявление по семейным обстоятельствам, но почему из-за этого должен страдать кто-то другой? Только потому, что наша Нина не может с ней работать?! Так Нина три с половиной вещи сто лет играет и больше ни черта не умеет! Вы не можете выгнать Нелли только потому, что так кому-то захотелось! Она прекрасно работает… если бы не она и не Игорь, никакого «Лебединого» у вас не было бы!

– Ринат не понимает всей сложности ситуации, – хитрый лис этот Эльдар, интересно, чего он добивается? Увольнения Нелли? А взамен соблазняет главного хореографа шкурой неубитого медведя – еще не освободившимся местом директора театра? – Не было бы «Лебединого» – и не надо, разве не так? Поговорили бы об убогом репертуаре, сыграли на этом, а «Лебединое» сделали бы через год, с новым директором. Вы же видели прессу: просто так такие статьи не появляются, правильно? У меня есть абсолютно точная информация, что директорский пост освобождается после нового года. А отменили бы премьеру, возник бы скандал, который раздула бы та же пресса, и его убрали бы уже сейчас. А замминистра мне, между прочим, кое-чем обязан… Пелин сказала, что она все объяснила…

Пелин? Она-то здесь при чем?

– Пелин? – теми же словами удивился Ринат. – Она-то здесь при чем?

– Неважно, – Шевкет явно не собирался посвящать посторонних в театральные интриги, – Ринат, я подписал ваше заявление и передал его на подпись директору, вы можете уехать через два месяца… насчет билетов договоритесь в бухгалтерии…

Какое-то движение за дверью показало Кемалю, что он может быть обнаружен.

Уходить не хотелось: похоже, сейчас они выпроводят Рината, который ничего не смыслит в их делах, и продолжат разговор. А если эти дела хоть как-то касались Пелин, значит, они касаются и его. Как бы удержаться у этой двери, не выдав себя? Разве что рискнуть?

Дверь открывалась наружу, и Кемаль примитивно, как мальчишка, подслушивающий учителей или родителей, спрятался за ней, прижавшись к стене. Как он и ожидал, вышел один Ринат – политики еще не закончили торг. Дверь тотчас же закрылась, и он, быстро схватив Рината за руку, сделал ему знак молчать и оттащил чуть в сторону.

– Пожалуйста, – прошипел он, – не говорите ничего! Я должен узнать про Пелин… вы идите, идите…

Если Ринат и был изумлен подобным неожиданным наскоком, он ничем себя не выдал, только понимающе кивнул и многозначительно подмигнул хитрым черным глазом. Шевкет и Эльдар явно не вызывали его симпатии, и в данный момент подслушивающий полицейский казался ему привлекательнее.

Занятый своими мыслями и проблемами, Ринат не собирался мешать Кемалю и стремительно помчался куда-то по коридору.

– Приказ уже составлен, – говорил между тем Эльдар. Судя по всему, Кемаль пропустил всего одну-две фразы, он надеялся, что ему удастся разобраться в ситуации. – Уже статья подготовлена, немного рановато, но все рассчитывали на скандал вокруг премьеры… потом я их переубедил. Разумнее премьеру не отменять, сделать, как ты говоришь: фото там, речь какая-нибудь, посвятить спектакль памяти… ну и так далее, это ты не хуже меня понимаешь, – без посторонних старый хореограф не церемонился с бывшим учеником и говорил ему «ты». – Премьера будет представлена как твое личное достижение: несмотря на все трудности, противодействие нынешнего руководства и все в таком роде… административный талант, прекрасный организатор, в критической ситуации… Гинтарас интервью завтра дает на местном канале, переводить буду я, и, что бы он ни сказал, все будет так, как нам надо. Другие кандидатуры тоже рассматриваются, но, по-моему, все шансы на твоей стороне. Я-то на твоей стороне, – Эльдар самодовольно засмеялся, – так что можешь быть спокоен. Педагогов вот сменишь, и работай спокойно. Договорились?

– Но, учитель, сами подумайте: Нелли здесь совсем недавно, пойдут разговоры всякие… я Пелин объяснял, что так сразу нельзя…

– Прекрасно можно было сразу! Если человек не вписывается в существующую систему, противопоставляет себя коллективу… нет, ты мне честно скажи: тебе с ней легко работать? Носится вечно как угорелая, крик от нее, шум, строит из себя… солистки ее не любят, она им постоянно свою технику демонстрирует. Короче говоря, это надо решать быстро. Премьера пройдет, Гинтарас уедет, на следующий сезон найдем кого пригласить…

– Я подумаю. В чем-то вы правы, конечно…

– Милый мой, мне уже столько лет, что я всегда прав! Тебе надо о собственной карьере заботиться и о театре в целом, правильно? А думаешь ты уже долго. Пелин мне в тот же вечер…

– Вы с ней виделись в тот вечер? – что-то новое, осторожно-настороженное появилось в интонациях Шевкета, и Кемаль мог поспорить на что угодно, что они сейчас думают об одном и том же: что Эльдар встречался с девушкой в вечер убийства.

Кемаль уже знал (Шевкет не мог долго сопротивляться его напору), что в кафе Пелин ждала главного хореографа. Ничего личного, деловой разговор – вот о чем, оказывается! Старый интриган привлек на свою сторону честолюбивую молодую девчонку и подослал ее к Шевкету для важного разговора. Мол, убираешь отсюда Нелли, которая всем мешает спокойно жить, а взамен тебе директорский пост в самом ближайшем будущем.

Мельтем ушла, не дождавшись их свидания. Увидела Пелин под ручку с принцем, понаблюдала, как они уселись в кафе, и решила, что ждать дольше не имеет смысла: сегодня ее муж вне опасности. Потом, узнав об убийстве, испугалась, что Шевкет все-таки мог попасть под подозрение, и принялась выгораживать его, как могла.

– Нет, зачем? Она мне позвонила, отчиталась, так сказать, о проделанной работе… подожди-ка, это же тот самый вечер был?! Ах ты, хитрец, хочешь сказать, что я с ней последний виделся?! Не выйдет, мальчик мой, у меня Ниночка и алиби. Дома я был, я старик уже, погода сам видишь какая – никуда я вечером не выходил. Позвонила она – и все. А ты, между прочим, ей тогда «подумаю», мне сейчас то же самое. Нечего тут думать, момент подходящий: Ринат уезжает, на его место кого-то надо? Ты найдешь приличного педагога, он без жены не согласится ехать – что тогда? Я уже тебе приглядел в Интернете, есть такие пары…

Местные интриги, и все.

Похоже, ничего интересного больше не предвидится. Однако кое-что прояснилось.

Во-первых, понятно, что за дела были у Шевкета с Пелин. То есть, может быть, там и любовь какая-нибудь была, но не в последний вечер ее жизни. Кроме того, алиби главного хореографа косвенно подтвердилось теми подозрениями, которые он только что так явно позволил себе высказать. Он, как и утверждал, расстался с ней возле того кафе, иначе не проявил бы сейчас такого естественного интереса к словам Эльдара. Нет, он не был равнодушен к этой девушке – солистке его балета, ученице его жены, бессердечной кокетке и ловкой интриганке. Он не может прийти в себя после ее смерти, он готов подозревать даже этого старика.

Но сам он, судя по всему, не виноват в ее смерти – с остальным пусть разбирается жена. К тому же зонт у него (зонты Кемаль изучил досконально!) довольно старый, с пришитой другими нитками спицей.

Что ж, кое-что начинает выстраиваться и обретать очертания… как толпа гостей при звуках полонеза, усмехнулся он про себя.

Надо было уходить, пока его не обнаружили, и Кемаль решил вернуться к Лизе. Что-то еще она хотела сказать, когда ее позвали.

Она стояла там же, в боковой кулисе, и внимательно следила за происходящим на сцене. Было видно, что ей это очень нравится, что она почти жалеет, что не может оказаться там, на балу, среди танцующих, что этот мир – театра, балета, кулис, музыки – манит ее, и она, как Золушка, рада бы ускользнуть в него от каких-то своих повседневных, наскучивших ей забот.

Она стояла спокойно, не шевелясь, но лицо ее танцевало. Кемалю стало неловко, как будто он подглядел что-то интимное, личное, не предназначенное для его глаз, как если бы она, к примеру, целовалась со своим музыкантом. Он сразу вспомнил, как она почти так же стояла под дверью репетиционного зала, когда он впервые ее увидел: тоже наслаждаясь зрелищем, и впитывая музыку, и чуть улыбаясь ускользающей непонятной улыбкой.

Лиза заметила его и кивнула, видимо, тоже помнила о незаконченном разговоре.

– Идите сюда, мы здесь не помешаем, – тихо сказала она. – Уже немного осталось: полонез – и все. Потом сразу второй акт, без антракта. Наверно, перерыв сделают.

Она хотела сказать что-то еще, но вдруг замолчала и, словно призывая к тому же и Кемаля, посмотрела на выстроившиеся на сцене пары.

«Когда это сделалось?» – удивился Кемаль. Только что (он сам это видел!) некоторые сидели, некоторые стояли в живописных позах, некоторые что-то танцевали, шут какой-то прыгал – и вдруг?..

«Это и есть ваш полонез?» – хотел он спросить.

И сейчас же в ответ что-то грянули струны, исступленно запели смычки, и торжественная и пышная, как королевская мантия, музыка поплыла над залом, требуя повиновения, молчания и почтительно склоненных голов.

Оркестр звучал слаженно и сильно, и танцоры, подчиняясь властному ритму, тоже слаженно и торжественно кланялись, и кружились, и перестраивались, и все это – музыка и танец – производило такое впечатление, как будто сейчас действительно распахнутся двери Альгамбры и в них появится как минимум английская королева.

Полонез звучал каким-то гордым гимном – лишь где-то в глубине этой мощной, как огромная волна, музыки тихо и волшебно перезванивались колокольчики, и им отвечала флейта, и вновь почти заглушали их виолончели и скрипки… так вот какой он, полонез!

И правда – красота и порядок, побеждающая мощь и сила! Только так и нужно начинать и заканчивать настоящие балы.

– Видели? – с каким-то почти безумным, как ему показалось, блеском в глазах повернулась к нему Лиза. Такой же вдохновенный блеск сверкал и в глазах танцоров, делая этот полонез неотразимым, побеждающим даже таких неподготовленных зрителей, как Кемаль… господи, ему почти захотелось танцевать там, среди них!

– Люблю я театр, – сказала Лиза, – ах, как люблю… я вчера подумала… в смысле я поставила себя на место убийцы. Зонт этот мне покоя не давал, – словно извиняясь за собственную глупость, пояснила она, и Кемаль быстро кивнул: кому, как не ему, знать все про не дающие покоя зонты! – Ну, я и попробовала… войти в роль, что ли. Представьте: они вместе входят в подъезд… как вариант, возможно и то, что убийца поджидал ее, но это дела не меняет. То есть меняет, но не с зонтом, – она приостановилась, запутавшись в словах, которые приходилось приспосабливать к музыке, и Кемаль снова кивнул, чтобы она продолжала. – Зонты у них в любом случае закрыты, правильно? Не шли же они до шестого этажа с открытым зонтом! Даже если они вместе шли под зонтом Пелин, то, скорее всего, у убийцы тоже был зонт, в такую-то погоду! Потом между ними что-то происходит, неожиданная ссора или какой-то особенный, напряженный разговор… или просто наступает тот подходящий момент, которого дожидался убийца, – Лиза говорила медленно, словно еще раз пытаясь представить себе, как все это могло происходить, и Кемаль невольно подчинился ее интонациям и тоже как будто вошел в тот подъезд – вместе с обреченной Пелин, ее самоуверенным убийцей, их проклятыми зонтами и следящей за всем этим Лизой. – Он начинает ее душить, но она же сильная, вон у них у всех мышцы как развиты… она борется и во время этой борьбы хватается за его зонт, случайно, скорее всего… и когда он ее сталкивает вниз, зонт падает вместе с ней. Убийца бежит вниз, хватает свой зонт: не оставлять же улику, на нем его отпечатки, микрочастицы, не знаю что еще – все же детективы читают, все знают про ваши экспертизы всякие. Выскакивает на улицу – а зонт не раскрывается! Сломался он! Тогда убийца, чтобы не мокнуть или чтобы не привлекать к себе внимания – человек без зонта в такую погоду, нонсенс! – бросается обратно в подъезд, хватает зонт Пелин и уходит с ним. А может быть, он вдруг сообразил, что на ее зонте могут остаться его отпечатки – если они шли вместе и он нес ее зонт! – последнее предположение, видимо, пришло ей в голову только что, и Лиза произнесла его с вдохновением первооткрывателя.

– А потом, – подхватил Кемаль, которому вдруг захотелось продемонстрировать ей, что ему понятен ход ее мысли и что сам он уже прошел этим путем, – он избавился от собственного зонта, засунул, например, в мусорный контейнер, да? И сделал две вещи.

Он сделал паузу, словно пропуская вперед свою даму: сейчас вам танцевать.

– Принес зонт Цветану… просто так, чтобы всех запутать… а что еще? Ну, вытер его как следует или вымыл, это понятно.

«Не додумалась!» – по-мальчишески обрадовался Кемаль и, дождавшись абсолютного внимания заинтригованной аудитории, торжествующе сказал: – А еще он купил себе новый зонт! Не мог же он на следующий день прийти в театр с зонтом Пелин!

Почему получилось так, что в этот самый момент вдруг стихла почти забытая ими музыка, умолкли виолончели, затаили дыхание альты и скрипки, и принялись перезваниваться и переговариваться с тихой флейтой хрустальные колокольчики… почему в царственный гром полонеза вдруг ворвалась эта волшебная, чуть звенящая тишина?..

Почему именно сейчас?! Но ведь так и бывает в жизни – такие совпадения, в которые трудно поверить, такие чудеса, которые в кино или книге мы сочли бы выдумками автора, такие головокружительные сюжеты и невероятные встречи… ах, чего только не бывает, сами знаете!

И слова Кемаля – по мановению не волшебной, а обычной дирижерской палочки, подчиненной партитуре и воле композитора, – прозвучали так, что их могли услышать все, кто находился по эту сторону кулис, и, может быть, даже те, кто был на этой стороне сцены.

Могли – но услышали ли?

Могли услышать – но могли ли понять?

Кемаль, ругая себя и коварный полонез, пытался объективно оценить свой промах: скорее всего, никто ничего не понял, собственно говоря, понять сразу это мог только один человек – тот, кто все это знал и сам.

Что он предпримет, если услышал?

Избавится от улики? Но что доказывает небрежно засунутый в шкаф пакетик с этикеткой?

Только то, что некто купил новый зонт, а в такую погоду в этом нет ничего удивительного: зонты долго не живут, убийца-ветер рвет их в клочья, ломает их тонкие кости, вырывает из рук и бросает со смертельной для этих хрупких существ высоты на мокрый асфальт или уносит на крыши, оставляя там умирать…

И тут скрипки грянули снова, и вступили за ними альты и виолончели, и зазвучала, нарастая крещендо перед финалом, вся сила и мощь полонеза. И вместе со скрипками, почти заглушенный ими, прозвучал какой-то странный звук – стон, вскрик или всхлип? – звук, похожий не то на человеческий голос, не то на плач лопнувшей струны.

«Что это было? – недоуменно переглянулись Кемаль и Лиза. – И… было ли?»

И в тот же миг разноцветный вихрь взметнулся на сцене, закружился и безудержно понесся прочь – за кулисы, мимо отшатнувшихся Кемаля и Лизы, мимо, мимо!.. Полонез прощально гремел, сверкал и искрился, вспыхивали в ярких лучах глаза и блестки, мчалась прочь пестрая, блестящая королевская свита.

А на смену этому великолепию, грому и многоцветию выступали под вплывающие прекрасные аккорды из темноты и неизвестности закулисья два простых и главных цвета, лебедиными и коршуньими крыльями парящие под облаками и царящие над нашей жизнью, – черный и белый, цвета добра и зла, дня и ночи, тьмы и света.

Цвета беззащитных длинношеих лебедей и питающихся убийствами и смертью коршунов.

Цвета наших душ.

14. Мазурка

«Неужели и правда?!» – Лиза с надеждой, все еще не веря, посмотрела в окно.

В ту сторону, которая всегда предвещала погоду. Там, среди разгоняемых с самого раннего утра ветром туч и облаков, ярко сиял голубым джинсовым лоскутом кусочек неба.

Настоящего измирского неба, по которому она успела соскучиться. После почти месяца непрерывных мучительных дождей, после надоевших дневных сумерек и ночного воя ветра, после ставшей привычной ноябрьской непогоды… неужели?!

Конечно, завтра уже декабрь – прошел этот отвратительный мрачный месяц.

Значит, можно поверить, что оно еще там – это голубое небо, настоящее небо, оно не смешалось с темной акварелью туч, не испачкалось, не разорвалось в клочья, не исчезло навсегда… а ведь где-то там еще должно быть и солнце, какая благодать!

Ветер, словно поняв, что ноябрь уходит, что кончилось его время и короткая – на тридцать дней! – злая власть, с утра принялся за уборку: разогнал тучи, высушил мостовые и тротуары, смел с глаз долой истерзанные листья и газеты. Город был почти готов снова засиять чистотой и той особой измирской яркостью красок, которую так любила в нем Лиза.

Как будто они – город и природа – тоже с замиранием сердца ждали этого дня.

Дня долгожданной премьеры многострадального «Лебединого озера».

Лиза снова придирчиво оглядела небо и землю: кажется, удастся выйти в туфельках и вечернем платье, какое счастье! Не весна, конечно, но все же все же… Как же, оказывается, надоели плащи и капюшоны, зонты и сапоги, свитера и брюки! Нет, только не сегодня – сегодня будет настоящий бал! Бал, на котором танцует не она, но разве это важно?

Не бал, а балет – две буквы разницы.

Лизу вдруг охватило предчувствие праздника, и она с удовольствием позволила этой радости распространиться по всему телу, словно глубоко вдохнула ее и задержала дыхание. Остановись, мгновенье: как давно ее не охватывали такие чувства, которые ей не приходилось бы подавлять, испытывая при этом стыд и недовольство собой за их появление.

Чего еще желать: на горизонте прояснилось, мостовая подсохла, и по ней приятно идти и постукивать каблучками, вечером она идет на премьеру, у нее есть красивое платье, а в театре ее ждут люди, которым она нужна и приятна, и мужчина, который влюблен в нее и в которого она, кажется, влюблена?

Она поймала себя на мысли, что ей хочется сделать какую-нибудь особенную прическу, и полюбоваться на платье, и, схватив его, закружиться по гостиной под одной ей слышную музыку – как вечно юные героини каких-то давно состарившихся, выученных наизусть книг и фильмов, собирающиеся на свой первый или очередной прекрасный бал.

Ожидаемый бал всегда прекрасен, не правда ли? Это потом он может стать разочарованием, он может не оправдать надежд или разбить сердце, и ты, закусив губу и пряча слезы, поймешь, что тебя не пригласят на мазурку, что все пропало – мазурка, бал, любовь и вся жизнь.

Но, доставая вечернее платье, мы ждем только хорошего.

«Кажется, я возвращаюсь… сама к себе, – подумала Лиза, – или… куда?»

Она устала от себя в навязанной ей в последние годы роли: слишком серьезно, слишком правильно и разумно, слишком одиноко и трудно… слишком скучно, в конце концов! Дни расписаны по минутам, чтобы не оставалось свободных: куда ты их денешь, эти остановившиеся мгновения, сядешь еще да задумаешься – и что тогда?

Проще было жить, заполнив весь день делами или иллюзиями дел, чтобы к вечеру, перебирая их в памяти, быть усталой, спокойной и довольной собой: все в порядке, ты все успела, тебе не о чем беспокоиться, спи… а утром, планируя череду дел нового дня, опять забыться сном жизни и не думать ни о чем постороннем, чтобы все успеть до следующего вечера.

Сколько таких дней и недель, месяцев и лет должно пройти, прежде чем мы оглянемся вдруг на них и с ужасом спросим себя: что это было? зачем? и это наша жизнь? чем мы заполнили ее, боже мой?!

Иногда нужно остановиться и вдохнуть немного счастья.

И вернуться к себе – тем, какими мы были когда-то, когда предстоящие балы нашей жизни были еще впереди и поэтому прекрасны и интересны.

«Кто пригласит меня на мазурку?» – хороший юный вопрос, не хуже, чем повзрослевший «Что есть истина?» и состарившийся «Зачем все это было?»

Платье было удачным: не слишком новое, ненадеванное, в котором невольно чувствуешь себя непривычно и неуверенно, и не слишком старое, которое перестаешь воспринимать как праздничное и особенное. Лиза надевала его всего два раза, на свадьбы родственников, и осталась довольна им и собой.

Она вынула его из шкафа, но кружиться не стала: смешно это все-таки, если тебе давно не восемнадцать. Нарядные туфли тоже были верными, проверенными друзьями, а для ощущения новизны – нитка черного жемчуга, которую она еще ни разу не надевала.

Этот жемчуг муж подарил ей на новый год, а она как-то неожиданно рассердилась (зачем мне это, ходить на рынок?!), наговорила ему неприятных вещей (если ты не живешь с нами и так озабочен зарабатыванием денег, зачем ты их так глупо тратишь?!), они шумно и нелепо поссорились, и жемчуг так и остался жить в бархатной коробочке. Лиза даже забыла о нем, потому что ее образ жизни не располагал к ношению жемчугов и бриллиантов… что ж, сегодня как раз кстати.

Что-то новое, что-то старое, что-то взятое напрокат и что-то голубое – примета для свадьбы, не для культпохода в театр, да и что она может взять напрокат? Настроение вечно юных героинь? А в роли голубого – джинсовый кусочек неба!

Остановись, мгновенье перед балом, ты прекрасно!

Но чудное мгновенье не остановилось, ей так и не удалось полностью отдаться предбальным хлопотам: нужно было сделать какие-то звонки, перенести репетицию в театре, приготовить ужин мальчикам, договориться с остающейся с ними соседкой – и вот уже приехал школьный автобус, и дети несутся по лестнице, и, как всегда в самый неподходящий момент, телефон!

– Мам, я просил его донести мою папку, а он ее бросил, а она…

– Мам, я не пойду больше на этот балет, у нас в школе бальные танцы будут!

– Мам, у нас завтра…

– Да подождите, слышите же: телефон! Раздевайтесь, потом все скажете! Алло? – с трудом переводя дыхание и бросая на пол сунутые ей сумки, папки и куртки, сказала она в трубку.

– Лиза, – голос мужа звучал как-то непривычно.

– Да? – быстро отозвалась она и тут же поняла, что в нем было не так: он говорил неторопливо и спокойно, как будто никуда не спешил. Однако сейчас спешила она, ей было некогда задуматься, что это могло значить, только хотелось разобраться с детскими вещами и проблемами и заняться еще не придуманной прической.

– Ты спешишь? – понял он.

– Да, мальчики только вошли, и потом, сегодня премьера, я в театр поеду…

– Мам, я на балет не пойду!

– Я тебя и не зову! Денис думал, они тоже в театр едут, – объяснила она. Говорить было неловко: когда-то она так ждала его звонков, она хорошо помнила, как ждала и любила его, а сейчас? Сейчас появился Цветан… нет, Цветан – это неважно, это все сделалось раньше, когда она перестала ждать звонков и отвечать стала быстро и деловито. И трубку она теперь вешала первой… это же что-то значит, да?

– Лиза, – позвал ее муж, – я должен тебе сказать…

– Да? – машинально поторопила она его, уже чувствуя, что не надо было этого делать. Он хотел сказать что-то особенное, может быть, важное, но ее торопливость и невнимание мешали ему.

– Лиза, ты была права… я возвращаюсь домой… ты слышишь? – он что-то говорил про какой-то контракт, про то, что так жить невозможно, что он любит их и не может больше жить один. Он повторял ее собственные слова, которыми она столько раз пыталась достучаться до него, и те забытые ею слова, которые говорил когда-то раньше той, прежней Лизе, и находил какие-то новые, которых не говорил никогда.

– Я приеду на новый год и больше не уеду, слышишь, Лиза? Или… уеду, но нескоро и ненадолго… я договорился… все будет по-другому, вот увидишь. Ты была права, я много думал… любимая, я возвращаюсь домой, к тебе!

– Хорошо, – ответила Лиза. Она так долго ждала этих или подобных слов, что сейчас, когда все получилось так, как она хотела, ей словно нечего было сказать.

– Ты не рада?

– Нет, почему? Рада, конечно… – она не знала, рада ли она, и это огорчило ее.

Еще год или полгода назад ее чувства были просты и понятны ей самой, а сейчас? Когда это сделалось? Когда все успело так безнадежно запутаться? Цветан… нет, это не то, Цветан – это неважно… разве неважно?

– Ты спешишь, я слышу. Ты беги в свой театр, сама позвони, когда сможешь, ладно? Я приеду в конце декабря… я тебя люблю, Лиза, слышишь?

– Слышу… там начало в восемь, мне надо пораньше…

Было только пять, и она никуда не спешила. Переводить сегодня вряд ли придется, если только после спектакля, на фуршете; Цветана она заберет в половине восьмого недалеко от лифта; осталась только прическа, которой Лиза никогда, даже в день свадьбы не занималась больше пятнадцати минут… но что она могла сказать?

«А о чем ты думала раньше? Тебе тридцать шесть, ты замужем, у тебя двое детей…» – сказал ей какой-то противный внутренний голос, который мы не любим потому, что он всегда прав.

«Да знаю я, все знаю! Как это?.. Мне не к лицу и не по летам, пора, пора мне быть умней, да? А что же ты раньше молчал, а?! А у Пушкина, между прочим, дальше «но»: но узнаю по всем приметам болезнь любви в душе моей! Вот! Я отличница, и я все помню! Я не знаю сама, о чем я думала… ни о чем я не думала – раз в жизни, понятно?!»

Один-единственный раз в жизни я ни о чем не думала и не собираюсь об этом жалеть. И сейчас я не буду портить себе вечер. Пусть другие живут прошлым и планами на будущее – я хочу быть счастлива сейчас.

Я подумаю об этом завтра – правильно говорила книжная героиня, и все ее балы были праздниками… хотя все остальное ошибкой. Ну и пусть!

Мальчики и прическа помогли ей, не оставив свободного времени. Наконец, около семи, застегнув жемчуг и бросив последний взгляд в большое зеркало, она в белом, редко надеваемом пальто спустилась к машине.

Зонт, оставленный у Нелли, уже вернулся к ней и сейчас предусмотрительно ждал на заднем сиденье: мало ли что, как говорят местные жители, в Измире можно в один день увидеть все четыре времени года.

Однако Лиза надеялась на лучшее: джинсовый лоскуток на небе потемнел, зато стал больше, и на нем можно было увидеть соскучившиеся за тучами без зрителей, весело подмигивающие звезды.

Цветан ждал ее на условленном месте и держал в руке зонт. Он тоже был не таким, каким она привыкла его видеть: костюм и галстук шли ему, но делали другим и словно отдаляли от Лизы.

«Я совсем его не знаю, – подумала она, – я никогда не видела его в костюме, я не знаю, какие галстуки он носит и что ест на завтрак. Только зонт тот же самый, знакомый!»

– Ты сегодня… очень красивая, – он тоже разглядывал ее, он тоже не знал ее платьев, ее причесок, не знал, что у нее есть белое пальто и что по утрам она пьет только кофе и при этом непременно что-нибудь читает.

Наверно, это хорошо – нам будет интересно все это узнавать.

Нет, это плохо – нам уже поздно быть незнакомыми, нам надо было встретиться много лет назад, и доставать пиджаки и платья из одного шкафа, и знать друг о друге все, и завтракать вместе, и никому не лгать… поздно, Дубровский, ничего не изменишь… или не поздно?

Лиза смотрела на дорогу, но чувствовала, что Цветан смотрит на нее.

– Очень красивые перлы… очень – на белой коже…

– Что? О господи, перлы! Я не поняла… перлы – это то, что ты говоришь, а не жемчуг мой! – Лиза рассмеялась, с удовольствием отбросив всякие сложные мысли.

Подумаешь об этом завтра, как и было сказано! Смотри, как все замечательно: элегантный спутник, театральная премьера, хорошая погода.

– Лиза, ты знаешь…

– Подожди, вот я сюда въеду, – машину надо было оставить на многоэтажной стоянке, около театра вряд ли найдется место, а въезд на эту стоянку напоминал хорошо продуманный лабиринт, и она не могла отвлекаться на какие-нибудь очередные… перлы!

– Ловко ты, молодец! – оценил Цветан ее маневр, в результате которого они оказались на закрученном тугой спиралью въезде. Теперь предстояло взбираться по ней до четвертого или даже пятого уровня: на нижних никогда нет свободных мест, и Лиза крепко держала руль, чтобы точно вписаться в крутой вираж.

– Лиза, я должен тебе… помнишь, ты говорила, что всегда есть выбор и что каждый его сам делает? – въезд на первый уровень перегорожен стрелкой – проезжайте, мол, выше… на второй тоже. О чем он сейчас?

– Какой выбор? – она не помнила, когда и что она говорила о каком-то выборе, пусть объясняет. Третья стрелка – еще выше по этой спирали, хорошо хоть впереди нет медленно ползущих машин: Лиза любила и умела ездить быстро даже по таким экстремальным местам.

– Ты говорила про своего мужа, что всегда есть выбор. Так вот, ты не права: иногда никакого выбора нет, – четвертая стрелка велела ехать дальше, что ж, поедем, вот где, правда, нет выбора!

– По-моему, всегда есть, – не сводя глаз с непрекращающегося поворота, равнодушно сказала она, чтобы поддержать зачем-то начатый им разговор. – Вот мы въехали сюда – и кажется, что выбора нет: только вперед и выше, до свободного места, правильно? Но, во-первых, мы сами уже сделали этот выбор и знали, на что шли. Могли оставить машину внизу и не мучиться. А во-вторых, на любом этаже можно развернуться и поехать вниз – если нервы не выдержат.

– У меня тяжело больна мама, – выговорил Цветан то главное, что, по-видимому, он и собирался сказать. – Вчера мне позвонили, что ей стало хуже… сама она никогда не жалуется…

Надо было сказать что-то сочувствующее, но такие слова, даже искренне произнесенные, всегда казались Лизе какими-то фальшивыми, поэтому она просто сняла одну руку с руля и положила ее на его тотчас же откликнувшуюся ладонь. Рукой сочувствовать легче, чем словами: рука не может лгать.

Она чуть не пропустила въезд. Стрелка пятого уровня любезно указывала куда-то в темную, неосвещенную глубину стоянки, Лиза резко крутанула руль свободной от сочувствующих жестов рукой и, удачно не задев эту самую стрелку, поехала искать место среди тесно припаркованных машин. На каждом уровне должен был быть сторож, и он-то и должен был подсказать ей, в какую сторону ехать, но – увы! Уже поздно, холодно, наверно, все сторожа сидят где-нибудь у крошечного обогревателя и пьют чай – рассчитывать можно только на себя.

– Я должен возвращаться, Лиза, и никакого выбора у меня нет, понимаешь?

– Понимаю, – она внимательно вглядывалась в ряды машин, высматривая пустое место. Все сегодня куда-то возвращаются, как странно. Словно сговорились испортить ей вечер и заставить думать о чем-то таком, о чем ей не хотелось. – Все равно это твой выбор, правильно? Ехать к маме или не ехать, а поручить ее, предположим, каким-нибудь родственникам или сиделкам… я не говорю, что это было бы хорошо, – торопливо отреагировала она на его возмущенный жест, – я только говорю, что каждый выбирает и выбор есть всегда.

– А у тебя? У тебя есть? У тебя муж и дети… что ты можешь выбрать? Ты должна делать то, что должна, правильно?

У меня есть выбор, подумала Лиза.

Я могу продолжать жить с мужем, как будто ничего не случилось, я, может быть, даже сумею сделать вид, что ничего не случилось. Я могу выбрать тебя и, забрав детей или оставив их мужу, уехать с тобой и быть там, где ты. Я могу рассказать мужу правду, и он сам оставит меня, и я могу жить одна и ждать – уже не мужа, а тебя. Или вообще никого не ждать.

Вон сколько вариантов. Неважно, какой из них плохой, какой хороший, это нам решать – важно, что они есть. Только вот ты их не видишь и не приглашаешь меня… на мазурку и в свою жизнь. Значит, мне остаются только первый и последний варианты – а выбор-то опять есть.

Вот, оказывается, как себя чувствуют не приглашенные на мазурку: музыка играет так весело, а я…

– И когда ты уедешь? – почему-то голос звучал ровно, или ей так казалось?

– На следующей неделе. Я еще не знаю, надолго ли. Шевкет отпустил меня на десять дней, я поеду посмотрю, что с мамой…

Лиза обнаружила свободное пространство между двумя машинами и, вернув себе сочувствующую руку, резко крутанула руль. Машина послушно развернулась и так точно заехала в стойло, словно понимала, что хозяйке не до нее и не надо создавать ей лишних проблем.

– Лиза! – он только и ждал, когда она освободится, перестанет смотреть на дорогу и заниматься этой ужасной парковкой. – Ну, посмотри на меня… нет, не так, по-настоящему посмотри! Мне не хочется от тебя уезжать, понимаешь? Но выбора нет… я должен.

– Конечно. Зачем ты оправдываешься? Конечно, должен. Может быть, еще ничего страшного, и ты вернешься, – оба понимали, что это не так, что она говорит это просто для того, чтобы не нужно было говорить каких-то других слов – таких, которые поставили бы их обоих перед другим, более серьезным выбором.

– Я задолжительно вернусь. В любом случае. Даже если потом придется снова уехать, мне нужно будет оформлять разные документы… я, конечно, вернусь, – это была правда, но оба понимали, что он говорит ее просто для того, чтобы не говорить других слов и не обещать ничего другого.

– Пойдем, – Лиза высвободилась из его рук и вышла из машины, – на премьеру опоздаем. Ко мне, кстати, возвращается муж. Так что, возможно, все к лучшему. Ты… не расстраивайся… мы подумаем об этом завтра! – улыбнулась она спасительной формуле.

Лифт, останавливающийся на нечетных этажах, не работал, и они пошли вниз по спирали для пешеходов, которая была здесь вместо лестницы. Она огибала лифт и какую-то непонятно зачем оставленную пустоту сзади него, и была еще круче, чем спираль для машин, и приходилось специально замедлять шаг, чтобы не бежать. Никакого света здесь не было, кроме того, что попадал сюда сверху: плоская крыша тоже использовалась как стоянка, а пешеходная дорожка начиналась прямо там, наверху, и над пустотой позади лифта никакой крыши не было. Когда Лизе приходилось идти по этой спирали вверх, ей всегда казалось, что дорожка ведет на небо: может быть потому, что она все поднималась и поднималась, и идти по ней было трудно, и непременно начинала кружиться голова.

Спускаться было легко даже на каблуках, она подхватила Цветана под руку, и они, обмениваясь какими-то совсем незначительными фразами, быстро дошли до театра.

После бетонного уродства темной стоянки огни Альгамбры светились какой-то особенной, волшебной красотой. Под освещенной афишей толпились нарядные, улыбающиеся друг другу и всему, что их ожидало в театре, люди – они все были знакомы или имели общих знакомых (посторонних не приглашают на премьеры), и воздух перед зданием театра был полон приветствий, поцелуев, представлений, смеха.

Лиза и Цветан с удовольствием приблизились к этой беззаботной, весело возбужденной, шуршащей букетами толпе и влились в нее, кивая, улыбаясь, отвечая на комплименты, высматривая знакомых, и оба делали вид, что то, что было ими сказано или не сказано, ничего не меняет в их жизни и отношениях.

Оба понимали, что меняется все, но если можно прожить, ни о чем не задумываясь, этот вечер – они его так и проживут. Тем более что это вечер премьеры «Лебединого озера».

В фойе все было по-другому: реплики звучали приглушенно, улыбки стирались с лиц, веселье и возбуждение смущенно прятались, букеты грустно склоняли головы. Над всем царила, задавая тон, фотография на задрапированном траурным крепом стенде – Пелин улыбалась красивой натренированной улыбкой примы, которая теперь не изменится никогда.

«Этот спектакль мы посвящаем тебе», – было написано под фотографией. Наверно, для того, чтобы не говорить речей, не устраивать минуту молчания и не портить всем этим настроение публики. Хорошо задрапированный цинизм.

– Лиза! Наконец-то! – в конце фойе, подальше от этого memento mori, был весь цвет балетного общества – вернее, та его часть, которой нечего было сейчас делать за кулисами. Здесь, в непривычных костюмах и галстуках, чисто выбритые и отдохнувшие, что-то бурно обсуждали Ринат и Роман; здесь сиял лысиной и улыбкой Эльдар и делала попытки быть любезной принарядившаяся Нина; здесь, в эффектном ярко-красном бархатном платье с открытыми плечами и перчатками до локтей, поверх которых сверкали крупными камнями многочисленные кольца, хохотала Нелли, и рядом с ней негромко обсуждали что-то серьезно-деловое ее муж и Гинтарас – сюда и направились уже замеченные всеми Лиза и Цветан.

Так часто бывает на подобных мероприятиях: небольшая группа людей, чувствующих себя чужими в большом обществе и, может быть, не очень уверенными в себе, всячески старается обратить на себя внимание, и демонстрирует избыточное дружелюбие, и слишком громко смеется, и слишком бурно реагирует на любую мелочь и шутку, доказывая таким образом всем и самим себе, что они дружны и едины, что у них полно общих воспоминаний и им одним известных историй, и все эти воспоминания и истории значительны и прекрасны, и им хорошо вместе, и пусть это чужое общество еще им завидует и желает влиться в их ряды и смеяться их никому непонятным шуткам.

Так ведут себя едва знакомые гусары, приехавшие на побывку и попавшие с корабля на бал, так ведут себя подростки, оказавшиеся в компании людей постарше или просто чужих, так ведут себя некогда известные старики-актеры, по инерции притащившиеся на дискотеку в молодежный клуб, – так вели себя и говорящие по-русски граждане бывшего Советского Союза и вечного государства по имени «Балет».

Радостные крики и приветствия обрушились на Лизу и Цветана, шумный и возбужденный разговор ненадолго стал общим; Нелли, Лиза и Нина обменялись неизбежными комплиментами по поводу платьев и причесок и выслушали более искренние похвалы от мужчин; все – по умолчанию – говорили друг другу только приятное и не касались скользких тем, хотя видно было, что темы эти, больше всего занимающие всех, лишь ненадолго затаились, дали себя затмить тому событию, которым всегда является любая театральная премьера.

Все потом, потом, через три часа, сейчас это никому не важно и не интересно, сейчас мы все болеем за общее дело, мы забыли наши споры и неприятности, ничего нет в мире – только долгожданное, многострадальное и чудесное «Лебединое озеро»!

– А вон наш сыщик, смотрите! С какой-то дамой!

– Это Айше, его жена, я пойду поздороваюсь, – Лиза отошла от говорящей по-русски компании и стала пробираться туда, где в простом, но явно дорогом черном платье стояла Айше. Кемаля она не видела: просто не узнала со спины, и удивилась, когда, оказавшись совсем рядом, услышала его голос.

– Это черт знает что! – негромко говорил он, и его слова так явно не предназначались для посторонних, что Лиза приостановила свое стремительное движение. Айше смотрела на мужа и не видела или не узнавала Лизу в ее бально-вечернем облике. – У него алиби, которое я – я сам! – могу подтвердить, и я ухитрился это понять только сейчас! Либо он не совершал второго убийства, либо я вообще не прав и он не виновен, либо… мне пора на пенсию, вот и все!

– А ты уверен? – тихо спросила Айше, Лиза даже не услышала, а угадала ее слова.

– Конечно! Я сам его видел – весь тот вечер, и не сообразил! Там время смерти точно определили… – Айше встретилась глазами с Лизой и перебила мужа.

– О, Лиза, я вас не узнала, добрый вечер! Прекрасно выглядите!

– Спасибо, вы тоже, – больше всего на свете Лизе хотелось не показать своего любопытства, но она боялась, что оно ясно написано на ее лице. Надо было срочно придумать, о чем говорить, чтобы они не поняли, что она их подслушала, но в голове невольно вертелось сказанное Кемалем.

Значит, он кого-то подозревал? А у его подозреваемого оказалось алиби на время, когда совершено то самое второе убийство, о котором все говорили, но никто толком не знал? Значит ли это, что он нашел того, кто купил новый зонт и принес зонт Пелин к Цветану?

Но… второе убийство? Зачем его совершать человеку из театра? Чтобы отвести от себя подозрения: якобы в городе завелся маньяк? Но это… да, это встречается в кино и романах, но чтобы в жизни?! Лиза с трудом, но понимала, что можно убить своего врага – того, кого ненавидишь, или кого считаешь своим врагом и помехой в каких-то очень важных делах, но чтобы убить… просто так, постороннего человека? Незнакомую молодую женщину, к которой не испытываешь ни любви, ни ненависти, о которой ничего не знаешь? Как это может быть?

Кемаль сказал, что тот, кого он подозревал, не мог совершить второго убийства, а первое?

Звонок спас запутавшуюся Лизу от разговора – толпа зашевелилась, надо было идти в зал, занимать места, смотреть балет… какое все это ненастоящее! Ей показалось, что на лице Кемаля тоже проступили досада и скука: «Лебединое озеро» интересовало его сейчас меньше всего.

– Лиз, – прошептал ей в самое ухо незаметно подошедший Ринат, – тут такое дело… Шевкет вчера после генеральной Нелли бумагу дал… ну, предупреждение такое, что типа в ваших услугах больше не нуждаемся, через два месяца вы свободны…

– Нелли? – ахнула Лиза. – Как же так?! Она же…

Она так старалась, и была такой активной, и работала с утра до ночи, и сделала это «Лебединое», и…

– Да все понятно, – кивнул Ринат, – она-то такая, но тут Эльдар воду мутит… короче, тебе придется сегодня с Шевкетом говорить, поняла? Ты постарайся, а? Может, удастся чего? Это же из-за меня все… мне ее жалко.

– Почему из-за тебя?

– Неважно, потом объясню… все, иди уже, а то она услышит…

– Но она… веселая, как всегда!

– Она молодец, удар держит. У нас в балете слабонервным делать нечего! Все, давай, вон Цветик тебя ищет, – Ринат заговорщицки подмигнул и исчез так же быстро и незаметно, как появился.

Зал был полон, они с трудом нашли места – сбоку, там, где всегда сидели репетиторы и хореографы, и вот начала медленно гаснуть хрустальная люстра, замешкавшиеся зрители принялись поспешно отыскивать свои места, и, заглушив последние шорохи и шаги, завладели всеми первые уверенные аккорды увертюры.

Забудьте все – сказала волшебная палочка дирижера, все потом, через три часа, а сейчас – за мной, зритель, за мной, и я покажу тебе волшебную сказку, кто сказал тебе, что их время прошло?

Кто-то сидящий на несколько рядов впереди них быстро поднялся и, пригибаясь, неловко двинулся к проходу. Лиза недовольно проводила глазами показавшийся знакомым силуэт до самой бархатной портьеры, отделяющей зрительный зал от фойе: что за люди, как можно в такой момент…

В конце прохода, у самой портьеры, прислонившись к бортику ложи бельэтажа, стоял, скрестив руки на груди, главный хореограф. Все знали, что все спектакли он всегда смотрит только отсюда: несколько часов на ногах, не сводя глаз со сцены и подмечая все. Настоящий полководец, красавец Наполеон под Аустерлицем… выходящий зритель на секунду заслонил его, потом осветил непрошенным лучом из-за отодвинутой портьеры, и зал снова погрузился в темноту ожидания чуда, которое обещала звучная увертюра.

И вот, на ее последних фразах, заскользил, открываясь и впуская ослепительный сказочный свет, занавес: сюда, зритель, кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?! Смотри и слушай, не отводи глаз – и я покажу тебе такую любовь… я расскажу тебе сказку: разве любой балет не волшебная сказка?

Было нелегко вырваться из этого заколдованного пространства. Магия музыки, возбуждение публики, какая-то особая наэлектризованность, исходящая от оркестра, занавеса и тех, кто еще был за занавесом, словно заворожили всех, и Кемаль, выбираясь из зала и тихо извиняясь, чувствовал себя отвратительно.

Он знал, что должен это сделать, однако ему казалось, что он продирается сквозь дремучий волшебный лес, и злобные ветки пытаются удержать его, и деревья смыкаются перед ним, и непонятные звуки пугающе предостерегают: куда это ты? отсюда нельзя выбраться, разве ты не знаешь? вернись и сядь, живи по правилам сказки!

Бархатная портьера была последним препятствием, и он, преодолев его, облегченно вздохнул, но цепкая рука музыки еще удерживала его, и он, как к спасительному кругу, потянулся к телефону, который продолжал вибрировать и вызывать его в другую, настоящую реальность.

– Он говорит, они все к ним вечно таскались, – быстро сказал ему коллега, зная, что Кемаль поймет, кого он имеет в виду. Он сам велел ему задавать вопросы – пусть теперь слушает ответы без дополнительных комментариев: вечер уже, в конце концов! – Кто угодно, говорит, из ее дружков – так и сказал! – мог этого провода сколько угодно нарезать. Типа он за ними не следил, и компьютеры он тоже им всем налаживал, если надо было. Эролу, Тайфуну, двум сестричкам и Шевкету он сам и Интернет подключал. Провод ко всем возил, при нем никто ничего не отрезал… потом он истерить начал, адвокату названивать принялся и меня послал: этого провода, говорит, везде сколько угодно!

– Ну, на улице-то он не валяется, и покупать его не каждый станет, – возразил Кемаль. – Ладно, спасибо тебе.

Он вышел из театра и быстро дошел до репетиционных залов. Там, в тишине и пустоте коридора висело расписание репетиций и классов, и он еще раз убедился, что все помнит правильно. В тот вечер, когда в Борнове была убита домохозяйка Неше, человек, в шкафу которого лежит наспех разорванный пакет от наспех купленного зонта, был все время у него на глазах. И на глазах множества свидетелей, вместе с которыми он репетировал.

Когда Кемалю позвонили, чтобы сообщить о втором убийстве, он видел, как они все, и его подозреваемый в том числе, выходили из театра. До Борновы далеко, даже метро не поможет, не меньше часа туда-обратно, да еще караулить жертву, выбрать момент, когда в подъезде никого. Ее обнаружили довольно быстро, время смерти определили с точностью до получаса, и именно это время было сейчас у него перед глазами в расписании.

«Черный акт» – написано там, они все – тайные и явные враги Пелин – были заняты в этом действе. Разве что белая и пушистая Одетта могла себе позволить отлучиться, но она… как-то он раньше не думал в этом направлении.

Могла ли женщина убить Пелин? Этот вопрос, разумеется, уже задавали экспертам, они пожимали плечами и не говорили ничего определенного. Сейчас, мол, такие женщины… спорт, фитнесс, есть весьма накачанные и сильные. Неподготовленную жертву задушить проводом да столкнуть с высоты – почему нет? Кстати, если бы не этот ужасный подъезд с пустым пролетом, девушка могла бы выжить: умерла она не от асфиксии, она разбилась. Может быть, в какой-то момент перед смертью еще успела сделать последний вдох?

Подъезд – такое ненадежное, опасное место для убийства, где в любую минуту может появиться непрошенный свидетель, оказался сообщником убийцы.

Неше Алтай была задушена. Другой, более сильный убийца? Или тот же, просто так получилось? Психолог настаивал на последнем.

Кемаль почему-то вспомнил, как Лиза, рассказывая ему, как все происходило в этом проклятом подъезде, и войдя в роль, выразительно и угрожающе вытянула руки с напряженными пальцами, он еще подумал тогда, что у другого этот жест мог получиться смешным, а у нее нет: хорошо их учили в этих их студенческих театрах! Потом он подумал, что жест был неверным: убийца душил Пелин не руками, а проволокой, о чем Лиза знать не могла… и что-то еще тогда пришло ему в голову, сейчас не вспомнить.

Кемаль вышел на улицу и не спеша пошел к театру.

Смотреть балет не хотелось: нужно было подумать, а эта безумная музыка не оставляла такой возможности. Почему-то именно музыка, а не танец: оказывается, он почти равнодушен к такого рода зрелищам, но музыка подавляла его. Этот русский композитор с непроизносимой длинной фамилией – где он подслушал все это, как сумел сочинить? Казалось, эта музыка была всегда – невозможно представить себе мир без нее, неважно, танцуют под нее или нет.

Он решил, что не вернется до антракта: неудобно опять входить в зал, пробираться на свое место, с Айше не поговоришь, она наслаждается балетом – и он достал сигарету и стал думать.

Длинный узкий пакет с этикеткой и штрихкодом, совсем новый (Кемаль не трогал его руками, вдруг все-таки он превратится в улику), наспех разорванный – почему человек, купивший зонт, не выбросил его, а донес до раздевалки?

Ответ пришел сразу, и Кемаль похвалил себя за то, что решил пройтись. Если пакет не подброшен другому, то есть две возможности. Первая: зонт был куплен, когда не было дождя. Куплен где-то здесь, неподалеку от театра, принесен туда в пакете и распакован перед уходом. Или дождь уже пошел, или новый зонт не должен был бросаться в глаза, или просто… я бы тоже не понес его в упаковке. Вторая возможность: зонт был куплен во время дождя, пакет разорван сразу и сунут в карман: не бросать же на тротуар, а урну здесь, в центре, еще отыскать надо.

Кемаль огляделся: унесенные ветром тучи обнажили ясное небо и разогнали уличных торговцев зонтами, которые обычно промышляли около автобусных остановок. Измир – город большой, едет человек с окраины в центр, у него там солнышко светило, а приехал сюда – дождь! Зонты здесь недорогие, многие покупают. Кемаль подошел к остановкам и повернул к театру. Так и есть: ни одной урны! А убийца наш – человек воспитанный, утонченный, как-никак с искусством дело имеет, и с каким!

Так что очень даже может быть, что пакет никому и не подсунут, а лежит, где его бросил уверенный в своей безнаказанности убийца. В его собственном шкафу.

Только вот второго убийства он совершить не мог.

Ну и что, ты же так и думал, ты спорил с психологом, ты настоял на продолжении расследования в театре, у тебя была единственная, ненадежная зацепка – пропавший зонт. И он нашелся, и твоя версия подтверждается – пусть не опирается пока на неопровержимые доказательства, но подтверждается разными мелкими фактами, которые по крайней мере не опровергают ее.

А ведь есть еще надежда на маленький пакетик – на лежавшей в нем крошечной железке вполне может оказаться отпечаток пальца.

Кемаль посмотрел на часы: вот-вот начнется антракт, ему надо найти Айше, но главное – можно будет опять слушать и смотреть вокруг, а не на сцену, а значит, появится надежда что-нибудь услышать и увидеть. За кулисы его вряд ли пустят, а впрочем, в суете и неразберихе… или ему только кажется, что у них вечно неразбериха? Они, эти шумные, неорганизованные, странные балетные, люди, в отличие от него и его коллег, добились-таки результата.

У них все получилось, несмотря на все препятствия, дурные предзнаменования, не готовые вовремя костюмы и декорации, да, все получилось, и еще как! Это говорили ему, словно упрекая за тщету и безрезультатность его собственных усилий, грянувшие после секундной тишины аплодисменты и крики «Браво!»

Они показались Кемалю искренними и долгими, и глаза и лица появившихся в фойе зрителей подтвердили: да, все получилось. Первые два акта «Лебединого озера» имели успех.

Теперь в фойе существовал и эпицентр этого успеха – принимающий поздравления Гинтарас, как будто даже слегка удивленный тем, что все получилось, шумящая вокруг него, радостно-возбужденная свита, еще боящаяся поверить в реальность успеха и суеверно отмахивающаяся от преждевременных восторгов зрителей.

– Слушай, я даже не ожидала… Одетта – молодец девчонка! Собралась, все сделала!..

– Ой, Ген, получилось вроде, а?

– Тьфу на тебя, сглазишь еще!

– Одиллия-то наша не упадет, как думаешь? Она вчера на генеральной всю мазурку ни жива ни мертва простояла, с таким лицом… я думал, ей плохо станет!

– Да понятно, волнуется девочка…

– Какую мазурку? – удивилась Лиза.

Что-то сегодня она думала про мазурку, только не в связи с «Лебединым»?.. Ах, да, про балы и не приглашенных на мазурку барышень: самый интересный танец, со сложными, объявляемыми распорядителем фигурами, со сменой и выбором партнеров, с возможностями для легкого флирта и серьезных объяснений. Сколько любви и разбитых сердец на счету у мазурки, сколько голов она вскружила, сколько надежд не оправдала – опасный танец мазурка! Бесспорный хит дискотек девятнадцатого века, обманщица мазурка: начинаешь танцевать с одним, потом выбираешь другого, потом выбирают тебя – как легко запутаться, ошибиться, кружит голову мазурка, отвлекает сложными фигурами… вдобавок маменьки глаз не спускают. – Разве Одиллия танцует мазурку?

– Лиз, ты чего, нет, конечно! У нее после мазурки па-де-де, ты, что, забыла? Фуэте ей крутить знаменитые, а она на месте устоять не может, еле-еле двенадцать-тринадцать делает! Ничего, там сократили, где можно, и Эрол в случае чего сразу вступит…

– Кстати, о мазурке – пусть хоть сегодня шапочки не как фески свои турецкие наденут! Разве это польская мазурка?!

– Спокойно, ребята, пока все путем!

Неожиданно они почувствовали какое-то движение, толпа вокруг них расступилась, и другой эпицентр, с куда более многочисленной и торжественной свитой, приблизился к ним. Директор театра, главный хореограф, Игорь и Эльдар, какие-то серьезные молодые люди и журналисты – все, кто хоть что-то понимает в механизмах и танцах власти, вились вокруг благосклонно улыбающегося господина средних лет и его затянутой в черное с блестками платье жены.

«Кто-то важный! – подумала Лиза. – Мэр, что ли? Или из министерства?»

Нет, все-таки мэр. Эльдар, похоже, с ним на дружеской ноге: он ловко, хотя не очень точно переводил, представил мэру своего ученика Гинтараса, не снизойдя до остальных, хвалил Шевкета и вообще вел себя так, как будто всю жизнь мечтал об успешной премьере «Лебединого озера».

Атмосфера успеха, видимо, подействовала на ничего не понимающего в балете чиновника: он говорил о нем как об уже состоявшемся, хвалил солистов, костюмы, постановщика, главного хореографа, декоратора… и все радостно принимали эти щедро расточаемые комплименты – уже без оглядки на висевший совсем рядом траурный портрет.

Звонок прервал эти любезности и разговоры, все заторопились в зал, и снова медленно и многообещающе погасла люстра, и зазвучали фанфары, и ворвался черным вихрем на веселый бал демонический Ротбарт с неотразимой Одиллией, в которой никто не заподозрил бы волнения дебютантки. И понеслись, превращаясь в воспоминания, прерываемые аплодисментами испанский и чардаш, неаполитанский и мазурка – хорош черный акт «Лебединого озера», ах, как хорош!

Крыльями развевается черный плащ колдуна, он неслышно летит по кругу, как будто не видя ни оркестра, ни сидящих перед ним зрителей; он несется прямо на них, но вдруг, взметнув плащом, останавливается на секунду на самом краю и, быстро повернувшись, несется дальше… и Одиллия победоносно и завораживающе манит принца, и улыбается, и прыгает, почти зависая в воздухе, и крутится в вихре своих фуэте – сколько их было, какая разница?!

И покорен, очарован и обманут красавец Зигфрид, покорены и очарованы зрители, и бьет в отчаянии трепетными крыльями бледный призрак печальной Одетты, и торжествует временно победившее зло, и презрительно брошены на пол белые розы, и снова переливается мягким бархатом обманщик-занавес.

«Да, – сверкнули прямо на Лизу огромные, увеличенные гримом глаза вышедшего на поклон прекрасного принца, – да, видишь, как легко ошибиться! Кружат голову фуэте и мазурка – и не заметишь, что танцуешь не с той или не с тем…»

Ему хорошо: ему подскажут ответ цвета костюмов, для него написано либретто, для него все спланировал балетмейстер – а как мне узнать, когда я ошиблась? Когда принимала приглашение на долгую и сложную, на всю жизнь, мазурку, или когда, соскучившись от одиночества, отвлеклась на чужого кавалера?

Да и принц… может, ему тоже было бы лучше с инфернальной красоткой Одиллией? Если бы знать…

– Мы что-нибудь придумаем, Лиза, – словно прочитав ее мысли, прошептал Цветан, взяв ее руку.

– Конечно, придумаем, – не задумываясь и не отнимая руки, ответила она.

Зачем задумываться: кружит головы мазурка, бросает нас то в grand rond, то в chain… нам бы только услышать повелительные крики распорядителя балов, не увлечься музыкой, не ошибиться у всех на глазах в сложном рисунке танца!

Но наш жизненный режиссер-постановщик слишком занят, чтобы постоянно подсказывать, неизвестно, кем пишется наше либретто, не окрашены костюмы лишь черным и белым… ничего, мы как-нибудь дотанцуем эту веселую и утомительную мазурку сами.

Только вот… неужели после нее еще предстоят фуэте?

15. Фуэте

Фойе готовилось праздновать.

Специально приглашенные официанты спешно разносили по немногим имеющимся здесь столам и расставляли на барной стойке подносы с бокалами и закусками, открывали бутылки, что-то раскладывали и поправляли. Все нужно было успеть сделать за время последнего акта, вдобавок в полной тишине, чтобы не было слышно в зале, – Альгамбра не приспособлена для фуршетов. Места совсем мало, даже самым важным гостям придется тесниться, сесть почти некуда, крошечное подобие кухни далеко от фойе, за кулисами, но что поделаешь?

Фуршеты для участников спектакля и избранных гостей традиционно проводились после каждой премьеры, а эта к тому же обещала быть яркой: либо успех, либо провал, третьего не дано.

Сейчас уже было ясно, что это успех.

Четвертый акт ничего не испортит, удачное начало и головокружительный накал страстей третьего предопределили его: девушки-лебеди стояли гордо и уверенно, Одетта ожила и повзрослела, утратив робкий взгляд старательной ученицы и гадкого утенка, принц и колдун… впрочем, на них-то все и держалось, они-то изначально были выше всяких похвал.

Схлестнувшись в смертельной схватке, они словно забыли про трепещущую крыльями Одетту, они бились не на жизнь, а на смерть, они танцевали что-то свое, продиктованное им властной всесильной музыкой, и черные крылья Ротбарта, уже, казалось, готовы были взять верх над наивной белизной принца, но сказка есть сказка… любовь побеждает смерть. И вот темная сила повержена, оторвано и брошено крыло злого волшебника, закончилась черно-белая дуэль добра и зла, осветились символическим ярким светом лес и озеро… все хорошо, что хорошо кончается.

Эффектная финальная поза, последние аккорды, переливы занавеса, мгновенная тишина… и громом победы грянувшие аплодисменты. И вот, наконец-то, все то, ради чего они столько трудились, стирали в кровь ноги, недосыпали, переживали и ссорились, – на время примиряющий всех поклон, и цветы, и выходы на бис, и это ни с чем не сравнимое счастье удачной премьеры.

Ах, как хочется продлить его, остановить прекрасное мгновенье – для этого и фуршет, и поздравления, и бесконечные разговоры обо всех подробностях спектакля, об ожидаемых неудачах, которых удалось избежать, о вчера еще не готовых номерах и костюмах, обо всем, что вчера казалось непоправимым и ужасным, но что сегодня превратилось в повод для смеха и шуток.

Чем хуже – тем лучше: мы все это преодолели, мы смогли, мы победили, хвалите нас! Завтра нам опять к станку, за экзерсис, нам нельзя расслабляться и терять форму, нам скоро опять на сцену, нас ждет все то же: репетиции, ссоры, примерки, спешка, распределение ролей.

Но сегодня – наш вечер, потому что все получилось.

Не хочется смывать грим и снимать костюмы, превращаться из волшебников в обыкновенных людей, пусть хоть так продлится это короткое счастливое мгновение.

Фойе шумело и поздравляло своих героев.

И героинь: отдышавшиеся сестры, надевшие заранее продуманные вечерние платья – черное и белое, как же иначе! – собирали комплименты и раздавали автографы и улыбки. Это их звездный час – сияли глаза, сверкали блестки замысловатых причесок и грима, вспыхивали вокруг фотокамеры, звенели возбужденные голоса, чокались бокалы, шуршали и переливались многочисленные букеты. Одиллия больше не бросала белых роз – она держала их красиво и продуманно.

И вот снова распахивается высокая, ведущая за кулисы резная дверь – и толпа расступается, встречая и обступая других персонажей. Сейчас неважно, солист ты или самый незаметный лебедь из последнего ряда, виртуоз-шут или немолодая, лишь сидящая с прямой спиной на троне королева-мать, сейчас успех уравнивает всех, и принц дружески чокается с подносящим ему на сцене кубок слугой, а колдун с крылом на одном рукаве добродушно веселит придворных дам.

Никому нет дела до печального призрака, улыбающегося среди черного крепа: призраки не должны тревожить нас в такие минуты, мы, конечно, помним о них, но жизнь есть жизнь…

Почти как черный акт с его блеском и позабытой всеми Одеттой: жизнь продолжается, думал, наблюдая за всеобщей эйфорией, Кемаль, призраки только мешают. Все рассчитывают избавиться от них, откупиться цветами и черной драпировкой: твое место теперь здесь, ты свое отыграла, а мы еще живы.

– Как это по-латыни? – шепнул он на ухо Айше. – Vita brevis, ars… чего-то там… вечно, да?

– Да, – кивнула она. Айше было неловко на этом фуршете: давай уйдем, говорила она, это неудобно, кто мы им? Разве мы имеем право здесь присутствовать?

– А убивать, по-твоему, удобно?! – тихо и сердито ответил Кемаль. – Если бы я находился только там, где имею право и куда меня официально пригласили, я бы ни одного дела не раскрыл.

– То есть ты все-таки думаешь, что он?..

– Не знаю я! – честно признался Кемаль. – Столько вожусь со всем этим, а ничего не понимаю. Второе убийство меня с толку сбивает, понимаешь? Не могу отделаться от мысли, что нам его нарочно подсунули. Короче, мы остаемся, возьми бокал и пойдем поздравим их, что ли! Вон и Лиза там, поможет!

Лиза помогала Гинтарасу сражаться с журналистами. Некоторые из них сносно говорили по-английски, но знаменитый хореограф все равно не успевал отвечать всем, и Лиза, как умела, выполняла обязанности пресс-секретаря.

Неожиданно общий гул усилился, толпа расступилась, пропуская идущего от входной двери Шевкета. Он проводил мэра до машины и теперь, сменив официальную улыбку на вполне дружелюбную, вернулся к своим подданным, вместе с которыми мог наконец-то спокойно отпраздновать победу. И настроение короля тотчас же передалось всем присутствующим, разговоры стали громче и свободнее, бокалы зазвенели веселее и чаще, а если кому-то, как озабоченному убийством Кемалю, и приходила в голову мысль о неуместности подобного торжества, то внешне это никак не проявлялось.

Довольные солистки бросились к Шевкету и, подхватив его с обеих сторон под руки, принялись позировать фотографам. Вездесущий Эльдар что-то шептал на ухо нарядной Мельтем, и она внимала ему без всякого неудовольствия, которое Кемаль подметил в ее отношении к старику. Пошептавшись, они тоже влились в кружок приближенных главного хореографа.

– Ну что, деточка, рада? – по-отечески потрепав по щечке раскрасневшуюся Одиллию, проговорил Эльдар. Он, видимо, понимал, что сейчас его слова будут услышаны всеми, и неторопливо, с удовольствием и важностью выговаривал их. – Ничего, неплохо справилась. После четырнадцатого повело тебя, конечно, по диагонали… точку теряешь, но ничего, какие твои годы! Ты Нелечку попроси, она и двойные крутила, и без рук, и с переменой точки! Она тебя за два месяца эти поднатаскает. Для местной публики и так сойдет, это понятно, но мы-то знаем, правильно?

– Конечно, учитель, – скромно потупила глазки коварная Одиллия, – я обязательно буду работать.

– Вот и умница, – расплылся от удовольствия Эльдар: не так часто эта нынешняя молодежь выказывала ему уважение. Может быть, поэтому он уже не отличал его истинного лица от наскоро натянутой маски?

– Как вы вообще их крутите, эти фуэте? – подскочила к Эльдару какая-то начинающая журналистка. – Это каждая балерина может, или нужен особый талант?

– И то и другое, деточка, – совсем растаял Эльдар, – то есть талант, конечно, нужен, не без этого, но, в первую очередь, фуэте, как и балет в целом, это труд и еще раз труд, – старик назидательно поднял палец, наслаждаясь ситуацией.

– А что это за точка такая волшебная? – не отставала журналистка.

– А это… ты запиши, запиши, я медленно объясню, такая точка, на которой нужно фиксировать взгляд во время вращения. Лучше всего сначала перед зеркалом отрабатывать. Чтобы голова не кружилась, нужно ее не поворачивать вместе с корпусом, а задержать, насколько возможно, и потом быстро повернуть, опередив вращение тела, и опять в ту же точку смотреть. Тогда и с места, с пятачка, как у нас говорят, не сойдешь, и все получится. А рабочая нога должна как хлыстом хлестать… Нелечка, ты помоги девочке с фуэте, – он продолжал говорить по-турецки, откровенно красуясь перед более значительной и многочисленной, чем его русские коллеги, аудиторией. – У тебя самой-то техника блеск! Два месяца немалый срок…

– Кстати, о двух месяцах, – Нелли поняла его, но отвечала по-русски, – думаешь, я не знаю, кто все это устроил? Мне Ринат все рассказал. Я уеду, не беспокойтесь, хоть завтра, ни дня здесь не останусь, но не думай, что тебе это так с рук сойдет! Уж Игорь постарается – нигде тебе потом работы не будет! Дома будешь фуэте крутить!

– Нелечка, я не понимаю, на что ты намекаешь, – не слишком озабоченно закудахтал Эльдар по-русски, – нам с тобой делить нечего… зачем ты в такой день?

– Нель, давай с Шевкетом поговорим, хочешь? – торопливо зашептала ей на ухо Лиза, чтобы отвлечь ее от провоцирования скандала. А что Нелли делала это виртуозно (наверно, как некогда фуэте!), не было никаких сомнений. – Пойдем, попробуем, нельзя же так на самом деле! С чего это он вдруг?

– Да что с ним говорить?! Плевать мне на него и на его театрик! Что я работы не найду, что ли?! Унижаться еще! Он в директоры метит, вот и все дела, я тебе потом расскажу, – и с моментально вспыхнувшей на лице улыбкой, сменившей злобную, старившую ее гримасу, Нелли повернулась к звавшему ее Гинтарасу и журналистам.

Вот это самообладание, с восхищением подумала Лиза, мне бы так. Перемена точки – кажется, так это называется?

– А вы бы не вмешивались, Лиза, – негромко произнесла совсем рядом с ней невесть откуда возникшая Нина. – Вас Нелины дела никаким образом не касаются. У вас своих проблем… выше крыши, если я правильно понимаю?

– Что вы имеете в виду? – удивилась Лиза. – Я не вмешиваюсь, я просто перевожу, когда меня просят…

– Вот именно: когда просят – тогда и переводите себе. А сейчас вас никто не просит во все это лезть. Нелли уезжает, это вопрос решенный, и нечего тут… воду мутить. Я вообще на вас удивляюсь: как вам не стыдно сюда постоянно таскаться? Крутили бы свою любовь по-тихому – так нет, надо у всех на виду! Всякий стыд потеряли! – Нина прищурилась так, что невозможно было разглядеть выражения ее глаз, но Лиза была уверена, что пианистка смотрит торжествующе.

Лиза почувствовала, что краснеет, и от растерянности не могла подобрать слов для подходящего достойного ответа. Было совершенно ясно, что еще немного – и Нина повысит голос, и их с Цветаном маленькая история станет достоянием гласности. А говорить она может как по-русски, так и по-турецки, и потом никому ничего не докажешь, и пойдут всякие разговоры и сплетни, и… а собственно, чего я боюсь? Денис хочет ходить на бальные танцы в школу, если Цветан уедет, прекратятся и уроки музыки, и все остальное, и Нелли уедет, и можно будет вообще никогда не появляться в театре, так что и бояться нечего.

Эта спасительная мысль пришла как раз вовремя, и Лиза, собравшись с духом, быстро сказала:

– Не надо меня шантажировать, ладно? Вам все равно никто не поверит, ясно? Все знают, что вы старая сплетница и больше никто! И вообще, вы же всегда говорили, что у Цветана с Ринатом любовь, при чем же здесь я? Вы бы уж выбрали что-нибудь одно, а?

Изумленная неожиданным выступлением Лизы и, видимо, не рассчитывавшая получить отпор, Нина уже открыла рот, чтобы нанести ответный удар, но тут раздался какой-то грохот и звон разбитого стекла, все вдруг пришло в движение, все куда-то заторопились, как-то сразу заговорили – стало понятно, что произошло нечто из ряда вон выходящее, скандальное, такое, что никак нельзя пропустить. Нина и Лиза, подхваченные общим порывом, вынуждены были сначала потесниться, потом перейти на другое место и через минуту потеряли друг друга из вида и забыли о незаконченной ссоре.

Потому что, то, что происходило в центре фойе, могло заставить забыть обо всем.

Ужасный, взлохмаченный, небритый человек с безумными глазами стоял на шатком столике с витыми ножками, с которого он, судя по всему, только что сбросил поднос с бокалами, и срывал черную драпировку с портрета Пелин. Никто то ли не решался, то ли не догадывался его остановить, и он, отбросив мешавшую ткань, быстро снял со стены фотографию и прижал к груди.

– Радуетесь, да?! Празднуете?! – голос его был так же ужасен, как вид, держать большой застекленный портрет было тяжело и неудобно, он с трудом сохранял равновесие, однако спускаться вниз не собирался.

– Это муж… ее муж, – зашептались вокруг, – он пьян… да нет, не похоже… с ума сошел парень…

– Надо его увести… позовите кого-нибудь… кого?!

– Ну, полицию… врача… он же не в себе!

– Ненавижу вас всех! И театр ваш, и балет! Позавчера похороны были – хоть одна сволочь пришла?! Нет, как можно: у нас прогон, репетиция, премьера чертова! Венок прислали, здесь черную тряпку повесили – думаете, все, можно забыть?! И плясать себе как ни в чем не бывало?! Я разнесу весь ваш поганый театр, сожгу его на фиг, поняли?! Фото они повесили – я вам повешу! Хоть после смерти оставьте ее в покое, уроды! Что вы замерли – давайте, веселитесь, ну?! Пелин только мне оставьте, она не ваша!

– Он упадет!.. Да сделайте же что-нибудь! Сумасшедший!.. Надо врача вызвать…

– Убили ее и радуетесь?! Шоу маст гоу он, да?! Сказал бы я вам, куда ваше шоу маст гоу! Празднуют они, ни стыда ни совести!

– Как его зовут, кто знает?.. Надо снять его оттуда… охрану позовите, по крайней мере! Да что охрана – полицию надо звать, он сейчас все здесь разнесет, сказал же! Что он говорит, переведите же кто-нибудь?! Может, он ее и убил, совсем сумасшедший!.. Нет, его же выпустили, подозревали, говорят, но выпустили… все равно не подходите лучше!

– Думаете, я это так оставлю?! – продолжал неистовствовать несчастный. – Убийцы проклятые! Вы, вы все, да!

– Волкан, что вы имеете в виду? – как можно спокойнее и четче проговорил пробравшийся наконец сквозь возбужденную толпу Кемаль. – Кого именно вы обвиняете? Спуститесь, пожалуйста, я все запишу.

– А-а, сыщик! И вы здесь? Ну, конечно, а как же?! За мной пришли, да?! Ничего у вас не выйдет, вы убийцу ищите, а не за мной таскайтесь! Полиция называется! Ни черта не может, я сам с ними разберусь, со всеми! Вот увидите!

– Конечно, – согласился Кемаль. Ближайшая часть зрителей поутихла: либо чтобы не мешать возникшему диалогу, либо предвкушая очередное развлечение. – Только если вы действительно хотите помочь нам найти убийцу вашей жены, то действовать нужно не так. Спускайтесь, и поговорим спокойно.

– Я уже с вами наговорился! О чем мне еще?.. – может быть, оттого, что сейчас он обращался к стоящему совсем рядом Кемалю, а не к безликой толпе и всему миру, голос его зазвучал потише, и в нем послышалась даже нотка заинтересованности.

– Я не буду ничего обсуждать, пока вы не спуститесь. К тому же, все эти разговоры не для посторонних, – Кемаль не представлял себе, что он скажет этому безумцу, если тот вдруг послушается, но помощи ждать было неоткуда и не от кого. Участники спектакля охотно превратились в неуправляемую толпу зрителей, успели выпить по несколько бокалов вина, и своим возбуждением и нервным любопытством только осложняли ситуацию. Встревоженный Шевкет, не приближаясь к месту скандала, что-то говорил в телефон, видимо не решаясь вмешаться и взять на себя ответственность: это на сцене он главный, а жизнь – не сцена.

– Волкан, слезай уже, правда, я тебе чего скажу! – сказал вдруг кто-то около Кемаля.

Злодей Ротбарт, так и не смывший грим, в камзоле с одним крылом и обычных джинсах, он производил какое-то странное впечатление – уже не в роли, но еще не в жизни. Кроме того, в руке его был пустой бокал, и было заметно, что он отнюдь не первый.

– Правильно ты все говоришь, – Тайфун-Ротбарт слегка растягивал слова и смотрел вызывающе, – абсолютно правильно! И мы все сволочи, и полиция ни хрена не может! Я вот тоже, между прочим, – колдун не глядя сунул кому-то бокал и схватил с ближайшего подноса следующий, – тоже как все они… такая же сволочь! Я особенно… слезай, говорю! Пойдем выпьем! Завтра все это кончится, увидишь… возьмут они его. Я кое-что им шепну – и все дела… шоу маст гоу он, говоришь?.. Это точно! Совершенно точно! – он протянул руку внимательно слушавшему его Волкану. Видно было, что тот, как и все окружающие, не может понять, о чем речь, но что-то в словах Ротбарта зацепило его, и он позволил колдуну стащить себя вниз.

Теперь он был не страшен, скорее жалок, он по-прежнему прижимал к груди тяжелый портрет и жадно вслушивался в невнятное бормотание Тайфуна. Тот говорил теперь тише, склонившись к Волкану, и Кемалю не без труда удавалось уловить отдельные слова.

– Сами они никого не найдут, слабо им… А я видел убийцу, сам видел, вот этими глазами… завтра пойду, расскажу… а вот такой я гад, правильно говоришь! Раньше не смог: шоу это поганое, сам понимаешь, маст гоу он… а теперь все… сделали мы «Лебединое»! Я, между прочим, всю жизнь в нем мечтал танцевать… с детства еще… только из-за него и в балет пошел, если хочешь знать! А Пелин я любил, хоть она меня и бросила… я за нее отомстить должен, только я так решил: станцую вот «Лебединое» – и тогда… не мог я раньше… все бы рухнуло к черту! Понимаешь меня?.. Пойдем куда-нибудь… у меня машина тут… на стоянке, на самом верху… ты внизу подожди, поедем, я тебе расскажу, кто Пелин нашу… я их сам видел! Ну, ты пойми, не мог я до премьеры… «Лебединое» для меня… ну, как если бы тебя в «Майкрософт» пригласили или куда там?.. Да ты не дергайся, никуда он не денется, я за ними пошел и все видел!

«Господи, что он говорит?! – подумал Кемаль. – Неужели и правда?.. Да нет, быть не может… просто напился и сам не знает, что болтает. Хотя взгляд-то у него… вполне осмысленный взгляд. Или он это для того, чтобы Волкана отсюда выманить? Это-то у него получилось, значит, не так уж он и пьян. Но что же он делает?! Разве не понимает, что его все слышат?..»

Он огляделся: публика – кто с облегчением, кто с разочарованием – поняла, что концерт окончен, скандала не вышло, и принялась заниматься своими делами. Никто особо не прислушивался и не приглядывался к происходящему, однако если этот парень действительно свидетель, если он не преувеличивает и может хоть что-то рассказать, то нельзя рисковать.

– Тайфун, – быстро перебил он разговорившегося юношу, – если вы что-то видели… если действительно видели, – Кемаль попытался прочесть что-нибудь на разгоряченном, раскрашенном гримом лице, но видел только трагический излом бровей, блеск щедро обведенных черным глаз и какую-то непонятную, безудержную решимость, – вы должны мне сказать… и не кричите так, пожалуйста!

– Ничего я не должен! – танцовщик взмахнул уцелевшим крылом, сделал странный пируэт и снова подхватил под руку притихшего Волкана. – А что должен, то и сам понимаю! Подождете до завтра – поднесу вам убийцу на блюдечке… подождете, ничего вам не сделается! У меня премьера сегодня… вам не понять! «Лебединое», да!.. Пошли отсюда… я только накину что-нибудь, перья эти сниму и приду… на самый верх загонять пришлось, прикинь, на крышу, – это он говорил уже одному Волкану, увлекая его за собой к выходу, – и лифт вдобавок не работал…

«Это он про стоянку», – сообразил Кемаль.

Им с Айше тоже пришлось спускаться пешком, правда, не с самого верха, а с пятого этажа, на котором было немало пустых мест… наверно, Тайфун, приехал позже. Нет, как же он мог приехать позже, ему же нужно было готовиться к спектаклю, гримироваться… странно.

Вообще, все странно.

Кемаль отыскал глазами Айше, с кем-то разговаривавшую по-английски, и, убедившись, что она его не видит и хорошо проводит время, поспешил за странной, так неожиданно объединившейся парой. У выхода они разделились: видимо, Тайфун пошел куда-то переодеться, а всеми забытый Волкан с портретом под мышкой направился на улицу.

– Вы уходите? – спросил Кемаля появившийся откуда-то Шевкет. – Как вы думаете, он не станет опять?.. – он кивнул в сторону молодого человека. – Я собирался уже врача вызывать… как вам удалось его успокоить?

– Это не мне удалось, это ваш Тайфун не растерялся, отвлек его разговором, – Кемаль не спускал глаз с выходившего уже из театра Волкана. Ему хотелось броситься за ним, но он решил не демонстрировать так явно свой интерес: ничего страшного, все равно он будет ждать, пока колдун выедет со стоянки, а тому еще идти пешком наверх…

Наверх, вдоль пустого, опасного пролета.

Наверх по крутой спирали, внутри которой опасность и смерть.

Неужели он нарочно создает эту мизансцену?..

Он не был пьян, он специально почти кричал все это, он знал, что его слушает тот, кто ему нужен, он сумел отделаться от Волкана, он не случайно упомянул, что шел пешком, но ведь крыша – это фактически шестой этаж, а Кемаль точно помнил, что не работал нечетный лифт… успеть бы, господи!

– Извините, я все-таки за ним присмотрю, – проговорив эту извиняющуюся скороговорку, он оставил не успевшего даже удивиться Шевкета и почти бегом бросился к выходу.

Волкан стоял совсем близко, возле освещенного стенда с афишами, он пытался закурить, не выпуская при этом из рук отвоеванный у ненавистного ему театра портрет, но Кемаля теперь интересовал совсем другой персонаж.

Он побежал к темному зданию стоянки, по привычке машинально подумав о том, как можно было воткнуть это уродство в самый центр прекрасного Измира, и тотчас же возразил самому себе, что машины все-таки надо куда-то девать. Прекрасный Измир, как его традиционно называли, не был на них рассчитан, ему несколько тысяч лет, он стар, но старается поддерживать форму, чтобы не подавлять жителей своей старостью, он мудро прячет ее за современные фасады, огни реклам, он принимает любые новшества – станции метро, автострады, многоуровневые стоянки…

Вот она, наконец-то!

У меня нет оружия, потому что я пошел в театр, вдруг понял Кемаль. Я пошел в театр с женой, как простой обыватель, а теперь оказывается, что я могу столкнуться с убийцей. Который, в отличие от меня, однажды уже все рассчитал и продумал, и место действия выбрал удачно… правда, сейчас жертва это сделала за него, жертва недвусмысленно предложила ему план, и эта жертва вряд ли жаждет оказаться настоящей жертвой, разве что приманкой… какой же я идиот! Пойти в театр – туда, где ты сам столько времени занимался поиском преступника, просто как в театр!

Непростительная беспечность, особенно когда имеешь дело с людьми, умеющими крутить свои фуэте, не сходя с места и глядя в какую-то им одним известную точку, балансирующими на кончиках пальцев, взлетающими над сценой вопреки всем законам тяготения.

И живущими вопреки всем законам.

Он подбежал к лифту, убедился, что нечетный так и не начал работать – с чего бы, кто им будет заниматься поздно вечером? – и приостановился у начала пешеходной спирали.

У финишной прямой, если он все понял правильно.

Вернее уж: у финишной кривой – прямым этот крутой, извивающийся подъем никак не назвать.

Если он все понял правильно, если ему удалось увидеть эту воображаемую точку, намеченную коварным Ротбартом, значит, надо оставаться здесь, на этом пятачке, где будет раскручиваться это опасное фуэте. Главное – никого не пропустить и не опоздать.

На узкой пешеходной дорожке спрятаться было негде, и Кемаль решил опередить события и подняться наверх: если Тайфун не врал, он пойдет к своей машине на самую крышу.

Если врал – все равно пойдет туда же. Пойдет пешком – иначе зачем бы он стал затевать эту возню вокруг якобы не работавшего лифта?

Четный лифт работал, и Кемаль доехал до четвертого этажа, чтобы не идти весь путь пешком: оружия нет, так хоть силы приберечь, мало ли что. Было не совсем понятно, что именно задумал Тайфун и что предпримет тот, для кого он устроил свой маленький спектакль, – может, и сила понадобится.

В какой-то момент Кемалю пришло в голову, что неплохо бы позвонить и вызвать подкрепление. Его всегда раздражали наивные герои американских фильмов, которые вечно лезли в самое логово врага, никому ничего не сказав и не позвав коллег или друзей, но в данном случае… что он может сказать?

Вызвать сюда наряд полиции только потому, что ему показалось, что здесь может возникнуть опасная ситуация? Так она еще может и не возникнуть – придет сейчас Тайфун, сядет в свою машину и спокойно уедет, и никто не последует за ним, а Кемаль будет выглядеть идиотом. С другой стороны, если будет возможность арестовать убийцу…

Снизу послышались какие-то звуки: спираль подъема создавала такой акустический эффект, что они отражались от ее стен и звучали громче, словно заполняя ее всю снизу доверху. Днем Кемаль никогда не замечал этой особенности, но сейчас, когда центр города опустел и притих до утра, а со стоянки лишь изредка выезжала одинокая машина, это гулкое эхо разнеслось по бетонной пустоте, словно отстаивая свое право на существование.

Кемаль не успел порадоваться, что все услышит, потому что сразу же понял, что местная акустика не намерена ему помогать: были слышны шаги и шорохи, прекрасно, выпукло слышны, но голоса звучали так, что невозможно было понять ни слова. Голоса были – как минимум два, они переплетались, обсуждая что-то, они были мужскими, но что они говорили там, внизу?!

Он подошел к перилам и осторожно посмотрел вниз: никого. Шаги приближались, однако шедшие держались возле наружной стены, и увидеть их было невозможно.

И – ни одного понятного слова!

«Спущусь пониже!» – решил Кемаль и осторожно, стараясь не издавать никаких звуков, пошел вниз. Шел он медленно, постоянно приостанавливаясь и прислушиваясь, но голоса звучали все так же невнятно, не громко и не тихо, их заглушал шорох и ритм шагов, и Кемаль почти дошел до того же четвертого этажа, с которого начал подниматься наверх, когда другой звук, то ли вскрик, то ли хрип, заставил его, позабыв осторожность, броситься к перилам и посмотреть вниз.

Они были совсем близко от него, странно близко, потому что были прямо под ним, и он отчетливо видел темную куртку и светлый плащ, цвета которых в царившем здесь полумраке казались белым и черным, он видел переплетающиеся в борьбе тела, слышал тяжелое дыхание, но не мог различить ни скрытых от него лиц, ни им одним понятных отдельных слов. Темная фигура была сильнее, она пригибала светлую вниз, почти перегнув ее через перила, но вот светлая рука, на секунду освободившись, вцепилась в темные волосы своего противника и помогла человеку в светлом оттолкнуть темного к невидимой Кемалю стене.

Уже не заботясь о звуках, он бросился вниз, быстро преодолел разделявший их этаж и оказался перед прижатым к полу, едва дышащим и хрипящим человеком в светлом плаще, шею которого сжимали сильные руки человека в черном. Кемаль, не задумываясь, бросился на помощь, ему удалось чуть ослабить судорожную хватку черных рук, а потом и оторвать яростно сопротивляющегося душителя от его жертвы.

В последние годы ему редко приходилось драться, участвовать в задержаниях и вообще заниматься физической стороной работы полицейских, поэтому в свой удар он вложил всю накопившуюся за время этого расследования злость, надеясь, что она преобразуется в силу и что других ударов не потребуется. В конце концов, ежедневный экзерсис у станка – не бокс! Удар отбросил его противника к стене, он не удержался и упал, снизу послышались шаги, смех и голоса, Кемаль с облегчением подумал, что сбежать черный человек теперь не сможет, и схватился за телефон.

Вот теперь можно и патруль вызывать: есть повод.

И, только сделав это, Кемаль, улучив момент, посмотрел, в каком состоянии тот, кому он пришел на выручку, и с изумлением и поздним прозрением увидел его бледное, почти одного цвета с плащом лицо.

На этом лице, подчеркивая необычный излом бровей, еще оставался не смытый черный грим злого коварного Ротбарта, который он сейчас размазывал, вытирая пот белым рукавом плаща.

Черный принц с разбитым в кровь лицом сидел, прислонившись к ударившей его в спину стене.

– Получилось, – прохрипел Тайфун, – я уж думал, вы не сообразите и он меня придушит. А вы… молодец, поняли!

– Ничего я не понял, как выяснилось! Вернее, понял, но не сразу… – Кемаль не сводил глаз с поверженного принца.

– Да чего тут понимать-то?! Вы же сами сказали, я случайно услышал на репетиции: убийца купил новый зонт! А наш красавец Эрол как раз на следующее утро после убийства с новым зонтиком явился. С самого утра дождя не было, так он его прямо в пакете принес, я поэтому и запомнил.

Шумная компания снизу приближалась, где-то неподалеку взвыла сирена, и Кемаль надеялся, что помощь идет и что подходящие люди не помешают ему разрулить ситуацию. Он на всякий случай напрягся: черт его знает, сейчас все продвинутые, кино смотрят, как ухватит этот принц кого-нибудь из ничего не подозревающих припозднившихся автовладельцев в заложники… или оружие вытащит… или спрыгнет, в конце концов, вниз, как Супермен или человек-паук: они же почти летают в этом своем балете, а здесь не так уж высоко, не как в том проклятом убийственном подъезде.

– Что ты несешь, господи?! Какой зонт?! Избавьте меня от этого придурка, – нет, взлетать принц не собирался, предпринимать попытки нападения, кажется, тоже, он даже не вставал, придав своей страдальческой позе как можно больше изящества. – Вы же полиция, что же вы на кого попало бросаетесь? – это прозвучало слегка капризно, но, в целом, весьма убедительно.

Значит, будет все отрицать, понял Кемаль. Пойди докажи, кто из них на кого напал и вообще из-за чего возникла драка! Хитрый, мерзавец, сам себе адвокат!

– Я напал, как вы выражаетесь, на того, кто в тот момент представлял опасность, – осторожно, чтобы не наговорить лишнего, ответил Кемаль. Врезал-то я ему хорошо, любой адвокат тут же вцепится в незаконные действия… интересно, синяк останется или, если смыть кровь, то там ничего и нет?

– Что вы уставились?! Я буду жаловаться, ясно вам? Совсем с ума посходили! Сначала этот набросился, потом вы! Новый зонт какой-то… это вообще о чем?

– Ах ты! – задохнулся от возмущения Тайфун. – Нет, вы его послушайте: типа он знать ничего не знает! Да ты же убийца, ты Пелин вот этими своими руками задушил, я за вами следил, после того как вы из кафе вышли… я, как вы в ее подъезд вошли, видел! Только ты потом выскочил оттуда, и я думал, она домой пошла, а тебя послала, как меня когда-то… оттого у тебя вид такой… бешеный!

– О, он мой вид разглядел! Нет, вы послушайте, Шерлок Холмс, это же смешно, в такой темноте!

– А откуда ты, интересно, знаешь, что там была темнота?

– Да потому что вечер! А я дома был, что вы его слушаете?!

Шумная компания остановилась чуть ниже, видимо, женщины, смех и голоса которых были слышны, устали и решили передохнуть. Разговоры сливались в один сплошной гул, и Кемалю в тот момент почему-то не пришло в голову, что в этой группе могут быть знакомые. Хотя чего проще: все начали расходиться после фуршета, все оставили машины здесь. Но эта простая мысль не смогла продраться сквозь путаницу и неразбериху, возникшие в его голове: он смотрел на черную и белую фигуры, словно поменявшиеся своими черно-белыми ролями, и понимал, что опять не может ничего доказать.

В шкафчике принца Эрола лежал пакетик с этикеткой от нового зонта.

Кемаль обнаружил его несколько дней назад и стал наблюдать за принцем, но не увидел в его поведении ничего, хоть отдаленно напоминающее раскаяние или страх перед разоблачением. И это вполне соответствовало тому психологическому портрету самоуверенного надменного убийцы, который он сам себе нарисовал. Тайфун, если верить ему, услышал о зонте, сопоставил факты, выманил сюда Эрола, начав свои выступления в фойе, спровоцировал его на нападение… а если все было не так? У Тайфуна ведь железное алиби на тот вечер, значит, видеть Пелин и ее убийцу (кто бы он ни был!) он никак не мог, это был обман, рассчитанный на то, что убийца захочет избавиться от свидетеля.

Но принц не сломался и все отрицает.

Не означает ли это, что все не так, что он, Кемаль, смотрел, не отрываясь, в одну воображаемую точку, не замечая ничего другого? Интересно, если точка выбрана неправильно – закружится ли голова у делающего фуэте? Ведь что могло помешать Тайфуну просто позвать принца с собой, когда Кемаля (и вообще никого) не было поблизости? Да, у него алиби, но…

– Что случилось?! О господи! Эрол!.. Тайфун!.. Что это с ним? Ой, он в крови, смотрите! – зашумели мужские, заверещали женские голоса, компания была, конечно, своя, балетная… попробуй теперь разберись хоть в чем-нибудь!

«Я могу сделать только один ход, – судорожно думал Кемаль, – только один, и тот… не ход, а так, блеф. Если я ошибусь, обвиню не того, убийца тотчас поймет это, и тогда нам никогда ничего не доказать! Вдобавок у них обоих алиби на время второго убийства – вот это я знаю точно, потому что видел их сам… ладно, черт с ним, со вторым, с первым-то что?!»

– Объясните, в конце концов, что происходит! – требовательно повысил голос главный хореограф. – Только драк нам не хватало и всяких травм! Ты в порядке? – обратился он к принцу: тот так и не встал, и не вытер кровь, и выглядел куда хуже поднявшегося на ноги Тайфуна.

А может быть, дело не в этом, а в том, что Эрол как солист незаменим и потому куда более важен? Подумав это, Кемаль проникся окончательным отвращением к классическому балету и всем, кто имеет к нему отношение. При этом он чувствовал, что находится во власти предубеждения: Эрол не нравился ему, он, как большинство мужчин, инстинктивно (или, наоборот, из-за установившихся в обществе стереотипов?) испытывал неприязнь к гомосексуалистам и тем, кто на них похож. Умом он понимал, что это неправильно, что в нетрадиционной сексуальной ориентации нет ничего плохого, но атавистические чувства брали верх над разумом.

– Ой, у него рукав оторван, как крыло! – весело зачирикала подскочившая к Тайфуну балерина. – Все, Ротбарт, ты убит еще раз!

– Вы можете, наконец, объяснить?.. – Шевкет хотел помочь Эролу подняться, но тот, отмахнувшись, уже встал сам.

– Мне бы кто-нибудь что-нибудь объяснил! – неприятным, высоким от возбуждения голосом заговорил он. – Этот придурок меня зовет, мол, пойдем, подвезу, расскажу, кто Пелин убил. Типа видел он их… лифт не работает, мы пешком… он на меня набрасывается… еще немного – убил бы! А только я его прижал – тут этот выскочил откуда-то… и тоже на меня! И это полиция! Вместо того чтобы защитить…

– Это тебя-то?! – возмутился Тайфун. – Что вы его слушаете, убийцу проклятого?! Он же все врет, он сам меня чуть не придушил… сыщик все видел! И я его сюда не звал, я нарочно на фуршете сказал, что убийцу видел, я знал, что он за мной пойдет и попытается меня убить, – парень почти задыхался, говорил хрипло и невнятно, и все притихли, чтобы не пропустить не слова. – Он ее убил и взял ее зонт, потому что его собственный упал и сломался! А потом новый купил, у него в шкафу пакет лежит… вот, полицейский вам подтвердит!

– Да что ты врешь?! – визгливо закричал прекрасный принц, и злобная, трусливая гримаса исказила, почти изуродовав, его красивое лицо. – Какой зонт и пакет?! Я не понимаю! Что ты мог видеть, если я ее не убивал?! И не ходил я с ней! Она Шевкета ждала – пусть он и объясняет теперь, что он с ней сделал!

– Я?! – не ожидавший ничего подобного Шевкет сделал шаг назад, словно хотел отказаться от своего порыва помочь Эролу. – Я с ней поговорил и все! Минут пятнадцать, не больше!

– Так вы что-нибудь видели или нет? – Кемаль решил, что пора брать это дилетантское расследование в свои руки, пока оно не превратилось в банальный скандал. – У вас было алиби на вечер убийства…

– Да у меня оно и есть! Роман же вам сказал! И Ринат меня видел, и пианист! Но я точно знаю, что это он! Зонт у него новый, вы сами знаете, что это значит… я от вас и услышал! Пакет у него в шкафу, можете проверить! А то, что он меня как свидетеля убрать хотел, – это, что, не доказательство?! Я его выманил, раз у вас у самих в полиции ума не хватило! А Пелин он терпеть не мог, ругался с ней вечно… она ему глазки строила, а он женщин не любит, это все знают!

– А я вам говорю: он все врет, я не покупал никаких зонтов, а она с Шевкетом осталась! Поговорили они! Знаем мы, какие у них разговоры! Все знают, что она ваша любовница, скажете: нет?! – похоже, принц решил бороться до последнего. Скоро додумается до адвоката и полного молчания, но перед этим обольет грязью всех, кого сможет.

– И скажу! – лицо обычно такого корректного и владеющего собой Шевкета было перекошено от гнева. – Сейчас самое время, и я скажу! Никогда она не была моей любовницей, никогда! Слышишь, Мельтем, – он посмотрел на бледное потерянное лицо жены, – ни она, ни кто другой! Вопрос о моем назначении решен… ставлю всех вас в известность, что подписан приказ о моем назначении на должность директора театра… и я больше не потерплю всех этих сплетен в нашем коллективе. Пелин была талантливая балерина, и роли она получала только поэтому.

– И потому, что Эльдар просил, да? А то не было бы никакого назначения! – ехидно вставил Ринат. Кемаль не заметил, что в этой толпе были и русские: все разговоры велись по-турецки, а он был слишком занят проблемой выбора правильной точки.

Черное или белое?

И где черное, а где белое, собственно говоря? Красавчик принц не в белом камзоле, а в черной куртке – злой колдун, еще не смывший грим, в светлом плаще.

«Он любую партнершу в гроб загонит», – сказала одна из новых солисток, и принц резко переменился в лице.

«Что-то у нее было в руках… может, зонт, а может, и нет!» – как, спрашивается, можно не заметить или с чем-то спутать длинный зонт-трость?

У прекрасного принца нет никакого алиби на тот вечер: простился с Пелин, пошел домой, был дома.

Алиби Тайфуна могут подтвердить три человека. Хотя… Ринат и Цветан – это, пожалуй, поздновато: у него машина, он мог все успеть. А вот Роман… незаинтересованное лицо, новый, временный и посторонний человек в театре – а что, если именно поэтому?!

Он здесь никто и ненадолго, ему все равно, что и о ком говорить, он не заинтересован в исходе расследования, но он вполне мог согласиться помочь единственному дружески расположенному к нему человеку. Кемаль успел заметить, что русские коллеги относились к Роману с каким-то снисходительным презрением, и все в театре невольно переняли этот тон, так что подружиться помощник блестящего хореографа смог только с Тайфуном.

Кемаль поискал глазами Романа, но не увидел ни его, ни Лизы, ни Нелли – похоже, из русских здесь только Ринат, говоривший Шевкету что-то неприятное об Эльдаре и Пелин.

– А где Роман? – перебил его Кемаль.

– Роман? – переспросил Ринат, видимо не понимая, какое тот может иметь отношение к происходящему. – Так он уж, наверно, в аэропорт едет, у него самолет в три часа.

– А телефон у него есть?

– Есть, только он не действует, он местный мобильный не заводил, зачем ему…

– А кто его повез? Лиза?

– Нет, у нее же дети, она ночью не может. Кто-то повез…

«Пора!» – решил Кемаль.

Вот она, моя невидимая точка, будем надеяться, что на этот раз я не ошибся, я сделаю это проклятое фуэте, опередив их всех и не потеряв равновесия.

– Вы на это и рассчитывали, да? Только совершенно напрасно, потому что никакое алиби вам не поможет, тем более что связаться с Романом мы все равно сумеем. Вы только что проговорились, что у убийцы сломался зонт… так вот: там кнопка отвалилась, а на ней – отпечаток пальца. Не очень четкий, но вполне пригодный для идентификации. Поэтому будьте добры поехать со мной… полицейская машина внизу.

Он говорил в полной тишине, все напряженно застыли, пытаясь понять, к кому обращены его слова: они стояли рядом, сыщик смотрел как будто на всех троих… кто же – Эрол, Тайфун, Шевкет?!

Блеф и риск, думал Кемаль.

Что-то вроде незаряженного пистолета.

Никакого отпечатка не было – кнопка от зонта, да, была, она подтвердила версию Кемаля, но убийца был в перчатках, и ни на проводе, ни на кнопке не осталось никаких следов. Да, эксперты обещали сделать все возможное и невозможное, но чудес не бывает, только не у нас в лаборатории, так что ты на нас не рассчитывай, еще что-нибудь ищи. Микрочастицы какие-нибудь, может, и найдутся, было бы с чем сравнивать, но отпечатки… это уж извини!

Убийца не знает, что пистолет не заряжен. Если не сплоховать и смотреть в одну точку, можно выиграть.

– Не выдумывайте, нет там никаких!.. – закричал Тайфун, встретился глазами с Кемалем и осекся. – А что такое? Что вы на меня уставились? – скривился он, не сделав ни шагу, но как-то мгновенно отделившись от всех присутствующих, словно оказавшись за какой-то невидимой стеной, разделяющей добро и зло. – Ничего не докажете, слабо вам! Думаете, поймали на слове? Так где оно, это слово?! Улетело! А я… «Лебединое» я все-таки станцевал, и еще станцую, не надейтесь! Нате, арестовывайте, – он картинно протянул вперед скрещенные руки, словно подставляя их под невидимые наручники, – только я от вашего правосудия улечу!

Руки взмыли вверх красивым птичьим взмахом, но разорванный рукав светлого плаща испортил впечатление, сделав этот жест манерным, неуместным и почти смешным.

– Улечу – и буду танцевать! И никто мне не помешает! Как эта девка вздумала!.. Нет-нет, не надейтесь, ничего больше не скажу! Давайте делайте, что положено, и адвоката зовите, а я буду на своем стоять: видел я их, как они в подъезд входили, и как принц наш с ее зонтом выбежал, а Романа я соврать попросил… так, на всякий случай. Я еще потанцую… еще и вместо тебя, красавчик, потанцую! У нас теперь почти Европа, без доказательств никак, а признание и всякие слова не доказательство, правильно? Но признайте, по крайней мере, – он обвел взглядом отодвигавшихся от него коллег, – что я сделал то, о чем вы все втайне мечтали. Все! Снаружи-то она вся из себя беленькая Одетта, а на самом деле… сами знаете, кто! Только у вас ни у кого духу не хватило, а я придушил эту гадину, я сумел!..

– Так это ты-ы-ы?! – Кемаль, боящийся поверить в свою победу, не успел остановить этот черный вихрь – ахнули испуганные женщины, раздался звон разбитого стекла, и с ужасным, похожим на рев раненого зверя криком на убийцу бросился уронивший фотографию Волкан. – Плевать мне на правосудие! Я убью тебя! Сам убью!..

Занавес

Никакого занавеса не было – и это было первым, о чем подумала удивленная Лиза.

Поэтому я и вижу, как они танцуют. Вернее, репетируют или занимаются у станка, а в репетиционном зале и не должно быть никакого занавеса, нечему было удивляться.

Не занавеса там нет, а занавесок – штор, гардин, жалюзи – нет ничего, чем обычно закрывают окна.

Эти огромные окна – с пола до потолка, застекленный балкон, там же делали ремонт, ты забыла? – были ярко освещены каким-то странным, монолитно-белым светом, и в этом ничего не скрывающем свете был виден большой зал, в который была превращена прежде обычная квартира – там же ломали стены, ты помнишь? – и то, что в зале зеркальные стены, отражающие и умножающие свет, и то, что там занимаются балетом.

Стройные бесполые силуэты в черных трико с кажущейся легкостью привычно выполняли знакомые Лизе движения, и она удивилась, что первым делом подумала об отсутствии занавеса, а не о том, что в соседнем доме, судя по всему, обосновалась какая-то балетная школа. Музыки не было слышно, и от этого или от того, как странно выглядело это огромное, освещенное окно посередине полутемного дома, танцующие казались не реальными людьми, а призраками, беззвучно выполняющими какие-то свои, никому не ведомые, призрачные ритуалы.

«Как рыбы в аквариуме!» – подумала Лиза, и тотчас осудила себя за такое глупое сравнение.

Никакие не рыбы, а призраки – призраки балета.

Разумеется, призраки, поэтому и танцуют ночью. Странно, что мне сразу не пришло в голову: что это за балетная школа, занятия в которой проводятся ночью? Занавеса тебе не хватало! А то, что ты, встав среди ночи, выглядываешь в окно и видишь этот ночной балет, – это, по-твоему, нормально?!

А что – открывают же иногда в квартирах офисы, адвокатские конторы, врачебные кабинеты, разные курсы, так почему не балетную школу? В тех квартирах ночами работают призраки адвокатов, секретарш, врачей – а в этой, значит, оживают и действуют призраки балета.

«Лиз, ты с ума сошла?! – обратился к ней какой-то внутренний голос. – Ты, вообще, нормальная или как?! Призраки! Додумалась! Или ты спишь, что ли? Так проснись, значит, и приди в себя!»

И, прислушавшись к этому разумно мыслящему внутреннему голосу, она бросила последний взгляд на красиво множащиеся в зеркалах черные силуэты и проснулась.

«Господи боже мой!» – подумала она, почти придя в себя, но еще желая вернуться в сон и досмотреть привидевшиеся ей призрачные танцы.

«Приснится же такое! Надо будет кому-нибудь рассказать!» – и, опасаясь, что такой странный, такой почти осязаемо реальный сон забудется, она встала и пошла в темную гостиную.

Туда, где она стояла несколько минут назад, наблюдая за призрачной хореографией.

Робкая надежда, что они все еще там, что вот сейчас она снова увидит ярко освещенный кусок соседнего дома, заставила ее подойти к окну… нет, конечно, нет, какие призраки? Застекленный балкон был темен и почти не виден, скорее угадывался при неярком свете уличных фонарей, никто там не танцевал, что ты, Лиза, неужели, правда, надеялась?..

Не многовато ли балета в твоей жизни? Явный перебор – вон до чего дошла.

Впрочем, теперь… она окончательно проснулась и вспомнила события последних дней… теперь, наверно, никакого балета и не будет.

Дениска переходит в бальные танцы, Цветан уехал, Нелли и Ринат вот-вот уедут, сменится руководство театра, довольная Мельтем шепнула, что скоро уволят Эльдара и Нину, приедут новые педагоги и концертмейстеры, и все будет по-другому.

Кошмар последнего времени, с землетрясением, убийством, бесконечным осенним дождем и неожиданно обрушившейся на нее и так быстро закончившейся ничем любовью, превратится в призрак.

Хотя забыть все это удастся не скоро.

Этот вечер премьеры… Лизе, как и большинству обыкновенных людей, не связанных со смертью профессионально, никогда не приходилось видеть убийцу.

Не в кино, не в новостях – рядом с собой.

Видеть того же человека, с которым встречался вчера и позавчера, с которым совсем недавно разговаривал, – и знать, что теперь это совсем другой человек.

Теперь это убийца, как странно и страшно.

Тогда Лиза, больше занятая собственными переживаниями, не до конца осознала это; понимание и недоверчивое изумление от собственной близости, почти вовлеченности в такую историю, пришли позже.

А в тот вечер…

– Нет, спасибо, – отказалась от предложения подвезти ее Айше, – он всегда так. Сейчас появится откуда-нибудь или позвонит. Что-то ищет, как всегда, – безмятежно улыбнулась она и, объединив взглядом их с Цветаном, повторила: – Вы идите, идите, спасибо!

Дольше задерживаться не было никаких причин, а значит, предстояло идти вдвоем и о чем-то разговаривать… о чем-то или ни о чем?

– Лиза, – он, видимо, думал о том же и заговорил, когда молчание стало неловко затягиваться, – Лиза… мы еще увидимся…

– Конечно, увидимся! – весело и бодро (или ей так показалось?) перебила его Лиза. – Я тебя в аэропорт отвезу и…

– Лиза, я не об этом…

– Ах, какой вздор! – легко выговорила она фразу из когда-то игранного ею водевиля. Кажется, это был Островский? Да, точно, и она была жеманной вдовушкой, и ей, по мнению их режиссера, никак не удавались ее фальшивые интонации и жесты. Не получалось убедительно сыграть фальшь. Потом, правда, все получилось, и теперь еще получается – пожалуйста, сколько угодно. – Лифт так и не работает, можно доехать до четвертого и подняться или нет, лучше, наоборот, до шестого и спуститься, да?

Она тараторила все это, не давая ему вставить ни слова – зачем? О чем?

Что это было: потеря точки, от которой кружится голова, призрак желанной им обоим любви, побег от одиночества дождливой осени или что-то совсем другое, от чего не стоит бездумно отмахиваться и отгораживаться пустыми словами? Если бы знать…

Она нажала на цифру «четыре»: лифт ползет медленно, им не вынести этой вынужденной близости до шестого, они опять потеряют точку, потеряют голову, опять забудут обо всем на свете, лучше уж покончить с этим сразу.

Шум, крики, какой-то грохот отвлекли ее, и она с преувеличенным интересом, не оглядываясь на Цветана, быстро пошла вверх по спирали, узнавая по мере приближения знакомые лица.

Знакомые и какие-то чужие: настолько странными были их выражения.

Кемаль и Шевкет, тяжело дыша, с трудом удерживали что-то выкрикивающего сквозь рыдания Волкана; ставший вдруг некрасивым, бледный Эрол с разбитым в кровь лицом испуганно прижимался к стене; надменный Тайфун в разорванном плаще стоял, скрестив руки на груди, и смотрел насмешливо и нагло. А вокруг шелестела тихим от изумления шепотом отшатнувшаяся толпа, и уже пробирались откуда-то сзади полицейские с уверенными и равнодушными лицами, и видно было, что все уже произошло, сцена завершена и пора опускать занавес.

– Но за что?! – раздался вдруг чей-то изнемогающий от любопытства голос. – Почему он ее убил-то?

– Кто?! – ахнула Лиза, смотря во все глаза то на Волкана, то на принца, то на Ротбарта.

– Все утверждают, что я, – ответил колдун, – только рано еще, доказательств-то нет! И мотива нет, и ничего нет!

– Да найдутся доказательства! – сказал Кемаль. – Непременно найдутся! А сколько свидетелей слышало… вы откуда-то знали, что у убийцы сломался зонт, вы не могли этого знать, даже если видели, как Эрол вышел из подъезда не со своим зонтом. И услышать на репетиции вы могли только про покупку нового зонта – не больше. И о чем вам это сказало бы, если бы вы не были в курсе дела и не сами его купили? Все мужские зонты одинаковы, к сожалению… и про отпечаток, которого нет, все слышали, правильно? Вы-то знали, что были в перчатках. Так что вы себя выдали. А что до мотива…

– Я знаю, – вдруг негромко произнес молчавший до этого главный хореограф, и тишина вокруг словно сгустилась, и все затаили дыхание, чтобы ничего не пропустить. – Мне кажется, я понял… я сам виноват.

– Что вы имеете в виду? – поторопил его Кемаль. Сколько можно, пора заканчивать эту тягостную сцену, эту непонятную балетную историю!

– Он же сказал, что она хотела ему помешать, да? Что-то такое… так вот… Пелин очень хотелось всеми управлять, не просто танцевать главные партии, но иметь власть над людьми, определять, кому что делать… она поэтому и с мужчинами так себя вела. А тут еще Эльдар! Он где-то узнал… у него всегда везде знакомые… узнал, что меня вот-вот назначат директором, и решил, что может… о господи, знать бы раньше! Он ведь Пелин просто использовал, наговорил ей, что мое назначение якобы от него зависит, что она… чтобы она заставила меня уволить Нелли, еще кое-какие перестановки устроила. А я… получается, я во всем виноват! Я же знал, прекрасно знал, что это все ерунда, все эти Эльдаровские штучки, от него ничего не зависело, но я делал вид, что я верю! Пелин… она такая капризная, с ней как с ребенком приходилось, она могла в любой момент отказаться танцевать или даже на спектакле что-нибудь устроить. Но делал я только то, что считал нужным, как с Нелли, например… она действительно нам не подходит, а не потому что Эльдар с Пелин что-то там требовали! Только насчет партнеров ее приходилось считаться, да и то… Вот она не хотела, чтобы Тайфун танцевал Ротбарта… чтобы он вообще танцевал что-нибудь приличное, но я же настоял. Я сначала хотел, чтобы он принца танцевал во втором составе, но Пелин ни в какую. Не знаю уж почему… заявила: или он, или я. Я просил ее не капризничать, я так и не понял, что там между ними…

– Что ж тут не понять?! – усмехнулся Тайфун, презрительно передернув плечами. – Я изо всех сил старался, то любовь, то ревность изображал, чтобы эту дрянь порадовать, но ей все мало! Нужна она мне! Гадина!

…Ах, какая гадина! Ни слова не скажу больше, хватит с них, много чести. Я не могу, не должен выдавать себя, я добьюсь своего, я всегда всего добивался… с тех пор как услышал эту музыку. Отец пришел в ужас: как, его сын – и в балете! Мать плакала и скрывала, что дает мне деньги для занятий. Я должен был танцевать, только танцевать, я и сейчас не могу думать ни о чем другом. И я лучше, чем этот мальчишка, я подставлю его, этот полицейский ничего не докажет… и я буду танцевать, я работаю над его партией, я получу ее, больше некому. Ах, если бы они могли понять, все эти людишки… вон как смотрят, умирают от любопытства! Нет, я вам не чувствительный идиот из русского романа, который убил старушку и сам всем все выложил, меня так просто не возьмешь.

Он был такой же, как я, он не любил женщин и вынужден был скрывать это, он писал гениальную музыку, и я, именно я буду под нее танцевать. И «Щелкунчик», и «Спящую», и «Лебединое»! Это даже не музыка, это что-то другое, от чего можно сойти с ума, ее можно пить, ею можно дышать, она превосходит все технические возможности человека, она превосходит все…

«А что ты, собственно, так завелся? – голос у нее был противный, и сама она… вспоминать не хочется. – Я бы лично с большим удовольствием что-нибудь современное танцевала, а не «Лебединое» это, гадость такую!»

Гадость, говоришь?! А сама из кожи вон лезла, чтобы роль получить, и с Шевкетом сегодня в кафе шепталась… тот ей в рот смотрит, на все готов, что за мужчины, господи, которые ради женщины на все согласны. Чтобы выжить, приходится делать вид, что и сам такой же, как они… она очень старалась, она привыкла быстро окручивать мужчин, только со мной этот номер не прошел. Она ничего не поняла, решила, что я импотент, в ее глупую голову не могло прийти, что ее можно не хотеть… да как ее можно хотеть, с этой ее грудью и жирными ногами?!

Да, импотент, оставь меня в покое, я буду делать вид, что умираю по тебе, ты же это любишь, только дай мне спокойно танцевать и любить, кого я хочу… так нет! Секс и интриги – больше ей ничего не было интересно. Она танцевала легко, почти без труда, она даже не понимала, что именно она танцует, она знать не знала, что такое балет…

У меня не было ничего, кроме балета… случайные партнеры не в счет, я не хотел, чтобы вокруг меня шли разговоры, как вокруг красавчика Эрола, я был очень осторожен, я старательно держался подальше от Рината, от пианиста, от всех, о ком шли хоть какие-то слухи.

Роман – тот меня понял. Его тоже измучило всеобщее ханжество, его было бы нетрудно соблазнить, только он не в моем вкусе… зато как легко и просто он согласился создать мне алиби, когда об убийстве еще не было и речи!

«Я на пару часов, не больше, – сказал я этому дурачку, – потом на углу встречаемся и к Ринату идем, ладно? Только ты не проболтайся, я, кроме тебя, никому! Мальчишка-то несовершеннолетний!»

Я уже тогда знал, что убью ее. Смотрел, как кивает, соглашаясь на все, Шевкет, и знал, что убью.

«Его скоро директором назначат, – рассказывала она, довольная и гордая своей причастностью к такой важной интриге, – если он, конечно, будет делать то, что надо. Что значит – «кому надо»?! Да хоть мне, например! Спорим, эту Нелли через два месяца уволят? Надоела она мне со своими придирками…»

Провод в кармане – интересные вещи вытворяет наше подсознание, да? Мог ли я предполагать, когда утром отрезал кусок, чтобы купить такой же? Еще несколько метров, чтобы переставить компьютер в другую комнату… я мог бы отрезать коротенький кусочек, несколько сантиметров достаточно в качестве образца. Зачем было отрезать столько? Или я тогда уже знал и готовился?

Я слушал ее болтовню, сжимал этот провод, скрученный в кармане, потом вытащил его прямо под дождь и стал протирать (да-да, прямо у нее на глазах, а что такого?), она, конечно, спросила, зачем он мне, я сказал, что зайду к ее мужу кое-что про этот провод узнать. Что можно узнать про обычный провод, кроме того, что им можно воспользоваться… не только для подключения к Интернету? Но она была глупа и никогда не вникала в то, что не касалось ее драгоценной персоны.

Было холодно, и перчатки выглядели совершенно естественно. Вообще, все получилось так, словно я все спланировал заранее и рассчитал до мелочей.

Между тем… не начни она издеваться над моей – моей, ее никто не может понять, кроме меня! – музыкой, не заговори в таком тоне о «Лебедином»… я убил бы ее не тогда, а позже… может быть, она даже станцевала бы премьеру. Но мы не могли существовать на одной сцене и рано или поздно…

Но в тот вечер все сложилось: этот провод, этот пустой подъезд, и перчатки, и доверчивый Роман… а как хороши были перышки! Это был знак, что я все сделал правильно, потому что красота не может быть случайна, она вся в таких мелочах, в деталях, на кончиках пальцев и в повороте головы, в нескольких нотах и движениях… она доступна не всем, только избранным, как недоступен толпе прекрасный классический балет…

«Маньяк» – говорят они?! Ну нет, только не это. Я абсолютно нормален, я нормальнее их всех, я сохраняю спокойствие, я и тогда сумел его сохранить, просто я вижу мир иначе, чем все они, – разве это так сложно понять? Я слышу иную музыку, я дышу и чувствую по-другому, по-другому люблю и ненавижу…

Ладно-ладно, я пойду с вами, о чем речь? Старайтесь, доказывайте, я не стану вам помогать… я закрою глаза и буду слушать свою музыку, я помню ее всю, каждый такт, каждую ноту… я буду танцевать… все равно буду!

– Маньяк… сумасшедший… да вы на глаза его посмотрите… я всегда говорила, – нет, этого он не хотел слышать и, наверно, не слышал.

На лице его было абсолютное спокойствие и безмятежность, как будто он внимательно и с наслаждением слушал не то, что говорилось вокруг, а какую-то волшебную, одному ему доступную музыку.

– Вы говорили, он убил кого-то еще? – спросил Кемаля Шевкет. Они уже не держали Волкана – тот опустился на бетонный пол у стены и беззвучно плакал. Помочь ему было нельзя, а если можно, то эти слезы и были той единственной помощью, которую предлагает таким, как он, сочувствующая судьба.

– Нет, я уверен, что нет, – ответил Кемаль, – у него алиби на вечер второго убийства, я сам могу его подтвердить. И вы, кстати, тоже. Да и зачем ему? Не похоже, что он из тех, кто опустится до заметания следов. Как он на нас глянул, уходя, видели? Не удивлюсь, если он скоро расколется, не выдержит молчания, захочется ему о своих высоких чувствах миру поведать… особенно когда мы ему анализ ДНК предъявим, еще что-нибудь… прозаическое.

– То есть получается, что есть второй убийца? – Лиза протиснулась вперед, чтобы услышать ответ.

– Скорее всего, есть. Честно говоря, – не удержался он от мальчишеского хвастовства, – я так с самого начала думал.

Он замолчал, напряженно глядя на Лизу. Почти невежливо отмахнулся от ее еще не заданного удивленного вопроса и быстро, ни с кем не попрощавшись, пошел вниз.

Она напомнила ему, как они стояли за кулисами, как обсуждали убийство и как его удивил этот ее жест – угрожающе вытянутые руки с напряженными пальцами… теперь он понял, что должен был подумать тогда, но почему-то не подумал.

Что ж, все правильно, будем искать.

Существует второй убийца, не имеющий никакого отношения к театру и балету, и я, похоже, знаю, как его искать. Вернее, с чего начать. Потом будет много рутинной работы, длинных, ничего не дающих допросов, ощущение собственного бессилия и отчаяние от отсутствия результатов… но будет и другое – внезапные озарения, случайные, почти волшебные совпадения, правильные догадки.

Ради этих редких моментов стоило работать в полиции, и он почти понимал их – этих танцоров, готовых на любые жертвы ради выхода на поклон и пятиминутных аплодисментов.

А потом занавес закрывается – и для них все начинается сначала.

Как сейчас начинается для него новое дело.

Время, отведенное в его жизни на балет и всякие страсти вокруг балета, закончилось.

– Спасибо, Лиза! – крикнул он, спустившись почти на целый этаж. – Заходите в гости! Занавес закрывается!

Вот именно. Это она и чувствовала: занавес закрывается, чудес больше не будет, расходимся по домам.

Отвратительное, одно из самых неприятных для нее чувств.

Лиза всегда очень болезненно ощущала движение времени.

Это было у нее с самого детства, и она всегда стеснялась признаваться в приходящих к ней мыслях, словно чувствовала, что ее не поймут или скажут, что о таком думать не следует. И, глядя на облетающие осенние листья, думала, что прошла еще одна осень, что почти зима, которая тоже пройдет, и все будет таять и зеленеть, и те, новые, листья тоже пожелтеют и начнут облетать, и зима придет снова… и голова маленькой Лизы начинала кружиться от невозможности представить бесконечность, и хотелось почему-то плакать от осознания ее неизбежности и собственной незначительности в этом круговороте…

А взрослые… разве им такое расскажешь? Они и звуков времени не слышат, иначе разве они радовались бы очередному Лизиному табелю? Да, конечно, в нем одни пятерки, но он же шуршит, как время, как еще одна перевернутая страница: «переведена во второй класс» – совсем другая жизнь, правильно?

Время шуршало, как бумага. Не тикало, не стучало стрелками, не сыпалось песком – оно шуршало переворачиваемыми страницами, оно читало нас, как мы читаем книги, оно отрывало странички нашей жизни, как мы безжалостно обрываем отрывной календарь: шуршит никому уже не интересная газетная бумага – прожит еще один день.

Время шуршало, как закрываемая на ночь штора… или как тот самый пресловутый занавес.

Может быть, поэтому его и не было в ее странном сне?

Лиза вздохнула и, бросив последний (самый последний – а вдруг все-таки?..) взгляд на огромное, беззащитно обнаженное окно без занавесок, пошла в комнату старшего сына. Там были книги, и Лизе почему-то захотелось вытащить одну из них наугад и прочитать, что попадется на первой попавшейся странице, – так они делали с подружками когда-то давно, когда время шуршало ее собственными, а не детскими школьными табелями, когда надо было еженедельно отдавать родителям на подпись дневник и молча удивляться, что их не огорчает очередная перевернутая страничка, когда хотелось плакать, глядя на падающие снежинки, тающие и исчезающие навсегда.

Ей попался учебник литературы. Вернее, литературная энциклопедия для детей, привезенная ее идеалистом-отцом, свято верующим в просвещение, образование и прочие прекрасные вещи, для ее сорванцов-мальчишек, предпочитающих любой книге скейт-борд, мяч и велосипед.

Не книга, а призрак книги, подумала Лиза, не выйдет твое гадание. Зато честно, возразил ей тот внутренний голос, который постоянно, даже во сне, взывал к ее отвлекающемуся разуму, что вытащила в темноте наугад, то и читай.

«Не говори с тоской: их нет,

Но с благодарностию: были», – прочитала она на верху страницы, поднеся раскрывшуюся книгу к крошечному ночнику.

Жуковский, надо же, какая старина! Сверив свою догадку с окружающим стихи текстом и убедившись, что память отличницы не подвела, она вгляделась в выпавшие ей строки.

Вот и не верь после этого в гадания. Это ведь о них сказано – «о милых спутниках», которые были в чьей-то жизни, а потом ушли из нее. Неважно, навсегда или нет, неважно, вернутся ли они… Цветан сказал, что обязательно вернется… «задолжительно», вот как… господи, о чем ты, Лиза!

Разве это была любовь – так, призрак любви, театральный роман!

Она чуть не заплакала и сердито захлопнула книгу. И сразу же снова раскрыла ее – подальше, подальше, там меньше поэзии, лета к суровой прозе клонят, правильно?

«Что ожидает нас в будущем? Поживем – увидим», – такими словами завершает Чехов повесть «Три года», – прочитала она сентенцию какого-то литературоведа.

Вот так тебе. Никаких пророчеств, поживешь – увидишь.

Положив энциклопедию на стол, чтобы не искать в темноте ее место на полке и не разбудить Дениску, она поняла, что уже не заснет, и снова пошла в гостиную.

И подошла к окну, прекрасно понимая, что ничего этого нет и быть не может: ни занавеса (его, впрочем, и не было!), ни зеркального зала со станком, ни танцующих призраков, ни призрачной балетной школы.

Не говори с тоской: их нет, но с благодарностию: были.

За окном посветлело, и если призраки и существовали в какой-то призрачной виртуальной реальности, то время их – ночь – по-мышиному шурша, подходило к концу. А по серо-голубому заливу плыл, сверкая огнями, огромный, как многоэтажный дом, круизный лайнер: путешествие окончено, возвращаемся в гавань.

Пора было возвращаться к обычным делам, которых так много, что дня не хватает, которые могут закружить в своем безудержном фуэте и заставить забыть обо всем, кроме того, что, делая фуэте, надо смотреть в одну точку и ни на что никогда не отвлекаться.

Пора было переворачивать страницу.

Закрывать занавес.

Время, отведенное в Лизиной жизни на балет и всякие страсти вокруг балета, по-мышиному шурша, подходило к концу.

Петербург – Измир, 2007.

Content

Яна Темиз
Призраки балета

1. Призрак?

2. Увертюра

3. Pas-de-trois

4. Вальс

5. Чардаш

6. Испанский танец

7. Адажио (pas d’action)

8. Танец маленьких лебедей

9. Неаполитанский танец

10. Перемена декораций

11. Антракт

12. Pas-de-deux

13. Полонез

14. Мазурка

15. Фуэте

Занавес