Читра Банерджи Дивакаруни

Дворец иллюзий

Посвящается моим трем мужчинам

Абхаю

Ананду

Мурти

всегда

Кто сестра твоя? — Это я.

Кто мать твоя? — Это я.

Заря одинаково светит и для тебя, и для меня.

Из Путешествия Иннана в Ад,

III тысячелетие до н. э.

Перевод с шумерского Н. К. Сандраса

Слова благодарности

Выражаю глубокую признательность:

Моему агенту Сандре Дийкстре;

Моему издателю Дебу Футтеру — за наставления;

Антонии Нельсон и Киму Чернину — за вдохновение и поддержку;

Моей матери Татини Банерджи и моей свекрови Сите Дивакаруни — за добрые слова;

Мурти, Ананду и Абхаю за любовь;

Баба Муктананду, Свами Чинмааянду

и

Свами Видядхишананду — за благословение

От автора

Как и многие индийские дети я выросла на увлекательных сказаниях «Махабхараты». Разворачиваясь под конец того периода, что в индуистских манускриптах упоминается как Двапара-юга, или Третья Эпоха Людей (который многие ученые датируют между 6000 и 5000 годами до н. э.), во времена, когда жизни людей и богов еще пересекались, эпос сплетает миф, историю, религию, науку, философию, суеверие и искусство управления государством в свои бесчисленные «истории в историях», создавая богатый и изобильный мир, полный психологической сложности. Действие разворачивается где-то между легко узнаваемым человеческим миром и магическими королевствами, где бродят якши и апсары, эти миры изображаются с такой изящной достоверностью, что я часто задавалась вопросом, не существовало ли действительно тогда нечто, что логика и мои чувства не могли постичь.

В основе эпоса лежит ожесточенное соперничество между двумя ветвями династии Куру, Пандавами и Кауравами. Борьба между двоюродными братьями за престол Хастинапура достигает кульминации в кровавой битве на Курукшетре, в которой приняло участие большинство царей того времени и многие погибли. Множество других героев населяют мир «Махабхараты» и вносят вклад в ее очарование и значимость. Эти невероятные личности, воплощающие и ангельские добродетели, и смертельные пороки, оставили множество предостерегающих поучений в моем детском сознании. Вот некоторые из моих любимых героев, которые играют видную роль во «Дворце иллюзий»: Вьяса XIV, мудрец, одновременно автор эпоса и участник ключевых моментов действия; непостижимый Кришна, воплощение Вишну и наставник Пандавов; Бишма, патриарх, который, связанный своим обещанием защищать трон Куру, должен бороться против своих любимых внуков; Дрона, брахман-воин, который становится учителем для принцев Пандава и Каурава; Друпада, король Панчаала, чье желание отомстить Дроне запускает колесо судьбы, и Карна, великий воин, который обречен потому, что не знает своего происхождения.

Однако всякий раз, сталкиваясь с «Махабхаратой», было ли это уютными вечерами в деревенском доме моего дедушки, или позже, когда я изучала тысячи страниц в кожаном переплете в доме моих родителей в Калькутте, я оставалась недовольна изображением женских персонажей. Причем дело вовсе не в том, что в эпосе отсутствуют сложные, значимые женские характеры, которые влияют на ход событий. Например, овдовевшая Кунти, мать Пандавов, которая посвятила всю свою жизнь тому, чтобы ее сыновья стали царями. Другой пример — Гандхари, жена слепого царя Кауравы, — которая вступила в брак и навсегда завязала себе глаза, таким образом отказываясь от своего права на власть и материнство. И самая примечательная фигура — Панчаали (она же Драупади), прекрасная дочь царя Друпада, единственная женщина, имеющая одновременно пятерых мужей, братьев Пандавов, величайших воинов того времени. Многие убеждены, что именно ее решительные действия повлекли за собой завершение Третьего Периода Человека.

И тем не менее все женские образы оставались бесформенными тенями, их мысли и мотивы неизвестны, их эмоции описывались только тогда, когда они влияли на судьбы мужских персонажей, а их роли представляются второстепенными на фоне деятельных отцов и мужей, братьев и сыновей.

Я помню, как пообещала себе, что если мне доведется когда-нибудь написать книгу (что, впрочем, в тот момент представлялось маловероятным), я сделаю женщин главными героинями повествования и расскажу историю, которая затерялась между доблестными деяниями мужей. Еще лучше, если повествование будет вестись от лица одной из героинь и отразит все ее радости и сомнения, трудности и достижения, ее сердечные печали и победы, изобразив через призму ее переживаний весь мир и особую роль женщины в этом мире. И кто справится с этим лучше, чем Панчаали?

Ее жизнь, голос, ее вопросы и взгляд на мир будут сопровождать Вас в путешествии по «Дворцу иллюзий».

Другие главные герои

Асватхама: сын Дроны

Дхриштадиумна: брат Панчаали, более известный под именем Дхри

Дрона: учитель военного искусства для Кауравов и Пандавов, учитель Дхриштадиумны

Друпада: царь Панчаала, отец Панчаали (Драупади) и ее брата-близнеца Дхриштадиумны

Карна: лучший друг Дурьодханы; соперник Арджуны; правитель царства Анга; в детстве был найден Адхиратхой (который его и вырастил) в плывущей по реке Ганга корзине

Кичака: брат Судешны и военачальник армии Матсья

Кришна: олицетворение Бога Вишну; правитель Яду клана: наставник Пандавов и лучший друг Арджуны, близкий друг Панчаали; брат Субхадры, жены Арджуны

Судешна: царица Вирата, мать Уттара

Вират: пожилой царь Матсьи, отец Уттары

Видур: главный советник Дхритараштры и друг осиротевших Пандавов

Вьяса: всеведающий мудрец и сочинитель древнеиндийского эпоса «Махабхарата», который также появляется на страницах этой книги как главный персонаж

1

Огонь

На протяжении долгих лет моего одинокого детства, когда мне казалось, что дворец отца вот-вот сожмет меня и будет держать в своих тисках до тех пор, пока дыхание мое не остановится, я приходила к Дхаи-ма, своей няне, и просила ее поведать мне какую-нибудь историю. Хотя она знала множество дивных и поучительных сказок, я снова и снова просила ее рассказать историю моего рождения. Думаю, я так любила ее потому, что она заставляла меня чувствовать себя особенной — в те дни мало что еще указывало на мою исключительность. Возможно, Дхаи-ма осознавала это. И может быть, именно поэтому она уступала моим мольбам, хотя мы обе знали, что мне следовало проводить время с большей пользой, как это подобает дочери короля Друпада, правителя Панчаала, одного из самых богатейших королевств на материке Бхарат.

Эта история побуждала меня придумывать себе необычные имена: Наследница мести, Нежданная, но Дхаи-ма только разводила руками на мою склонность все драматизировать, называя меня «Девочка, которую никто не ждал». Кто знает, возможно, она была права, в отличие от меня.

В один из зимних дней Дхаи-ма, сидя в позе лотоса, освещенная едва пробивающимся сквозь оконную щелку солнечным светом, сказала:

— Когда твой брат, родившись из священного огня, ступил на холодные каменные плиты залов дворца, все собравшиеся вскрикнули от изумления.

Дхаи-ма шелушила горох. Я наблюдала с завистью за ее быстрыми, подобно вспышкам молнии, движениями пальцев. Мне хотелось помочь ей, но у Дхаи-ма были свои особые представления о том, что можно делать принцессе, а что нет.

— Мы не успели и глазом моргнуть, — продолжала она, — как ты появилась из огня. Все остолбенели. Было так тихо, что можно было услышать пуканье комнатной мухи.

Я напомнила ей, что мухи не издают подобных звуков.

Она искоса посмотрела на меня и лукаво улыбнулась:

— Дитя, вещи, о которых ты не знаешь, заполнят молочный океан, где спит повелитель Вишну, и перельются через его края.

Я посчитала себя оскорбленной, но мне хотелось услышать историю до конца, поэтому я попридержала язык. И через мгновение Дхаи-ма продолжила рассказ.

— Все — твой отец, сотня приглашенных им в Кампилию жрецов, возглавляемых прозорливыми Яхой и Упаяхой, королевы, посланники и, конечно же, слуги — молились в течение тридцати дней, от восхода до заката солнца. Мы также воздерживались от пищи. Нельзя сказать, чтобы у нас был выбор, каждый вечер мы ели одно и то же: рис, вымоченный в молоке. А царь Друпада не ел даже этого. Он только пил воду, которую приносили из священной реки Ганг для того, чтобы боги чувствовали себя обязанными ответить на его молитвы.

— Как он выглядел?

— Он был тонок и крепок, как острие палаша. Можно было пересчитать все его косточки. Его глубоко посаженные глаза сверкали, словно черные жемчужины. Он едва держал голову, но конечно же не снимал корону, без которой его никто никогда не видел, включая его жен. И я слышала, что он даже спал не снимая ее.

Дхаи-ма была внимательна к деталям. Отец мало изменился. Хотя возраст и вера в то, что он наконец был близок к тому, чего хотел на протяжении долгого времени, смягчили его характер.

— Некоторые люди, — продолжала она, — несмотря на то, что он умирал… однако у меня не было подобных опасений… Душа любого, кто жаждал мести так сильно, как твой отец, не покинула бы тело с такой легкостью.

Она замолчала, задумавшись, с горсткой гороха в руках.

— Наконец, — напомнила я Дхаи-ма, — наступил тридцатый день.

— День, которому я была благодарна всем сердцем. Молоко и рисовая шелуха полезны священникам и вдовам, но как же я обрадовалась карри с зеленым стручковым перцем и тамариндом! Мое горло было словно исцарапано изнутри всеми этими непроизносимыми санскритскими словами. И, клянусь, от сидения на холодном каменном полу мои ягодицы были плоскими, словно лепешки чапати. Я испуганно смотрела по сторонам. И не только я одна. Что если церемония огня будет происходить не так, как описано в Священном Писании? Казнит ли нас всех царь Друпада, обвинив в том, что мы недостаточно усердно молились? Случись такое прежде, я бы рассмеялась в лицо тому, кто предположил бы, что наш царь способен на это. Но все переменилось с того самого дня, как Дрона появился при дворе.

Я хотела расспросить Дхаи-ма о Дроне, но я знала, что она ответит: «Хотя ты теперь и достаточно взрослая, чтобы тебя выдали замуж, но ты нетерпелива, словно семена горчицы, трещащие в масле! Каждой истории настанет свой черед».

— Поэтому, когда твой отец встал и вылил последний горшок топленого масла гхи в огонь, мы все затаили дыхание. Я молилась, как никогда в жизни. И не только за твоего брата. Просто Каллу, который в то время был учеником повара, ухаживал за мной, и я не хотела умереть, пока не испытаю радость близости с мужчиной. А сейчас, когда мы в браке уже семь лет… — Здесь Дхаи-ма остановилась, чтобы посмеяться над своей глупостью юных лет. Если она коснулась в разговоре Каллу, это значит, что конец истории я могу сегодня не услышать.

— Затем поднялся дым, — снова напомнила я ей.

И Дхаи-ма вернулась к своему рассказу:

— Да, отвратительно пахнущий черный дым закручивался в спираль, и мы услышали голос: «Твои мольбы услышаны — вот твой сын. Он принесет тебе месть, которой ты жаждал, но это разобьет твою жизнь надвое».

— Мне все равно, — ответил твой отец. — Дайте мне сына.

И затем твой брат вышел из огня.

Я села поудобнее, чтобы было лучше слышно. Я любила эту часть истории.

— Как он выглядел?

— Он был настоящим принцем! У него были прекрасные брови, а лицо сияло будто золото, так же, как и его одежды. Он держал себя величественно и бесстрашно, хотя ему было не больше пяти лет. Но что-то в его глазах беспокоило меня. Его взгляд был слишком нежен. Я сказала себе: «Как может этот мальчик отомстить за короля Друпада? Как может он убить такого бесстрашного воина, как Дрона?»

Я тоже волновалась о брате, хотя по другому поводу. У меня не было никаких сомнений, что он успешно справится с поручением, для которого он был рожден. Он делал все с такой дотошной тщательностью. Но к чему это приведет его?

И отогнав мрачные мысли, я спросила:

— А потом?

Дхаи-ма нахмурилась:

— Не можете дождаться своего собственного появления, Мадам Себялюбие?

После она смягчилась:

— Ты появилась даже до того, как мы и твой отец закончили приветствовать твоего брата и аплодировать. Ты была так же темна, как он светел, так же неугомонна, как он спокоен. Кашляя от дыма, ты путалась в подоле сари, хватая за руку своего брата и чуть не сбила его с ног…

— Но мы ведь не упали!

— Нет, не упали. Каким-то образом вам удалось поддержать друг друга. И затем голоса снова заговорили: «Смотри! Мы даем тебе эту девочку — дар, которого ты не просил. Хорошо заботься о ней, ибо она изменит ход истории».

— Изменит ход истории? Они действительно так сказали?

Дхаи-ма пожала плечами:

— Так утверждали жрецы. Кто может сказать с уверенностью? Ты же знаешь, какой гул и эхо раздается в этом зале, когда там говоришь. Царь выглядел пораженным, но затем он поднял вас обоих, прижав тебя к груди. Впервые за многие годы я увидела, что он улыбается. Он сказал твоему брату: «Я нарекаю тебя Дхришадиумна». Обратившись к тебе, он произнес: «Я нарекаю тебя Драупади». И затем у нас был самый большой пир, который когда-либо видело это королевство.

Пока Дхаи-ма перечисляла блюда на пиру, загибая пальцы и причмокивая губами от счастливых воспоминаний, я задумалась о значении имен, которые наш отец выбрал. Дхришадиумна — «Победитель врагов». Драупади — «дочь Друпада».

Имя Дхри вполне подходящее, хотя, если бы я была его отцом, я бы выбрала более яркое, как, например, Божественный победитель или Свет Вселенной. Но дочь Друпада? Одаренный сыном, он не ожидал моего появления. Не мог ли он выбрать что-нибудь менее эгоистичное? Что-нибудь более подходящее для девочки, которая, как предполагалось, изменит историю?

Я откликалась на Драупади до сегодняшнего дня, потому что у меня не было выбора. Но я решила, что это больше не повторится. Мне необходимо было более героическое имя.

Ночью, после того как Дхаи-ма ушла к себе, я лежала на высокой жесткой кровати с массивными ножками и наблюдала за танцем теней, отбрасываемых масляной лампой на щербатых каменных стенах. Я боялась пророчества и в то же время хотела, чтобы оно сбылось. Обладала ли я качествами, присущими героине: смелостью, настойчивостью, несгибаемой волей? К тому же я была заключена внутри дворца, похожего на мавзолей, где даже судьба могла меня не найти.

Но больше всего мне не давала покоя мысль о том, чего Дхаи-ма не знала, то, что разъедало меня изнутри, словно ржавчина решетку моего окна: что же случилось на самом деле, когда я вышла из огня?

Может, как утверждала Дхаи-ма, голоса действительно предсказали мою жизнь среди обманчивого шума, но я их еще не слышала. Оранжевые языки пламени погасли, внезапно стало холодно. В старинном зале пахло благовонием и более древним запахом военного пота и ненависти. Худой сияющий человек приблизился ко мне и брату, когда мы стояли, держась за руки. Он распростер руки, но только для моего брата. Он поднял лишь мальчика, чтобы показать его своему народу. Только мой брат был желанен. Но мы так упрямо держались друг за друга, что моему отцу пришлось поднять нас обоих.

Я не забыла эту нерешительность даже спустя годы, хотя царь Друпада исправно исполнял свой отцовский долг и обеспечивал меня всем, чем, по его мнению, должна была обладать принцесса. Иногда, когда я настаивала, отец даже предоставлял мне привилегии, которых он лишил других своих дочерей. Несмотря на свою суровость и склонность впадать в крайности, он был щедр и, можно даже сказать, снисходителен. Но я не могла простить ему это первоначальное неприятие. Возможно, именно поэтому, когда я из маленькой девочки превратилась в девушку, я не доверяла ему полностью.

Негодование, которое я не могла выразить отцу, я направила на его дворец. Я ненавидела толстые серые плиты стен, больше подходящие для крепости, нежели для королевской резиденции. Я ненавидела узкие окна; невзрачные, тускло освещенные коридоры, неровные, всегда влажные полы; массивную, без излишеств мебель, оставшуюся от предшествующих поколений, которая по размерам больше подходила для гигантов, чем для людей. Больше всего я ненавидела сады, в которых не было ни деревьев, ни цветов. Царь Друпада полагал, что кроны деревьев могут стать источником опасности, так как загораживают вид караульным. Кроме того, отец считал деревья и цветы бесполезными, а от того, в чем он не видел никакой пользы, он избавлялся.

Разглядывая из окон моей комнаты лишенный растительности двор, я чувствовала, как уныние ложится на мои плечи, точно железный платок. «Когда у меня будет свой собственный дворец, — пообещала я себе, — в нем всё будет совершенно по-другому». Я закрыла глаза и представила буйство цветов и звуков, пение птиц в деревьях манго и кремовых яблонь, бабочек, порхающих среди кустов жасмина и всего этого великолепия. Правда, я еще не могла придумать, каким будет мой будущий дом. Будет ли он изысканным, как камень горного хрусталя? Или дорогим, как кубок, усеянный драгоценными камнями? А может, утонченным и замысловатым, как золотая филигрань? Единственное, что я знала наверняка, это то, что мой будущий дворец станет отражением моей души. Там я наконец буду дома.

Годы моего пребывания во дворце отца были бы невыносимы, если бы не мой брат. Я никогда не забывала ощущение его руки, сжимающей мою, его отказ покинуть меня. Мы были неразлучны, утешая друг друга в нашем одиночестве. Мы делились нашими страхами о будущем, яростно защищали друг друга от мира, который считал нас не совсем нормальными. Мы никогда не говорили о том, что один из нас значит для другого — Дхри чувствовал неловкость, раскрывая свои чувства. Но иногда, когда я представляла, как пишу ему письма, я связывала слова в нелепые метафоры: «Я буду любить тебя, Дхри, пока великий Брахман не поглотит Вселенную, словно паук, втягивающий в себя паутину».

Тогда я не знала, насколько мучительным окажется вкус этой любви и как дорого она будет стоить каждому из нас.

2

Синяк

Возможно, причина, по которой мы с Кришной так хорошо ладили между собой, крылась в нашем темном цвете кожи. В обществе знать всегда смотрела свысока на всех, у кого кожа была темнее молочно-миндального цвета. Иметь смуглую кожу, особенно для девушки, считалось несчастьем. Старательная нянюшка часами натирала меня отбеливающими мазями. Эти часы были просто мучительны. В конце концов она потеряла надежду. Возможно, я бы тоже отчаялась, если бы не Кришна.

Было совершенно очевидно, что Кришна, чей цвет кожи был даже темнее моего, не считал это недостатком. Я слышала множество рассказов о том, как он очаровывал сердца женщин в своем родном городе Вриндаване. Говорят, он нашел путь к сердцам всех шестнадцати тысяч женщин! И даже к сердцу принцессы Рукмини, известнейшей в наше время красавицы. Она, нарушая все рамки приличия, послала ему любовное письмо, в котором просила его жениться на ней. Кришна сразу же ответил на него по-рыцарски, похитив красавицу, и увез ее в своей колеснице. У него были и другие жены тоже, по последним подсчетам — около сотни. Могла ли знать Кампилии ошибаться? Может ли смуглость кожи очаровывать?

Когда мне было четырнадцать лет, я набралась смелости и спросила у Кришны, как он считает: способна ли принцесса, обеспокоенная цветом своей кожи (столь темным, что в народе его сравнивают с синяком), изменить историю. Он улыбнулся. Он довольно часто отвечал на мои вопросы именно так — с загадочной улыбкой, которая заставляла меня искать ответы самостоятельно. Но в этот раз ему пришлось привести в равновесие мои смятенные чувства, и он сказал:

— Проблема становится проблемой лишь тогда, когда ты полагаешь, что она таковой является.

Я выслушала этот уклончивый совет с некоторым недоверием. Он звучал слишком просто, чтобы быть действенным. Но накануне праздника бога Шивы я решила последовать этому совету.

Каждый год в эту необыкновенную ночь королевская семья участвует в процессии: мужчины впереди, а женщины — следом за ними, идут в храм Шивы, чтобы помолиться. Идти нужно недалеко — храм находился в черте дворцовых владений. В этом грандиозном зрелище вместе с нами участвовал весь двор и многие известные горожане Кампилии, разодетые в свои лучшие блестящие одежды. Это событие было из числа тех, которые порождали во мне самые худшие опасения. Я пыталась сослаться на плохое самочувствие, чтобы остаться в своей комнате, но Дхаи-ма, не веря моим отговоркам, заставляла меня принимать участие в церемонии. Производя жалкое впечатление среди множества других женщин, которые болтали между собой, игнорируя меня, я старалась быть незаметной. Другие принцессы с их светлыми лицами и непрестанным подшучиванием заставляли меня чувствовать себя вдвойне неловко, отчего я сутулилась, идя позади их всех. Как мне хотелось, чтобы Дхри был со мной. Если кто-либо обращался ко мне, будь то гость или приезжий — обычно это был кто-нибудь, кто меня не знал, — я начинала краснеть, запинаться и теребить подол моего сари (да, даже в этом возрасте).

Но в том году я позволила обрадованной Дхаи-ма одеть меня в шелк цвета синего моря. Он был легок словно пена. Я тщательно рассматривала королеву Сулочану, самую молодую и прелестную среди жен моего отца, когда она шла впереди меня, неся поднос с венками, предназначенными для бога. Я наблюдала за уверенным покачиванием ее бедер, элегантной грацией, с которой она склоняла голову в ответ на приветствие. «Я тоже красива», — сказала я себе, думая о словах Кришны. Я попробовала подражать ее манерам — и нашла, что это удивительно просто. Когда знатные женщины подходили и делали мне комплименты, я благодарила их, словно я была привычной к такого рода похвалам. Люди почтительно расступались, уступая мне дорогу. Я гордо держала голову, обнажая линию шеи, в то время как молодые придворные перешептывались между собой, спрашивая, кто я такая и где я пряталась все эти годы. Странствующий музыкант уставился на меня с восхищением. Позже он сочинит песню о моей исключительной красоте. Песня захватила народное воображение, за ней последовали другие. Весть об изумительной и очаровательной принцессе Панчаала облетела многие королевства. В один момент я, принцесса, которую прежде считали дурочкой, стала такой известной красавицей!

Кришну очень позабавил такой поворот событий. Придя навестить меня, он стал меня дразнить, играя на флейте мелодии самых затейливых песен. Когда же я попыталась поблагодарить его, он вел себя так, словно он не понимал, о чем я говорила.

* * *

Есть множество других историй о Кришне: как он родился в тюрьме, куда дядя заточил его родителей с намерением убить Кришну во младенчестве. Как, несмотря на многочисленную стражу, он был чудесным образом спасен. Как, будучи ребенком, он убил дьяволицу, которая попыталась отравить его своим молоком. Как он поднял гору Говардхан, чтобы спасти свой народ от наводнения, которое бы затопило всех. Я не придаю много значения подобным историям. Если верить некоторым из них, он был богом, спустившимся из небесных королевств, чтобы спасти праведных. Люди любят преувеличивать — и в желании придать пикантности обычным фактам нет ничего сверхъестественного. Но я много раз подмечала, что в Кришне было что-то необычное.

Он не мог навещать нас часто, потому что ему приходилось управлять своим королевством в далекой Дварке и заботиться о многочисленных женах. К тому же Кришна участвовал в делах нескольких других монархов, потому что он славился своим прагматическим умом, и цари часто обращались к нему за советом. Всякий раз, когда у меня возникал серьезный вопрос, который я не могла обсудить с Дхри, Кришна всегда был готов дать ответ. И вот еще одна загадка: почему мой отец позволял ему свободно навещать меня, когда он так тщательно уберегал меня от других мужчин и женщин?

Я была очарована Кришной, потому что я никак не могла разгадать его. Я считала себя довольно проницательной и видела насквозь всех тех, кто играл важную роль в моей жизни. Мой гордый отец был одержим мечтой быть справедливым. Имея совершенно четкие представления о том, что правильно, а что нет, мой отец неотступно следовал им. Однако такое стремление к справедливости отнюдь не делало его любимым в народе правителем. Его слабость состояла в том, что он слишком заботился о том, что могли подумать люди о королевском доме Панчаал. Дхаи-ма не прочь была посплетничать и посмеяться, хорошо поесть и выпить, а также проявить власть (что она и делала в свойственной ей манере). Она постоянно терроризировала слуг, низших по рангу, и, как я подозревала, от ее острого языка доставалось и Каллу. Но она не могла сказать мне нет, и в этом была ее слабость.

Дхри же обладал благородством души, какого я не встречала у других людей. Его искреннее стремление к добродетели не знало границ, но чувство юмора, к сожалению, у моего брата практически отсутствовало. Другой слабой стороной Дхри была его безоглядная вера в свое предназначение, ради которого он отказывался от самого себя.

А Кришна напоминал мне хамелеона. С отцом он вел себя как хитроумный политик, давая ему советы по укреплению государства. Дхри он хвалил за навыки владения мечом, но советовал больше времени уделять искусствам. Кришна умел развлечь Дхаи-ма замысловатыми комплиментами и смешными жестами. А меня? Иногда он дразнил меня, доводя до слез, а иногда — давал мне уроки. Например, рассказывал мне о шатком положении дел Бхаратского континента в политике. И наказывал меня, когда мое внимание улетучивалось. Он спрашивал, что я думаю о своем месте во дворце как женщины и как принцессы, а затем оспаривал мои довольно традиционные убеждения. Никто, кроме Кришны, не рассказывал мне, что происходит в мире. Подозреваю, что он даже сообщал мне о том, о чем молодой девушке было непристойно слушать. И все это время он внимательно за мной приглядывал, что можно было принять за знамение.

Но об этом я догадаюсь позже. В то время я понимала лишь, что мне нравилось, когда Кришна смеялся без видимой на то причины, игриво поднимая бровь. Я часто забывала, что он намного старше меня. Иногда он снимал с себя все королевские украшения, оставляя лишь павлинье перо. Он обожал желтый шелк и уверял, что желтый цвет как никакой другой подходит к его цвету кожи. Он всегда внимательно выслушивал мое мнение, хотя часто не соглашался со мной. Многие годы Кришна был другом моего отца, он искренне восхищался моим братом, но я догадывалась, что приходил он именно из-за меня. Он называл меня по-особому: Кришнаана, это форма его имени в женском роде, что означает или «самая черная», или же «та, чье великолепие не может быть затемнено».

Даже после того, как он вернулся в Дварку, звуки его флейты все еще плавали в стенах нашего угрюмого дворца. Они стали единственным утешением, с тех пор как Дхри был призван к исполнению королевских обязательств, и я осталась одна.

3

Молоко

Настала моя очередь стать рассказчицей. Пожалуй, я начну. Но как подобрать правильное слово?

Однажды мальчик, забежав в дом, спросил у матери, что такое молоко.

— Друзья говорят, что молоко немного густое, на цвет — белое, на вкус — сладкое, но не слаще нектара богов. Пожалуйста, мама, дай мне отведать молока.

Тогда мать, у которой не было денег, чтобы купить молока, размешала немного муки в воде, добавила немного пальмового сахара и дала это выпить мальчику.

Мальчик выпил приготовленный матерью напиток и затанцевал от радости, что и он теперь знает вкус молока.

И мать, которая за многие годы своей тяжелой жизни ни разу не заплакала, разрыдалась от доверчивости сына и ее собственной лжи.

* * *

Вот уже несколько часов сильный ветер атаковал стены дворца. Слабо затворенные ставни, защищавшие окна, не могли более сдерживать порывы холодного дождя. Пол стал скользким от воды, а ковер насквозь промок. Я вздыхала, когда думала о том, что ковры неделями будут пахнуть сыростью. Огонь в лампах мерцал, готовый вот-вот погаснуть. Время от времени в пламя попадал мотылек и с шипением сгорал в нем.

В такие вечера, когда от внезапных раскатов грома испуганно и вместе с тем радостно замирало сердце, мы с Дхри рассказывали друг другу истории, чтобы как-то развлечь себя. Каждый день у нас были занятия, но в бесконечно долгие и унылые, как пустыня, вечера мы не знали куда себя деть. Единственным человеком, который мог развлечь нас в такие часы, был Кришна. Он, правда, всегда приходил и уходил совершенно неожиданно, и эта непредсказуемость явно доставляла ему удовольствие. Рассказывая друг другу истории, мы забывали о других членах семьи Друпада — его женах-царицах и остальных детях, с которыми мы сталкивались только во время торжественных церемоний. Чем они занимались? Заходил ли он в их светлые комнаты, наполненные смехом? Почему он никогда не приглашал нас к ним?

Дхри, тряхнув головой, воскликнул:

— Нет, нет! Эта история начинается еще раньше!

— Очень хорошо, — ответила я, скрывая улыбку. — Когда царь Сагара обнаружил, что его предки были сожжены дотла яростью великого нищенствующего Капила…

Раньше, когда я дразнила его, он воспринимал это без всяких обид. Сейчас мой поступок его раздражал. Можно было подумать, что эта история заставляет его сожалеть о том молодом, беспокойном самом себе.

— Ты тратишь время понапрасну, — сердито посмотрел он. — Ты знаешь, что произошло раньше, начни с истории о двух других мальчиках.

* * *

Когда-то в далекие блаженные времена сын брахмана и сын царя были отправлены в ашрам[1] на учение к великому мудрецу. Там они много лет провели вместе, стали лучшими друзьями, и, когда пришло время каждому из них возвращаться к себе домой, они плакали.

Принц сказал своему другу:

— Дрона, я никогда не забуду тебя. Приезжай ко мне, когда я стану царем Панчаала, и все, что у меня есть, будет твоим.

Брахман обнял принца и сказал:

— Дорогой Друпада, твоя дружба значит для меня больше, чем все богатства в сокровищницах богов. Твои слова навсегда останутся в моем сердце.

Каждый поехал своей дорогой, принц — постигать придворные обычаи, брахман — учиться дальше у Парасурамы, известного мастера военного дела. Он овладел искусством войны, женился на добродетельной женщине, у них родился прекрасный сын. Хотя он был беден, он гордился своими знаниями и часто мечтал о дне, когда научит своего сына всему, что умеет.

Но однажды, когда мальчик, пришел домой после игр и попросил молока, его мать заплакала.

Были ли правдивы те истории, что мы рассказывали друг другу? Кто знает? Даже в лучшие времена история — штука неопределенная. Конечно, никто не рассказывал нам именно эту, хотя она интересовала нас больше всего. В конце концов, эта легенда была причиной нашего существования. Мы пытались восстановить ее, основываясь на слухах и лжи, смутных намеках, оброненных Дхаи-ма, и на нашем собственном воспаленном воображении.

Дхри все еще не был удовлетворен.

— Ты смотришь на историю не из того окна, — сказал он. — Тебе надо закрыть его и открыть другое. Смотри, сейчас я это сделаю.

Молодой принц унаследовал неблагополучное королевство и двор, наполненный интригами, доставшимися ему после самодовольного короля, который слишком доверял своим придворным. После многочисленных раздоров и кровопролития он обещал себе, что никогда не повторит ошибок своего отца. Он был хорошим, но осмотрительным правителем, более справедливым, чем милосердным. И он все время слышал шепот и издевательский смех, которые были для него предвестниками измены.

— Ты слишком пристрастен, — упрекнула его я. — Ты все время пытаешься выставить его в лучшем свете и показать, что он ни в чем не виноват.

Он вздрогнул.

— Он ведь наш отец, в конце концов! Он заслуживает некоторой пристрастности!

— Вернемся к рассказу, — сказала я.

Однажды, когда царь был во дворце со своими придворными, в зал зашел брахман и остановился перед ним. Царь был удивлен, увидев, что хотя тот был одет в изношенную одежду, он не выглядел как нищий. Он стоял прямо, как пламя свечи, с высоко поднятой головой, и его глаза сияли, словно агаты. Какое-то смутное воспоминание всплыло из глубин памяти короля и вновь там потонуло. Он слышал, как придворные вокруг него тихо переговариваются, гадая, кто же этот незнакомец. Царь приказал, чтобы советник отвел брахмана в сокровищницу, где каждый день раздавали подарки нуждающимся, но тот оттолкнул его руку.

— Друпада, — сказал он, и его голос гулко зазвучал в огромном зале, — я не нищий. Я пришел, потому что ты дал мне дружеское обещание. Однажды ты сказал, что я могу приехать к тебе и жить вместе с тобой. Ты говорил, что все, что у тебя есть, станет моим. Мне не нужно было твоих богатств, но я попросил, чтобы ты нашел для меня место у себя при дворе. Ты много от этого приобретешь, ибо я поделюсь с тобой тайным военным искусством, которому научил меня мой гуру. Ни один враг не осмелится приблизиться к Панчаалу, пока я буду с тобой.

Я остановилась, зная, что Дхри захочет продолжения.

Будто молния сверкнула, и перед глазами короля возникла картинка: мальчики, которые обнимались и вытирали слезы, расставаясь друг с другом. И это старое, милое имя было на его языке: Дрона. Но позади него люди смеялись, показывая пальцами на сумасшедшего брахмана — ведь он действительно сумасшедший, если так самонадеянно говорит с королем!

Если Друпада признает его, если сойдет с трона, возьмет его под руку — станут ли они так же смеяться? Сочтут ли его слабым чудаком, неспособным править?

Он не мог так рисковать.

— Брахман, — сказал он строго, — как может такой ученый человек, каким ты себя называешь, говорить такие глупости? Разве ты не знаешь, что дружба возможна только между равными? Иди в сокровищницу, и стражник позаботится о том, чтобы ты получил достаточно милостыни, чтобы жить безбедно.

Дрона пристально посмотрел на Друпада. Царю казалось, что он видит, как тело брахмана трясется от гнева и нежелания верить. Друпада весь сжался, думая, что Дрона сейчас громко проклянет его, как это могут делать брахманы. Но Дрона просто развернулся и вышел. Никто из придворных, опрошенных позже, не знал, куда он пошел.

Много дней, недель, может быть, месяцев Друпада не чувствовал вкуса еды. Раскаяние застыло у него во рту, как грязь. Ночами, лежа без сна, он думал, как бы тайно отправить гонцов по всей стране, чтобы найти своего друга детства. Однако утром эта затея казалась ему глупой.

Дхри замолчал. Описав мотивы поступков нашего отца так, как ему бы этого хотелось, он позволил мне рассказать историю до конца.

* * *

Но время стирает все печали и радости. И вскоре этот случай с брахманом померк в памяти Друпады. Он женился, у него родились сыновья, но ни один из них не стал талантливым воином, как надеялся Друпада.

Все старые представители знати, недовольные царем, умерли или отправились на покой в свои родовые имения. Новые уважали или боялись своего правителя, поэтому Друпада думал, что он в безопасности. Для него это было то же самое, что счастье.

Однажды перед рассветом, когда еще не взошло солнце, его разбудили звуки рожков часовых, охранявших стены дворца. Армия Кауравы стояла у ворот Кампильи.

Друпада был озадачен. Он не имел никаких дел с кланом Кауравы, царство которого было расположено на северо-востоке, в Хастинапуре. Откуда-то он слышал, что их слепой правитель, Дхритараштра, был тихим, осторожным человеком. Почему они напали без предупреждения? Друпада собрал свое грозное войско, и когда они двинулись на противника, царь был еще более сбит с толку, обнаружив, что вторжение возглавляли подростки — как он заключил, принцы Каурава. Что за безумие их охватило? Разгромить их армию было довольно просто. Но когда Друпада, победив, поехал на своей колеснице обратно, с ним поравнялась другая колесница, которая двигалась так быстро, что он не мог понять, откуда она взялась. Из нее вылетела туча стрел, заслонив собой все небо, отрезав Друпаду от его армии и заставив его лошадей встать на дыбы. Пока возничий успокаивал их, какой-то молодой человек запрыгнул к ним из своей колесницы. Его меч оказался у горла Друпады.

— Мы не хотим причинить тебе вреда, — сказал молодой человек. — Но ты должен пойти со мной и моими братьями как наш пленник.

Дхри приложил палец к моим губам. По какой-то странной причине он сам хотел рассказать о моменте, который причинял ему боль и растравлял душу.

Даже находясь в смертельной опасности, Друпада не мог не восхититься молодым человеком — его хладнокровием, вежливостью, ловкими руками. Мимолетное тоскливое чувство возникло в нем: вот если бы он был моим сыном…

— Не говори так! — прервала я его гневно. — Ты лучший сын, какого мог бы пожелать отец. Не ты ли отдал всю свою жизнь, чтобы дать королю Друпаду все, что он пожелает — каким бы бессмысленным это ни было?

— Продолжим рассказ, — сказал он.

— Кто ты? — спросил Друпада. — И почему ты на меня напал, если между нами нет никакой вражды?

— Я Арьюна, сын покойного короля Панду, — сказал молодой человек. — Я захватил тебя в плен по повелению моего гуру.

— А кто твой гуру?

Лицо Арьюны засияло гордой любовью.

— Он величайший мастер военного искусства, — сказал он. — Он много лет учил нас, принцев. Теперь наше обучение закончено, и в качестве дакшина[2] он попросил нас взять тебя в плен. Ты должен знать его. Его имя Дрона.

Тут я остановилась, пытаясь представить себе тот момент. Как выглядел Арьюна? Как он двигался? Был ли он столь же красив, как и храбр? Кришна, с которым его связывали какие-то сложные родственные связи, время от времени говорил о его многочисленных совершенствах, возбуждая мой интерес. Хотя я никогда не призналась бы в этом Дхри (я чувствовала его невысказанную ревность), для меня Арьюна был самой волнующей частью истории.

Дхри хмуро толкнул меня локтем. Он хорошо умел читать мои мысли.

— Продолжай.

Царя заставили встать на колени перед брахманом.

Брахман сказал королю:

— Твоя земля и жизнь принадлежат мне. И кто из нас теперь нищий?

Царь сказал:

— Убей меня, но не смейся надо мной.

— Но я не хочу убивать тебя, — сказал брахман. — Я хочу быть твоим другом. И если ты сказал, что дружба возможна только между равными, то мне нужно королевство. Теперь я отдам тебе половину твоих земель. К югу от реки Ганг будешь править ты, север будет принадлежать мне. Ну, разве мы не равны теперь?

Брахман и царь обнялись. И гнев, который тлел все эти годы в Дроне, с одним выдохом покинул его тело в виде темного пара и оставил его в покое. Но царь увидел черное облачко и понял, что это. Он поспешно открыл рот и проглотил пар. Он согревал Друпаду всю оставшуюся жизнь.

Я надеялась, что Дхри этого будет достаточно, но он был похож на охотничью собаку, вцепившуюся кабану в горло.

— А что потом?

Внезапно я почувствовала себя усталой и подавленной. Я подумала, что не надо мне было выбирать эту историю. Каждый раз, когда я ее рассказывала, я все глубже вгоняла ее в плоть моего брата, ибо история обретает силу, когда ее пересказывают. Я углубляла его веру в неизбежность судьбы, которую он мог бы изменить и убить Дрону. Никто из нас не мог забыть об этом, будто о ссадине, которую ребенок ковыряет, пока она не начнет кровоточить.

— А потом в мир пришел ты, Дхри. Так то, что началось с молока, может закончиться кровью.

Это уже не входило в историю. Чья кровь, и когда, и сколько? Все это, однако, я узнаю гораздо позже.

— Как ты думаешь, на кого похож Дрона? — спросил Дхри.

Но я не имела понятия.

Годы спустя, после моей свадьбы, я встретила Дрону при дворе Кауравы. Он взял нас за руки — потому что Дхри тоже был со мной — своей твердой хваткой и посмотрел на нас из-под капюшона своими орлиными глазами. Он знал тогда о пророчествах. Все о них знали. И все же он сказал с большим почтением:

— Добро пожаловать, сын. Добро пожаловать, дочь.

У меня перехватило дыхание, и я не смогла ответить. Позади меня Дхри издал приглушенный звук. И я знала, что он видит то же, что вижу я: Дрона был точной копией нашего отца.

4

Космология

— А что собой представляет наш мир?

Принц стал перечислять:

— Сверху находятся небеса, где живет Индра и боги, сидящие вокруг его престола. Там, в центре семи миров, населенных небесными созданиями, лежит молочный океан, в котором спит Вишну, и просыпается только тогда, когда земля в очередной раз, сгорая, гибнет от неправедности. Под ними простирается наша земля, которая провалилась бы в великую пустоту, если бы она не держалась на капюшоне Шеши, тысячеглавого змея. Дальше под ней находится нижний мир, царство демонов, ненавидящих солнечный свет.

Учитель спросил:

— А откуда произошли четыре касты?

— Когда появилось Высшее Существо, брахманы родились из его головы, кшатрии — из рук, вайшьи — из бедер, а шудры — из ступней.

— И в чем тогда долг кшатрия?

— Царь-воин должен почитать мудрых людей, относиться к другим царям с уважением, как к равным, и править своим народом твердой, но милостивой рукой. На войне он должен быть яростным и бесстрашным до самой смерти, ибо воин, умерший на поле боя, отправляется на самое высокое небо. Он должен помочь каждому, кто ищет у него защиты, быть щедрым к нуждающимся, и держать данное слово, даже если это приведет его к гибели.

— И?..

Мой брат запнулся, и мне пришлось подсказать ему из-за занавески. «Праотцы», — шепнула я.

— И прежде всего, — вздохнул Дхри и продолжил: — он должен принести славу своим праотцам, отстаивая честь своей семьи.

Сквозь полупрозрачную занавеску я видела, что учитель хмурится. Священная нитка, висевшая на его костлявой груди, задрожала от волнения. Хотя он уже достиг многого и учил других, он был ненамного старше нас. Занавеска нужна была для того, чтобы я не смущала его, иначе он не смог бы учить.

— О великий принц, — сказал он, — извольте попросить вашу сестру, принцессу, воздержаться от подсказок. Она не поможет вам выучиться. Не будет же она сидеть позади вас в вашей колеснице на поле боя, когда вам понадобится вспомнить эти важные наставления? Возможно, было бы лучше, если бы она не сидела здесь во время ваших занятий.

Он все время пытался отговорить меня от присутствия у Дхри на уроках — и не он один. Сначала, несмотря на все мои мольбы, отец пытался запретить наши совместные занятия. Как можно, чтобы девчонку учили тому, что должно знать юноше? Никто из королевской семьи Панчаала никогда и не слыхал о таком! Только когда Кришна настоял на том, что пророчество, данное при моем рождении, требует, чтобы я получила образование сверх того, что обычно дается женщинам, и царский долг велит предоставить его мне, он с неохотой согласился. Даже Дхаи-ма, бывшая моей союзницей во многом другом, смотрела на эти уроки с опасением. Она жаловалась, что они делают меня слишком расчетливой и строптивой, слишком резкой в речах. Дхри тоже иногда сомневался, не учусь ли я тому, чему не следует, тем вещам, которые будут только мешать мне в моей женской жизни со всеми предписанными строгими правилами. Но я жаждала узнать об удивительном, таинственном мире, простиравшемся дальше, чем я могла вообразить, о мире разума и о том, что находится за его пределами. Поэтому я отказалась бросать уроки, невзирая ни на чье неодобрение.

Сейчас, не желая больше ссориться с учителем, я сказала извиняющимся тоном:

— Прошу прощения, уважаемый учитель. Я обещаю больше не мешать вам.

Учитель не отрываясь смотрел в пол.

— Великий принц, напомните, пожалуйста, вашей сестре, что на прошлой неделе она уже обещала то же самое.

Дхри постарался сдержать улыбку:

— О ученейший, простите ее. Как вы знаете, все женщины обладают короткой памятью. К тому же она еще и импульсивна. Может быть, вы объясните ей, как должна вести себя представительница касты кшатриев?

Учитель покачал головой.

— Это не моя область знаний, ибо не годится давшему обет безбрачия слишком много думать о том, что связано с женщинами, которые для нас — дорога к гибели. Было бы лучше, если бы принцесса училась всему, что ей полагается знать, у той огромной грозной дамы, ее няньки, которая, надо надеяться, воспитала бы ее лучше, чем я. Я посоветую вашему отцу придерживаться обучения, более подходящего для нее.

Я была обескуражена таким поворотом событий. Нет сомнений, что мой отец, ссылаясь на жалобы учителя, вновь попытается отговорить меня от посещения уроков. Теперь мы столько времени потратим на споры — вернее, он будет на меня кричать, а я буду вынуждена слушать. Или еще хуже: он просто прикажет мне прекратить занятия, и я буду вынуждена повиноваться.

Вдобавок меня возмутило заявление учителя о том, что женщины — корень всего мирового зла. Может быть, поэтому, когда он собрал пальмовые листья со своими рукописями и встал, чтобы уходить, я откинула занавеску и, кланяясь, одарила его сияющей улыбкой. Эффект превзошел мои ожидания. Он подпрыгнул будто ужаленный, рукописи посыпались у него из рук. Мне пришлось закрыть лицо краем сари, чтобы скрыть свой смех, хотя я знала, что потом у меня будут неприятности. Но внутри на меня нахлынула радость от осознания своей силы, которой я в себе даже не знала.

Дхри укоризненно посмотрел на меня, помогая учителю собрать все с пола. Позже он сказал мне:

— Что, обязательно надо было так сделать?

— Но с ним очень трудно. И всё, в чем он обвиняет женщин, — ты же знаешь, что это неправда!

Я ожидала, что брат согласится со мной, но вместо этого он многозначительно на меня посмотрел. Я испугалась, поняв, что он изменился.

— Кроме того, я же просто ему улыбнулась, — продолжила я, но уже с меньшей уверенностью.

— Твоя проблема в том, что ты слишком красива, больше, чем надо. Рано или поздно у тебя из-за этого будет много несчастий с мужчинами, если ты не будешь осторожна. Неудивительно, что отец беспокоится о том, что с тобой делать.

Я была удивлена — во-первых, той новостью, что мой отец вообще обо мне думает, во-вторых, этим комплиментом от моего брата, пусть и сомнительным. Дхри никогда не говорил о моей внешности и не спрашивал о своей. Он считал, что такие бесполезные разговоры делают людей пустыми. Был ли это еще один признак перемены?

Но я просто сказала:

— Как так получилось, что отец никогда не беспокоится о тебе? Может, потому, что ты такой некрасивый?

Брат отказался отвечать на мой вызов.

— Мальчики — не то же, что девочки, — терпеливо и флегматично сказал он.

— С каких это пор ты так думаешь?

В отместку мне учитель сказал брату за дверью в коридоре, где я не могла их услышать:

— Принц, я вспомнил об одном правиле поведения, которое вы можете передать вашей сестре: высшая цель в жизни для женщины-кшатрия — давать поддержку воину: своему отцу, брату, мужу, сыну. Если они отправятся на войну, она должна быть счастлива, что теперь у них есть возможность исполнить свой героический долг. А вместо того, чтобы молиться о том, чтобы они вернулись невредимыми, она должна молиться, чтобы они погибли, доблестно сражаясь.

— И кто это сказал, что высшая цель женщины — поддерживать мужчину? — взорвалась я, как только мы остались одни. — Держу пари, что мужчина! Но лично я планирую заниматься в жизни другими вещами.

Дхри улыбнулся, но не вполне искренно:

— В чем-то учитель прав. Когда я отправлюсь на последнюю битву, я бы хотел, чтобы ты молилась о моей достойной смерти на поле боя.

Это слово коснулось меня, словно ледяной палец: не если, а когда. С каким холодным спокойствием мой брат говорил об этом! Прежде чем я успела возразить, он вышел из комнаты.

Я подумала о муже и сыновьях, которые, как все полагали, когда-нибудь у меня будут. Мужа я не могла себе вообразить, но своих сыновей я представляла, как миниатюрные копии Дхри, с такими же прямыми, серьезными бровями. Я обещала себе, что никогда не буду молиться об их смерти. Вместо этого я бы научила их, как остаться в живых. И зачем вообще нужны эти битвы? Есть ведь и иные пути прославиться, даже для мужчин. Я бы посоветовала им поискать что-нибудь другое.

Я бы и Дхри хотела научить этому, но боюсь, что было слишком поздно. Он уже начал думать, как все мужчины вокруг него, безоговорочно принимая жизненный уклад королевского двора. А я? Каждый день я все меньше и меньше думала о том, о чем думали все женщины во дворце. Каждый день все дальше я уходила от них в сумрачное одиночество.

У Дхри были и другие занятия, на которые я с ним не ходила. По утрам он учился владеть мечом, копьем и дубинкой у командующего армией Панчаала. Его учили бороться, ездить верхом на лошадях и слонах, управлять колесницей на случай, если возничий будет убит во время битвы. У нишада[3], который был у моего отца главным охотником, Дхри учился стрельбе из лука и жизни в лесу: как выживать без еды и воды, как различать следы разных животных. Днем он сидел в суде и наблюдал, как мой отец вершит справедливость. По вечерам — ибо царь должен знать, как использовать свой досуг надлежащим образом — он играл в кости с другими молодыми вельможами, или посещал перепелиные бои, или катался на лодке. Он ходил в дома к куртизанкам, где наслаждался выпивкой, музыкой, танцами и другими удовольствиями. Мы никогда не говорили с ним об этих визитах, хотя иногда я наблюдала за ним, когда он возвращался домой поздно ночью, с губами, красными от алактаки, и цветочной гирляндой на шее. Я часто пыталась представить себе женщину, которая надела ее на брата. Но сколько бы суры[4] Дхри ни выпил и сколько бы волокон лотоса ни съел, он всегда вставал до рассвета. Из своего окна я видела, как он бреется и умывается холодной водой, которую он сам приносил из бочки во дворе, несмотря на все увещевания Дхаи-ма. Я слышала, как он возносит молитвы солнцу: кланяюсь тебе, о великий сын Кашьяпы, яркий, как гибискус, светило светил, истребитель болезни и греха. И потом из Ману-Самхита[5]: тот, кто не может победить самого себя — как этот царь победит врагов?

Иногда по вечерам Дхри никуда не выходил. Закрывшись вместе с одним из министров, он учился государственному управлению: как защищать царство, укреплять его границы, договариваться с другими правителями или подчинять их себе без войны, как распознавать шпионов, которые могут проникнуть во дворец. Еще ему объясняли разницу между честной и нечестной войной, и как себя вести во время одной и другой. Больше всего я завидовала ему из-за этих уроков, на которых говорили о власти. Это то, что мне нужно было знать, если я должна была изменить историю. Поэтому я бесстыдно подлизывалась к Дхри, заставляя его неохотно делиться со мной.

— В честной войне ты сражаешься только с людьми, равными тебе по положению. Ты не нападаешь на своих врагов ночью, или когда они отступают или безоружны. Ты не бьешь их в спину или ниже пояса. И ты можешь использовать свои небесные астры только против воинов, у которых есть такое же оружие.

— А как вести себя на нечестной войне?

— Тебе не нужно об этом знать, — сказал мой брат. — Я и так тебе уже слишком много рассказал. Зачем тебе вообще все это знать?

Однажды я сказала:

— Расскажи мне про небесные астры.

Я не думала, что он согласится, но он пожал плечами.

— Думаю, не будет никакого вреда, если я расскажу тебе, потому что вряд ли ты когда-нибудь будешь иметь с ними дело. Это оружие, которое вызывают специальными песнопениями. Оно посылается от богов и возвращается к ним обратно после битвы. Самые мощные из них воин может применить только раз в жизни.

— А у тебя есть астра? Могу я на нее посмотреть?

— Их нельзя увидеть, пока не призовешь. И после этого их надо сразу использовать, иначе их сила обернется против тебя. Говорят, что если некоторыми из них, например, Брахмаштрой, воспользоваться неправильно, можно уничтожить весь мир. В любом случае, у меня их нет. Пока что.

У меня были сомнения относительно существования таких астр. Это все слишком смахивало на байки, которые рассказывают старые солдаты, чтобы произвести впечатление на новичков.

— Ох, они действительно есть! — сказал он. — Например, когда Арджуна захватил в плен нашего отца, он воспользовался астрой Раджу, чтобы заключить его в невидимую сеть. По этой причине войска Панчаала не могли спасти его, хотя он находился всего лишь на расстоянии вытянутого копья. Но очень немногие из учителей владеют искусством их вызывать. Вот почему отец решил, что когда придет время, я должен буду пойти к Дроне в Хастинапур и попросить его взять меня в ученики.

Я изумленно уставилась. Наверное, это шутка? Но мой брат никогда не шутил.

Наконец я сказала:

— Отец не имеет права так тебя унижать! Ты должен отказаться. Кроме того, почему Дрона должен согласиться учить тебя, если он знает, что ты воспользуешься этим знанием, чтобы убить его?

— Он будет учить меня, — ответил мой брат. Он, должно быть, устал, потому что казался грустным, что бывало с ним редко. — Дрона будет учить меня, потому что он человек чести. И я пойду, потому что это единственный путь к тому, чтобы исполнить мое предназначение.

Я не могла сказать, что царь Друпада не уделял внимания моему образованию. Через мои комнаты каждый день проходил бесконечный поток женщин, которые пытались наставлять меня в шестидесяти четырех искусствах, которые должны знать благородные дамы. Мне давали уроки пения, танцев, музыки. Обучение шло с трудом, как для меня, так и для моих наставниц, потому что у меня не было ни музыкальных способностей, ни легкости в ногах. Меня учили рисовать, писать красками, шить и украшать землю старинными узорами, приносящими счастье, для каждого фестиваля — своими. (Мои рисунки были грязными, а мои узоры — полными импровизаций, которые заставляли моих учителей морщиться.) Намного лучше у меня получалось сочинять и разгадывать загадки, отвечать на язвительные замечания, писать стихи, но мое сердце не занимали такие легкомысленные вещи. На каждом уроке я чувствовала, как мир женщин душит меня, словно петля на шее. У меня было предназначение, которое я должна была выполнить, не менее важное, чем у Дхри. Почему никто не готовил меня к нему?

Когда я упомянула об этом Дхаи-ма, она нетерпеливо щелкнула языком.

— Да с чего ты это взяла? У нее, видишь ли, такая же важная судьба, как у принца!

Она натерла мне голову маслом брами, чтобы остудить мои мозги.

— Кроме того, разве ты не знаешь, что женщин готовят к жизни иначе, чем мужчин?

Дхаи-ма сама учила меня правилам поведения: как надо ходить, говорить и сидеть в компании мужчин; как делать это же самое, когда ты среди женщин; как оказывать почтение царям, более важным, чем я; как незаметно ставить на место менее значительных принцесс; как держать в страхе других жен моего мужа.

— Я не буду этому учиться! — протестовала я. — Мой муж не будет брать себе других жен — я заставлю его это пообещать перед тем, как выйду замуж!

— Твое высокомерие, девочка, — сказала она, — может превзойти только твой оптимизм. У царей всегда бывает много жен. А мужчины всегда нарушают обещания, которые они дают перед свадьбой. К тому же, если тебя будут выдавать замуж так же, как других принцесс Панчаала, у тебя даже не будет возможности поговорить с мужем до того, как он ляжет с тобой.

Я уже было набрала воздуха в легкие, чтобы возразить ей. Дхаи-ма вызывающе усмехнулась мне. Она наслаждалась нашими спорами, в большинстве которых она побеждала. Но на этот раз я не стала начинать свою обычную тираду. Может быть, потому что я вспомнила Кришну и его холодное молчание, которое он хранил во время раздоров? Я увидела кое-что, чего раньше не понимала: слова расходуют энергию. Я должна пользоваться своей силой вместо того, чтобы мечтать о своей исключительной судьбе.

— Может, ты и права, — сказала я бархатным голосом. — Время покажет.

Она нахмурилась. Этого она не ожидала. А потом на ее лице появилась совсем другая усмешка.

— Ну и ну, принцесса, — сказала она, — кажется, ты взрослеешь.

* * *

В день, когда Дхаи-ма сказала мне, что пришло время познакомиться с женами моего отца, чтобы проверить мои светские навыки, я удивилась волнению, охватившему меня. Я не осознавала, насколько боюсь общества. Царицы давно вызывали во мне любопытство, особенно Силочана, так элегантно порхавшая в своих драгоценностях. В прошлом я не любила их за то, что они меня не замечали, но я решила избавиться от этого чувства. Наверное, теперь я взрослая, и мы можем быть подругами.

К моему удивлению, мне пришлось долго ждать появления цариц в зале для посетителей, хотя они знали, что я приду. Они чопорно говорили мне всякие короткие глупые фразы даже не глядя мне в глаза. Я старалась изо всех сил, чтобы поддержать разговор, но начатая мною беседа быстро сменилась молчанием. Даже Силочана, чьей блистательной грацией я так восхищалась на празднике Шивы, казалась другим человеком. На мои приветствия она отвечала односложно и не отпускала от себя своих дочерей ни на шаг. Но одна из них, очаровательная девочка лет пяти, с кудрявыми волосами и восхитительным, как у матери, сложением, ускользнула от Силочаны и подбежала ко мне. Ей, должно быть, понравилась моя подвеска из павлиньих перьев с драгоценными камнями (я серьезно подошла к своей одежде, готовясь к этому визиту) — потому что она потянулась ручкой к украшению, чтобы потрогать его. Я посадила девочку на колени и расстегнула цепочку, чтобы она могла поиграть с подвеской. Но Силочана схватила дочку и унесла ее, отвесив девочке такую оплеуху, что на чистой детской щечке остался красный след. Та зашлась в ужасном реве, не поняв, за что ее наказали. Я потрясенно посмотрела на царицу и покраснела от стыда, как будто это мне дали пощечину. Вскоре после этого Силочана удалилась к себе, сославшись на болезнь, что было очевидной ложью.

Когда мы добрались до моей комнаты, я заплакала и не могла унять слез:

— Что я не так сделала? — спрашивала я Дхаи-ма, всхлипывая на ее широкой груди.

— С тобой все в порядке. Невежественные коровы! Они просто испугались тебя.

— Меня? — спросила я удивленно. Я не думала, что я такая уж страшная. — Почему?

Дхаи-ма гневно сжала губы, но так ничего и не ответила. Я никогда не видела ее такой рассерженной.

С тех пор я стала кое-что замечать. Служанки, даже те, которые знали меня многие годы, всегда держали дистанцию в общении со мной. Если же я спрашивала их о чем-то личном — например, об их семье или замужестве, они, коротко ответив на мой вопрос, старались уйти как можно быстрее. А самые лучшие торговцы города, которые иногда приходили к царицам, передавали свои товары только через Дхаи-ма. Даже мой отец чувствовал неловкость, оставаясь со мной наедине и избегал смотреть мне в глаза. Я стала задумываться, только ли моя красота так смущала учителя Дхри. А причина того, что у меня не было ни друзей, ни просто гостей была не в строгости моего отца, а в том, что все знали, что я родилась не как все нормальные девочки и, если верить предсказанию, меня ждала не такая жизнь, как у нормальной женщины.

Они боялись, что я как-то плохо повлияю на их жизнь?

Теперь весь мир разделился для меня на две части. Большая его часть состояла из людей вроде Силочаны — тех, кто не видел ничего кроме своих мелких будничных радостей и печалей. Они с подозрением относились ко всему, что выходило за рамки привычного. Они еще могли принять мужчину, появившегося чудесным образом, как Дхри. Но женщину? Особенно женщину, которая станет, словно буря, причиной перемен. Всю мою жизнь они будут избегать меня. Но тогда, вытирая слезы гнева, я пообещала себе, что в следующий раз я буду готова к такому отношению.

Другая часть моего нового мира состояла всего из нескольких людей, которые, как и я, были предвестниками перемен и смерти. А еще из тех, кто мог смеяться над всем этим. Они не боялись меня, хотя некоторые из них, как я предполагала, могли однажды меня возненавидеть. Как бы то ни было, я знала только троих таких людей: Дхри, Кришну и Дхаи-ма, так любившую меня. Но я была уверена, что они были не единственными. Я изнывала от тоски во дворце отца, поэтому я мечтала, когда же появится еще кто-нибудь. Как долго мне еще нужно было ждать их появления в моей жизни? Я надеялась, что один из этих людей станет моим мужем.

5

Дым

Я рано научилась подслушивать. Мне пришлось прибегнуть к этой порочной практике, так как люди редко рассказывали мне что-либо стоящее. Мои подданные были научены говорить лишь тщательно продуманную лесть. Жены моего отца избегали меня, а сам царь Друпада виделся со мною лишь на собраниях, посвященных решению затруднительных вопросов. Дхри никогда не лгал, но он часто утаивал что-нибудь от меня, полагая, что исполняет долг брата, оберегая меня от плохих известий. Дхаи-ма не беспокоилась о подобных вещах, зато она имела привычку спутать то, что могло случиться, с тем, что на самом деле произошло. Кришна был единственным, кто говорил мне правду. Но как редко он бывал со мной!

Поэтому я прибегла к подслушиванию и нашла это весьма эффективным методом. Лучше всего он срабатывал, когда другим казалось, что я поглощена бессмысленным занятием вроде вышивания, или когда я притворялась спящей. Как же я изумлялась всему тому, что узнавала подобным способом!

Вот как я училась мудрости.

* * *

Когда мне делали прическу из кос под названием «пять рек», я вдруг услышала писклявый и взволнованный шепот одной из служанок:

— И он пообещал, что я выйду замуж в день, когда взойдет полная луна в месяце Сравана.

— И что же? — ответила язвительно Дхаи-ма, занимавшаяся подготовкой моего наряда в соседней комнате. — Гадалки всегда предсказывают свадьбы. Они знают, что именно это хотят услышать глупые девчонки. За это они получают щедрое вознаграждение.

— Нет, нет, уважаемая тетушка! Этот садху[6] не взял денег. К тому же он не делает неопределенных предсказаний. Он сказал, что я выйду замуж за человека, обладающего всеми качествами, чтобы быть царем зверей. И, как ты знаешь, Нандарам, работающий в конюшнях, ухаживает за мной! Разве не показывала я тебе серебряный браслет, который он подарил мне в прошлом месяце?

— От браслета до замужества слишком далеко, девочка! Придет Сраван, тогда узнаем, насколько верен твой благоверный. Теперь же займись приготовлением сари из голубого шелка, да поаккуратней! И смотри, чтобы не помялась грудная повязка!

— Но он также поведал мне о моем прошлом, — настаивала служанка. — Он рассказал о болезнях и несчастных случаях, которые были со мной в детстве. О времени, когда моя мать была больна, о ее последних словах перед смертью. Он также точно знал, когда Нанда и я… — но здесь ее голос застенчиво понизился, давая мне возможность лишь гадать, что же было между ними.

— Да что ты! — вскрикнула заинтригованная Дхаи-ма. — Возможно, мне стоит нанести ему визит. Спроси его, изменится ли когда-нибудь этот бездельник Каллу? Если нет, то что мне нужно сделать, чтобы от него избавиться. Как, ты говоришь, его зовут?

— Я не спрашивала. Честно признаться, он пугает меня своим видом: у него огромная борода на все лицо и сверкающие красные глаза. Он выглядит так, словно готов наложить на тебя проклятие, если ты разозлишь его…

— Принцесса, — сказала служанка, заплетавшая мне волосы, — ваша прическа готова. Вам нравится?

Я взяла тяжелое зеркало в серебряной оправе, в то время как служанка держала другое позади меня. Пять блестящих кос с заколотыми в них сверкающими золотыми шпильками, переплетаясь, спускались по спине и источали аромат амаранта. Прическа была очень красивой, однако я испытывала чувство досады. Какой прок от всего этого наряда, если подле меня не было того, кто бы мог восхищаться мною? Я чувствовала, что я словно тону в заводи пруда, в то время как все главное в мире происходит где-то далеко от меня.

Что, если мое пророчество было ошибочным? Вдруг оно исполняется лишь тогда, когда ты делаешь что-нибудь, способствующее его воплощению?

Я решила, что буду сопровождать Дхаи-ма во время ее визита к садху.

* * *

— Это совершенно невозможно! — восклицала Дхаи-ма. — Твой отец убьет меня, если я выведу тебя из дворца. Неужели ты хочешь, чтобы твоя бедная старая нянюшка, умирая от голода, кормилась подаянием где-нибудь на обочине дорог?.. и это в ее столь преклонном возрасте!

— Ты не умрешь, — сказала я. — Каллу позаботится о тебе!

— Кто? Этот никчемный пьяница? Этот…

— К тому же, — быстро прервала я, — мой отец не узнает об этом! Я оденусь, как служанка. Мы можем прогуляться лишь до…

— Что?! Чтобы ты разгуливала по дорогам, где каждый сможет увидеть твое лицо! Разве ты не знаешь, что женщины из королевской семьи Панчаал должны прятаться даже от взгляда солнца?

— Ты можешь надеть на меня вуаль. Она защитит меня и от мужчин, и от солнца.

— Никогда!

Я настойчиво умоляла Дхаи-ма сжалиться: «Пожалуйста, Дхаи-ма! Это мой единственный шанс узнать, что будущее уготовало для меня!»

— Я могу тебе ответить, что будущее уготовало для тебя: жестокое наказание от отца и новую Дхаи-ма, поскольку жизнь прежней будет преждевременно прервана.

Но то ли потому, что Дхаи-ма любила меня как дочь, то ли потому, что испытывала отчаяние, выслушивая мои мольбы, или, возможно, из-за того, что ей тоже хотелось знать мое будущее, но она в конце концов уступила моей просьбе.

* * *

Закутанная в одно из покрывал Дхаи-ма, в огромной, не по размеру юбке, я стояла на коленях перед мудрецом, неуклюже касаясь головой земли. Все тело ныло. Чтобы добраться до хижины мудреца, которая находилась в баньяновом лесу, мы наняли паланкин, на котором проехали через весь город. Затем нам пришлось плыть в протекающей лодке, чтобы перебраться через озеро, а после добирались несколько часов в телеге, запряженной быками. Это путешествие научило меня с уважением относиться к нелегкой жизни простых людей.

Я была напугана шумом, похожим на громыхание грозовой тучи. Мудрец засмеялся. Он не выглядел таким уж ужасным. Его глаза пронзительно сияли на морщинистом лице.

— Совсем неплохо для принцессы!

— Как вы узнали? — воскликнула я в отчаянии.

— Нужно быть слепым, чтобы поддаться столь нелепой маскировке. Старая женщина могла бы дать тебе одежду по размеру. Но хватит об этом! Так хочешь узнать свое будущее? Думала ли ты когда-нибудь над тем, какой скучной стала бы жизнь, если бы ты знала все, что должно было с тобой произойти? Поверь мне, я это знаю! Однако я расскажу то, что вы хотите знать. Ты первая, старая женщина.

Мудрец рассказал Дхаи-ма о том, что Каллу скоро погибнет в пьяной драке, что она уедет со мной в новый дворец после моего замужества и будет воспитывать моих пятерых детей.

— Ты умрешь в старости и богатстве, хотя станешь еще более сварливой, чем сейчас, но и более счастливой, ибо ты покинешь этот мир прежде, чем случится самое плохое.

— Садху-баба, — спросила Дхаи-ма с беспокойством, — что ты имеешь в виду под «самым плохим»?

— Ни слова больше! — быстро прервал он Дхаи-ма. Глаза его потемнели, отчего моя бедная Дхаи-ма лишь сильнее сжалась от страха.

— Принцесса, если ты хочешь получить ответы на свои вопросы, ты должна встать в тот круг.

Я не обратила внимания на едва заметный круг, нарисованный на земле вокруг мудреца. Дхаи-ма схватила меня за юбку, что-то шепча о черной магии, но я шагнула без всяких колебаний. Внутри круга я почувствовала, какой горячей была земля под моими натертыми стопами.

— Не боишься? — спросил он. — Хорошо, храбрость тебе понадобится.

Он бросил горстку порошка в огонь. Поднялся густой дым, из-за которого я не могла ничего увидеть за пределами круга.

— Что это? — задыхаясь, спросила я.

— Очень любопытно?! — прозвучал его голос ободряюще. — Я приготовил это сам из смолы, листьев канифоли и других специально подобранных ингредиентов. Это отпугивает комаров.

В дыму, словно пойманные вихрем ветра, поднимались и падали похожие на человеческие — но больше совсем не похожие на человеческие, фигуры.

— Что это? — к моему смущению, мой голос дрожал.

— А-а-а, это то, что также делает эта смесь — вызывает души. Ты можешь задавать им свои вопросы.

Далеко в глубине баньянового леса я слышала вой шакала. Я почувствовала легкий холодок, похожий на дыхание привидения. Я так ждала этой минуты все последние дни. Тогда почему непонятное нежелание заставляет меня молчать? Я поняла, что не так доверяла мудрецу, чтобы поделиться с ним своими тайными желаниями.

Позже я была изумлена тем, что отвечали мне души: их ответы были уклончивы, словно загадки, они были скорее преградой, нежели помощью. Возможно, поэтому я молчала.

— Испугалась, принцесса? — язвительно заметил мудрец. — Может быть, тебе лучше выйти из круга и вернуться к себе во дворец, где намного безопаснее?

— Нет! — вскричала я. — Спроси у своих душ, получу ли я то, что желаю.

Улыбка — полная жестокости или снисходительности? — мелькнула в бороде мудреца.

— А ты действительно знаешь, что это, дитя?

Ужаленная этим, я резко ответила:

— Я не дитя, и я знаю, что хочу! Я хочу оставить след в истории, как было обещано в день моего рождения.

— Похвально! Но есть вещи, возможно, тебе неизвестные, которых ты желаешь больше. Души заглянут в твое сердце и ответят соответственно твоим желаниям.

Он хлопнул в ладоши, и души завертелись быстрее. Сквозь дым я услышала испуганный шепот.

Ты выйдешь замуж за пятерых самых доблестных героев. Ты будешь царицей всех цариц, тебе будут завидовать даже богини. Ты будешь служанкой. Ты будешь хозяйкой одного из самых волшебных дворцов и потом ты его потеряешь.

Тебя будут помнить как виновницу самой великой войны. Кроме смерти злого царя, война повлечет за собой смерть твоих детей и братьев. Из-за тебя миллионы женщин станут вдовами. Да, ты действительно оставишь след в истории!

Тебя будут любить, хотя ты не всегда будешь знать, кто тебя любит. Несмотря на то что у тебя будет пятеро мужей, в конце концов, покинутая всеми, ты умрешь в одиночестве.

После того как голоса замолкли, я стояла ошеломленная. Многое, что они говорили, например, о пяти мужьях, смущало меня. Остальное же и вовсе повергло меня в отчаяние.

— О, не надо печалиться! — сказал мудрец. — Многие ли женщины могут претендовать на то, чтобы им завидовали сами богини? Или чтобы стать царицей цариц?

— Мне не надо всего этого, если и остальные предсказания окажутся правдой. Что с того, если я буду владеть одним из самых восхитительных дворцов в мире, а затем потеряю его? И все эти смерти! Я отказываюсь быть их причиной, особенно смерти Дхри!

— У тебя нет выбора, моя дорогая.

— Я буду жить в уединенном месте! Я никогда не выйду замуж!

Его кривые зубы засверкали:

— Судьба сильна и стремительна. Ее не так просто обмануть. Даже если случится так, что ты попытаешься спрятаться от нее, раньше или позже она сама тебя найдет. Однако в твоем случае твоя собственная природа ускорит этот процесс.

— Что ты имеешь в виду?

— Твою гордость, твой темперамент, твою мстительность.

Я с изумлением уставилась на него:

— Но я совсем не такая!

— Даже наимудрейшие не знают, что скрыто в глубинах их существа. Но есть то, что тебя утешит: еще долго после смерти люди будут помнить тебя как самую изумительную царицу, которая когда-либо была на этой земле. Женщины будут произносить твое имя, чтобы оно принесло им благословение и удачу.

— Хорошо же они поступят, оставив меня умирать одну, раздираемую чувством вины, — ответила я с горечью. — Люди могут ставить славу превыше всего, но я предпочла бы счастье!

— У тебя будет и счастье! Разве ты не слышала, что души сказали, что тебя будут любить? Более того, думаю, когда ты вырастешь, ты будешь иначе относиться к славе!

Его шутливые замечания злили меня, но я сдерживала себя, поскольку мне нужна была его помощь:

— Мне говорили, что великие предсказатели способны изменять будущее, которое они предсказывают. Пожалуйста, можешь ли ты изменить мою судьбу так, чтобы я не нанесла вред всем тем, кто мне так близок?

Он покачал головой:

— Только глупец сует нос в Великий Замысел. К тому же твое предназначение было рождено из жизней кармы — оно слишком сильно, чтобы я мог что-нибудь изменить в нем. Но я дам тебе совет. Ты переживешь три опасных периода в своей жизни: первый наступит незадолго до свадьбы, в этот раз повремени с вопросами. Второй придет тогда, когда твои мужья окажутся на пике власти, тогда попридержи свой смех. Третий будет тогда, когда тебя опозорят так, как ты не могла себе даже представить, но ты сдержи свои проклятия.

Мудрец вылил воду в огонь, и пламя с шипением погасло. Это был знак для меня покинуть круг. Но, увидев мое несчастливое лицо, старец произнес:

— Ты достойно выслушала столь суровые предсказания. Поэтому я дам тебе прощальный подарок — имя. Отныне ты будешь известна как Панчаали, сила и дух этой земли; хотя во время скитаний ты покинешь ее.

Он обратился к толстой книге из пальмовых листьев.

— Что ты там пишешь? — не могла я не полюбопытствовать.

Он провел рукой по густой гриве волос.

— Пишу историю твоей жизни, — ответил он раздраженно, — если бы ты только перестала мешать мне!.. И твоих пятерых мужей. И о великой и ужасной войне на Курукшетре, которая положит конец трем поколениям мужчин… Ты мешаешь мне, ступай теперь!

* * *

— Так быстро? — спросила Дхаи-ма. — Он немного тебе рассказал, ведь так?

— Что ты имеешь в виду?

— Да просто ты зашла в круг, затем вышла. Но я рада, — понизила она голос, толкая меня в поджидающую нас телегу. — Эти мудрецы, с их магией — никогда не знаешь, какой вред они могут причинить молодой наивной девушке.

Неужели внутри круга время измеряется иначе? Я забралась в телегу. Погруженная в мысли, я не замечала тряски. Я взглянула на полумрак баньяновых зарослей в последний раз. Зловещий свет играл с моим воображением: казалось, два силуэта сидят внутри круга. Одним из них был мудрец, а второй… почему казалось, что у него голова слона?! Телега, поскрипывая, быстро проехала мимо моего видения, и я не успела показать его няне.

— Что он сказал? — спросила Дхаи-ма, изнемогая от любопытства. — Надеюсь, ничего плохого? Ты выглядишь угрюмой. Я знала, что это жара утомит тебя! Напомни, чтобы я купила тебе немного кокосовой воды, когда мы будем проезжать через рынок.

Я тщательно взвешивала, что ей сказать.

— Он сказал, что у меня будет пять мужей, — сказала я наконец.

— Пять мужей! — шлепнула себя по лбу Дхаи-ма в отвращении. — Теперь я знаю — он мошенник! Да я за всю свою жизнь ни разу не слышала, чтобы у женщины было больше одного мужа! Ты же знаешь, как наши шастры называют женщин, у которых было больше одного мужчины, не так ли? Зато никто не видит ничего предосудительного в том, что мужчины спят с новой женой каждый день! Можешь ли ты представить, что твой отец, со свойственной ему праведностью, допустит такой позор?

Я надеялась, что она права. Если эта часть предсказания не сбудется, то, возможно, и остальные пророчества тоже.

Дхаи-ма тяжело вздохнула:

— Возможно, он ошибся насчет смерти Каллу тоже! Возможно, я умру первой от пыток, которые я терплю из-за этого человека! Какая трата времени! О, моя больная спина! Подожди, пока мы доберемся до дворца. Ух, уж я дам этой служанке в ухо — не забудет до конца своих дней!

* * *

Каждую ночь я думала о своем новом имени. Я настояла на том, чтобы все обращались ко мне именно так: принцесса Панчаали. Имя, сильное, словно земля, имя, дающее силы выдержать многое. Это было то, чего я так ждала. Неважно, что еще могло приключиться, я буду всегда благодарить мудреца за это имя. Я также думала о дворце, который мне обещали души. «Самый волшебный», — сказали они. Я удивлялась: и как только мне удастся получить такой дворец?

Я старалась не думать о других пророчествах, которые приводили меня в уныние, однако они стучались в самое сердце. Неожиданно я поняла ответы душ на мои неозвученные вопросы: за кого я выйду замуж? Буду ли я когда-нибудь хозяйкой моего собственного дома? Найду ли я любовь? Были ли эти вопросы моими потаенными желаниями? Какими глупыми они были! Ведь это те же вопросы, которые задают мои служанки! Могла ли я тогда считаться лучше других женщин? Мысль об этом была унизительна.

Ночами я думала о той загадочной книге, рассказывающей о моей жизни (ту самую, что показал мудрец). Как такая книга могла быть написана до того, как я пережила все несчастья, которые в ней описаны? Неужели это значило, что я не могла повлиять на то, что должно было произойти?

Конечно, это было не так. Иначе почему он побеспокоился о том, чтобы предупредить меня?

* * *

За долгие годы мне ни разу не довелось поговорить с мудрецом вновь, хотя я слышала о нем много раз. Я выучила его имя: Вьяса Краткий. Его так называли из-за множества увесистых книг, которые он написал. Вьяса-предсказатель родился на неведомом острове в семье аскета и рыбачки-принцессы. Позже я увижу его в день моей свадьбы в зале, подле отца. Он будет сидеть справа от Друпада — на одном из самых почетных мест. Вьяса будет смотреть на меня, спокойно моргая, словно никогда не видел меня раньше. Когда я совершу мою первую грубую ошибку, его лицо останется непоколебимым, так что я даже не пойму, каким непростительным будет мой поступок. А когда я это осознаю, будет слишком поздно.

Позже среди свадебных подарков я обнаружу деревянную коробочку. Когда я открою ее, то почувствую уже знакомый странный и горький запах порошка, лежащего внутри. Запах, который будет преследовать меня в Кхандаве, а затем в лесу Камьяк. Если бросить его в огонь, то он отпугнет насекомых — всех, как он говорил, — и кошмары тоже.

В такие ночи моя кровать из хины казалась мне чуть мягче. Но сколько раз я ни взывала к духам, чтобы задать им более зрелые и мудрые вопросы, они больше не приходили ко мне.

6

Инкарнации

Из-за возвращения Сикханди во дворце поднялась настоящая суматоха.

Мои служанки, собравшись по углам и коридорам, с жаром перешептывались. Но как только я приближалась к ним, они, словно воробьи, бросались врассыпную. Дхри оказался на совете у отца, поэтому у меня не было возможности расспросить его. И Дхаи-ма, когда она наконец появилась, потирая руки, была столь взволнованна, что едва ли можно было добиться от нее вразумительного ответа.

— Кто такая эта Сикханди? И почему все так боятся ее?

— Она… О! даже не знаю, как тебе сказать! Она — старшая дочь отца. Однажды она совершила что-то ужасное, и царь Друпада выгнал ее из дворца. Теперь она вернулась. Говорят, что последние двенадцать лет она жила где-то в лесу, являя аскетизм высшей степени: она ела лишь листья священного дерева, всю зиму оставалась по шею в ледяной воде — и прочие подобные вещи. Теперь она стала великим и опасным воином.

Я была заинтригована появлением сестры, чье существование так успешно скрывали все это время. «О чем они еще не говорят мне?» — буду позже я думать. Я никогда не встречала женщину, которая была опасным воином.

— Мне бы хотелось увидеть ее, — произнесла я.

— Что ж, думаю, это хорошая идея, — неясно пробормотала Дхаи-ма. — Сикханди тоже хочет тебя видеть. Сегодня. Только она действительно уже давно не женщина.

— Ты имеешь в виду, она больше не ведет себя как подобает женщине? — спросила я. У Дхаи-ма был собственный длинный свод правил о том, как подобает вести себя женщине. Годами она пыталась вдолбить мне эти правила. А я уже чувствовала симпатию к неизвестной Сикханди.

Но Дхаи-ма поспешно ушла, размахивая руками, чтобы проверить, соответствуют ли сегодняшние блюда достоинству великого и опасного воина. Она остановилась на секунду лишь для того, чтобы сообщить, что Дхри, который обычно ел со мной, не будет присутствовать на обеде, потому что Сикханди изъявила желание поговорить со мной наедине.

С каким-то волнением я ждала появления моей неожиданно нашедшейся сестры. Как она выглядела? Было ли ее тело сильным, мускулистым, а руки покрыты шрамами? Как она выжила в лесу? Должно быть, она была еще девочкой, когда покинула дворец. Что за ужасное преступление она совершила, что отец мог наказать ее в столь нежном возрасте? И почему она хотела поговорить со мной наедине? Наконец, возможно, я найду в ней то, чего я так страстно желала: друга, с которым можно будет пошептаться и посмеяться над разными глупостями, обменяться украшениями и секретами, даже предсказаниями духов, которые я хранила в своей душе, как в темной зазубренной скале.

* * *

Сикханди вошла легко и уверенно — словно грациозный леопард на своих мягких подушечках лап. Да, скорее вошел, а не вошла. Фраза Дхаи-ма о том, что Сикханди больше не была женщиной, оказалась сущей правдой! Я видела, что передо мной стоял мужчина, одетый лишь в белый хлопковый дхоти, повязанный на бедрах, с крепкой грудной мускулатурой и плоскими сосками, отполированными, словно медные монеты. В руках он держал лук, который прислонил к стене перед тем, как подойти ко мне. Его скулы были будто ножи. Миндалевидные глаза придавали ему вид чужеземца, что производило неприятное впечатление. На шее у него был венок из белых лотосов.

Не говоря ни слова, он протянул руки к моим щекам. Я засомневалась: он был незнакомцем, как-никак, но я все-таки разрешила ему прикоснуться к своему лицу. Пальцы его были тонкими, как у женщины, только покрытые мозолями, натертыми тетивой лука. Дрожь прошла по моему телу, когда его пальцы оказались на моей коже. Я заметила, что мы были одного роста. Каким-то образом это смирило меня с потерей сестры, которой, как предполагалось, он должен был стать.

Он улыбался, несмотря на грусть в миндалевидных глазах. Он встал на носочки, чтобы поцеловать мой лоб:

— Сестренка, — сказал он, — я благодарю тебя от всего сердца за то, что ты сделаешь для меня.

* * *

Сикханди был со мной и днем, и ночью. И вот однажды он поведал мне свою историю.

Он сказал:

— Слышала ли ты басню об осле, который укрылся львиной шкурой, и тогда все животные его боялись? Или о волке в овечьей шкуре, который смешался с другими овцами, будучи неузнанным? Иногда я чувствую и то, и другое. Обман или скрытая угроза…

Нет, я не прошу у богов перемен. Я давно потерял в них веру. Тогда я молил Якшу[7]. Он появился в небе с горящим мечом в руках. Он засмеялся, когда услышал, чего я хочу, и направил на меня меч. Боль была невыносима. И хотя мой облик был изменен, внутри я помнил, как женщины мыслят и чего они хотят.

Мне пришлось быть мужчиной, так как только мужчина способен совершить то, что я должен был сделать — убить самого могущественного из воинов.

Да, кого-то, даже более могущественного, чем Дрона.

Его имя — Бхишма ужасный. Он страж Хастинапура и двоюродный дед того самого принца Архуна, друга Дроны, который победил нашего отца. Запутанные, однако, сети у этого мира!

Этот венок? Ты заметила, что он не вянет?! Я ношу его уже двенадцать лет. Мне было шесть, когда я нашел его на воротах дворца. Отец тогда закричал: «Что ты сделала, ты, глупая девчонка?!» Но это не было детской фантазией, как он предполагал. И что бы он ни делал, ничто не могло заставить меня снять венок. В конце концов, он изгнал меня, чтобы несчастье, которым грозил мой поступок, не коснулось его дома.

О! Он и я — отец и ребенок, как-никак! Мы оба живем ради мести.

Когда я надел этот венок, жизнь до изгнания, которую я помню лишь урывками, обрушилась на меня, словно наводнение.

Прежде всего я вспомнил свою смерть на погребальном костре: как таяло мое тело, выгорали веки, трескался череп. И вместе с этим уходило мое нетерпеливое ожидание, потому что без смерти не было бы перерождения, а без перерождения я не смог бы убить Бхишму.

Сам божественный Шива пообещал мне, что в следующей жизни я убью того, кого еще ни один человек не побеждал.

Мое имя? В том теле я был Амбой, принцессой Касии, правда, отвергнутой.

Отсюда и начинается моя история. Мы все три сестры, принцессы Касии, должны были выйти замуж. Отец организовал церемонию сваямвара[8], пригласив королей со всей земли, чтобы мы могли выбрать мужей. Я уже знала, кого выберу — короля Салву, который сватался ко мне в течение года.

Венок, предназначенный для Салвы, был у меня в руках, когда Бхишма появился внезапно, словно чума. Он захватил нас троих в свою колесницу и отвез в Хастинапур, чтобы отдать нас в жены своему младшему брату.

Когда ко мне вернулся разум и рассудок, я сказала ему, что не могу выйти замуж за его брата, так как люблю Салву.

Брат ответил, что женщина, которая в мыслях обняла другого, не целомудренна, и он не хочет жениться на мне.

Бхишма сказал: «Очень хорошо, тогда я отошлю ее обратно к Салве».

Но когда я пришла к Салве, он сказал мне: «Бхишма коснулся твоих рук. Ты осквернена его прикосновением, теперь ты принадлежишь ему».

Я ответила, что если мужчина хватает меня за руку против моей воли, неужели я принадлежу ему? И добавила, что только мне решать, чьей я стану.

В дни, когда я была опьянена любовью, словно сандаловым ароматом, я думала о Салве. Мне казалось, что я умру без него. Теперь я знаю, что женщина крепче корней баньяна, который может расти даже без почвы или воды. Салва заставил вернуться меня к Бхишме, там я и жила.

Я сказала Бхишме: «Мое счастье превратилось из-за тебя в пыль. Женись на мне, чтобы спасти хоть мою честь».

Бхишма ответил: «Прости меня. В детстве я дал отцу слою никогда не жениться. Я не могу нарушить данного обещания».

— Что значит клятва в сравнении с разбитым женским сердцем? — воскликнула я.

Он не ответил. Когда я взглянула на его спокойное лицо, ненависть наполнила меня, наполнила черными мыслями мою голову. Я даже не представляла, что способна так ненавидеть.

Покинутая и пристыженная, я ходила от двора ко двору в поисках воина, который бы мог сразиться с Бхишмой. Но все боялись его. В отчаянии я ушла к Гималаям, являя аскетизм, чтобы боги пришли мне на помощь. Прошли годы. Моя юность пролетела. Боги не желали вмешиваться, так как Бхишма был сыном Ганги, богини святой реки. Наконец ребенок-бог Картикея сжалился надо мной, явившись ко мне с этим венком. Он сказал, что если найду того, кто сможет носить этот венок, тот и победит Бхишму.

Мои надежды вновь воскресли. Я приходила к царям с этим вечнозеленым венком, который никогда не увядает. Но какие они трусливые! Несмотря на слова бога, они все еще боялись. Даже царь Друпада, известный покровитель слабых, не решился принять венок. С отвращением я оставила венок на воротах его дворца и отправилась навстречу своей смерти.

Боги жестоки. Или, возможно, они знают больше, чем мы. Я была вновь рождена как дочь Друпада. В момент, когда я увидела никогда не вянущий венок, ко мне вернулось мое прошлое. И с ним мой гнев. Я надела венок, решив сама совершить то, на что не хватило смелости ни у одного мужчины.

Запомни, сестренка: если будешь ждать мужчину, который должен будет отомстить за твою честь, то прождешь вечность.

* * *

Позже я спросила Кришну, правда ли то, что Сикханди рассказал о своей прошлой жизни.

Кришна пожал плечами:

— Он верит, что это было так. Неужели это не правда? Сила, с которой человек верит, проникает и в других людей, даже в саму землю, и воздух, и воду.

О, как же сложно было получить прямой ответ от Кришны!

— Мог ли он действительно быть Амбой во время своей прошлой инкарнации? — настаивала я. — Или он проникся таким глубоким сочувствием к ней, что решил отомстить за нее?

— У нас всех были прошлые жизни, — сказал Кришна, (хотя это было не то, о чем я его спрашивала). — Высшие существа помнят о них, в то время как низшие забывают.

— И ты, конечно же, помнишь свои прошлые жизни.

— Я помню! Однажды я был рыбой. Я спас человечество от великого голода. Однажды я стал кабаном. Я клыками поднял землю из приходящей воды. Однажды, когда я был огромной черепахой…

— Подожди, — перебила я. — Это ведь инкарнации Вишну! Я читала о них в Пуранах.

Он поднял плечи и раскинул руки.

— Тебя не обманешь, Кришнаана!

Я посмотрела на него с недоверием. Я никогда не могла понять, когда он шутит.

Потом он сказал:

— Я помню и твою прошлую жизнь.

Я пыталась казаться равнодушной, но не смогла сдержаться и вскрикнула:

— Расскажи!

— Ты и тогда была столь же нетерпелива. В раздумье ты призывала к Шиве. Он пришел и остановился перед тобой, безмолвный и холодный, будто луна. Ты просила, чтобы он исполнил твое желание. Он улыбнулся. Ты просила снова и снова. Пять раз ты повторила свое желание, прежде чем Шива сказал «да». Поэтому в этой жизни, того, что ты пожелала, у тебя будет в пять раз больше.

Пять. Это слово кольнуло мое сердце. И предсказания мудреца, которые я благополучно оставила где-то на задворках своей памяти, жалили меня, словно яд.

— А что было за желание? — спросила я.

— Разве ты еще не достаточно наслушалась предсказаний?! — сказал Кришна. Глаза его, словно черные пчелы, лукаво сияли.

* * *

Царь Друпада пригласил Сикханди остаться с ним, но Сикханди вежливо отказался. (Друпада пытался таким образом найти утешение, но безуспешно.) Однако когда Сикханди сказал, что предпочел бы остаться со мной и братом, я почувствовала тревогу, которую испытывал отец. Вероятно, он беспокоился, что Сикханди окажет плохое влияние на нас, но я была счастлива. Что-то в нем притягивало меня. Была ли это его простота в общении со мной? Его необычная жизнь? Он принимал свое предназначение так просто, что это заставляло меня меньше волноваться о нашей с Дхри участи. Благодаря Сикханди я поняла, что в нас заключены такие возможности, о которых мы даже и не подозреваем.

Его недолгий визит мы коротали за едой, рассказывали истории, играли в кости (Дхри научил меня этому совсем не женскому развлечению). Мы много смеялись, часто над незначительными вещами. Я сочиняла стихи и загадки, чтобы развлечь братьев, и наблюдала, как они упражнялись во владении мечом. Дхри легко обезоружил Сикханди, затем спросил с интересом:

— А как же ты собираешься победить Бхишму?

— Я не должен одерживать над ним победу, — ответил Сикханди. — Я должен лишь убить его.

Я пыталась уговорить Сикханди остаться подольше. Я пообещала, что напишу стихотворение в его честь, что дам ему выиграть в кости, что Дхаи-ма приготовит его любимое рыбное карри. Дхри предложил научить его новейшим приемам борьбы.

Сикханди покачал головой, его глаза были полны печали:

— Спасибо за такой прием! — сказал он. — Всю мою жизнь люди желали, чтобы я поскорее уходил.

Дхри подарил ему свою любимую лошадь и лучший кинжал, а я дала ему в дорогу сладкие ладду и платок из шерсти яка, чтобы было в чем согреться во время предстоящей зимы. В складках платка я спрятала золотые монеты. Представляю его лицо, когда он обнаружит их в один из холодных и голодных дней во враждебном городе.

Но он от всего отказался.

— Чтобы начать мое покаяние, — объяснял он, — я должен путешествовать налегке, питаясь лишь тем, что дает земля.

— Покаяние?! — вскричала я. — Для чего? Это другие должны покаяться за всё то зло, которое они причинили тебе.

— Убить самого великого воина — ужасный грех, — ответил Сикханди. — Неважно, какова причина. Это ослабляет основы общества. Хуже, когда убивают, прибегая к обману, и это то, что я должен совершить, потому что в действительности у меня нет задатков, которые бы помогли мне сделать это иначе. Но я сразу же искуплю свой грех, так как вероятнее всего тоже умру.

В тени дворцовых ворот Дхри сказал:

— Брат, ты и мужчина, и женщина. Ты должен знать секреты, которых не знают другие. Поделись с нами своей мудростью.

— Да, да я познал многое, пройдя этот путь, хотя теперь, когда я не мужчина и не женщина, эти знания не могут принести мне пользу, — сказал Сикханди, горько улыбнувшись. — Впрочем, есть одна истина, которая может пригодиться вам: сила мужчины — это сила быка, в то время как женская сила — это сила извивающейся змеи в поисках добычи. Вы должны уметь использовать эти качества, чтобы быть непобедимыми. До тех пор пока вы не сделаете этого, вы не получите то, что хотите.

Его слова привели меня в замешательство. Разве сила не была чем-то простым и цельным? Просто в том мире, который я знала, мужчины обладали большей властью (и я надеялась изменить такое положение вещей). Мне нужно было подумать над словами Сикханди.

Но прежде я должна была спросить у него кое-что. Взяв его за руки, я почувствовала, какими грубыми стали его ладони. Я попыталась намазать их кремом, но Сикханди остановил меня:

— Зачем мне это? Мне предстоит перерождение.

— Когда мы впервые встретились, за что ты поблагодарил меня? — спросила я.

— За то, что ты поможешь свершиться моей судьбе.

— Как?

— Из-за тебя начнется Великая война, во время которой я встречу Бхишму и убью его.

Лицо Сикханди потемнело.

— Хотя мне стоило просить у тебя прощения за то унижение, которое тебе предстоит пережить перед войной, и все то горе, которое обрушится на тебя после нее. Но ты вынесешь все испытания, сестра, потому что твоя судьба связана с моей.

7

Рыба

Я сидела под сливовым деревом в саду, безуспешно пытаясь сосредоточиться на томе Ньяи Шастры. Эта увесистая, трудная книга, которую я позаимствовала у брата, представляла собой свод законов страны. (Вскоре после визита Сикханди отец запретил мне брать уроки у его учителя, объявив, что я должна сосредоточиться на занятиях из сферы девичьих интересов.) Рядом со мной распускались дурманящие лепестки лета, все вокруг отвлекало: насекомые стрекотали, ароматные плоды черной сливы неспешно падали в густую траву. От брачных криков птиц необъяснимо щемило в груди. (По-видимому, это как раз лежало в «сфере девичьих интересов»?) Мои спутницы, дочери придворных, теснились под зонтом, чтобы уберечь кожу от палящего зноя. (Отец навязал мне общество этих девиц после визита Сикханди в надежде, что они окажут благотворное влияние, но те лишь раздражали меня.) Они шепотом обменивались сплетнями, жевали листы бетеля, чтобы подкрасить губы, обменивались рецептами любовных напитков, недовольно надували губки, хихикали безо всякой причины и издавали чересчур женственные вскрики, когда неосторожная пчела подлетала слишком близко. Время от времени они бросали на меня взгляды, в которых явственно читалось: «Только бы поскорее вернуться во дворец! Как безжалостно солнце, и даже зонтик не спасает, и как губительно оно для кожи! Теперь нам придется часами вымачивать кожу в йогурте и мазаться пастой из куркумы!»

Я упорно игнорировала их взгляды и продолжала читать. Запутанные законы, касающиеся ведения хозяйства, вплоть до обращения со слугами и женами, навевали на меня тоску и дремоту, но я была полна решимости изучить то, что должен знать царь. Иначе чем я буду отличаться от этих пустоголовых девиц или жен моего отца, которые занимались лишь тем, что пытались заслужить его благосклонность? За что еще я могла бы уважать себя? Поэтому я игнорировала все соблазны лета и продолжала продираться сквозь дебри трактата.

Однако мне не суждено было дойти до конца Ньяи Шастры, поскольку, переворачивая очередную страницу, я увидела запыхавшуюся, раскрасневшуюся Дхаи-ма, которая семенила в моем направлении так быстро, насколько ей позволяла грузная фигура. Отогнав моих компаньонок, она шепотом сообщила мне новость из дворца (правда, прошептала она так громко и восторженно, что все остальные всё услышали). Итак, отец, которого, по всей видимости, встреча с Сикханди привела в сильнейшее смятение, решил через месяц выдать меня замуж.

* * *

С того момента, как я услышала пророчество, я то и дело размышляла о замужестве, то с восторгом, то со смирением, то с ужасом. Я смутно ощущала, что оно откроет для меня огромные возможности, но не знала, какого рода. Мне всегда представлялось, что муж для меня будет избран старейшинами, как в случае остальных дочерей моего отца, но от Дхаи-ма я узнала, что для меня будет организована сваямвара — церемония, в ходе которой девушка сама выбирает жениха из присутствующих и, по традиции, дарит ему гирлянду из цветов. Отец объявил, что в Панчаал будут приглашены правители из каждого королевства в Бхарате, достойные моей руки.

Когда я оправилась от первого потрясения, меня охватило радостное возбуждение. Я поспешила на поиски Дхри.

— Не могу поверить, что сама выберу мужа! — воскликнула я. — Почему же ты раньше об этом молчал?

— Не спеши так радоваться, — хмуро ответил он. — Сваямвара никогда не приводит ни к чему хорошему — раньше или позже.

На мгновение меня охватило дурное предчувствие, но я не позволила словам Дхри испортить себе радужное настроение. Он всегда был чересчур предусмотрительным и осторожным. Иногда я шутила, что боги, должно быть, что-то перепутали, создавая нас: это ему следовало родиться девочкой, а мне — мальчиком.

— Если бы только это решение не было принято отцом так поспешно… — произнес он.

— Ты просто завидуешь — у тебя-то не было возможности выбрать супругу, — отшутилась я. Но, разумеется, это было неправдой, так как Дхри испытывал нежные чувства к принцессе соседнего королевства, хотя и был помолвлен с ней по настоянию отца. Брата неизменно удивляло то, с каким мрачным видом я разглядывала ее портрет, который он прятал за кипой манускриптов.

Все же мне не давал покоя один вопрос: «С какой стати отец, который буквально упивается своей властью, решил предоставить мне такую головокружительную свободу?»

— Неужели этому действительно суждено случиться? — пытала я Дхри. — Или отец передумает в последний момент?

— Церемония точно состоится. Уже разосланы сотни гонцов к самым влиятельным правителям, для них уже готовят роскошные комнаты.

В этот момент раздался смех незаметно вошедшего в комнату Кришны, заставив меня вздрогнуть от неожиданности:

— О да, это случится, Кришнаана, но, боюсь, все произойдет не совсем так, как ты себе представляешь. Правда многогранна, как алмаз. Расскажи ей, Дхриштадиумна, расскажи ей об испытании.

* * *

План, разработанный отцом и его советниками во имя процветания королевства и во славу дома Друпадов, заключался в следующем: свадьбе будет предшествовать состязание. И тому правителю, который победит, я надену на шею гирлянду из цветов.

— К чему надо было называть это сваямварой? — возмущалась я. — Зачем выставлять меня на посмешище перед всеми этими людьми? Ведь все равно моя судьба полностью в руках отца.

Дхри выглядел подавленным, но твердо возразил мне:

— Нет, все в руках судьбы, ведь задание, которое отец приготовил для претендентов на твою руку, вовсе не из легких. Они должны будут пронзить металлическую мишень в форме рыбы, которая будет вращаться на потолке свадебного зала.

То, что он поддерживал отца, лишь раззадорило мой гнев:

— А что в этом трудного? Разве стрельба по движущейся мишени — это не первое, чему обучают воинов? Можно подумать, враги сидят на поле брани в ожидании твоей разящей стрелы?

— Это еще не все, — продолжал он спокойным голосом. — Они будут видеть не саму цель, а лишь ее отражение в движущейся воде. У них будет пять попыток поразить мишень стрелой, пущенной через крошечное отверстие в щите. Также им запрещено пользоваться своим оружием.

— В их распоряжении будет только киндхара — самый тяжелый лук из ныне существующих, — с готовностью пояснил Кришна. — Твой отец долго просил у богов благословения на это условие состязания. В наши дни на свете живет лишь несколько воителей, способных поднять этот исполинский лук, и еще меньше тех, кто может натянуть его тетиву.

Я уставилась на них обоих.

— Чудесно! Значит, задание невыполнимо! Отец что, сошел с ума?

— Оно не невыполнимо, — парировал Кришна. — Я знаю человека, которому оно по силам. Арджуна, третий принц Пандавы, мой близкий друг.

— Арджуна? — изумилась я. — Ты никогда не говорил нам, что он твой близкий друг!

— Я многого вам не рассказывал, — сказал Кришна без намека на раскаяние.

Глаза Дхри заблестели.

— Он и в самом деле величайший лучник наших дней?

— Думаю, да, — подтвердил Кришна. — К тому же Арджуна красив и пользуется успехом у женщин. Я уверен, что нашей Кришнаане он придется по душе!

Чтобы лишить их удовольствия видеть сжигающее меня любопытство, я спросила с невозмутимым видом:

— С какой стати нашему отцу взбрело бы в голову выдать меня за человека, который унизил его?

— Арджуна ничем не оскорбил его. Он действовал, выполняя приказы Дроны. Воин питает величайшее уважение к человеку, который победил его в бою.

Ох уж эти мужчины! По каким странным правилам они живут. Мне хотелось расспросить Дхри, почему же тогда отец так сильно ненавидит Дрону, если тот завоевал победу в честном бою. Но я позволила себе отвлечься на мысли более приятного характера. Каково это быть возлюбленной величайшего воина наших дней, каково быть женщиной, чья улыбка заставила бы его сердце биться быстрее, чье неодобрение ранило бы его почти смертельно, чьими советами он бы руководствовался при принятии самых ответственных решений? Может, так мне суждено повлиять на ход истории?

Кришна смущенно улыбнулся, как будто мог прочесть мои мысли, и сказал:

— Если только план сработает, какой великой победой это будет для Панчаала!

Я почувствовала неладное:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Неужели ты не понимаешь? — принялся объяснять Кришна. — После того, как Арджуна возьмет тебя в жены, он прекратит сражаться против твоего отца на стороне Дроны.

Мне стало горько, словно мой рот наполнился золой. Как глупо с моей стороны было мечтать о любви, ведь я все лишь наживка, червяк, болтающийся на кончике удочки.

— То есть отец придумал это задание, чтобы заманить Арджуну во дворец? — уточнила я. — Пригласить его означало бы для отца уронить достоинство в глазах остальных. Однако он уверен, что такой доблестный воин, как Арджуна, не сможет противостоять соблазну пострелять из киндхары. Не судьба детей, а власть — это единственное, что заботит моего отца.

Я давно знала об этом. Однако меня поразило, насколько больно оказалось сказать эти слова вслух.

— Панчаали, — начал утешать меня Дхри, — это не так!

— Почему ты всегда отказываешься признать очевидное? — воскликнула я с горечью. — Для короля Друпада мы не более чем пешки, которыми он готов пожертвовать, когда ему это выгодно. Я, по крайней мере, не задержусь здесь надолго, а ты… даже твоя смерть не остановит отца, если представится возможность отомстить такой ценой.

Едва я произнесла эти слова, как пожалела об этом. И не только потому, что Дхри смотрел на меня так, будто я дала ему пощечину. Дхаи-ма говорила, что можно накликать смерть, если говорить о ней. Не накликала ли я неудачу на голову брата из-за того, что не попридержала язык? И я тут же произнесла про себя молитву, чтобы с братом ничего не случилось.

Кришна дотронулся до моего плеча:

— Твой отец не такой бессердечный, как кажется. Просто он убежден, что ты найдешь свое счастье, став женой величайшего героя Бхараты, а призвание Дхри — защищать честь семьи.

Едва Кришна произнес это, мне почудился запах крови и пожарищ. Будущее Дхри грозило быть настолько хуже того, что может случиться со мной, что я устыдилась своего мелочного беспокойства. Я задалась вопросом о том, сломает или ожесточит его такая судьба и какое из двух зол меньшее. Я уже не знала, о том ли я молилась.

— Кстати, насчет скромной роли пешек, — сказал Кришна. — Разве все мы не пешки в руках Времени, величайшего из всех игроков?

* * *

Всю ночь я размышляла над словами Кришны и задавалась вопросом, зачем он развеял все мои романтические иллюзии еще до встречи с женихом. Чему он хочет научить меня? Тому, что под внешне благими намерениями всегда кроются корыстные мотивы? Тому, что я не имею права отдаваться во власть эмоций, поскольку являюсь значимой фигурой на политической арене Бхарата? Или тому, что мне следует заковать свое сердце в броню из осторожности и предусмотрительности?

Все это были, без сомнения, мудрые предостережения. Но я была женщиной, и имела свой взгляд на происходящее. Я подойду к этой проблеме с другой стороны: независимо от того, что задумал отец. Что бы ни задумал мой отец, я способна заставить сердце Арджуны трепетать, способна повлиять на ход его мыслей. Время, безусловно, — искуснейший игрок, однако пока длятся мгновения, отмеренные человеку в земном мире, который мудрецы именуют «призрачным», я сделаю ответный ход.

8

Колдунья

Однажды утром приехала колдунья.

Но почему же я так ее называю? Она ничем не отличалась от обычных женщин, торгующих на рынке. Она была одета в голубое сари, повязанное на крестьянский манер между ног. От нее исходил запах соленой рыбы. На подбородке у нее была татуировка в виде звезды.

— Кто ты? — спросила Дхаи-ма. — Как ты прошла мимо стражи незамеченной?

Мускулистыми руками она грубо отодвинула Дхаи-ма со своего пути. Дхаи-ма уставилась на нее, разинув рот. Я ожидала, что она закричит караульным или начнет ругать женщину со свойственной ей яростью, но ничего подобного она не сделала.

— Меня послали, — сказала она, обращаясь ко мне, — заполнить некоторые из имеющихся пробелов в твоем крайне бесполезном образовании.

Я не была против. (Втайне я была согласна с ее мнением о моем образовании.) Мне было интересно узнать, что же она предложит.

— Кто послал тебя? — спросила я.

Я была почти уверена, что ее послал Вьяса, который также происходил из семьи рыбака.

Она усмехнулась. У нее были очень белые и острые зубы, которые выделялись на темном лице.

— Твой первый урок, принцесса: чтобы избежать вопросов, на которые ты не хочешь давать ответа, просто игнорируй их.

К концу недели она научила меня, как правильно ухаживать за волосами, как мыть их, питать, расчесывать и убирать их тысячами разных способов. Она заставляла меня тренироваться на ней и резко упрекала меня, когда я ненароком цепляла прядь или слишком туго заплетала косу. У нее были курчавые непослушные волосы, с которыми трудно было совладать, поэтому я получала множество замечаний, но принимала их с необычайной покорностью.

Дхаи-ма неодобрительно раздувала щеки, но как я заметила, лишь в отсутствие колдуньи: «Смешно! Где это видано, чтобы принцессы заплетали кому-либо волосы или даже свои собственные?!»

Но я чувствовала, что у колдуньи были на это свои причины, и я усердно старалась, пока она не сообщала, что удовлетворена.

* * *

Колдунья также научила меня многим другим «нецарским вещам». Она заставляла меня спать по ночам на полу без каких-либо подушек. Она заставляла носить самое жесткое хлопковое сари, раздражающее мою кожу, до тех пор, пока я не привыкла к нему. Она заставляла меня есть то, что ели низшие из моих слуг, она научила выживать, питаясь только одними фруктами и водой.

— Эта женщина станет для тебя смертью! — жалобно причитала Дхаи-ма. — У тебя остались одни кожа да кости!

Но это не было правдой. Колдунья научила меня йоге и правильному дыханию. Эти упражнения наполняли меня энергией настолько, что мне не нужно было никакого другого источника. Дыхательная гимнастика сделала мой ум острым, я начала видеть грани, которые я раньше не видела. Я заметила, что ее уроки были противоречивы. Она обучала меня секретам красоты и обольщения. Но в то же время она научила меня казаться такой невзрачной, что мало кто захотел бы взглянуть на меня еще раз. Она рассказала, как готовить пищу из самых лучших и самых скудных продуктов; делать снадобья как для лечения, так и для вызывания болезни. Она научила меня не бояться высказывать свое мнение, но также и хранить молчание; когда можно лгать, а когда нужно говорить правду. Благодаря колдунье я могла узнавать скрытые страхи человека по дрожащему голосу. Она научила меня укрывать себя от печали других, чтобы я могла выжить. Я поняла, что она готовила меня к разным событиям, которые произойдут со мной. Я пыталась угадать, какую форму они могут принять, но тщетно.

И хотя я знала, что все, чему она меня обучала, очень важно, в своем тщеславии я училась лишь тому, что услаждало мое эго.

* * *

В конце обучения колдунья преподала мне уроки по искусству соблазнения — первому, чем должна владеть жена. Она показала, как посылать легкий взгляд уголком глаз. Как слегка прикусывать нижнюю припухшую губку. Как ходить, покачивая бедрами, чего совершенно достаточно, чтобы намекнуть на скрытые желания.

Она сказала: «В постели ты должна быть разной каждый день, восприимчивой к настроениям твоего повелителя. Иногда нужно быть настоящей львицей, иногда дрожащей голубкой, а иногда ланью».

Она дала мне травы — одни для возбуждения, другие для выносливости, третьи для дней, когда мне захочется побыть в уединении.

— А как же любовь? — спросила я.

— Стебель голубого лотоса, превращенный в мед, заставит мужчину быть от тебя без ума, — ответила она.

— Это не то, о чем я спрашивала…

Она сказала мне название травы, чтобы увеличивать мое собственное желание.

— Нет, научи меня, как любить мужа и как сделать так, чтобы он меня любил.

Она громко засмеялась: «Я не могу научить тебя этому. Любовь настигает человека, словно вспышка молнии, но и исчезает так же. Если повезет, она попадает в тебя, а если нет, то ты проведешь всю свою жизнь, томясь по мужчине, с которым не сможешь быть вместе. Принцесса, я советую тебе забыть о любви. Удовольствие проще, а долг важнее. Учись удовлетворяться ими».

Возможно, я должна была бы поверить ей и изменить мои ожидания. Но я не стала этого делать. В глубине моего упрямого сердца я была убеждена, что заслуживаю большего.

* * *

На прощание колдунья одарила меня историей о Кунти и пергаментом, на котором была изображена карта королевств Бхарата.

Колдунья рассказала, что в юности Кунти получила благословение вспыльчивого мудреца Дурвасы, которого ей как-то удалось умилостивить. Она могла, когда захочет, взывать к богу с просьбами, и она попросила сына. Это был довольно странный дар, не столько из-за трудностей, связанных с ним, сколько потому, что Кунти не могла иметь детей от своего мужа Панду. Так ее первенец, Юдхиштхира, был сыном бога Справедливости, второй, Бхима, от бога Ветров, а Арджуна был сыном Индры, царя-бога. Однажды вторая жена короля Панду стала умолять Кунти научить ее этому дару, и Кунти согласилась. Так от богов-близнецов, известных своим умением исцелять, родились два брата, Накула и Сахадева.

— Веришь ли ты, что человек может родиться от бога? — спросила я.

Она взглянула на меня.

— Верю в это так же сильно, как и в то, что человек может родиться из огня! Но ни мое, ни твое мнение не учитывается. Не для этого я рассказываю тебе эти истории.

Колдунья была хорошей рассказчицей. Она столь живо описала одинокое существование Кунти, что я могла представить даже самые мелкие подробности. Будучи удочеренной дядей, бездетным королем Кунтибхоем, она не имела ни братьев, которые бы лелеяли ее, ни сестер, которым можно было бы довериться, ни матери, к которой можно бы было прийти за утешением.

Ее замужество за Панду, обусловленное политической выгодой, нельзя было назвать счастливым. Практически сразу же он взял в качестве второй жены красавицу Мадри, даруя ей всю свою любовь. Вскоре после этого Панду был проклят одним из брахманов. Он передал правление королевства в руки своего слепого брата Дхритараштры и ушел в лес, чтобы искупить вину.

Преданные ему жены, Кунти и Мадри, оставили все и последовали за ним. Но, возможно, им не следовало этого делать, так как, согласно проклятию, Панду должен был умереть, когда возжелает женщину и обнимет ее. Прошли годы. У них появились дети. Но однажды Панду, больше не в силах унимать желание, обнял Мадри. Он умер. Страдая от мучившего ее чувства вины, Мадри не хотела жить. А Кунти, несмотря на обрушившееся на нее горе, собрала всю свою волю и вернулась во дворец в Хастинапуре вместе с пятью принцами. Для нее никогда не было разницы между ее собственными детьми и детьми ее соперницы. Многие годы она, одинокая, всеми порицаемая вдова, боролась за существование и безопасность своих детей при дворе Дхритараштры. Так было до тех пор, пока они не выросли.

Я хотела сказать колдунье, как я была тронута страданиями и храбростью Кунти, но она опередила меня, сказав:

— Не позволяй волнам собственных же эмоций утопить себя.

Она пристально посмотрела на меня глазами, холодными, словно агаты.

— Поняла?! Поняла, что погубило такую женщину, как Кунти?! А что позволило ей выжить, когда она была окружена врагами? Поняла, что делает царицу царицей? Тогда остерегайся этого!

Я не придавала особого значения словам колдуньи. Со свойственной юности высокомерием я полагала, что мотивы, которые руководили Кунти, были слишком просты, чтобы им уделять внимание.

Только когда мы встретились с Кунти много позже, я поняла, как она отличалась от того образа, которой я создала. И насколько опасной она была.

* * *

Карта представляла собою толстый измятый лист цвета человеческой кожи. До этого я никогда еще не видела, на что похожа страна, в которой я жила (хотя учитель рассказывал мне об этом). Она имела форму перевернутого треугольника, сужающегося книзу, словно вклинивалась в океан. Наше государство состояло из стольких королевств, что мне казалось, что я никогда не выучу все их названия. Учить реки и горы было легче: произнося вслух названия, я показывала их на карте. Когда я коснулась пальцем вершин Гималаев, что-то кольнуло мне руку, и я поняла, что эти снежные цепи станут значимыми в моей жизни. Я с удивлением рассматривала королевство Панчаал и пятнышко, называемое Кампильей. Это было так диковинно — впервые открыть свое местонахождение в мире.

— Эту карту нарисовали незадолго до того, как я пришла к тебе, — сообщила колдунья. — Но она уже не годится.

Она провела рукой по пергаменту. Казалось, границы королевств начали передвигаться: одни увеличивались, другие уменьшались. Некоторые исчезали друг за другом, пока остальные меняли свои названия.

— Цари всегда сражаются, — сказала она. — Все, что они хотят — это больше земель, больше власти. Они облагают людей налогами, оставляя их умирать от голода. И заставляют их сражаться в своих армиях.

— Но есть ведь и хорошие цари, которые заботятся о подданных, — оспаривала я. Я думала о Кришне, хотя не имела ни малейшего представления о том, как он управляет своими землями.

— Таких очень мало, — сказала она, — и они уже устали от войны. В нынешнем третьем поколении человечества хорошие люди по большей части слабые. Вот почему земля нуждается в Великой войне.

Снова «Великая война»… Эти слова, словно когти, царапали мне легкие. Я неуверенно сказала:

— Мне говорили, что я стану причиной этой войны.

Она взглянула на меня. Мне показалось, в ее глазах было сожаление. Но она лишь произнесла:

— Существует множество причин для начала этой войны.

Я настаивала:

— Мне сказали, что миллионы женщин из-за меня станут вдовами. Мысль о том, что я стану причиной страданий невинных, сдавливает мое сердце.

— Так было всегда. Когда невинные не страдали? В любом случае ты ошибаешься, полагая, что женщины такие невинные.

Она взмахнула рукой над пергаментом, и карта задрожала. Мне казалось, я видела сотни простых и величественных домов. Я слышала голоса и мысли женщин, горькие и бранные. Одни насылали смерть и болезнь на своих соперниц, другие хотели власти над домочадцами. Некоторые осыпали детей руганью, оставляющей шрамы на их сердцах. Другие били служанок, выставляя их вон без гроша. Другие нашептывали на ухо спящим мужьям слова, полные ненависти, так что когда мужья просыпались утром, они выплескивали злобу, которая копилась в их женах.

— Как видишь, — сказала колдунья, — женщины привносят свой вклад в мировые проблемы всяческими коварными способами. А ты, обладая большей силой, чем все остальные, можешь принести много разрушений, если не будешь осторожна. Я научила тебя разным противоположным вещам — если бы ты только смогла запомнить их и не забыть под натиском страсти!

— Я смогу! — сказала я с уверенностью, которую невозможно было измерить. Я знала, что была умна, даже слишком, как часто сетовала Дхаи-ма. Я знала многое, чтобы контролировать страсть. Я видела себя великой королевой, которая дарит мудрость и любовь. Панчаали, Несущая Мир — так меня будут называть люди.

Колдунья засмеялась. Именно такой я запомнила ее: согнувшаяся от смеха и хлопающая себя по бедрам.

9

Портрет

Я вошла в зал в тот момент, когда художник уже выставил свои полотна, каждое из которых было покрыто шелковой вуалью. Дхри сидел, нахмурившись, и, кивнув мне, даже не улыбнулся. Он так и не притронулся к манговому соку, который Дхаи-ма принесла ему. Осязаемая, как горячий воздух, его тревога, передалась и мне. Я решила дождаться момента, когда мы останемся одни, чтобы выяснить причину проблемы.

Художник уже бывал в Кампилии раньше. И когда пришло время других дочерей Друпада выходить замуж, он приехал вновь, чтобы написать их портреты, которые затем должны были быть отосланы царям, с которыми мой отец хотел наладить отношения. Сегодня художник привез портреты влиятельных царей, чтобы при встрече со своими поклонниками я знала, кто есть кто.

Я надеялась найти Кришну. Я зависела от него, так как хотела разузнать секреты, которые должна была знать потенциальная жена, информацию, которую художники старались избегать из-за незнания или страха. У кого из царей было скрытое заболевание, кого преследовало семейное проклятие, кто был скрягой, кто бежал с поля боя во время битвы, а кто был слишком упрям, чтобы сделать это? Знание Кришны о таких вещах озадачивало. Возможно, подумала я с неким раздражением, сейчас он был в своем дворце на берегу моря и наслаждался компанией своих жен.

Художник раскрыл первый портрет:

— Это благородный Салья — правитель южного королевства Мадрадеш, — сказал он нараспев, — и дядя пандаванской принцессы.

Я стала рассматривать портрет царя. Его искусно сделанная корона не могла скрыть седину волос. У Сальи было добродушное лицо, но грузная фигура выдавала его любовь к легкой жизни. Под глазами у мужчины были мешки.

— Он старый, — прошептала я Дхри с неприязнью. — Возможно, у него даже есть дочери моего возраста. Почему он хочет приехать на сваямвару?

Мой хмурый брат пожал плечами.

— Это вызов, как ты сама сказала, а мужчины не могут не принять вызов. Он не представляет никакой опасности для нас. Он не победит.

Хотя Дхри и сказал «нас», меня это не слишком успокоило. Если Салья одержит победу в состязании, думала я с ужасом, мне придется идти с ним, молча и покорно, как будто я кошелек с золотом, который победитель уносит с собой в конце боя.

Художник раскрыл другие портреты.

Он показал мне Ярасандху — царя Магадхи с горящими, словно угли, глазами. (Я слышала, как наставник Дхри говорил, что он держит всех побежденных королей закованными в лабиринте под своим замком.) Потом Шишупала — его друга, с кривым подбородком и насмешливым ртом. Он правил Чеди и давно был в ссоре с Кришной. Я увидела Джаядратху — мрачно ухмыляющегося владыку Синхуса с чувственным ртом.

Я смотрела портрет за портретом, пока лица царей не стали сливаться в одно. Многие из них были приличными людьми. Но я ненавидела их всех за желание обладать мною и не хотела достаться никому из них.

Этот длинный полдень прошел в скуке и ужасе ожидания. Я хотела увидеть только одно лицо. Мне было интересно, могла ли я отчетливо представить его. Возможно, нет. Неужели для воображения характерно все время преувеличивать или умалять правду?

Когда художник раскрыл последний портрет, я вскочила от удивления, так как это был точно портрет Арджуны.

Но тут он сказал:

— Это могущественный Дурьодхана, наследник престола Хастинапура, с наследниками двора.

Это был принц Кауравов, двоюродный брат Арджуны, пользующийся дурной славой. Учитель прошептал Дхри, что Дурьодхана ненавидит братьев Пандавов.

Дурьодхана был красив, крепок, но его неестественная улыбка совсем не тронула меня. Весь в драгоценных камнях, он сидел на троне, украшенном золотыми лотосами. Слева от него сидел юноша — его слабая, как будто чем-то обиженная, но точная копия.

— Это его младший брат Духшасана, — пояснил художник.

По необъяснимой для меня причине портрет братьев вызвал у меня чувство неловкости.

— Уберите портрет, — приказала я.

Но как только мои глаза остановились на фигуре справа от Дурьодханы, я сказала:

— Нет, подождите!

Мужчина, изображенный рядом с Дурьодханой, выглядел старше принца. Он сидел прямо, со строгим и настороженным выражением лица, словно знал об опасностях этого мира. Несмотря на то что мужчина был нарисован в окружении придворных, он казался таким одиноким. Его единственными украшениями были золотые сережки и доспехи, украшенные узорами, каких я никогда не видела. Я не могла отвести взгляда от его глаз, излучавших какую-то давнюю печаль. Мое нетерпение испарилось в одну секунду, и я забыла об Арджуне. Все, о чем я теперь мечтала — увидеть глаза этого мужчины, когда он улыбается. И мне хотелось, чтобы я стала причиной его улыбки.

— А, это Карна, — сказал художник почтительно, — правитель Анги и лучший друг Дурьодханы. Говорят, он один из лучших…

— Хватит!

Одно-единственное слово, которое заставило нас вздрогнуть. На пороге стоял Кришна. Я никогда не видела его таким разъяренным.

— Зачем вы показываете принцессе портреты этих мужчин? Он не принц.

Обеспокоенный художник закрыл портрет дрожащими руками, прося прощения у Кришны.

Я была смущена. Почему Кришна так разозлился? Что такого было в человеке, из-за которого Кришна повел себя так, как никогда раньше?

— Зачем ты сказал это художнику? Разве он не правитель царства Анга?

— Это царство ему подарил Дурьодхана, — сказал Кришна с твердостью. — Это оскорбление для братьев Пандавов, так как он лишь сын возничего колесницы.

Впервые ответ Кришны меня не убедил. Человек, который с таким достоинством сидел в окружении принцев, и привел в замешательство Кришну, не может быть просто сыном возничего колесницы. Я повернулась к Дхри, чтобы найти ответ на свой вопрос, но он опустил глаза. Ага, значит, есть какая-то тайна, о которой Кришна не рассказывал мне! Я обязательно расспрошу брата об этом позже.

Кришна поспешно спросил:

— Нет ли у вас других портретов?

— У меня есть портрет вашего величества, — ответил художник, запинаясь, — и портрет вашего прославленного брата, Баларама. Тысяча извинений! Я сейчас же их принесу!

Мое лицо пылало. Неужели Кришна намеревался бороться за мою руку? Я никогда не думала, что такое возможно. Все эти годы он был для меня как воздух, которым я дышала — неотъемлемый и незаметный. Но сегодня я чувствовала, что это был другой, новый Кришна, с глазами, полными злости, и голосом, твердым, как стрела. Я не сомневалась, что он пройдет испытание сваямвара, если захочет.

Что будет, если он станет моим мужем? Тревога росла в моей душе. Я любила его, но совсем иначе, не так, как должно любить мужа.

Кришна улыбнулся, на лице появилась давно знакомая, насмешливая улыбка:

— Не волнуйся, Кришнаана, я не собираюсь сражаться против моего друга Арджуны. Также не будет этого делать и Баларама. Мы знаем, твоя участь уведет тебя совсем в другую сторону.

Я была раздосадована такой откровенностью. Я смотрела на пол, состоящий из разных кусочков мрамора, намереваясь более ничего не показывать своим видом.

— Но я буду там, — сказал он. — В этот решающий день я помогу тебе и предостерегу тебя от неверного выбора.

Я подняла взгляд на Кришну. Что он имел в виду? Ограниченная этим состязанием — что я могла выбирать?

Его глаза были холодны и непроницаемы. Сидящий позади него Дхри наблюдал за угасающим днем и время от времени зевал. Придумала ли я слова Кришны? Или он нашептал их мне, так, что их услышала только я?

* * *

В зал вернулся художник, согнувшись под тяжестью двух портретов в серебряных рамах, которые Кришна с нетерпением у него отобрал.

— А почему ты не показал принцессе портреты Пандавов? — спросил он.

Художник колебался. Было видно, что он боится снова вызвать гнев Кришны, но наконец он прошептал:

— Ваше высочество, они мертвы.

Мое сердце глухо и неровно забилось. Что он такое говорит? И почему Кришна или Дхри не возражают ему? Неужели художник сказал правду? Не поэтому ли Дхри такой мрачный?

— Что ты знаешь об этом? — спросил Кришна слишком спокойно.

— Случился пожар, — стал рассказывать художник. — О нем рассказывали все странствующие торговцы. В Варанвате, куда пятеро принцев приехали, чтобы провести праздничные дни со своей матерью, несчастной вдовой Кунти. Дом, в котором они остановились на ночь, сгорел дотла. Все, что осталось от них — лишь кости. Люди считают, что это было убийство. Некоторые говорят, что дом был пропитан смолой, поэтому он так быстро сгорел. Но конечно же никто не осмеливается обвинять Дурьодхану.

— Я слышал то же самое, — воскликнул Дхри. — Какая утрата для всего Бхарата!

У меня закружилась голова. Какая-то часть меня была объята ужасом от услышанного, но при этом я не могла не думать о себе. Страх делает нас эгоистами. Если Арджуна погиб, что будет со мной? Если ни один из правителей не пройдет испытание, сваямвара не будет иметь смысла. Моего отца обвинят в том, что он придумал заведомо невыполнимое задание, а я останусь старой девой до конца своих дней. Но это было еще не самое страшное. Оскорбленные цари могут объединиться и выступить против моего отца, а потом поделить между собой трофеи побежденного королевства, включая и меня.

— Кришна, — произнес Дхри дрожащим голосом, — что нам делать? Уже слишком поздно отменить сваямвару?

— Мой дорогой мальчик, — ответил Кришна с необъяснимым воодушевлением, — неужели ты так ничему и не научился у брахмана, который дает тебе уроки? Принцы не должны впадать в панику, пока сами не проверят, насколько правдивы слухи.

— Но кости…

— Кости могут принадлежать кому угодно, — перебил его Кришна, пожав плечами и сделав знак художнику, чтобы тот принес портреты Пандавов.

— Как ты можешь быть уверен, что они живы? — не унимался Дхри. И тут же, округлив глаза, он спросил: — Или ты что-то слышал от них?

— Нет, — ответил Кришна. — Но я бы почувствовал, если бы Арджуна был мертв.

Мне хотелось поверить Кришне, но меня мучили сомнения. Разве можно полагаться на предчувствия? По крайней мере, мое сердце не было на такое способно.

— Вот пятеро братьев Пандавов, — тожественно произнес художник, снимая покрывало с портрета, на котором был изображен один из моих потенциальных мужей.

* * *

Позже Дхаи-ма скажет: «У него слишком темная кожа и упрямый взгляд. Старший из братьев — как там его? Юдхиштхира? Он выглядел гораздо более спокойным. Ты видела, какой он крупный и какие у него ровные белые зубы? Может, тебе лучше выйти замуж за него? Он все равно станет царем, его дядя раньше или позже обязательно передаст ему власть».

— Но Арджуна выше! — возражала я дерзко, пытаясь отогнать другой образ с печальными глазами, который не выходил из моей головы. — А ты видела шрамы на его плечах? Они говорят о его храбрости.

Дхаи-ма сморщила нос.

— Как я могла не заметить их? Они были похожи на земляных червей. Если все, что тебе нужно — это высокий рост, тогда выбирай второго брата, Бхиму. У него такие огромные мускулы! Я слышала, что ему легко угодить. Достаточно накормить его большой порцией вкусной еды, и он будет твоим на всю жизнь!

— Разве не ты рассказывала, как Дурьодхана с легкостью обманул Бхиму, словно ребенка? Он дал ему рисовый пудинг, а потом, когда Бхима потерял сознание, бросил его в реку? С Арджуной бы никогда такого не случилось, потому что он умен. Это видно по его острому носу и точеному подбородку.

— Точеному! — фыркнула Дхаи-ма. — У него ямочка на подбородке и взгляд. От таких мужчин одни хлопоты, я-то уж знаю! А если тебе так важно, чтобы твой муж был хорош собой, то выбирай тогда одного из младших братьев-близнецов. У них глаза — словно лепестки лотоса, золотистая кожа, а тела как молодые деревья шала, — сказала Дхаи-ма, причмокнув в знак одобрения.

— Ради бога, Дхаи-ма, они слишком молодые для меня! Я предпочитаю зрелых, уверенных в себе мужчин.

Дхаи-ма раздраженно вздохнула.

— Я так понимаю, что тебе понравился Арджуна, и тебя не переубедить. Тогда хотя бы постарайся не допустить, чтобы он помыкал тобой. Хотя твой разум слишком замутнен всякими романтическими мыслями, чтобы послушать моего совета.

— Когда я выйду замуж, я заберу тебя в свой новый дом, так что у тебя будет возможность давать мне советы, — сказала я, и мы обе рассмеялись. Однако мы тут же притихли. Хотя мы и шутили, но лишь для того, чтобы скрыть беспокойство. Дхаи-ма обняла меня. Почувствовала ли она, как колотилось мое сердце, словно лошадь, не желающая слушать наездника? Как же мне хотелось поговорить с Дхаи-ма о том человеке, чье имя я даже не смела произнести вслух! Карна. Снаружи, в ночи цвета чернил, кричали птицы, чьи печальные голоса то приближались, то удалялись от стен дворца.

10

Рождения

Мне очень хотелось знать, как выглядит Кунти.

Как я тогда считала, было бы разумно подготовиться на случай, если она станет моей свекровью. Возможно, ее лицо расскажет мне, что кроется у нее внутри (я не забыла предупреждение колдуньи). Но у художника не оказалось ее портрета. Вместе с извинениями он прислал мне другие портреты, в том числе и портрет Гандхари, матери Дурьодханы, которая к тому же приходилась Арджуне тетушкой.

Портрет был небольшой, но плохо написанный, похожий на те, что выполняются рукой ученика в подмастерье. Может быть, не было никакого спроса на портреты уже замужних женщин, даже если они были царевнами? Дхаи-ма и я долго пытались разглядеть черты ее лица, но широкая белая повязка на глазах утаивала их.

— Ты знаешь, как случилось, что она носит эту повязку? — спросила Дхаи-ма. — Когда она узнала, что ей суждено выйти замуж за слепого Дхритараштру, она закрыла глаза белой повязкой, заявив, что не хочет наслаждаться удовольствиями, которых был лишен ее муж. Говорят, с тех пор она никогда ее не снимала.

Я слышала эту историю, или точнее, песню, которую сочинили в честь ее преданности мужу (время от времени отец посылал ко мне в покои певцов, в надежде, что их песни привьют мне подходящие воззрения, а также предостерегут меня от опасных мыслей). Хотя между собой я и Дхаи-ма согласились, что такое самопожертвование не было разумным.

— Если мой муж был бы слеп, то я бы, без сомнения, позаботилась о том, чтобы мои глаза были открыты, — сказала я. — Так я могла бы описывать ему все, что происходит вокруг.

У Дхаи-ма было собственное мнение на этот счет:

— Возможно, мысль о том, что она выйдет за слепца, была ей ненавистна. Но поскольку она принцесса, она не могла избежать этого брака. Вероятно, она завязала себе глаза, чтобы не видеть его каждый божий день.

Должно быть, портрет был выполнен давно. На нем Гандхари была изображена совсем юной. Завитки волос ниспадали на ее лоб. Казалось, она прислушивалась, словно пытаясь компенсировать отсутствие зрения. Я гадала, жалела ли она о своем решении, предпочтя добродетель, свойственную женам, власти, которую она могла обрести, став проводником и советником слепому королю. Но она дала клятву, тем самым поймав себя в сеть из собственных слов.

Замужество Гандхари — хотя она пожертвовала стольким ради него, — как и замужество Кунти, было не из счастливых. Позже я думала, не это ли обстоятельство придавало им силу? Вероятно, такова тенденция, что у сильных женщин несчастливые браки. Эта мысль не давала мне покоя. Дхритараштра был жестким человеком. Он никогда не задумывался, почему из всех братьев он был выбран старейшими лишь потому, что был слеп. Хотя он заверял, что любил своего младшего брата — возможно, он действительно его любил, — он был странным человеком с противоречивым характером. Целью всей его жизни был сын, который бы мог унаследовать трон отца. Но в этом и была проблема: несмотря на все его старания, Гандхари долго не могла забеременеть. Когда же она наконец узнала, что ждет ребенка, было уже поздно. Кунти уже ожидала появления на свет Юдхиштхиры.

Прошел год. Потом другой. Родился Юдхиштхира. Поскольку он был первым мальчиком в этом колене, то старейшины заявляли, что трон будет принадлежать ему. Разведчики Дхритараштры принесли печальные известия: Кунти снова забеременела. Теперь было две помехи между Дхритараштрой и его желанием. Живот Гандхари все рос и рос, и вскоре стал похож на огромный улей, но роды никак не наступали. Возможно, расстроенный царь выругал ее, но вероятнее, что он сделал одну из служанок своей любовницей, и это довело Гандхари до отчаянного поступка. Она била себя по животу до тех пор, пока не начала истекать кровью. Вследствие этого на свет появился не ребенок, а огромный бесформенный шар плоти.

— Дворец буквально загудел, — сказала Дхаи-ма, — люди бегали по дворцу, размахивали руками, кричали, обвиняя во всем демонов. Пока Гандхари лежала без сознания, слепой царь, ошеломленный, сидел на троне. К счастью, появился святой. Он разрезал шар на сто один кусок и приказал принести кадки с маслом (ровно столько, сколько было кусков). Он поместил куски в кадки с маслом и предостерег открывать их в течение года. Так на свет появился Дурьодхана, его братья и сестра Духсала. Возможно поэтому он так дружен с Карной, который появился на свет тоже довольно странным образом.

— Неужели больше никто не рождается обычным способом? — спросила я, чувствуя, как горят мои щеки.

Дхаи-ма строго взглянула на меня. Но если у нее был вопрос, она не задала его. Может, потому, что она не знала, что делать с ответом?

— Да, с тобой надо держать ухо востро! — воскликнула она, фыркнув, и продолжила свой рассказ:

— Большинство людей полагает, что Адхиратха, возничий колесницы, приходится Карне отцом. Но наш конюх, который работал некоторое время в Хастинапуре, рассказал совсем другое. Однажды утром, отправляясь на молитву к реке Ганга, Адхиратха нашел Карну в деревянной корзине, плывущей по реке. Ему была от силы неделя.

— Эта часть истории не такая уж и редкая. Иногда аристократки, не желая иметь проблем, избавляются от того, что не спрятать, именно таким путем. Но этот ребенок был особенным: с золотыми кольцами в ушах и золотыми доспехами на груди, которые нельзя было снять, так как они являлись частью его тела. Адхиратха поверил, что боги ответили его мольбам и послали ему Карну, так как у него самого детей не было.

Возможно, Адхиратха не совсем ошибался. Я вспомнила таинственное выражение на лице Карны, которое я видела на портрете. Он выглядел так, словно когда-то где-то его коснулась рука божества. Я выискивала возможность купить этот портрет, чтобы спрятать его и смотреть тогда, когда мне захочется. Но, конечно, я не могла совершить ничего подобного. У принцесс нет никакой личной жизни.

Поднимая свое тучное тело с пола, Дхаи-ма взглянула на меня еще раз:

— Я лучше займусь работой. И ты, как всегда, опаздываешь на урок танцев.

Она остановилась в двери. В этот раз ее предупреждение прозвучало намного более угрожающе:

— Иногда я слишком много говорю. Надеюсь, ты знаешь, что для тебя полезнее будет забыть эту историю и вести себя так, чтобы отцу не было за тебя стыдно.

Я знала, на что намекала Дхаи-ма, и она была абсолютно права. Но мое непослушное сердце вновь возвращалось к Карне, его невзгодам. Мы оба были жертвами родительского отказа. Поэтому ли его история нашла такой отклик в моей душе? Но нельзя сравнивать мое страдание с его мучением. Вновь и вновь я представляла мать, которая его покинула, — я совершенно была уверена, что именно она положила его в корзину и бросила в реку, а не боги. Закрывая глаза, я видела, как она склонилась над водой, чтобы бросить ребенка — ее собственную плоть — в ночное течение реки. Я представляла ее очень молодой. Она не вздыхала, не лила слез. Она беспокоилась лишь за свою репутацию, сильнее укутывая голову платком. Всего лишь на мгновение она оглянулась, затем поспешно ушла. Она сняла все украшения, оставив их в тумбочке, надев на себя самое старое сари. Было бы ужасно, если стражник обнаружил бы ее так далеко от родительского дома в час, когда только проститутки выходят на улицу. Она шла домой немного неуверенной походкой. Наконец-то все было сделано.

Мое сердце страдало за обоих: и за мать, и за ребенка, потому что я, еще хорошо не зная жизни, считала, что такое никогда не случалось прежде. Всю оставшуюся жизнь она будет печалиться о сыне, не зная, где он. Проходя мимо красивого мужчины, она будет спрашивать себя: «Может, это он?» Каждое утро, они будут просыпаться в одном городе, с одной и той же мыслью — мыслью друг о друге. В ярости и печали они оба будут сожалеть, что ей не хватило храбрости избрать другой путь.

11

Скорпион

Дхри сказал:

— Я рассказываю тебе это против воли Кришны.

— Почему он не хочет, чтобы я знала?

— Скоро ты узнаешь. А сейчас слушай.

* * *

«Эта история началась с великого состязания в Хастинапуре, где Дрона решил, что достигшие совершеннолетия принцы готовы продемонстрировать свои боевые навыки.

Арена гудела в предвкушении, городские жители, знать и простолюдины, желали увидеть, на что способны принцы. После состязания один из принцев должен был стать их царем. В толпе уже назревали разногласия. Многие прославляли имя Дурьодханы, ведь он был смел, хорош собой и невероятно щедр. Даже сегодня, подъезжая к месту проведения состязаний, он бросал в толпу пригоршни золотых монет до тех пор, пока его мешочек для золота не опустел. Остальные же втайне молились, чтобы высшая награда досталась одному из братьев Пандавов. Выросшие без отца, они были воспитаны при дворе дяди, который только лишь притворялся, что желает им добра.

Но, кажется, что боги не так уж и глухи, в чем мы их часто обвиняем. В конце дня именно Арджуна был объявлен величайшим из претендентов. Он выпустил огненные стрелы в небо и затем потушил их стрелами дождя. Он пустил стрелы-змеи к толпе и, прежде чем они успели напасть на испуганных зрителей, Арджуна подхватил их с земли стрелами-орлами. Его усыпляющие стрелы окутали зрителей грезами, стрелы-веревки обвязали их руки и ноги, магические стрелы заставили их съежиться в страхе перед монстрами куда более страшными, чем они могли себе представить. Сияющие от гордости, его учителя заявили, что это лишь малая часть того, чему он обучился. Остальные его умения были слишком могущественны, слишком священны и могли быть использованы только в серьезной битве.

Но как только его дядя, слепой царь, поднялся на ноги (как некоторые отметили, очень медленно) с венком победителя, неизвестный молодой человек в золотых доспехах появился на арене. Он попросил разрешения участвовать в состязаниях и затем умело повторил каждый шаг Арджуны. Толпа затихла в изумлении. Затем взорвалась овациями, а Дурьодхана ликовал больше всех.

Незнакомец сложил ладони и повернул лицо к небу, произнося молитвы, обращенные к солнцу. Он отблагодарил толпу скромным поклоном. Затем он учтиво вызвал Арджуну на поединок. Победитель этого боя и стал бы победителем всего состязания.

Толпа хлопала в ожидании великого зрелища. Трое старцев, сидевших рядом с царем в его ложе — дедушка Бхишма, наставник Дрона и царский учитель Крипа, — переглядывались в смятении. Это была непредвиденная опасность, риск, которому они не хотели подвергать Арджуну. Для их опытного взгляда было очевидно, что незнакомец так же силен и, возможно, даже превосходит принца Пандава, чье доброе имя они хотели упрочить сегодня.

— Вы знаете этого молодого человека? — спросил Бхишма. Крипа покачал головой. Дрона молчал с задумчивым выражением лица, затем что-то прошептал.

— Да начнется поединок! — воскликнул слепой царь, взмахнув скипетром, но тут Крипа бросился к его ногам:

— Вначале должны быть соблюдены некоторые процедуры, — сказал он. — Происхождение всех участников должно быть установлено, поскольку принц может быть вызван на поединок только другим принцем. Поэтому, отважный незнакомец, сообщи нам свое имя и назови царский род, из которого ты происходишь?

Лицо незнакомца залилось краской.

— Мое имя Карна, — сказал он. Затем добавил настолько тихо, что всем пришлось прислушаться: — Но я не принадлежу к царскому роду.

— Тогда, согласно правилам царского состязания, ты не можешь сражаться с принцем Арджуной, — сказал Крипа великодушно. Если он и ликовал, то никто этого не заметил, давно научился скрывать свои эмоции.

— Подождите! — вскричал Дурьодхана, вскакивая в возмущении. — Очевидно, что этот человек — великий воин. Я не дам оскорбить его так, используя устаревшие законы в наше оправдание. Герой есть герой, и неважно, к какой касте он принадлежит. Талант гораздо важнее, чем обстоятельства рождения.

Горожане поддержали Дурьодхану ликованием. Дурьодхана продолжал:

— Если вы настаиваете на необходимости Карне быть царем, чтобы сразиться с Арджуной, тогда я разделю свое наследие с ним.

Он попросил святой воды и полил ею голову незнакомца. К радости толпы, он сказал:

— Царь Карна, я провозглашаю тебя правителем Анги и своим другом.

Карна горячо его обнял.

— Я никогда не забуду твое великодушие, — сказал он. — Ты спас мою честь. Земля может разломаться на кусочки, но я никогда не покину тебя. С этого момента твои друзья — мои друзья, и твои враги — мои злейшие враги.

Толпа ревела в обожании. «Вот как должны вести себя герои», — говорили они друг другу. Трое старцев обменялись обеспокоенными взглядами. Все шло не так, как они планировали. Карна обрел всеобщую любовь еще даже не победив Арджуну. А Дурьодхана заполучил могущественного союзника. И тогда два лучника сошлись лицом к лицу на арене, в неистовой боевой схватке. Кто знает, каков мог быть исход этого поединка?

В шатре, поставленном для женщин, принадлежащих царской семье и их приближенным, поднялось небольшое волнение. Одна из царевен лишилась чувств. Возможно, жара была тому причиной, возможно, долгое нервное напряжение. Была ли это Гандхари, жена слепого царя? Или это была Кунти, беспокоящаяся за своего сына? Прежде чем правда стала известна, внимание людей привлек старец, который, прихрамывая, появился на арене. По его одежде было видно, что он принадлежит к низшей касте. Был ли он кузнецом? «Нет», — сказал бы человек, разбирающийся в таких тонкостях. Старец был возничим.

Он направился к Карне, и — о чудо из чудес — Карна отложил свой лук, чтобы упасть к ногам старца.

— Сын! — вскричал старец. — Ты ли это, спустя столько лет? Но что ты делаешь здесь, среди всех этих благородных принцев? И почему корона венчает твою голову?

С бесконечной нежностью взял Карна руку старца и отвел его в сторону, попутно рассказав свою историю.

Толпа ошеломленно замолчала. Затем послышались презрительный шепот и насмешки, особенно со стороны, где сидели приближенные к Пандавам. «Сутапутра!» — шипели голоса.

— Сын возничего! — раздался презрительный голос Бхимы. — Брось свой лук, притворщик! Иди и высеки себя в царской конюшне.

Карна крепко сжал свой лук.

— Арджуна! — воскликнул он.

Но Арджуна уже отвернулся от него и шел прочь. Карна посмотрел ему вслед. Это было страшное оскорбление, такое, какое Карна никогда не простил бы Арджуне. С этого момента они стали заклятыми врагами.

Кто знает, что могло бы произойти дальше, но в этот момент солнце закатилось за горизонт. Дрона с облегчением дал знак трубачам, чтобы они возвестили об окончании состязания. Толпа неохотно расходилась, недовольно гудя и обсуждая увиденное. Три старца присоединились к братьям Пандавам. Вместе они направились к скромной обители Кунти, в которой она отдыхала (это она пала без чувств). По пути они обсуждали те странные события, что произошли днем. Дурьодхана взял Карну с собой, пиршествовать во дворец. Позже он надел на шею Карны свое ожерелье из жемчуга и рубинов и заплетающимся языком сказал:

— Я объявляю тебя истинным победителем! Если бы эти трусы не остановили бой, ты изрубил бы лицо Арджуны. Ох уж эти гнусные Пандавы, все время они что-то замышляют, чтобы украсть мое царство! О, если бы у меня был друг, который избавил бы меня от них!

Тогда Карна, гордо держа себя, сказал:

— Когда придет время, я сделаю это для тебя, мой друг, или погибну в бою».

* * *

— Так вот как Карна стал королем, — сказала я. — Но почему Кришна не хотел, чтобы я знала это?

Дхри ответил:

— Он считал, что ты начнешь испытывать симпатию к Карне, а это может быть опасно.

— Опасно? Почему?

— Арджуна не единственный, кто может пройти предсвадебное испытание.

Биение в горле начало усиливаться. Я виновато отвернула лицо к темному саду:

— Ты хочешь сказать, что Карна тоже может пройти это испытание?

— Да, он хотел прийти на сваямвару вместе с Дурьодханой. Он хочет заполучить тебя. Мы не можем этого допустить.

Мне хотелось спросить: «Если он на самом деле такой же великий герой, как Арджуна, почему я не могу выйти замуж за него, вместо царевича Пандава? Почему он не может стать таким же великим союзником для Панчаала? Почему Кришна был так настроен против него? Была ли это просто благосклонность к своему другу Арджуне?» Много секретов таилось здесь. Но я чувствовала, что мой брат не знал их. Так что, вместо этого, я спросила его:

— Как ты можешь остановить его? Если он одержит победу в состязании, то согласно правилам, я достанусь ему.

— Честь семьи важнее всего остального, — ответил мой брат. Он выждал момент, как будто ждал моих возражений, и продолжил: — Я подумаю о наших дальнейших действиях. Кришна поможет мне. Ты должна быть с нами заодно.

Я не хотела спорить с Дхри, но я не готова была восстать против Карны, даже во имя чести семьи. Я спросила его:

— Адхиратха рассказывал, что Карна уходил на много лет. Знаешь ли ты, где он был?

Дхри неохотно кивнул:

— Последние годы жизни Карны — это важнейшая часть рассказа и главная причина, по которой я рассказываю тебе все это.

* * *

В юности Карна проявлял любовь к стрельбе из лука. В шестнадцать лет, все еще веря, что он сын Адхиратхи, он отправился к Дроне, лучшему учителю на земле. Он признался в своем низком происхождении и умолял принять его в ученики. Но Дрона был занят обучением царевичей.

— Я не буду обучать сына извозчика! — сказал он.

Разочарованный и оскорбленный Карна поклялся, что обучится всему у более могущественного учителя, чем Дрона. Он покинул город и направился в горы и, в конце концов, благодаря своему упорству и удаче (хотя, кто знает, была ли это удача, или все же неудача), он нашел храм Парусарамы.

— Учитель Дроны? — прошептала я. — Разве это не он стер с лица Земли расу кшатриев за то, что они погрязли в разврате?

Дхри кивнул.

Поскольку правда сыграла плохую службу Карне, он решил не рисковать больше. Он сказал Парасураме, что он брахман. Увидев его потенциал, мудрец согласился обучать его. Вскоре Карна стал лучшим из его учеников и самым любимым. Карна был единственным, с кем Парусарама разделил магические знания Брахмаштры, которым никто не мог противостоять.

За день до отбытия из храма Парасурамы Карна составил компанию своему учителю в прогулке по лесу. Когда уставший Парасурама захотел отдохнуть под деревом, Карна предложил ему устроиться на его коленях, как на подушках. Когда старец уснул, горный скорпион вылез из своего убежища и ужалил Карну в бедро несколько раз, пока из раны не пошла кровь. Боль была невыносима, но Карна не хотел беспокоить своего учителя. Он сидел без движения, но кровь из его раны брызнула на лицо Парасурамы, и это разбудило его. В ярости Парасурама проклял своего лучшего ученика.

* * *

Шок поверг меня в замешательство.

— Но почему?

Дхри ответил:

— Парасурама понял, что брахман никогда не смог бы стерпеть такую боль, не издав ни единого звука. Только кшатрии были способны на это. Он обвинил Карну в обмане. И, несмотря на то, что Карна признался, что не принадлежит к касте воинов, а является всего лишь сыном возничего, Парасурама не простил его. Он сказал, что как только Карна обманул его, он обманул и себя тоже. И когда Карна будет нуждаться в магии Брахмастры больше всего, он забудет специальную мантру для ее использования. И в час смерти Карна не сможет использовать то, что украл у него.

Я была вне себя от гнева:

— Разве годы преданной службы ничего не значили для Парасурамы? А как же его любовь к учителю, благодаря которой Карна перенес укус скорпиона? Неужели это не заслуживает прощения?

— О прощение, — сказал Дхри. — Это дар, который ускользает даже от великих. Неужели наше существование не является тому доказательством?

* * *

Несчастный Карна отправился в обратный путь, обретя, а затем, потеряв то, чему отдал свое сердце. Ночью, отдыхая под кронами деревьев на окраине деревни, Карна услышал, как какое-то животное движется в его сторону. В смятении, он выпустил стрелу в сторону, откуда раздавался шорох. По предсмертным воплям животного Карна понял, что убил корову, самое священное животное.

Я закрыла глаза. Я не хотела больше слушать этот рассказ. Я хотела, чтобы Карна ушел прежде, чем кто-нибудь обнаружит его и обвинит в убийстве коровы. Но я знала, что он не уйдет.

Утром он нашел владельца коровы, признался ему в своем деянии и предложил возместить убытки. Но взбешенный брахман сказал:

— Ты убил мою корову, когда она была беззащитна, так же умрешь и ты!

Карна умолял его снять проклятие.

— Я не боюсь умереть, — сказал он. — Но дай мне погибнуть, как подобает воину.

Но брахман отказал ему.

* * *

— Как Карна смог перенести все эти несчастья и продолжить жить? — прошептала я.

Дхри пожал плечами:

— Самоубийство — путь труса. Несмотря на свои ошибки, Карна не был трусом. Я рассказал тебе эту историю по двум причинам. Во-первых, неизвестное всегда интригует больше, чем что-то известное.

В этом мой брат ошибался. Ничто не имеет над нами большей власти, чем правда. Каждая деталь этого рассказа отзывалась во мне болью, привязывая меня к Карне, заставляя меня желать лучшей жизни для него.

— Но так же, — продолжал Дхри, — я хочу, чтобы ты поняла, что Карна проклят. Каждый, кто присоединится к нему, тоже будет проклят. Я не хочу, чтобы это произошло с тобой, потому что ты моя сестра, но так же потому, что ты рождена изменить историю. Ты не можешь вести себя как обычная девушка. Последствия твоих поступков могут уничтожить всех нас.

Меня раздражало такое давление со стороны брата. Но еще больше я была напугана уверенностью в его голосе. Все то время я и не предполагала, что он переживает за мою судьбу так же сильно, как и за свою. Все же я продолжила говорить непринужденно:

— Я рада, что ты так уверен в моей силе! Но помнишь, что говорил Кришна? Мы не более чем заложники в руках Времени.

— Даже у заложников есть выбор, — ответил мой брат. — В день, когда Сикханди ушел в лес, я страстно желал последовать за ним, оставить дворец, даже не бросив на него прощального взгляда и спокойно прожить свою жизнь под кронами амарантовых деревьев. Я хотел избежать той кровавой судьбы, которую предрекали мне с самого рождения. Сикханди смог бы спрятать меня так хорошо, что целая армия Панчаала не смогла бы отыскать меня. Но я предпочел остаться.

— Почему? — в горле у меня пересохло. Насколько же я была не права, думая, что знаю своего мужественного, смиренного брата.

— Две вещи удержали меня, — сказал Дхри. — Одна из них — ты.

— Я бы с радостью пошла с тобой, — горячо запротестовала я. — Если бы ты только попросил меня…

— Другая причина, — прервал он меня, его жесткий голос ранил мой слух, — это я.

* * *

На протяжении всей ночи, из любви к Дхри, я пыталась выкинуть Карну из своей головы. Но может ли сито остановить ветер? Обрывки его рассказа крутились в моей голове, я думала о женщинах, которые спасли своих мужей, пытаясь оградить их от несчастий с помощью своей силы. Возможно, я смогу сделать то же для Карны? Мои надежды сменились сожалением, которое возникло внезапно, как леопард. Почему Дхри не избежал своей судьбы, когда у него была такая возможность? Я представила его беззаботным, под кронами амарантовых деревьев. Тогда все морщины, скрывающие его красоту, исчезли бы с его лба. Но в следующий момент я испытывала гордость за его решение — так же, как я гордилась Карной, когда он встретился лицом к лицу с хозяином коровы. Я знала, что не должна была сравнивать их, что моя благосклонность должна быть исключительно на стороне брата. Пока я колебалась между сном и явью, двое мужчин начали сливаться в моем сознании. Как похожи были их характеры и судьбы, ведущие их к трагедии, подталкивающие их к великодушным, но в то же время опасным поступкам. Неважно, насколько умело проявляли они себя в бою, в конечном счете это не поможет им, потому что они всегда будут повержены собственной совестью. Что за злой бог сплел в их сознании эту сеть, которую они не могут миновать?

И какие ловушки расставил он для меня?

12

Пение

Свернутый в спираль свадебный венок толщиной с мою руку, лежал на серебряном подносе, как белая змея. Я с тревогой смотрела на него, словно ожидая, что он в любой момент может броситься на меня.

— Что теперь не так? — сказала Дхаи-ма. — Почему твое лицо, как почерневший горшок?

— Он слишком тяжелый, — ответила я, представив гирлянду на шее своего будущего мужа, напряженные мышцы и отсутствующий взгляд на лице.

— Смешно! — сказала Дхаи-ма. — Если он настоящий герой, он будет способен нести этот вес.

— И твой тоже, — подмигнув, добавила она.

Слуги кружили, словно насекомые, вокруг меня. Немножко пыльцы лотоса, чтобы придать изящный оттенок щекам невесты; свадебное белое с золотым сари так уложено, чтобы подчеркнуть волнение моей груди, создавая, однако, непорочный образ. Старая женщина с лукавой улыбкой втирала пасту сандалового дерева в мой пупок. Браслеты на запястьях и на ногах, пояса, носовое кольцо, украшенное драгоценными камнями, настолько массивное, что должно поддерживаться цепью, прикрепленной к моей прическе.

— Я чувствую себя как в боевых доспехах, — сказала я Дхаи-ма.

— Хватит тебе теперь телиться! Твой брат уже весь пол истер в коридоре в ожидании тебя.

Дхри ждал меня снаружи, чтобы отвести в свадебную залу, где уже собрались цари. Он выглядел сурово в своих церемониальных шелковых одеждах. Я заметила висящие на бедре ножны, на которых были вырезаны летающие животные.

— Зачем ему меч? — спросила я.

Дхаи-ма ответила:

— Что за вопрос! Разве ты не знаешь, что священный долг брата защищать достоинство его сестры? Сегодня ему будет чем заняться со всеми этими стариками, облизывающимися вокруг тебя.

— Твоя пошлость никогда не перестанет забавлять меня, — сказал ей Дхри.

Дхаи-ма засмеялась и шлепнула его по ушам. Она поспешно ушла, чтобы занять самое лучшее место в секторе, приготовленном для царских слуг.

Но я знала истинное назначение меча. Мой брат ждал беды.

* * *

Под шум и звуки музыки я слышала, как приближались вновь пришедшие. Кругом раздавалось ржание лошадей, звуки трубы, лязганье оружия.

Дхри сказал:

— Цари взяли своих воинов. Они выстроились на улице. Но не беспокойся. Вся армия Панчаала тоже вооружена и готова.

— Спасибо, что сообщил. Теперь я чувствую себя совершенно спокойно, — ответила я.

— Тебе кто-нибудь говорил, что сарказм не идет невестам? — спросил он.

Когда я зашла в свадебную залу, там воцарилась абсолютная тишина, словно я была мечом, который одновременно перерезал каждую голосовую связку. Под паранджой я посмеивалась.

— Смакуй этот момент власти, — говорила я себе. — Может быть, он единственный.

* * *

Сначала Дхри показал мне царей, которые пришли только посмотреть, то есть тех, кого я могла не бояться.

— Смотри, Кришна.

Там был он, мой друг, беседующий со своим братом, словно он пришел на деревенскую ярмарку. Изысканное перо павлина на его короне покачивалось, когда он поднимал руку, будто в знак благословления или беспечного приветствия.

В зале зрители сидели в соответствии с кастами. Сектор Вайшьи был отмечен голубым флагом, на котором было изображено торговое судно. Флаг Шудр изображал крестьян, собирающих урожай пшеницы. У брахманов были самые лучшие места напротив с мягкими, украшенными кисточками валиками, на которые удобно облокачиваться. На их белом шелковом флаге был изображен священник, совершающий жертвоприношение огню.

Теперь Дхри показал мне важных гостей. Я постаралась сопоставить их с теми портретами, которые я видела, но они казались старше, крупней, черты их лиц казались более заурядными. Проиграть перед глазами этого собрания было бы публичным унижением, и горький вкус этого поражения остался бы на многие годы.

По изменяющемуся голосу брата я сразу определяла тех, кто были наиболее опасны — не потому, что они могли выиграть, но потому, что они могли сделать в случае поражения.

— Арджуна? — наконец спросила я.

— Здесь его нет.

Я удивилась равнодушному тону Дхри. Он продолжал называть другие имена. Когда он замолчал, я спросила:

— Это все?

Он понял, что в моем вопросе кроется еще один вопрос. В его глазах я заметила неудовольствие.

— Карна пришел.

Дхри не указал на него, но я сразу заметила его. Он стоял рядом с Дурьодханой, наполовину скрытый мраморным столбом. Мое сердце забилось так сильно, что я испугалась, как бы он не услышал этот стук. Я очень хотела взглянуть на лицо Карны, чтобы увидеть, действительно ли его глаза так печальны, какими их изобразил художник, но я знала, что это было бы непозволительно. Вместо этого, я разглядывала его руки, лишенные всяких орнаментов, сильные, суровые суставы пальцев. Если бы мой брат знал, как мне хотелось прикоснуться к ним, он пришел бы в ярость. Дурьодхана сказал что-то — возможно, обо мне, — и его товарищи захохотали, хлопая себя по коленям. Один Карна (я с благодарностью это отметила) сидел недвижим, как огонь. Только едва приоткрытые губы показывали его неодобрение. Но этого оказалось достаточно, чтобы заставить Дурьодхану замолчать.

Дхри позвал меня на помост. Его голос был так резок, что мои слуги посмотрели на него в изумлении. Я послушно поднялась, и пока я шла, преданность и желание боролись во мне. Если бы Аржуны здесь не было, как Кришна и Дхри запретили бы мне выбрать Карну?

Раздался звук трубы, и состязание началось.

Позже, когда лес будет выкорчеван и на его месте построят дворец, полный чудес, после игры в кости, после предательства и потери, изгнания и возвращения, после войны с ее ослепляющими горами человеческих черепов, певцы обессмертят сваямвару, с которой все и началось. Вот что они будут петь:

«В этом зале, пропитанном надеждами и украшенном тревогой, где гордость играла на свадебной флейте, а злость стучала в барабаны, величайшие короли Бхарата не могли оторвать от земли лук Киндхары. Из горстки тех, кому удалось прицелиться и выстрелить, никто не сумел попасть в рыбий глаз. Джарасанда промахнулся на ширину пальца, Салья на ширину бобового семени, а Шишупала на ширину кунжутного семени. Когда Дурьодхана пустил свою стрелу, зрители заликовали, но ведущий состязания осмотрел мишень и заявил, что принц Каурава промахнулся на ширину горчичного семени.

Наконец настал черед Карны. Как лев он поднялся на ноги. Свет сверкал на его доспехах, как на золотой гриве. Он повернулся на восток помолиться солнцу. Затем повернулся на север поклониться своему учителю, потому что тот не испытывал к нему зависти, несмотря на свое проклятие. Соединив ладони в знак уважения, Карна подошел к могущественному Киндхаре и поднял его — легко, словно детский бамбуковый лук, что вызвало шепот удивления среди собравшихся. Когда он натянул тетиву лука, дабы проверить ее гибкость, раздался глубокий и мелодичный звук, будто лук запел в его руках. Даже Драупади в восторге затаила дыхание. Однако тут же раздался страшный грохот. Сама земля начала трястись, и каждый мог слышать далекие крики шакалов и стервятников. Брахманы закачали головами, увидев эти предзнаменования, и стали перешептываться:

— Какая беда произойдет с нами, если этот человек выиграет конкурс?

Сам Кришна сел на свое место, и великий Вьяса, который, как известно, предвидел всю историю земли в медитации, осторожно посмотрел на Карну, потому что он знал, что в эту секунду решается весь ход истории, замершей между добром и злом.

Но Дхриштадиумна, который стоял рядом с Драупади, выступил вперед и сказал:

— Хоть и славен ты, Карна, своей силой, но человек, который принадлежит к низшей касте, не может претендовать на руку моей сестры. Поэтому я покорно прошу тебя вернуться на свое место.

Глаза Карны сверкнули, как лед на солнце, но он много узнал после турнира в Хастинапуре. Он спокойно ответил:

— Это правда, что я был воспитан Адхиратой, но я кшатрий. Мой учитель, Парасурама, видел это своим внутренним глазом и проклял меня за это. Это проклятие дает мне сегодня право стоять здесь среди этих королей-воинов. Я буду участвовать в этом конкурсе. Кто посмеет остановить меня?

В ответ Дхриштадиумна вынул свой меч. Лицо его было бледно, как зимний вечер и его рука дрожала: он знал, что он не равный противник Карне. Но честь этого дома была под угрозой, и он не мог поступить иначе.

Затем, из тишины, которая воцарилась в свадебном зале, раздался голос, сладкий как песнь коэля[9]:

— Прежде чем ты попробуешь завоевать мою руку, король Анги, скажи мне имя твоего отца. Без сомнения, будущая жена, которая должна разлучиться со своей семьей и последовать за мужем, имеет право знать это.

Это была Драупади, и, говоря это, она встала меж своим братом и Карной, сняв вуаль. Ее лицо было изумительно, как полная луна после месяца облачных ночей. Но ее взгляд был взглядом воина, который видит щель в доспехах противника и вонзает свое лезвие без колебаний. Каждый мужчина в собрании, даже если и желал ее, поблагодарил свою судьбу, что не он стоял перед ней.

Карна ответил на вопрос молчанием. Побежденный, с виновато опущенной головой, он покинул свадебный зал. Но он никогда не забыл это унижение в присутствии всех царей Бхарата. И когда пришло его время отплатить надменной принцессе Панчаала, плата его выросла во сто крат».

* * *

Я не виню народных певцов за их песни. С одной стороны, события происходили именно так, как они их описали. Но с другой стороны — все было совсем иначе.

Когда Карна выполнил задание, и мой брат вышел вперед, держа руку на мече, тревога охватила меня, и мой разум помутился. Что-то ужасное должно было вот-вот произойти. И только я одна могла помещать этому. Но что я могла сделать? Я посмотрела на Кришну в надежде получить указание. Мне показалось, что он слегка качнул подбородком, но я не понимала, что он хотел этим сказать. За ним сидел, нахмурившись, Вьяса. Он предупреждал меня об этом моменте, но я не была способна вспомнить его слова. Не говорил ли он мне, что я буду причиной смерти брата? Я стиснула зубы и глубоко вдохнула. Я не уступлю так просто своей судьбе.

Дхри достал из ножен свой меч и расправил плечи. Карна навел свой лук — он единственный выбрал это оружие, чтобы стрелять в мишень — на грудь моего брата. Его глаза были красивы, грустны и решительны — глаза человека, который всегда попадает в то, во что целится.

Мое сознание затуманилось, и я помню лишь одно: я бессознательно отступила от огня, и Дхри сжал мою руку. Он был первый, кто полюбил меня. Все стиралось перед этим: дрожь при первом взгляде на Карну и оцепенение, которое охватило меня, когда он отвернулся в гневе.

Позже некоторые будут хвалить меня за храбрость, которую я проявила, поставив выскочку-сына колесничего на свое место. Другие назвали меня надменной, посчитав, что мое отношение к человеку зависит от его касты. Они скажут, что я заслужила все испытания, которые выпадут на мою долю. Однако другие будут восхищаться мной, потому что я была верна дхарме, что бы это ни значило. Но я сделала это только потому, что не могла допустить, чтобы мой брат погиб.

Могут ли наши действия изменить нашу судьбу? Или же они — песчинки в трещине дамбы, которые всего лишь оттягивают неизбежное? Я спасла Дхри, и он мог продолжать совершать героические и ужасные поступки. Но не так просто избежать смерти. Когда она придет к Дхри еще раз, я пожалею, что спасла ему жизнь на празднике сваямвары, где, по крайней мере, он мог умереть достойно.

Лишь в одном я уверена: что-то изменилось в тот момент, когда я задала Карне вопрос, который, как я знала, больше всего принесет ему страданий. Единственный вопрос, который заставит его положить свой лук. Когда я шагнула вперед и взглянула в глаза Карны, я увидела в них свет — восторга ли, желания или зарождающейся любви — я не знаю. Если бы я была мудрее, я бы подарила ему надежду на любовь, и таким образом мне удалось бы смягчить опасность момента, значимость которого я тогда даже не могла себе представить. Но я была молода и слишком испугана, и сказанные мной слова (слова, о которых я буду сожалеть всю жизнь) потушили этот свет навсегда.

13

Шрам

Мои ноги истекали кровью. Я никогда не ходила босиком по улицам, усеянным колючками и камнями. Я смотрела на человека, быстро идущего впереди меня, на его недорогую белую накидку, покрывающую гибкую спину, и думала: неужели это тот человек, которого я ждала. Только час назад я надела на его шею свадебный венок. Беспощадное солнце пекло так сильно, что кружилась голова. Мы не разговаривали с тех пор, как покинули дворец. В горле у меня пересохло. Согласно свадебному обряду я ничего не ела весь день, а после церемонии мой муж отказался остаться на праздновании в честь свадьбы, причем довольно дерзко, на мой взгляд.

— Я должен вернуться к семье, — сказал он. — Они будут беспокоиться.

В ответ на расспросы моего отца он заявил, что не имеет права рассказывать о своих близких и называть свое имя.

Отец едва сдерживал себя.

— Позволь нам пригласить твою семью присоединиться к нам, — сказал он. — Они могут жить в любой части дворца, какую выберут. Как-никак, согласно брачному договору, половина королевства — твоя.

Мужчина сказал, что ему не нужны дворцы. Он попросил, чтобы я избавилась от моего пышного убранства, совершенно не подходящего для жены простого брахмана. Служанки принесли мне хлопковое сари. Я протянула рыдающей Дхаи-ма свои золотые украшения, оставив лишь ожерелье из ракушек, которое он одел на меня.

— Тогда позволь нам дать тебе колесницу, — в ужасе вскричал мой брат. — Панчаали не привыкла…

— Теперь она должна научиться, — резко перебил его мой муж.

Каждый шаг по неровной, источающей жар тропинке отзывался нестерпимой болью. Я была слишком горда, чтобы попросить замедлить шаг, даже когда я споткнулась и упала. Пробившись через тонкое сари, галька оцарапала мне колени. Царапины покрывали мои ладони. Я кусала губы, чтобы скрыть слезами боли слезы, появлявшиеся от обиды, вызванной равнодушием мужа. Внутренний голос говорил мне: «Карна бы никогда не позволил тебе так страдать». Но это не было правдой. Если бы он увидел меня сейчас, он бы рассмеялся от взыгравшего в нем безжалостного удовлетворения.

Я встала, стиснув зубы. «Я могу преодолеть это», — сказала я себе. Но как же мне было больно! Я не хотела мириться с таким унижением. Я была женщиной. И я должна была направить свои силы совсем на другое.

Я увидела дерево баньяна в стороне от дороги и села в его тени. Вытянув ноги, я пыталась не замечать боль, пульсирующую во всех конечностях. Это даже хорошо, что я так устала. Моя усталость, словно щит, защищала меня от страха. Что подумает муж? Я глубоко вздохнула и скрестила руки. Я выжидающе всматривалась в его удаляющуюся фигуру, чтобы увидеть, как скоро он заметит мое отсутствие и что он тогда сделает.

* * *

Вот как я попала в такое затруднительное положение.

Карна уехал. Зал гудел о неудачах, которые постигли королей. Дурьодхана кричал, что состязание было несправедливым и невыполнимым. К тому же он не собирался показываться друзьям побежденным.

— Давайте покинем дворец в знак протеста, — кричал он, обращаясь к другим правителям.

Но кто-то (думаю, это был Шишупала) с лицом, перекошенным от злости, вскричал:

— Почему мы должны так просто покинуть дворец, не оставив Друпаду ничего, что будет напоминать ему о нас?

Я увидела, как напряглась спина Дхри, и он дал знак командующему армией Панчаала.

Затем брахман сказал:

— Могу я попробовать?

Мои мысли были заняты Карной и тем, как я с ним обошлась. В груди щемило, словно кто-то взял мое сердце руками и стал его сжимать. Я заметила, но без какого-либо интереса, что длинные волосы мужчины были собраны в традиционный пучок. Белая грубая одежда покрывала его узкие плечи. Он был молод. Его улыбка обнажала крепкие прямые зубы — большая редкость среди бедных. Цари надсмехались над ним, но брахман не унывал.

— Брахманы более благородного происхождения, чем принцы, — заявил один из присутствующих. — Дайте ему попробовать, он имеет право.

Кто-то выкрикнул:

— Не стоит недооценивать силу молитвы! Она может спасти тогда, когда физическая сила не помогает.

Брахманы и кшатрии, между которыми существовало давнее противоборство, обменялись многозначительными взглядами.

Дхри, немного успокоившись, жестом пригласил молодого брахмана в центр зала.

Брахман что-то быстро произносил, наверное молитву, хотя в его голосе не слышалось никакой мольбы. Одним движением, быстрым как вспышка света, он натянул лук. Выстрел. Щит раскололся пополам и со звоном упал на пол. А рыба, все еще медленно вращающаяся, криво свисала с потолка. В ее медном глазу торчала стрела брахмана.

Толпа восторженно закричала, в то время как цари сидели в зловещем молчании. Дхри крепко пожал руку брахмана; отец спустился с трона; а священники поспешили к победителю. Сопровождающие меня ринулись вперед, усыпая дорогу цветами и исполняя свадебные песни. Кто-то вложил мне в руки свадебный венок. Брахман был очень высоким. Ему пришлось нагнуться, чтобы я могла надеть венок на его шею. Кто он? Возможно, Кришна знал его, но в толпе людей я не могла отыскать своего мудрого друга. Как брахман мог быть так искусен в стрельбе из лука? Я пыталась разглядеть на его теле следы от былых сражений, но белая накидка скрывала его плечи. Дхаи-ма рассказывала, как боги, приняв человеческое обличие, спускались на землю, чтобы жениться на непорочных принцессах, но я сомневалась, что я была достаточно непорочна для этого. Я пыталась рассмотреть его, но он намеренно отворачивал лицо. Один из царей стал дуть в раковину, призывая остальных к бою. Тут же подхватили остальные. Хурри, Панчаали, Дхри стали перешептываться. Почему брахман не хотел встречаться со мной взглядом? Встав на цыпочки, я молча набросила на него гирлянду. Так ли должен совершаться свадебный обряд? Не слишком ли быстро все происходило? Он торопливо надел на мою шею ожерелье из раковин каури, которые носят только бедные деревенские женщины. Итак, я была замужем.

Тотчас началась схватка. Двадцать царей, а может, и больше, ринулись к моему мужу-незнакомцу. Он исчез в блеске мечей. Я уставилась на беспорядочную массу из мужчин и оружия. Я должна была волноваться за моего новоиспеченного мужа так же, как и за себя, — но ничего подобного со мной не происходило. Дхри выкрикивал приказы, в то время как ему приходилось отражать нападения и нападать самому. Группа царей перекрыла вход, мешая нашим солдатам попасть в зал.

Невероятно, но незнакомец появился из этого моря оружия невредимым. Даже накидка, повязанная вокруг его плеч, была цела. Я ожидала увидеть злость на его лице, но вместо этого лишь заметила ожесточенное ликование. Он протолкнул меня вперед, целясь из лука в толпу. Мне показалось, он что-то невнятно говорил. Выпущенная им стрела рассыпалась сотнями искрами света, которые, соединившись, упали обжигающей сетью на царей. Они бросились в разные в стороны и, словно пьяные, спотыкались друг о друга. Это было прекрасное наказание. Когда он прицелился во второй раз, цари, не дававшие войти нашим солдатам, потеряв строй, разбежались кто куда.

— Госпожа, — сказал незнакомец, опустив глаза. — Я прошу прощения за страх, причиной которого я, возможно, стал.

Теперь я была уверена, что он не был брахманом. Догадки и предположения завертелись в голове. Я прищурила глаза, чтобы лучше разглядеть его.

— Меня не так легко напугать, — ответила я.

* * *

Вскоре после того, как я расположилась под деревом, мой муж поспешил ко мне. Я заметила, что он хмурился. Он начал было что-то спрашивать, но потом увидел мои ноги и покраснел. Опустившись на колени, он начал осматривать мои стопы. Он сделал из листьев чашку и принес мне воды из пруда, чтобы я утолила жажду и омыла ноги. Затем, оторвав кусок от своей накидки, он обмотал мне ноги и извинился, что не заметил мои страдания, так как был поглощен проблемами. Когда я спросила какими, он лишь покачал головой.

Я внимательно посмотрела на его лицо, пытаясь вспомнить его среди тех портретов, которые я видела. Но на холсте был нарисован самоуверенный мужчина с усами, короной на голове, драгоценными сережками и длинными вьющимися локонами, которые были смазаны маслом и источали аромат. Это же лицо — худое и загорелое, с высокими, аскетическими скулами, волосами, зачесанными назад — смущало меня.

И я, не в силах больше бороться со своим любопытством и исполненная решимости, быстро скинула накидку с его плеч. Вот они, шрамы от сражений! Я осмелилась прикоснуться к шраму в верхней части руки. Его глаза устремились на меня. Странно, но это были словно совсем другие глаза! Как такое возможно? Но нет, у меня не было права даже и думать об этом, не то чтобы спросить! Теперь это была моя судьба. Ради семьи и пророчества, сделанного при моем рождении, я должна была достойно встретить все испытания.

— Ты Арджуна? — спросила я.

Он не ответил, но улыбнулся, и черты его лица тут же смягчились. Это должно было польстить мне, но на сердце у меня было тяжело. Тем не менее я заставила себя не убирать руку с его плеча. «Ты его жена», — сказала я себе. На ощупь шрам был тверже, чем я представляла, словно наконечник стрелы все еще находился под кожей. Я провела ногтем по шраму, как учила меня колдунья, и почувствовала, как он резко задержал дыхание.

Почему вдруг мое лицо покраснело, словно я была виновата?

Он сказал:

— Если бы меня звали Арджуна, это сделало бы тебя счастливее?

Я, пытаясь сохранить ровный тон, ответила:

— Я больше не принцесса. Я твоя жена, и согласна с моей участью, кто бы ты ни был.

— Это достойно похвалы, — сказал он, и в его глазах заиграл огонек.

Я рисковала, произнося следующую фразу, наступая на опасную территорию неправды:

— Но я много думала об Арджуне, с тех пор как Кришна рассказал мне о его силе.

Он отвернулся от меня. Его брови нахмурились, губы сжались. А что если он не был Арджуной, как я поспешно предположила? Почему я не вняла предостережениям Дхаи-ма о том, что моя поспешность меня погубит? Как-никак, у многих воинов были шрамы. Кто мог бы упрекнуть моего мужа-незнакомца в том, что он рассердился, услышав восхищение другим мужчиной из уст молодой жены?

Но он говорил со мной ласково и спокойно, и я поняла, что его беспокойство не имело никакого отношения ко мне.

— Я не могу открыть тебе своего происхождения без согласия моей семьи. Но я скажу тебе, что я тоже много думал о Панчаали с тех пор, как Кришна рассказал мне обо всех ее добродетелях.

Весь остальной путь он держал мою руку, поддерживая меня, когда я спотыкалась. Он больше не разговаривал, и я была благодарна за это молчание. Мое сознание пыталось охватить все, что произошло со мной в течение последних нескольких часов. Теперь, когда у меня не было и доли сомнения в том, что он Арджуна, я знала, что те близкие, кто беспокоился обо мне — Дхри, Дхаи-ма, мой отец, Кришна — будут рады, узнав, как все обернулось. Я вышла замуж за самого доблестного воина. Он станет одним из самых надежных союзников моего отца. В Великой войне он будет защищать моего брата, который должен исполнить свое предназначение. Любезный, благородный, храбрый, красивый — он будет достойным мужем для меня (и я стану достойной ему спутницей жизни), поскольку мы оба оставим след в истории. Возможно, он построит дворец, о котором я мечтала, дворец, в котором я наконец буду чувствовать себя дома.

Я решила больше не предаваться сожалениям. Я повернусь лицом к будущему и буду сама делать его каким захочу. Я найду утешение в исполнении своего долга. Если я удачлива, любовь придет ко мне.

Это было то, о чем я думала, идя по дороге. Жаркий день близился к концу. Дорога из камней и колючек уводила меня все дальше от того, что мне было так близко и знакомо.

14

Баклажан

Склонившись над дымящимся очагом, который растапливают навозом, я готовила баклажанный карри под пристальным взглядом свекрови. Кухня была крошечной, в ней едва хватало воздуха. Моя спина болела. От дыма раздирало горло. Пот стекал на глаза, и я яростно смахивала его со лба. Нет, я не собиралась доставить свекрови такое удовольствие — довести меня до слез, хотя я была на грани того, чтобы расплакаться от отчаяния.

Несмотря на то что моя свекровь была уже довольно пожилой женщиной и матерью пятерых сыновей, у нее были черные блестящие волосы. Она безмятежно сидела в белом сари вдовы, выбирая камешки из дешевого красного риса, который принесли ее сыновья. Казалось, она не чувствовала жары. Поначалу я думала, что это потому, что она расположилась перед единственным в кухне окошком. Но скорее всего она обладала какими-то особенными способностями, которые пока оставались для меня загадкой. На ее лице можно было уловить выражение легкого презрения. Весь ее вид говорил: «Ты находишь это трудным? Тогда бы ты никогда не выжила, если бы тебе пришлось пройти через то, через что прошла я».

Я попала в семью, где все было окутано тайной и секретами, о которых никто не говорил. Мне приходилось использовать все свои умения и сноровку, чтобы разгадать их. Но одно было вне всякого сомнения: как только она увидела меня накануне днем, она тут же стала воспринимать меня как соперницу.

* * *

К тому моменту как мы с Арджуной вошли в маленькое полуразрушенное поселение на краю города, наступил вечер. Дома так плотно прижимались друг к другу, что казалось, будто глиняные стены вытесняют друг друга. Я считала, что готова к трудностям. Но мое сердце упало, когда я обнаружила, что на узких улицах воняло помоями, так, что мне пришлось закрыть нос, а бездомные собаки бегали по улицам с открытыми язвами на боках.

Когда мы повернули за угол, к нам присоединилось четверо молодых людей, одетых, так же как и Арджуна, в одежды бедных брахманов. Я знала, что это, должно быть, остальные из семьи Пандавы. Из-под покрывала я бросала взгляды на их лица, но не могла припомнить ни одного из них. Каким искусством перевоплощения они владели!

Братья обняли Арджуну и, похлопав его по плечу, стали упрекать, что он не позволил им помочь ему в битве. Когда они обратились ко мне с приветствием, то в их глазах я заметила любопытство и, как мне показалось, восхищение. Не зная точно, как должна вести себя жена с братьями мужа, я склонила голову, хотя мне было очень любопытно за ними наблюдать. Они были очень веселыми: двое младших стали изображать, как пораженные правители убегали от моего мужа. Один, что был крупнее и мускулистее, хлопал себя по коленям и громко хохотал, тогда как самый старший смотрел на них со снисходительностью. Мой муж был рад слышать их похвалу, хотя он говорил мало. Когда они подходили к нам, он выпустил мою руку, впрочем, меня это не сильно волновало.

Старший брат, которого, как я позже узнаю, звали Юдхиштхира, поторапливал нас.

— Мы опаздываем! — сказал он. — Вы ведь знаете, как волнуется мать.

Мы еще раз повернули за угол и увидели их хижину, которая была самой убогой из всех остальных. Из маленького кухонного окошка доносился стук глиняных горшков.

Самый высокий из братьев — если я правильно запомнила, его имя было Бхима — подмигнул Арджуне:

— Мать всегда так серьезна, давай подшутим над ней!

До того как остальные успели остановить его, он крикнул:

— Мам, выйди, посмотри, что мы сегодня принесли домой!

— Сын, — ответил женский голос с явно аристократическими нотками, — я не могу выйти прямо сейчас, иначе еда подгорит. Но что бы вы ни принесли, вы должны как всегда поделить это поровну между собой.

Братья смущенно переглянулись.

Юдхиштхира неодобрительно взглянул на Бхиму:

— Вечно ты попадаешь в передряги и втягиваешь нас в них! Позвольте мне пойти и все объяснить матери.

Он скрылся в узком дверном проходе. Я думала, он тут же вернется, но нам пришлось простоять у входа в хижину довольно долго. Воцарилась неловкая тишина. Я чувствовала, что братья сомневались, стоит ли меня приглашать в дом без позволения матери. Я посмотрела в сторону Арджуны, но он сделал вид, что разглядывает столб дыма, поднимающийся над крышей соседней хижины. Я стояла на пороге, чувствуя, что здесь меня никто не ждет. Сожаления, которые я гнала прочь, терзали меня, словно стервятники. Когда у меня устали ноги, я села на землю, прислонившись спиной к стене дома, и закрыла глаза. Должно быть, я задремала. Когда я проснулась, свекровь стояла надо мной, словно статуя, высеченная изо льда. И хотя меня мучили сомнения, кем же на самом деле были братья, я сразу узнала в этой женщине королеву-вдову Кунти.

* * *

Кунти не доверяла мне использование специй. Или она просто не считала нужным доверять невестке такое дело. Дав мне мясистый баклажан, кусок соли и немного масла, она велела мне приготовить обед. Я спросила, могу ли я взять щепотку куркумы и перца чили и, может быть, немножко тмина. Но она ответила:

— Больше ничего нет. Ты не во дворце отца живешь!

Но я не верила ей. В нише позади нее стояли миски, горшки и висел какой-то мешочек. А на полу стоял камень для перемалывания специй, на котором остались следы желтого порошка. Я, подавив поднимавшийся во мне гнев, нарезала баклажан тупым ножом, натерла кусочки солью и бросила их на сковороду. Но масла было слишком мало. Огонь горел так сильно, и я не знала, как убавить его. Через несколько минут баклажан стал подгорать. Я уже готова была сдаться и просто смотреть, как подгорает обед, но, обернувшись, я увидела улыбающуюся Кунти и все поняла. Арджуну пришлось пройти испытание с рыбой, а моим испытанием стал баклажан.

* * *

Вчера, не обмолвившись со мной почти ни единым словом, Кунти объявила сыновьям: «Всю мою жизнь, даже в самые тяжелые времена, я следила за тем, чтобы все, что я говорила, было сделано. Я дала себе слово, что воспитаю вас как принцев. И невзирая ни на какие обстоятельства, я исполняла свое обещание. Если вы цените то, что я сделала для вас, вы должны ценить мои слова. Вы все пятеро должны будете жениться на этой женщине».

Я уставилась на нее, я пыталась вникнуть в то, что она говорит. Может, она пошутила, когда сказала, что все пятеро должны жениться на мне? Нет, судя по ее лицу, она говорила серьезно. Я хотела вскричать: «Пятеро мужей? Вы с ума сошли?» Я хотела сказать, что я уже замужем за Арджуной! Но вдруг я вспомнила предсказание Вьясы, которое неожиданно всплыло в моей памяти, и я не стала спорить с Кунти.

Но в ее словах я услышала умело скрытое оскорбление. «На этой женщине», — сказала она, словно я служанка, у которой нет даже имени. Это разозлило меня и сильно ранило. Помня все те истории, которые мне рассказали о Кунти, я восхищалась ею. Я представляла, что если она действительно окажется моей свекровью, то будет любить меня как свою дочь. Теперь я понимала, как я была наивна. Такая женщина, как она, никогда не будет снисходительна к той, которая способна соблазнить ее сыновей.

Братья, раздумывая, смотрели на меня. Они не пытались возражать ей. Вероятно, они всегда подчинялись своей матери. Или, возможно, эта идея не казалась им столь отвратительной, как мне.

Только Арджуна выпалил:

— Мама, как ты можешь нас об этом просить? Это противоречит дхарме[10]!

— Давайте теперь есть, — сказала Кунти. Ее стальной голос выражал спокойствие.

Вот она, женская сила в действии! Несмотря на мою ярость, я испытывала восхищение ею.

— Уже поздно. Вы устали. Мы можем обсудить это завтра.

Арджуна затаил дыхание. Я ждала, что он заступиться за меня, скажет матери, что мы уже муж и жена, имеющие обязательства друг перед другом. У нее не было права разрушать это.

К моему огорчению, он ничего не ответил.

Теперь, когда Кунти добилась своего, она обратилась ко мне с улыбкой, но я чувствовала шипы, скрывающиеся за ее любезностью.

Когда пришло время спать, братья развернули матрасы и легли один возле другого. Кунти положила свой матрас у их изголовья, а мне дала самый старый, набитый тряпьем матрас. Я должна была спать у их ног. Сначала я хотела отказаться, но я так устала, что решила отложить свой бунт на следующий день.

Всю ночь я то просыпалась, то снова засыпала, прислушиваясь к унылому крику сов, и смотрела на луну, двигающуюся по темному небу. Мне было неудобно, я чувствовала себя жалкой и разочарованной. Но больше всего я злилась на Арджуну. Я ожидала, что он станет моим защитником. Это было самое малое, что он мог сделать после того, как вырвал меня из дома. И когда мой внутренний голос стал шептать, что Карна никогда бы со мной так не поступил, я не пыталась заглушить его.

Ночь казалась мне бесконечной. Кто-то храпел, кто-то гневно кричал во сне. Вдруг мне показалось, что я увидела мужчину в окне. Моим уставшим, тоскующим по дому глазам привиделось, что у мужчины было лицо Дхри, однако это было невозможно. С другой стороны, и хорошо. Дхри пришел бы в ярость, увидев меня лежащей на полу, у ног этих мужчин в день моей свадьбы, в то время как моя постель должна была быть устлана ароматными шелками. Но больше у меня не было брата, который мог защитить или побаловать меня. Слезы жалости к себе застилали мне глаза. Я надела свадебный венок на шею мужчины, который даже не побеспокоился назвать мне свое имя, и это изменило всё.

Я была готова погрузиться в отчаяние, как вдруг меня поразило: «Это то, на что она надеется!» Мысль эта моментально высушила мои слезы. Я решительно вздохнула — так, как, наверное, могла вздохнуть Кунти, будь она на моем месте. Я расслабила мышцы, как этому меня научила колдунья. «Всему свое время», — сказала я себе. Зачем беспокоиться о будущем, которое могло измениться как угодно, несмотря на все мои ожидания или желания Кунти? И вместе с этой мыслью ко мне пришел сон.

* * *

— У тебя горят баклажаны, — сказала Кунти дружелюбным голосом. — К тому же ты положила слишком много соли. О, посмотри, какие у тебя красные глаза! Я должна была бы догадаться, что такая принцесса, как ты, выросшая в роскоши, не имеет ни малейшего представления о приготовлении пищи!

Она снисходительно вздохнула.

— Не переживай, ты можешь чистить горшки, пока я буду готовить карри.

Но теперь я была готова.

— Почитаемая матушка, — сказала я, кланяясь, — конечно, я молода, и мои кулинарные умения не могут равняться с вашими. Но мой долг — облегчать вашу ношу настолько, насколько это в моих силах. Пожалуйста, позвольте мне помогать вам. Если ваши сыновья будут недовольны едой, то я охотно приму осуждение.

Я снова принялась за приготовление пищи, сосредоточившись на том, чему меня учила колдунья: довести масло до кипения, потом поджарить баклажан. Я умоляла огонь придержать свое пламя. Закрыв глаза, я вообразила пряную пасту из семян мака и корицы с кусочками баклажана, и вкусный запах заставил меня открыть глаза.

Когда во время обеда братья осыпали меня похвалами за необычайно вкусный карри и просили добавки, я возвратилась на кухню, предоставив Кунти возможность ухаживать за ее сыновьями. Лицо мое, со взглядом, устремленным в пол, выражало невозмутимое спокойствие. Но мы обе знали, что первый бой выиграла я.

15

Сто тысяч рупий

В первую же ночь все мои мечты были разрушены. А мечтала я о дворце в сто тысяч рупий, где, согласно предсказанию, мои мужья должны были сгореть дотла.

Я часто представляла себя насекомым. Как и мои сестры, я привязывалась к новому побегу, высасывая его сок. У меня не было глаз, поэтому я отдавала всю свою неуемную энергию на поглощение сока. Я, как сотни моих сестер, пила, и росла, и выделяла красную смолу до тех пор, пока она не покрыла меня и всех нас. Внутри я оставалась спокойной. Я росла. А внутри меня зрели яйца. Луна росла, становясь полной, она увеличивалась в один, два, три раза. Смола текла, распространяясь по веткам, окрашивая их в красный цвет, от этого дерево принимало вид танцующего пламени. Ожидающие селяне соглашались: «Да, совсем скоро». Яйца вылупились, сотни других молодых насекомых, перелетели на новые деревья, селяне срезали ветви и содрали смолу, отправив ее в Варанават, где Дурьодхана приказал построить дворец для своих пяти племянников.

А я? Я умерла. Не надо носить по мне траур. Я сделала свое дело.

* * *

Дворцы всегда меня поражали. Даже дворец отца, в котором царили мрак и навязчивая идея о мщении. Для чего же наши дома предназначены? Чтобы осуществлять наши мечты или чтобы выдавать наши личные секреты? Связь также существенна: мы растем, чтобы стать тем, чем мы живем внутри. Это была одна из причин, почему я стремилась покинуть дворец отца. (Но, непонятно почему, к тому времени, как я его покинула, было слишком поздно. Принципы, которым он следовал, уже оставили на мне свой отпечаток.)

Часто я представляла свой собственный дворец, который я однажды построю. Из чего он будет сделан? Какой формы? Дворец Кришны в Дварке был из розового песчаного камня, арки, похожие на волны океана, красиво обрамляли его. Он был великолепен, но я точно знала, что мой дворец будет другим. И только моим.

Когда я спросила Кришну, каким бы мог быть мой дворец, он ответил: «Ты уже живешь внутри дворца с девятью воротами — в самом поразительном здании. Пойми это правильно: он будет твоим спасением или твоей погибелью».

Иногда его загадки были утомительны. Я вздохнула. Мне приходилось долго ждать, чтобы найти ответы, которые он не давал мне. Но одно я уже знала наверняка: мой дворец не будет иметь себе подобных.

В ту ночь, лежа в хижине, я думала о дворце в сто тысяч рупий, сияющий, как крылья. Над его входом будут вырезаны фигуры богов, чтобы вселять в его обитателей веру в спасение. Когда Пандавы узнали эту опаляющую правду? Они никому об этом не говорили. Как же сильно их ранило предательство двоюродного брата, друга их детства, но они умело скрывали эту боль. Братья продолжали смеяться и петь, кататься на лодках по озеру Варанават. Они пригласили смотрителя, предателя Пурочана, на званый обед и не подложили ему яда в пищу. Откуда они черпали силы, чтобы сохранять такое достоинство?

* * *

Спустя несколько лет, Сахадева, младший из братьев, прилежный хроникер их жизни, рассказал мне конец истории.

Он сказал:

— Когда она поняла, что Дурьодхана пригласил нас на праздник на озере Варанават с целью убить нас, наша мать ушла в свои покои, рыдая там день и ночь. Мы метались возле ее комнаты, не зная, что делать. Наша мать всегда была такой сильной, нашей прочной основой. Когда она вышла, мы бросились успокаивать ее. Но ее глаза были сухими. Она сказала нам: «Я излила все слезы моей жизни, больше их не будет».

(Однако в этом она ошибалась. Женщина никогда не сможет излить слезы всей ее жизни. Откуда я это знаю? Скоро Кунти вновь будет лить слезы, и я вместе с ней.)

— Она обратилась к Видуру, главному министру слепого короля, который сочувственно отнесся к нашей истории. По его совету она заставила нас вырыть тоннель от дома к лесу, который должен был обвалиться после того, как мы его использовали, чтобы остановить погоню. Но наша мать не позволила бы нам бежать, пока не подошло время. Между тем она каждый день давала подаяние бедным и открывала двери дома для бездомных странников, давая им приют.

— Однажды ночью из Нишада прибыла женщина с пятью сыновьями. Они прибыли на ярмарку с плетеными корзинами и перьевыми стрелами. Мать предложила им еду и столько вина, сколько они пожелали. Она пригласила их расположиться на ночь в главном зале, хотя они предпочли бы спать в конюшнях. Когда они спали, наша мать заставила нас поджечь дом. Ее план был безупречен: останки тел семьи из Нишада примут за наши. Дурьодхана поверит, что избавился от нас. Но мы также были в смятении. Так поступить с нашими гостями, которые ели приготовленную нами еду и ушли спать, ничего не подозревая? Убить их значило совершить великий грех.

Мать, посмотрев нам в глаза, сказала, что подсыпала снадобье в вино. Она заверила нас, что гости не почувствуют боли. А что касается греха, она поклялась, что его печать не ляжет на нас, она все возьмет на себя. Ради нашего спасения наша мать готова была охотно отказаться от рая.

Глаза Сахадевы стали влажными, в них сквозила безмерная нежность. Он забыл, что Кунти не была его настоящей матерью. Первый раз в жизни я не чувствовала зависть к Кунти. Могла ли я пойти на такую жертву, обрекая себя на вечные муки ради детей?

— Сахадева, если бы ты только рассказал мне это раньше!

Между мной и свекровью уже выросла холодная стена недоверия. Если бы я услышала эту историю раньше, то, возможно, приложила бы больше усилий, чтобы стать ее другом.

* * *

Я представляла, как Бхима подносит горящий факел к дворцу: к дверям, окнам, порогам. После этого он бросает его на крышу дома, где спал предатель Пурочан. Остальные уже в тоннеле. Бхима пробирается вслед за остальными, раздается лязг закрываемого люка. Пламя распространяется, как пчелиный рой. Верхняя часть тоннеля становится горячей. Стены дворца изгибаются и складываются. Показные слезы стекают с щек богов. Пандавы ползут на коленях в грязи, до их слуха доносятся крики. Дворец взрывается, это лопается черное сердце. Те, кто сбежались посмотреть, позже будут утверждать, что видели тысячу насекомых, воспаривших в небо на ярких крыльях.

16

Прошение

— Выйти замуж за всех пятерых! — брызгая слюной, закричал мой отец. — Как можешь ты, принц благородного рода, сделать такое омерзительное предложение?

В тронном зале воздух пульсировал от напряжения. Мой отец и Дхри сидели на золоченых тронах. Пятеро Пандавов расположились напротив них на серебряных стульях, как почетные гости, хотя и не столь могущественные. В углу зала, за вышитой занавеской, на стульях из сандалового дерева сидели Кунти и я. Я любезно предложила ей стул побольше. Она согласилась, слегка нахмурившись, неуверенная, было ли мое предложение знаком уважением или каким-то подвохом. Но размер стула имеет мало отношения к власти сидящего на нем. Мы все это знали.

В тот же день, чуть раньше, Дхри прибыл с паланкинами и музыкантами, чтобы отвезти нас во дворец. (Это действительно он был у окна вчера вечером — он и его люди обыскивали город в поисках меня.) Он привез платья и украшения, лошадей. Прекрасное оружие, от которого глаза братьев начинали блестеть. И приглашение от короля Друпада, который хотел отметить свадьбу дочери (такую поспешную и странную) пышным банкетом, на котором он мог показать всем своего зятя.

— Мы рады, что Пандавы стали нашими родственниками, — сказал Дхри, изящно кланяясь. Я пыталась поймать его взгляд, чтобы дать ему понять, что я не разделяю его радости, но он был занят любезностями. Дхри нравилось быть учтивым, а случаев попрактиковаться было мало. Братья, казалось, почувствовали облегчение, что они могут сбросить маски. По пути во дворец их лица сияли так же, как и их королевские наряды. Даже мне пришлось признать, что они были похожи на богов.

— Признаться, это необычное соглашение. Но как же оно может быть омерзительным, если исполняешь волю матери? — спросил Юдхиштхира. — Разве не было заявлено в вашем писании: «Отец равен небесам, но мать еще выше небес»?

Каким-то образом Юдхиштхире удавалось говорить очень убедительно. Возможно, из-за того, что он сам верил в то, что говорил.

— Если мы не придем к согласию, — спокойно продолжил он, — что Панчаали должна выйти замуж за всех нас пятерых, тогда мы, братья, должны уйти, вернув вам вашу дочь.

Я в негодовании уставилась на него. Царь Друпада замер, а мой брат сжал рукоятку своего меча. Вернуться в отчий дом было самым ужасным бесчестьем, с которым могла столкнуться женщина. Такое оскорбление могло привести к кровной мести между семьями. Неужели Юдхиштхира не имел никакого понятия о той угрозе, которую его слова несли для Пандавов?

— Ты не можешь этого сделать! — гневно воскликнул Дхри. — Жизнь моей сестры будет разрушена!

Взгляд Арджуны упал на лицо брата. Он сжал зубы. Я видела, что он не согласен с Юдхиштхирой. Но из уважения к брату — или, возможно, потому что он знал, что им придется пройти через все вместе — он промолчал. Я была разочарована, но позже я не винила его, как в этот вечер. Семейная преданность — вот что спасало Пандавов все эти тяжелые для них годы. Как я могла ожидать, что он откажется от семьи из-за женщины, которую встретил только вчера?

— Не говоря уже о репутации царского дома Панчаал! — добавил мой отец. — Драупади, скорее всего, придется покончить с собой, и тогда, чтобы отомстить, мы найдем вас, чтобы отомстить.

— Выбор за вами, — сказал Юдхиштхира спокойно. (Было ли это спокойствие показным, или он действительно так бесстрашно смотрел в лицо опасности?) — Достойная жизнь принцессы в качестве невестки Хастинапура — или смерть, на которую вы ее обрекаете.

— Достойная! — взревел мой отец. — Может быть, в Хастинапуре такое поведение и считается достойным, но здесь, в Кампилии, мужчины будут называть Драупади шлюхой! И если мне следует передать ее всем вам пятерым, как они будут называть меня? Возможно, смерть действительно лучшая альтернатива.

Я не боялась судьбы, которую они для меня предлагали. У меня не было намерения приносить себя в жертву. Но меня огорчала та холодность, с которой отец и мой потенциальный супруг обсуждали мой выбор, думая лишь о том, как эти действия могут принести им пользу или вред. Мой брат горячо протестовал, но они не обращали внимания на его юношеский пыл. Почему же Арджуна ничего не говорил в мою защиту? Несомненно, теперь, когда они считали возможной мою смерть, он должен был чувствовать некоторую ответственность? Хоть какую-то нежность?

Ах, Карна! Было ли это моим наказанием за то, что я так жестоко с тобой обошлась? И где был Кришна, чей дурной совет так манил меня в этот момент?

Остальным Пандавам, сохранявшим бесстрастное молчание, казалось, было все равно, что станет со мной. Но я ошибалась. Один из них уже почувствовал, что влюбляется в меня. Позже он скажет мне, что в ту минуту ему казалось, что мое сердце вот-вот разорвется в попытке сдержать гневные слова. Он готов был выступить против брата ради моего спасения, даже если бы стал предателем для своей семьи. Но из-за своего волнения и возмущения Арджуной тогда я ничего этого не заметила.

Пока мой отец яростно спорил с невозмутимым Юдхиштхирой, я рассматривала Кунти из-под вуали. (В отчем доме мне не требовалось носить вуаль, но в ней были свои преимущества.) Скромная, но торжествующая улыбка сияла на ее губах, когда она услышала, как Юдхиштхира цитирует писания в похвалу материнству. Но предательская жилка пульсировала на ее шее. Пандавы, скрывавшиеся от длинных, несущих смерть рук Дурьодханы, могли получить многое, вступив в союз с могущественными Друпади. Они рисковали потерять все, если разгневают его. Почему Кунти, зная это, не обратила свое замечание в шутку и продолжала настаивать на таком странном браке? Я не верила ее заявлению, что любое ее желание должно претворяться в жизнь, иначе ее честь будет потеряна.

Здесь было что-то другое, что мне предстояло разгадать.

Мой отец первым опустил взгляд.

— Я обращусь к Вьясе, мудрейшему из мудрых, — пробормотал он. — Он знает будущее так же хорошо, как прошлое. Мы последуем его совету.

Юдхиштхира любезно согласился; Кунти вытерла крохотную бисеринку пота с виска, и Пандавы вернулись к себе. А я удалилась к себе в спальню, ссылаясь на головную боль, чтобы избежать расспросов Дхаи-ма о моей брачной ночи.

* * *

Вердикт Вьясы был кратким: я должна выйти замуж за всех пятерых братьев. Он сказал, что отцу не стоит беспокоиться о моей репутации, потому что этот брак сделает его более известным, чем сотня побед в битвах. А если люди будут задавать ему неприятные вопросы, он может ссылаться на богов, которые задумали этот брак давным-давно.

Для сохранения целомудренности и гармонии в семье Пандавов, Вьяса сказал, как мы должны вести себя. Я должна быть женой каждому брату по очереди в течение года, начиная с самого старшего. При этом остальные братья должны разговаривать со мной, опустив глаза, а лучше вообще не общаться со мной. Им нельзя прикасаться ко мне, даже кончиками пальцев. Если кто-либо из братьев нарушит это правило, они будут изгнаны из дома на год. Напоследок Вьяса добавил, что он одарит меня особой способностью: каждый раз, становясь женой следующего брата, я буду снова девственна.

Не могу сказать, что слова Вьясы удивили меня, ведь я уже знала о своей судьбе от духов, которых он вызывал несколько лет назад. Но теперь, когда предсказание исполнилось, я, к своему удивлению, испытывала злость и беспомощность. И даже несмотря на утешения Дхаи-ма, говорившей мне, что я буду обладать той же свободой, которая бывает только у мужчин, я понимала, что мое положение значительно отличалось от положения мужчин, имевших несколько жен. Я не могла выбирать, с кем и когда мне проводить ночь. Меня, словно чашку, будут передавать друг другу по очереди вне зависимости от моего желания.

К тому же способность обретения каждый год девственности не особенно радовала меня. Она скорее была дарована моим мужьям, а не мне. Видимо, все, что дается женщине, на самом деле предназначено не для них самих. Возможно, те же чувства испытывала когда-то и Кунти, узнавшая, что боги даровали ей дитя. На какое-то мгновение я даже пожалела ее, подумав об этом. Но мою жалость тут же захлестнула волна ненависти, ведь если бы не она, я не оказалась бы в таком отчаянном положении.

Будь у меня такая возможность, я попросила бы у Вьясы способность все забывать, чтобы переходя к новому мужу, я бы не помнила о предыдущем. Мне хотелось, чтобы первым моим мужем стал Арджуна, потому что он был единственным, кого, как мне казалось, я могла полюбить. И если бы он любил меня, я забыла бы о Карне и, может быть, обрела хоть какое-то подобие счастья.

* * *

И вот наконец состоялась бесконечная и утомительная свадебная церемония, во время которой я по очереди подходила к каждому из четырех братьев, в то время как священник пел мантры, бросая желтый рис над нами. Во время церемонии я успела заметить некоторую разницу между братьями: у Юдхиштхиры были самые мягкие ладони, а пальцы Бхимы, покрытые мозолями от оружия, к моему удивлению, дрожали. Руки Накулы пахли мускусом, а на среднем пальце правой руки Сахадевы я заметила темное пятнышко. Я вдруг поняла, что во время сваямвары Арджуна ни разу не прикоснулся ко мне.

Мне хотелось отыскать Арджуну, увидеть, что он делает. Накидка скрывала мое лицо, и я легко отыскала глазами Арджуну, который сидел в стороне, уставившись в одну точку, словно он вообще не принимал участия в происходящем. Я поразилась, заметив горькую усмешку на его губах. Я даже не предполагала, что он недоволен тем, что я буду принадлежать не только ему. Должно быть, я непроизвольно выдала свои эмоции, потому что Арджуна вдруг повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах сверкала ярость, словно это я захотела выходить замуж за остальных братьев и таким образом предала его.

Подняв накидку, я посмотрела на него, не заботясь о том, что обо мне подумают братья. Я чувствовала, что это мой единственный шанс обратиться к Арджуне, ведь согласно решению Вьясы, я не смогу поговорить с ним наедине в ближайшие два года. Мне так хотелось, чтобы он понял, что я не меньше, чем он, возмущена происходящим, что все предстоящие два года я буду хранить в своей памяти воспоминания о его нежных руках на моих израненных стопах. Только так я могла сохранить нашу зародившуюся близость. «Я буду тебя ждать», — пыталась я сказать ему взглядом. Но Арджуна отвел глаза в сторону. Мое сердце упало, когда я поняла, что я стала мишенью для всей его злобы и отчаяния, которые он не мог направить на своих братьев и мать.

Я винила в этом Кунти. Она прекрасно знала своего сына, который не хотел меня ни с кем делить. Он согласился принимать участие в церемонии, но его душа была далеко от меня. А может, именно этого она и добивалась?

После церемонии Дхри пригласил четверых братьев на охоту на тигра, мой отец произнес витиеватую речь, обращаясь к гостям, а Юдхиштхира отправился в мой дворец. Я неохотно последовала за ним, погруженная в мысли об Арджуне и его несправедливой ненависти ко мне. Но, видимо, мое положение сделало меня более терпеливой с моим мужем, и когда он нежно обнял меня, я не отстранилась. Он не должен страдать из-за моего разочарования, сказала я себе. Юдхиштхира был добрым, любезным, начитанным и приятным в общении. Хотя мне показалось, что ему недостает чувства юмора. Значительно позже я открыла другие его стороны: упрямство, чрезмерное стремление к правде и нравственности. В постели он оказался, к моему удивлению, крайне застенчивым и даже пугливым. Потом я узнала, что у него существовали определенные представления о том, что должна, а что не должна делать женщина во время занятий любовью. Я сразу поняла, что от меня потребуется много сил, чтобы переубедить его в чем-либо.

И еще я знала, что впереди у меня будет очень долгий год.

17

Дедушка

Дхри прислал срочное сообщение: я и Юдхиштхира должны были встретить его у караульной башни, расположенной над городскими стенами. Когда мы на нее забрались, мы увидели огромную армию, приближавшуюся к Кампилье.

От страха у меня закружилась голова. Прошло только две недели с моего сваямвара. Неужели просители, потерпевшие неудачу в первый раз, вернулись для мести? Но Юдхиштхира произнес:

— Посмотри, там знамя Хастинапура!

— Кажется, твой дядя прислал свиту, чтобы встретить тебя, — сказал Дхри, иронично улыбаясь.

— Что же еще он мог сделать, узнав, что его племянники оказались живы и здоровы, а не сгорели, как он предполагал? К тому же еще и стали союзниками влиятельного Друпада, — сказал, также иронично улыбаясь, Юдхиштхира.

Я удивилась. Среди своих братьев он был самым благоразумным, сдерживал их, упрекал, когда они обижали своих двоюродных братьев Каурава. Оказывается, у моего почти идеального мужа были свои секреты.

Но теперь он перегнулся через край зубчатой стены, радуясь, как ребенок, оказавшийся впервые на ярмарке.

— Посмотри, Панчаали! Дедушка собственной персоной пришел, чтобы забрать нас.

Во главе армии я увидела мужчину с серебристой, как река, бородой на белом коне. Солнце ослепляло нас, отражаясь в его доспехах. По сравнению с ним все вокруг казались карликами.

Это был Бхишма, дедушка моего мужа, дававший ужасные клятвы, воин, на уничтожение которого Сикханди положил свою жизнь. Разрываясь между отвращением и восхищением, я не могла отвести от него глаз.

Юдхиштхира с гордой мальчишеской улыбкой взглянул на меня:

— Он заставляет других людей неметь при виде себя, не так ли?

Как всегда он неправильно меня понял.

Бхишма поднял руку в знак приветствия — должно быть, он узнал Юдхиштхиру. Даже с такого расстояния я чувствовала его любовь, сильную и пронизывающую, как копье.

* * *

Мой отец принял Бхишму довольно почтительно, но он не пытался смягчить свои слова.

— Дурьодхана чуть не убил братьев в прошлый раз, — сказал он. — Кто знает, повезет ли им в следующий раз? Я не хочу, чтобы моя единственная дочь вернулась ко мне вдовой.

Казалось, что его больше беспокоит потеря новых союзников, нежели мое супружеское несчастье.

Глаза Бхишмы сверкнули в ответ на это оскорбление. Но он только ответил:

— Я отдам жизнь ради их спасения.

Его слова были настолько сильны, что даже Кришна, которого мой отец пригласил на встречу, кивнул.

— Пусть они идут, — сказал он отцу. — Дурьодхана не будет предпринимать никаких попыток, пока дедушка следит за ними. Не сейчас. Кроме того, сколько ты еще сможешь продержать их в заточении? В конце концов, они герои.

Когда мой отец со своими придворными покинул комнату, Бхишма обнял Кришну. Я никогда бы не подумала, что они так хорошо друг друга знали! Меня так всегда раздражало, когда я чего-то не знала.

— Теперь все начинается, Говинда, — сказал Бхишма, назвав его именем, которое я никогда не слышала. (Сколько же всего обличий у Кришны? Мне казалось, что я никогда не узнаю их все.) Оба мрачно посмотрели друг на друга. У них явно была какая-то тайна, которую они не собираются нам раскрывать, а меня не покидало ощущение, что я словно ребенок, от которого что-то скрывают.

Затем Бхишма повернулся к Юдхиштхире, шлепнув его по уху.

— Мерзавец! — выругался он. — Почему ты не дал мне знать, что ты жив? Мысль о том, что вы погибли в огне, чуть не убила меня!

Он говорил это шутливо, но его лицо выдавало сильное переживание. Неожиданно он стал выглядеть соответственно своему возрасту, его глубокие морщины вокруг рта стали особенно заметными. Когда он стал тереть глаза, я не могла оторвать от него взгляда, потому что никогда в жизни я не видела плачущего мужчину.

Но он вмиг сбросил печаль и взял мои руки. Его лицо светилось от счастья.

— Дорогая внучка, — сказал он. — Я от всего сердца приветствую тебя в твоем новом доме!

Никто еще так страстно и искренне не звал меня в свой дом.

Все это время, ради Сикханди, я ненавидела Бхишму. Но теперь я не могла устоять перед его обаянием. Я чувствовала, что все мое недоверие тает от его теплой улыбки. Возможно, я наконец-то обрела свой дом.

* * *

Пандавы с триумфом вернулись в Хастинапур в сопровождении марширующих солдат, разрисованных слонов и музыкантов, играющих на горнах. Я и Кунти ехали в колеснице с блестящими шелковыми подушками и золотыми занавесками. За нами шли сотни мужчин, несущих ящики с драгоценностями — прощальный подарок моего отца. На лице Кунти играла торжествующая улыбка — а почему бы и нет? Ее сыновья наконец-то были в безопасности, под защитой могущественных родственников, которых Дурьодхана не посмеет тронуть. Весь Бхарат гудел из-за моего замужества с пятью братьями, чья сыновья верность была такой сильной, что они предпочли делить между собой одну жену, нежели нарушить слово матери. В нашем противостоянии Кунти одержала победу надо мной, разорвав связь между Арджуной и мной, связь, которая могла со временем стать крепче, чем с ней.

Мне приходилось проглатывать все горькие, словно желчь, слова, которые вертелись у меня на языке. Но наша война была еще не закончена. Я буду выжидать, изучая слабости Кунти, играя роль послушной невестки.

— Как выглядит дворец в Хастинапуре? — спросила я как можно более вежливым голосом.

— Он очень большой, — ответила она пренебрежительно. — Возможно, ты таких даже не видела.

* * *

Хотя я с сомнением отнеслась к словам Кунти, они разожгли во мне неподдельный интерес к моему новому дому. Я представляла себе здание из мерцающего красного песчаника, которое будет, по-видимому, сильно отличаться от крепости моего отца: воздушное и сияющее, с множеством окон и дверей, выходящих на шикарные балконы. Мое воображение рисовало разноцветные сады, наполненные пением птиц, мои комнаты на верхнем этаже, продуваемые легким ветерком, приносящим ароматы цветущих манговых деревьев. С мраморного балкона я буду видеть весь город и знать, что там происходит, чтобы, когда Юдхиштхира станет царем, я могла давать ему мудрые советы.

Если бы Дхаи-ма (которую недолюбливала Кунти, отправив ее в конец всей вереницы слуг) была в повозке, она бы точно знала, о чем я думаю. Она бы щелкнула языком и надула губы, чтобы предостеречь меня одним из своих любимых высказываний: «Ожидания похожи на незаметные камни на твоем пути, о которые ты обязательно споткнешься».

* * *

Каким же оказался непохожим дворец в Хастинапуре на тот, который я себе представляла! Несколько комнат, расположенных в самом центре дворца (по мнению Кунти, для нашей же безопасности), выходили во внутренний дворик со статуями танцующих женщин, застывших в причудливых позах. Хотя комнаты и казались довольно просторными, мне было тесно в них. Кругом висели безвкусные драпировки, слишком мягкие ковры засасывали мои лодыжки, а мебели было слишком много. Замысловатые предметы занимали все свободное пространство. Стая служанок постоянно крутилась вокруг, вытирая пыль с этих предметов и таращась на меня. Я даже начала скучать по тому суровому сумраку, царившему во дворце моего отца. Однажды я высказалась, что убранство могло бы быть и проще. Но Кунти (кому, скорее всего, и принадлежали эти комнаты, когда она сама только приехала в этот дворец) холодно заявила мне, что каждая вещь здесь была святыней и принадлежала когда-то королю Панду.

Хотя меня душили мои покои, я, к своему удивлению, не стремилась сбежать. Сам дворец, украшенный золочеными куполами, узорчатой лепниной и дверями, выложенными кусочками металла, производил необыкновенное впечатление. Всё в нем было таким огромным, что казалось, он предназначался для великанов. Но за радостным великолепием скрывалось что-то угрожающее и порабощающее. Мне казалось, что дворец обратил все свое внимание на меня, желая проверить, не была ли я самым слабым звеном в роде Пандавов. Я чувствовала его приближение, хотя не могла понять, откуда оно должно прийти. Это ощущение заставило меня прятаться в подземном туннеле — ту, которая с таким нетерпением хотела сбежать из отцовского дома и войти в историю!

Но мне не позволялось прятаться, ведь я была королевской невесткой. На государственных торжествах я должна была ехать рядом с Юдхиштхирой в его повозке. (На этих мероприятиях я поняла, что пользуюсь популярностью в народе. Что-то в моем замужестве забавляло публику. На мои появления бурно реагировали, и это заставляло Кунти колебаться между гордостью и раздражением.) В этой огромной семье было бесконечное множество званых обедов (Кауравы любили пировать), на которых я должна была появляться, хотя мне приходилось покидать гостей, как и другим женам, до того, как все начинали пить, играть, и начиналось самое веселье. Днем Кунти тащила меня с собой навещать других женщин во дворце. Во время этих визитов они демонстрировали свои украшения и наряды или скромно упоминали о подвигах своих мужей. Когда я не участвовала в этих собраниях, они злобно шептались о тех, кто считал себя лучше других, имея нескольких мужей. Это было бы даже забавно, если бы я не чувствовала себя так одиноко.

У меня была огромная потребность в ком-то, с кем я бы могла вести открытый и умный разговор. Дхри участвовал в наших походах в Хастинапур, но когда он встретил Дрону и уговорил его быть своим учителем, мой отец вызвал его к себе в Кампилью. Это было наше первое расставание, и я отчаянно скучала по нему — по его терпению, способности понимать меня без слов, его поддержке, даже когда он не одобрял моих действий. Я даже скучала по его раздражению. Мне не хватало Кришны, его смеха, который уменьшал груз моих проблем. Я мечтала, чтобы он навестил нас. Хотя из слов Кунти я заключила, что здесь в Хастинапуре жене позволялось встречаться с мужчиной только в присутствии мужа. Но я знала, что найду способ увидеться с ним наедине. Разговоры с Дхаи-ма могли бы помочь мне облегчить душу, но Кунти уверяла, что она была занята своими поручениями. Я не могла возражать ей, не вступая в войну, потому что пока я не была к этому готова. Я была в таком отчаянии, что была готова даже встретиться с Юдхиштхирой, у которого было столько интересных и необыкновенных идей о мире, но он был занят своими делами, и я видела его только в спальне.

* * *

Большинство людей, которых я встретила со времени переезда сюда, так и оставались для меня загадкой, хотя некоторых я все же узнала получше. Каждый раз, когда слепой царь встречался с нами, устраивал целый спектакль, обнимая моих мужей, громко взывая к богам с пожеланиями счастливой судьбы. Он также благословил меня, пожелав стать «матерью-сотни-сыновей» или «радоваться-каждому-моменту-замужества». (Мы знали, конечно, что больше всего на свете он желал гибели рода Пандавов.) Остальные мои мужья с трудом выносили его лицемерие (Арджуна ругался про себя, в то время, как лицо Бхимы заливалось краской), и только Юдхиштхира, касаясь ступней старика, с неподдельным интересом интересовался его здоровьем. Был ли он святой или у него просто не хватало мозгов? В любом случае это очень раздражало.

Во дворце была еще Гандхари с завязанными глазами, о достоинствах которой слагали песни. Вначале она показалась мне покорной и слишком традиционной. На женских собраниях она никогда не высказывала своего мнения; на званых обедах уделяла все свое внимание нуждам слепого короля. Но спустя несколько недель Дхаи-ма сказала мне: «Пусть тебя не обманывает ее спокойствие! Она опасна, в ней больше силы, чем можно себе представить, и однажды она может решить воспользоваться своей силой». Она продолжила рассказом о том, как один бог, довольный преданностью Гандхари своему мужу, наградил ее даром. Если она когда-нибудь снимет с глаз свою повязку и посмотрит на кого-нибудь, она может вылечить этого человека или сжечь его дотла.

Слова Дхаи-ма меня впечатлили. Я не могла даже представить себе такой дар. Это было гораздо полезнее, чем то, чем меня наделили, и гораздо удобнее.

— Следи и за ее братом, — предупредила меня Дхаи-ма.

— Кем? Этим Сакуни?

Я как-то видела его во дворе, сидящего среди закадычных друзей Дурьодханы — тощего, сутулого мужчину в возрасте с сильно прищуренными глазами. Он хитро ухмыльнулся мне. Из сплетен слуг я узнала, что он любил играть в кости и танцевать с девушками.

— Ты преувеличиваешь. Перестань все время беспокоиться, — сказала я Дхаи-ма.

— Кто-то же должен это делать, — ответила она резко. — И это точно не твой старший муж, который страдает от заблуждения, что его любит весь мир.

* * *

Единственный мужчина, которого я не видела со времени своего приезда в Хастинапур, был Карна. Я знала, что по просьбе Дурьодхана, который считал его своим самым близким другом, Карна проводил большую часть года в Хастинапуре, оставляя Ангу на попечении своих министров. Я знала также, что вскоре после моего сваямвара Дурьодхана женился и убеждал Карну сделать то же самое. Но только в этом единственном вопросе он не мог настаивать. Когда я услышала, как недоумевают мои мужья, мне стоило больших трудов сохранять спокойствие на лице, а дыхание ровным и беззаботным.

Признаюсь, что несмотря на клятвы, я каждый день старалась забыть о Карне, стараясь быть лучшей женой для Пандавов, но я страстно желала увидеть Карну снова. Каждый раз, когда я заходила в комнату, я заглядывала под свое покрывало — я просто не могла удержаться — надеялась, что он будет там. Конечно, я вела себя глупо. Если бы он был там, его тут же прогнали бы. К тому же мое оскорбление было еще слишком свежо в его памяти. Я бесстыдно подслушивала служанок, пытаясь узнать его местонахождение. Каждый раз, когда в разговоре с Дхаи-ма я уже было собиралась спросить, куда пропал Карна (так как у нее были свои способы узнавать секреты), я прикусывала язык сотни раз. Если бы она услышала его имя из моих уст, она бы поняла, что я чувствую. И даже ей, той, которая любила меня как никого другого, я не могла осмелиться открыть этот темный цветок, который я не хотела вырвать из своего сердца.

18

Река

Дедушка пригласил меня прогуляться с ним по берегам Ганга.

— Там красиво, — сказал он, улыбаясь своей обманчивой, очаровательной улыбкой, — и это даст нам возможность лучше узнать друг друга вдали от придворных распрей.

Я неохотно согласилась. Первые несколько недель после моего приезда в Хастинапур, когда одиночество, как железный обруч, стянуло мою грудь, я ждала, что он обратится ко мне (ведь он определенно знал, что правила запрещали мне подходить к нему). Но он не сделал этого. Даже когда мы встречались за столом, он едва удостаивал меня своим вниманием, не считая приветствия, хотя оно и было любезным. Это удивляло и обижало меня. Я поверила теплоте его приветствия, когда мы впервые встретились, и поверила, что нашла союзника в чужом доме. Но он лишь говорил со мной, следуя правилам приличия. Чувствуя себя одураченной, я решила больше не доверять ему. Поэтому, когда я получила от него приглашение, я уже не хотела, чтобы он знал меня лучше. Что же касается самого дедушки, то я была уверена, что он слишком хитер, чтобы открыться мне.

* * *

Даже если отвлечься от моего личного разочарования в нем, дедушка внушал мне беспокойство. Я хотела бы, чтобы рядом был кто-нибудь, кому я могла рассказать о своих чувствах, но мои мужья восхищались им. Даже невозмутимое лицо Кунти принимало блаженное выражение, когда она говорила о том, как много он для нее сделал.

— Он — отец, которого у нас никогда не было, — как-то сказал мне Юдхиштхира в таком редком для него порыве эмоций. — Он защищал нас в годы нашего детства. Мы смущали слепого короля, были занозой в его пятке, напоминая о том, что он всего лишь регент. Он бы с радостью спрятал нас в каком-нибудь провинциальном городке, чтобы вырастить как сыновей торговцев. Наша мать не смогла бы остановить его. Но Бхишма боролся за нас.

— Если бы не он, Дурьодхана убил бы нас в постели много лет назад, — добавил Бхима.

Множество вопросов крутилось в моей голове. Был ли он на самом деле сыном речной богини, как я слышала? Правда ли она утопила семерых его старших братьев при рождении? Легенда гласила, что она собиралась утопить и его, когда ее муж, царь, остановил ее. Тогда она бросила их, своего мужа и новорожденного сына, и скрылась в воде. Что думал мальчик о своей матери, когда взрослел, страдая от тоски и одиночества? Ненавидел ли он ее и всех женщин? Отдал ли он всю свою любовь своему отцу, своему королю и спасителю?

Его отец снова влюбился, как бывает с мужчинами. Но его новая возлюбленная не хотела выходить за него замуж, пока он не обещает ей, что сыновья Бхишмы не будут оспаривать притязания ее сыновей на престол. Итак, чтобы его отец смог исполнить свое желание, Бхишма поклялся не жениться всю свою жизнь. Он так же поклялся защищать трон Хастинапура до последнего вздоха. Боги, которым, похоже, нравится, когда люди приносят нечеловеческие жертвы, дали ему за это награду: никто не сможет убить его, пока он сам не будет готов умереть.

Я хотела предупредить своих мужей, что нельзя зависеть от человека, который так просто вырвал слабость и желание из своего сердца. Как он может сочувствовать чужим ошибкам или понимать их нужды? Сдержать свою клятву было для него важнее жизни. Поэтому он отослал Амбу, не задумавшись ни на мгновение. И может настать день, когда он сделает то же с нами.

Тогда Арджуна сказал:

— Он любил нас.

Мы с Юдхиштхирой принимали гостей. Арджуна стоял у окна, которое выходило на старую ашваттху[11], которая жадно поглощала свет, падающий из комнаты. Воздушные корни дерева свисали, напоминая спутанные волосы. Я не могла видеть лицо Арджуны, богато украшенные портьеры заслоняли его. Но это не имело значения, колдунья хорошо обучила меня. По тому, как понизился его голос, я поняла то, в чем он никогда не признается: все детство моим мужьям недоставало любви. Кунти отдала им всю свою стальную преданность, но не нежность. Наверное, она вырвала ее из себя, когда осталась в лесу, овдовевшая и одинокая. Наверное, это был единственный способ выжить, который она знала.

Затем в их жизни появился Бхишма с его громким, львиным смехом. Он катал их на плечах и прятал в своей комнате конфеты, чтобы они их искали. Он рассказывал им чудесные, страшные истории по ночам. Он хвалил мальчиков за их первые достижения, которые Кунти не замечала, и покупал игрушки, не хуже тех, что были у Дурьодханы. Когда Кунти лупила их за непослушание, а Бхишма тайком намазывал мазью их ссадины. Как могли не любить его?

Любовь. Ни один аргумент, даже самый веский, не может сравниться с этим словом. Я завидовала Бхишме за то, что мои мужья так привязаны к нему. Но он помог мне понять кое-что о Пандавах, кое-что очень важное. Детский голод — это голод на всю жизнь. Неважно, какими известными и сильными они стали, мои мужья всегда будут мечтать о том, чтобы о них заботились. Им нужно знать, что они заслуживают любви и заботы. Если кто-то внушит им это чувство, они привяжутся к этому человеку навсегда.

Я ухватилась за это знание, как путешественник в пустыне хватается за камень с золотыми прожилками, на который он случайно набрел, зная, что придет время, когда этот камень обретет ценность.

* * *

Дедушка велел возничему отвезти нас к уединенному участку реки, недалеко от Хастинапура. Я сидела, напряженная, в своем углу и жалела о том, что рядом со мной нет Дхаи-ма. Я хотела взять ее с собой, но Бхишма отослал ее. Я слишком стар, чтобы нуждаться в дуэнье, дорогая! Он так смеялся, что его волосы, спадавшие на плечи, волновались, как вода в ветреный день.

Мы начали прогулку. Дикие цветы цвели вдоль реки, круглые и желтые, с черными сердцевинами, а кое-где встречались груды белых камней. Даже я, предпочитающая сады дикой природе, отметила их странную несимметричную красоту. Купола дворца, казавшиеся еще ярче на расстоянии, сверкали на фоне багровеющего неба. Я не могла отвести глаз от пенящегося потока реки. Как много событий здесь произошло. Одни младенцы тонули, другие были спасены.

Когда я об этом подумала, я представила подпрыгивающую в бурлящей воде корзину с ребенком в золотых доспехах. Он не плакал. Проплывая мимо нас, он открыл глаза и уставился на меня, хотя, без сомнения, новорожденный не смог бы этого сделать.

Бхишма посмотрел на меня проницательным взглядом:

— Что такое, внучка?

— Мне показалось, я видела… — сказала я и замолчала, покачав головой. Это было слишком сложно объяснить. Я боялась быть излишне откровенной.

Но Бхишма понимающе кивнул.

— Река хранит многие воспоминания. Она предлагает тебе те, которые ты больше всего хочешь узнать. Но она коварна, как ее течения. Иногда она показывает тебе то, что ты хочешь видеть, а не то, что было на самом деле.

Он ждал ответа, но меня спасла группа местных женщин, несущих большие корзины на головах, появившаяся впереди на дороге. Когда они узнали дедушку, их охватило возбуждение.

— Бхишма Питамаха! — закричали они восторженными голосами. — Дедушка!

Должно быть, он часто здесь гулял, потому что они не удивились, увидев его, и, к моему изумлению, не выказывали благоговейного страха. Они предложили Бхишме маленькие зеленые бананы из своих корзин и спросили о его здоровье, поинтересовавшись, как его подагра и помогли ли травы, которые они ему давали. Он спросил женщин о детях, которых он знал по именам, и дал несколько серебряных монет. Позже он поделился бананами со мной. Плоды были недозревшими, они вязали во рту, но Бхишма невозмутимо сжевал несколько штук.

Женщины рассматривали меня с большим любопытством. Когда мы прошли мимо, они собрались под деревом мадуки и стали показывать пальцем и хихикать, разговаривая на местном диалекте. Мне показалось, они сказали «пять»? Ты уверена? Пять! В их глазах была зависть. Но я могла ошибаться. Это могло быть сочувствие.

* * *

Не то чтобы я сомневалась в любви дедушки к Пандавам и ко мне, или в его обещании беречь их всю жизнь. Но что, если придет время, когда ему придется выбирать между этой клятвой и другой, более старой, с которой он прожил всю жизнь: защищать Хастинапур от всех врагов?

Человек с благими намерениями, любила говорить Дхаи-ма, опаснее, потому что он верит в правильность того, что делает. По мне, так любой мошенник лучше.

* * *

— Моя мама, — сказал Бхишма, — называла меня Деваврата.

— Твоя мама? — я так удивилась, что проговорилась. — Но я думала…

Он улыбнулся.

— Что мой отец вырастил меня в одиночку? Не совсем, хотя так он предпочитает рассказывать. Она держала меня при себе, пока мне не исполнилось восемь. Это были, пожалуй, мои самые счастливые годы. Она научила меня всему, что я знаю. Она до сих пор иногда приходит ко мне, здесь, в реке, если у меня серьезные проблемы или когда мне нужно знать ее мнение.

Я не знала, как понимать эти слова. Он имел в виду в буквальном смысле то, что сказал? Или река успокаивала его разум, помогая думать? В его обветренном лице читалась мальчишеская тоска. Я чувствовала, что он не часто такое говорит. Вопреки моим убеждениям, это заставило меня немного смягчиться, так, что когда он спросил, как мне Хастинапур, я ответила ему правду:

— Мне не очень хорошо во дворце. Слишком много людей в нем ненавидят моих мужей. Он никогда не будет моим домом.

Бхишма разгладил свою бороду. Я подумала, что обидела его. Но, наверное, он знал, что такое, когда тебя ненавидят, потому что сказал:

— Вам нужен собственный дворец. Я должен был раньше подумать об этом. Я поговорю с Дхритараштрой. В любом случае сейчас самое время, чтобы он назвал наследника королевства.

По дороге домой я спросила его немного застенчиво:

— Ты говорил своей матери обо мне?

— Да, — ответил Бхишма. — Но она сказала, что ты — большой огонь, способный осветить нам путь к славе — или уничтожить весь наш род.

Во рту у меня внезапно пересохло. Снова, когда я меньше всего этого ожидала, я услышала пророчество Вьясы, преследовавшее меня.

— Почему она это сказала? Как я могу уничтожить великий дом Куру и зачем мне желать этого, если я сама его часть?

Бхишма пожал плечами. Казалось, он не придал значения моим словам.

— Не знаю. Она любит дразнить меня загадками. Не смотри так испуганно. Иногда то, что она говорит, не нужно понимать буквально.

Его небрежное добродушие успокоило меня.

— Я тоже знаю похожего человека, — сказала я с иронией, и я внезапно поняла, как давно не видела Кришну.

Бхишма засмеялся своим сильным, радостным смехом.

— Они невозможные, не правда ли? Они сводят тебя с ума, но жизнь без них немыслима.

Когда он помогал мне подняться в колесницу со своей старомодной галантностью и говорил мне, что мы должны вскоре прогуляться еще, я почувствовала, что стена между нами исчезла. Я подумала, что каким-то необъяснимым образом я понимаю его лучше, чем люди, которые провели всю свою жизнь рядом с ним. Мне было приятно довериться Бхишме. Таким образом я расслабилась, позволив ему проникнуть в мое сердце. Тогда я еще не знала, что однажды горько пожалею об этом.

* * *

Бхишма действительно был человек слова. На следующий же день, на открытом собрании, он так сурово отчитал слепого царя, что тот согласился отдать Юдхиштхиру то, что принадлежит ему по праву. Дхритараштра объявил дрожащим голосом, что разделит королевство и отдаст Пандавам большую часть, оставив своему сыну меньшую часть. За занавеской, где я сидела вместе с другими женщинами, я едва сдерживала свое ликование, осознавая, какую роль я сыграла в таком удачном для меня и моих мужей повороте событий. (Я решила, что сделаю все, чтобы мои мужья узнали о моем успехе.) Но Кунти, которая знала слепого короля лучше меня, сжала губы. И оказалась права. На следующий день мы узнали, что он отдал моим мужьям Кхандав — наиболее пустынную и необитаемую часть царства, оставив Хастинапур для своего Дурьодханы. Младшие Пандавы хотели оспорить такую несправедливость, но Юдхиштхира сказал:

— Неужели не лучше жить в своем собственном доме, даже если это пустыня? Кроме того, это возможность сделать что-то из ничего. Показать, что мы чего-то стоим.

Дхритараштра поспешно провел церемонию коронацию Юдхиштхиры, а потом быстро нас выпроводил. Наверное, он боялся, что мы передумаем уходить.

— В конце концов, — сказал он Юдхиштхиру, — теперь твоя задача управлять твоими собственными подданными.

— Каких подданных он имел в виду? — спросил Бхима, когда мы садились в большую разукрашенную колесницу, которую царь подарил нам на прощание. — Кобр или гиен?

Мы уехали незаметно. Лишь небольшая свита сопровождала нас. (Кхандав пользовался плохой репутацией среди слуг.) К моей радости, мы оставили Кунти во дворце. Не знаю, что Бхишма извлек из нашего разговора у реки, но он убедил ее — а только он мог это сделать, — что путешествие будет слишком трудным. Прощаясь у ворот дворца, она выглядела пораженной, потому что ее сыновья уезжали жить своей жизнью без нее. На фоне огромных дверей ее фигурка была такой маленькой, что я устыдилась своего торжества. Но не надолго. Возможно, из мести, Кунти настояла на том, чтобы я оставила Дхаи-ма с ней.

— Она составит мне компанию, пока я не смогу присоединиться к вам, — сказала она. Я не могла перечить ей и потому не стала возражать.

На третий день колесница, которая оказалась не самым лучшим транспортом для пустыни, развалилась на разбитой и неровной дороге. Мы остались посреди пустыни одни, среди зарослей кактусов. Но, к моему удивлению, несколькими часами позже к нам присоединился Кришна. (Как он узнал, что нам потребуется помощь?) Он привез с собой солдат, еду, шатры и несколько крепких коней. Он, казалось, совсем не был удивлен происходящим. Кришна тепло поприветствовал меня, но так коротко, что я не успела ему ничего сказать из всего того, что накопилось у меня. Наблюдая, как он едет впереди и обменивается шутками с Арджуной и Бхимой, я испытывала счастье и досаду. И завидовала своим мужьям. В прошлом, когда бы он ни появлялся, Кришна уделял все внимание мне. Почему сейчас все было иначе? Только потому что я стала женой? Желание из моего детства, с которым, как я думала, было покончено — быть мужчиной — вновь проснулось во мне, когда я смотрела, как они хлопают друг друга по спине. Я безжалостно прогнала его. Жить желаниями глупо. Хорошо это или плохо, но я была женщиной. Я должна найти женский способ заставить его заметить меня.

Ландшафт изменился. Деревья стали мелкими. Под нашими ногами земля сделалась желтой и запахла гнилью. Я сидела боком за Юдхиштхирой на большом черном боевом коне. Я не могла поверить, каким изменениям подверглась моя жизнь, так же как и тому, что я помогла осуществиться нашей новой судьбе. Если бы несколько дней назад кто-нибудь сказал мне, что я избавлюсь от Хастинапура и буду путешествовать с моими мужьями и Кришной в мое новое королевство без свекрови, я бы сошла с ума от волнения. Но реальность обычно не так блестяща, как наши мечты. Юдхиштхира был не лучшим наездником, и животное, почувствовав неуверенность моего мужа, дергало поводья, поднималось на дыбы, брыкалось и останавливалось, когда хотело. В промежутке конь скалил зубы и пытался укусить моего мужа за руку. Я утешала себя тем, что Юдхиштхира — хороший человек. Добродетель, снизошедшая на землю, называли его. Нельзя ожидать от него, что он будет еще и мастерским наездником.

Мы жили в таком изменчивом мире. Вчера я была во дворце, сегодня — в пути, а завтра — кто знает, где я окажусь? Может быть, я найду дом, который ускользал от меня всю мою жизнь. Одно было ясно: течения истории подхватили меня и стремительно увлекали вперед. Сколько воды я проглочу, прежде чем меня выбросит на берег?

И тут меня поразила мысль: с каждым мгновением я удалялась от Карны. Возможно, я никогда больше его не увижу.

В памяти я услышала Дхаи-ма — и, возможно, потому что мне не хватало ее грозной любви, я решила, что она права.

— Это лучшее, что могло случиться с тобой, — сказала она.

19

Дворец

Лес вокруг нас все еще горел, когда мужья позвали меня в шатер, служивший нам домом с тех пор, как мы прибыли в Кхандав. Я решила не обращать внимания на братьев. Я чувствовала раздражение и злобу, занимаясь приготовлением простого походного ужина. Наше окружение — солдаты, в большинстве своем мало чем могли мне помочь. К тому же на душе у меня было неспокойно. Я постоянно слышала крики животных, хотя прекрасно понимала, что они мне только кажутся. В окрестностях Кхандава не осталось ни одного зверя с того момента, как Арджуна поджег лес. Тем, кому повезло, успели убежать, остальные погибли.

Ветер развеял пепел по земле. Дым разъедал глаза и горло. Я искала Кришну, который куда-то исчез. Мужья разговаривали с мужчиной, которого я никогда не видела раньше. Откуда он появился? Он присел на корточки и нарисовал палкой линии. Я не могу сказать, что они обозначали. Незнакомец был невысокого роста, коренастый, одет в шелка. Мочки ушей, оттянутые кольцами из кости и золота, свисали до плеч. Повернувшись спиной, он невозмутимо вглядывался вдаль. Можно было подумать, что я была не царицей этих земель, а незваным гостем.

— Подойди, Панчаали, — сказал Юдхиштхира, приглашая меня сесть рядом на деревянную доску.

Когда я присоединилась к нему, он неуверенно обхватил меня за плечи. Братья, смущенные, отвернулись. Думали ли они, что на следующий год один из них так же сможет обращаться со мной?

Лучше было не думать об этом.

Арджуна прислонился к колеснице, его лицо залилось пурпурной краской.

— Уважаемая госпожа, — сказал он, обращаясь ко мне очень официально. — Это Майя.

Он смотрел на столб дыма, виднеющийся вдалеке. Злость, которую он испытывал из-за моего замужества, до сих мучила его, хотя он настолько тщательно ее скрывал, что только я догадывалась о ней. Если я разговаривала с Арджуной, он отвечал вежливо и односложно. Если я приближалась к нему, он обязательно находил причину, чтобы удалиться. Иногда, когда он не знал, что я пристально наблюдаю за ним, его лицо замирало, и взгляд его был похож на взгляд человека, охваченного ревностью. Я видела, что он ненавидел себя за это чувство.

Кончики волос Арджуна были опалены. Он все еще держал огромный лук, который ему дал бог огня. У лука было название — Гандива. Время от времени его руки ласкали изгибы лука — можно было подумать, что это была женщина. Меня это уязвило, но я тут же одернула себя, подумав о том, что должна быть благодарна Арджуне за то, что он нашел утешение в новом оружии, а не в новой жене.

— Он строит дворцы для богов, — продолжал Арджуна, — и для асуров, царей преисподний. Он готов построить нам дворец…

— В благодарность за то, что Арджуна спас его из огня, — добавил с гордостью Сахадева.

— Это будет дворец, которого раньше еще никто не видел! — сказал Бхима, оживленно жестикулируя. — Я попросил его построить мне кухню, в которой можно было бы зажечь сотни кухонных плит одновременно, не используя дрова.

Бхима любил готовить так же, как и поесть. К моему удивлению, он был единственным, кто мне помогал здесь. Он делал всю тяжелую работу, разделывал туши животных и жарил их на огне, в то время как я варила рис и резала фрукты. Когда я пыталась снять с огня тяжелый горшок, он забирал его у меня, ни капли не смущаясь, что наши руки соприкасались. Он обходился со мной, как брат мужа должен относиться к его жене. Всякий раз, когда мне нужно было уйти, он сопровождал меня. Если он знал, как сделать жизнь в этом жарком, кишащем разными насекомыми лесу для меня более сносной, он делал это. И если Юдхиштхира считал это неприемлемым, то он должен был прогнать брата немедленно. Мой законопослушный муж не был доволен тем, как Бхима помогал мне, но в конечном счете он согласился с тем, что говорил его брат. Со своей стороны, я была рада, что у меня нашелся такой преданный защитник. Мне хотелось попросить прощения у Бхимы за то, что ранее я принимала его за грубияна. Поэтому во время обеда я накладывала ему больше, чем другим, зная его слабость к еде.

— А я попросил сделать конюшни так, что животным будет тепло зимой и прохладно летом, — сказал Накула.

Я уже успела заметить его любовь к лошадям во время нашего пути. Через равные промежутки времени он заставлял нас останавливаться для отдыха, чтобы накормить и напоить лошадей. Ночью он прохаживался среди них, давая им кусочки пальмового сахара и проверяя, хорошо ли они вычищены. Даже строптивый боевой конь Юдхиштхиры, фыркая, слегка подталкивал его головой, и Накула улыбался, как будто он понимал, о чем конь ему пытался сказать. Однажды я нечаянно услышала, как он говорил, что больше доверяет диким животным, нежели придворным, которых он знал.

Испытывал ли он муки совести за резню в лесу Кхандава? Я никогда об этом не узнаю. Хотя время от времени мужья ссорились между собой, тем не менее они никогда не показывали своих разногласий посторонним (а я все еще была посторонней для них). Кунти их превосходно обучила.

— Нам нужен огромный зал из хрусталя и слоновой кости для приемов царей, где они будут обсуждать государственные дела или просто слушать музыку, — заявил Юдхиштхира.

— Или играть в кости? — поддразнил его Сахадева, поскольку эта азартная игра была одной из слабостей Юдхиштхиры.

— Это должно быть огромное величественное здание, с башнями, достигающими само солнце, чтобы каждый человек восхищался им и чтобы мы могли превозносить славу Пандавов, — сказал Арджуна, вглядываясь вдаль, словно он мог видеть вещи, невидимые другим.

Бхима бросил на меня застенчивый взгляд.

— Не стоит ли спросить Панчаали, чего хочет она?

И тут я увидела то, чего мне так не хватало: он любил меня. Может показаться странным, но мне стало больно от этой мысли.

Юдхиштхира кивнул в знак согласия, хотя сам он никогда не подумал бы о том, чтобы спросить моего мнения:

— Ты прав, брат! Скажи, Панчаали, что ты думаешь?

Но когда я попыталась заговорить, мысли покинули меня. Ветер бросил мне в лицо пепел, который осел на моей коже. Почему не Арджуна любил меня? Он был единственным, кто мог заставить меня забыть мужчину, о котором я все время думала и которого я больше никогда не увижу.

* * *

Позже, когда я спросила Арджуну, зачем он убил всех животных в лесу, он ответил:

— Агни[12] хотел, чтобы я поджег лес. Разве я мог не повиноваться богу?

А Кришна сказал:

— Как бы вы поселились здесь? Ведь вам нужно построить дворец и добиться славы. Изменить ход истории. Кто-то должен заплатить за это. Ты, как никто другой, Кришнаана, должна понимать это.

Кришна был прав. Одни побеждают, а другие терпят поражение. Для того чтобы один человек мог исполнить свои желания, другим приходится отказываться от своих. Разве моя жизнь и жизнь моих братьев не была наглядным тому примером?

Но я не захотела доставить такое удовольствие Кришне, согласившись с ним. Я все еще хотела верить в то, что хорошее могло происходить без причинения вреда другим людям. Хотела верить в то, что иногда одаривают нас, ничего не требуя взамен.

Кришна со вздохом посмотрел на меня. Я заметила в его взгляде сочувствие и в то же время раздражение.

— Дорогая моя, — сказал он, — время научит тебя тому, чему ты не хочешь учиться у тех, кто желает тебе добра.

* * *

Братья ждали ответа, поэтому я сказала первое, что пришло мне в голову, когда мой блуждающий взгляд остановился на мертвом пейзаже.

— Воду. Я хочу воду. Везде. Фонтаны и озера, пруды, в которых будут купаться птицы.

Я не верила, что этот уродливый маленький мужчина, стоящий передо мной, мог выполнить мое желание, но он кивнул, сверкнув глазами.

— Я хочу, чтобы был ручей, протекающий через весь дворец, с цветущими круглый год лотосами, — добавила я.

Я была непомерна в своих желаниях, но почему бы и нет? Каждый хотел чего-то сверхъестественного. Одному нужны были кухонные плиты, не требующие дров, другой мечтал о высоких башнях, задевающих солнце. Но вода, бегущая внутри дома! Кунти умрет, когда увидит это! «Что за глупости маленькой девочки! Неужели тебя никто не учил, что вода в доме смывает удачу?!» — скажет она.

— Я сделаю это! — сказал Майя. — Я дам вам больше: полы будут выглядеть как реки, стены — как водопады, а пороги, как растаявший лед. Лишь разумные видят правду в словах Майи. Но их так немного! Все будут кричать: «Как величественны Пандавы, живущие в таком дворце! Как велик Майя, создатель такого дворца!» Но прежде всего вы должны дать мне подходящее для дворца имя.

Мужья никак не могли прийти к согласию. Юдхиштхира хотел назвать дворец в честь умершего отца, но остальные не разделили его сыновнего сострадания к отцу, которого они не помнили. Арджуна предложил назвать его в честь его любимого божества Шивы, который являлся покровителем охоты. А Накуле нравилось имя «Индрапури», так как дворец в задумке должен был быть равным лишь дворцу царей-богов. Однако Сахадева опасался вызвать гнев богов таким самонадеянным именем.

— Что думает Панчаали? — спросил Бхима.

Я посмотрела на Майя. Его карие глаза заблестели. Я с удивлением подумала, не была ли это злость? Наравне с признательностью он должен был испытывать гнев и печаль, ведь его дом превратился в золу, его друзья погибли или ушли из этих мест навсегда.

Он наклонил голову будто в знак одобрения того, о чем я думала. Казалось, он прочитал мои мысли. А возможно, это он подсказал мне нужные слова.

Это было то, чего я ждала всю свою жизнь!

Я сказала:

— Твое творение, что вызовет зависть у любого царя Бхарата, мы назовем «Дворцом иллюзий».

* * *

Майя превзошел сам себя. Он сделал не только то, о чем попросили его мои мужья, но кроме всего прочего, он наложил магическую патину, благодаря которой вещи передвигались странным образом, делая дворец каждый день неузнаваемым. Даже для нас это было удивительно. Коридоры освещались только сиянием драгоценных камней, в залах для приема гостей цвели деревья, отчего даже после нескольких часов совета казалось, что ты отдыхал в саду. Почти в каждой комнате был пруд с ароматной водой. Хотя не все его волшебства были безобидными. Пока мы еще не совсем обжились во дворце и не привыкли ко всем его причудам и обманкам, мы ударялись о хрустальные стены, которые были абсолютно прозрачными. Несколько раз мы наступали в один из прудов, имитировавших полоски белого мрамора на полу, и портили искусно сшитые царские одежды. В такие моменты мне казалось, что я слышала насмехающегося Майю. Но все это составляло прелесть дворца, который действительно был не похож ни на один из существующих дворцов.

Однажды, когда строительство было завершено, Майя отвел Арджуну в сторону:

— Ты спас мне жизнь, — сказал он, — поэтому я хочу предостеречь тебя. Живите и наслаждайтесь жизнью во дворце. Но не приглашайте никого к себе.

Мужья недоумевали над загадочными словами Майя. Что он имел в виду? Была ли это уловка? Наслал ли он проклятие, пока строил дворец? Асурам[13] не стоило доверять, это знали многие. Тем не менее братья не желали воспринимать слова Майя всерьез. Они так долго ждали дня, когда у них появится место, которое они будут звать домом, место, которое прославит их. И я очень хорошо понимала их желание. Им хотелось показывать дворец — друзьям и врагам одновременно. О том же самом мечтала я, хотя мне на ум приходил лишь один человек, которому я могла показать дворец.

Но Кришна сказал:

— Майя прав. Каждый, кто увидит этот дворец, захочет обладать им. Зависть опасна. Со временем вам придется столкнуться с ней — но зачем приглашать ее раньше времени?

* * *

Нам не понравились слова Кришны, но мы доверяли его мудрости. Поэтому мы неохотно отменили празднества, которые собирались провести. Безусловно, наш поступок вызвал недоумение у многих. Это терзало Юдхиштхиру — ему важно было то, что о нем думали. Тем не менее те, кто любили нас, приезжали к нам, даже без всякого приглашения, и, вернувшись домой, рассказывали об удивительном дворце. К нам приезжало много гостей, потому что Юдхиштхира был справедливым и добрым правителем и не мог закрыть двери своего дворца. Вскоре вокруг Кхандава вырос богатый город. Он был настолько восхитительным, что люди прозвали его Индрапрастха. Певцы стали слагать песни о не имеющем себе равного в своем великолепии двора Пандавов. Постепенно предупреждения Майя, Кришны и Вьясы стали забываться.

Для меня это были лучшие годы. Я любила дворец. И, возвращаясь, я чувствовала тепло его объятий, словно он был живой. Его спокойствие передавалось и мне, я стала мудрее, научилась быть счастливой, исполняя свою роль в этом мире. И теперь, когда у меня был такой дворец, как могло быть иначе? Я занимала свое место подле каждого из мужей в определенное время, — это было похоже на замысловатый танец. Я также по-разному воспринимала мужей. Вместе они были единым, пять пальцев, что дополняли друг друга, образуя сильную руку. Руку, которая защитит меня, если возникнет угроза. Руку, которая подарила мне этот превосходный дворец. Разве этого было мало, чтобы чувствовать благодарность судьбе?

Мужья также научились ценить мою силу воли. Мы все были удивлены, обнаружив мои способности к управлению государством. Все чаще и чаще Юдхиштхира стал спрашивать у меня совета, особенно когда требовалось какое-то хитроумное решение. И я, познавшая, что такое женская сила, была осторожна, давая ему советы лишь когда мы оставались с ним наедине.

За эти годы у меня появилось пятеро сыновей — по одному сыну от каждого мужа: Пративиндхья, Сутасома, Срутакарман, Сатанеека и Срутасена (их имена выбирал Юдхиштхира, который был склонен к витиеватым, многосложным именам). Иногда, когда я была напугана шумом, поднятым детьми, я путала их имена. Я нежно любила мальчиков, но я не могу сказать, что я была хорошей для них матерью. Я растрачивала все свои силы в пять раз больше, чем другая женщина, ведь у меня было пять мужей, к тому же я была царицей. К счастью, мне удалось спасти сыновей от тиранических объятий Кунти: Дхаи-ма с радостью взяла на себя воспитание моих сыновей. Она присматривала за ними днем и ночью, частенько браня их, но в действительности она была с ними более снисходительна, чем когда-то со мной. И они этим охотно пользовались.

Дхри, который почти все время отсутствовал, помогая моему стареющему и становящемуся все больше вздорном отцу править царством, все равно меня навещал. В нашем дворце он мог отдохнуть, забыть о делах. Он охотился, катался на лошадях, яростно обсуждал с мужьями стратегии игр или боролся с мальчиками. Дхри часто дарил им подарки и гулял со мной в садах, которые были моей отдушиной. Однажды, когда мы остались одни, он похвалил меня за то, что я удачно справлялась со своими обязанностями жены и матери в таких необычных условиях.

— Я не думал, что ты справишься, — сказал он. — Раньше ты обижалась на пустяки, все время была готова взбунтоваться. Теперь ты действительно царица!

Я улыбнулась:

— Если я действительно царица, то я обязана этим моему дворцу.

Когда я повторила эти слова Кришне, он нахмурился:

— Не привязывайся так, это не более чем горстка камней и металла, и дело рук асуры. В этом мире все вещи изменяются и проходят, одни по истечении многих лет, другие мгновенно. Если хочешь так высоко превозносить Дворец иллюзий — пожалуйста… Но если ты будешь отождествлять себя с ним, то ты обречешь себя на вечные страдания.

Из любви к Кришне я не стала с ним спорить. Но я понимала — мне нечего было опасаться. Майя пообещал, что ничто человеческое не сможет навредить дворцу, никакая природная катастрофа не разрушит его. Никто не сможет отобрать его у нас. До тех пор, пока мы или наши потомки живут в нем, он будет неразрушим, и он, в свою очередь, будет нас защищать.

Мне казалось, что мы стали бессмертны благодаря этому дворцу, и этого чувства мне было достаточно.

* * *

Я боялась приглашать во дворец Кунти, придумывая всякие отговорки. Но в конце концов она приехала. Она вышла из колесницы с тяжелым вздохом, неодобрительно поджав губы.

Когда мои мужья стали показывать ей дворец, я ожидала услышать критические замечания от своей свекрови. Но, видимо, дворец очаровал и ее, потому что после нескольких незначительных жалоб она замолчала, и в ее глазах появилось детское восхищение. Пару раз я даже слышала ее смех, в то время как Сахадева и Накула рассказывали ей о трюках Майи. И хотя она не сказала ни одной похвалы в мой адрес, ее восхищение дворцом все же несколько смягчило мою неприязнь к ней, разъедавшую сердце.

Кунти была мудрой женщиной, и, надо было признать, мудрее меня. За те несколько дней, которые она провела во дворце, от ее внимательного взгляда ничего не ускользнуло. Она поняла, что в этом дворце я была хозяйкой. Теперь я стала опорой своим мужьям, и Кунти не могла ничего с этим поделать, не причинив вреда своим сыновьям. Возможно, дворец повлиял на Кунти своим чудесным образом, успокоив ее. Она поняла, что ее любовь к сыновьям сильнее ненависти ко мне. Я уверена, что если бы мы остались в Хастинапуре, моя свекровь стала бы ожесточенно бороться за власть над братьями. Но Дворец иллюзий был моим домом, и ей пришлось принять это. Кунти провела почти все дни своего пребывания во дворце в прохладном, благоухающем саду, наслаждаясь пением птиц.

А может, я недооценивала ее актерские способности и она просто выжидала, когда я совершу ошибку?

20

Жены

Но не все битвы мне удавалось выигрывать. Мои мужья взяли других жен: Хидимбу, Кали, Девику, Баладхару, Читрангаду, Улупи, Карунамати. Как наивна я была, думая, что меня минует эта участь! Иногда новых жен берут по политическим причинам, но чаще всего — из-за мужского желания. На это я отвечала тем, что запиралась в своих покоях, отказываясь от еды, и швыряла дорогие вещи в мужей, если они осмеливались ко мне приблизиться. Мои вспышки гнева стали так же знамениты, как и добродетель Юдхиштхиры, и много лет спустя появятся народные песни о ревности Панчаали.

По правде говоря, я не так уж сильно расстраивалась. Я была практичной женщиной. Я понимала, что не могу требовать от мужей верности, в то время как они ждали очереди быть моим мужем. Я также знала, что я оставалась для них особенной. Ни одна из тех сладких красавиц, на которых они женились позже, не могла сравниться со мной. Я была рядом с братьями, когда они были молоды, в опасные моменты их жизни. Женитьба на мне защитила их от убийственного гнева Дурьодханы. Я играла ключевую роль в их судьбе. Я разделила с ними трудности в Кхандаве. Я помогла им создать этот единственный в своем роде дворец, который многие так хотели увидеть. Если они были жемчужины, то я была золотой нитью, на которую они были нанизаны. Без меня эти жемчужины рассыпятся по пыльным углам. Братья будут преследовать разные интересы, живя с разными женщинами. Вместе мы являли собой единое целое, мы были способны на то, что не смогли бы сделать поодиночке. Наконец я начала осознавать, чего добивалась коварная Кунти, когда настаивала на том, чтобы я вышла замуж за всех ее сыновей. И хотя мое сердце никогда учащенно не билось от любви, как я надеялась, будучи юной, я полностью отдавала себя ради благополучия Пандавов.

Однако никогда не стоит позволять мужьям слишком много. Мои вспышки ревности в какой-то мере гарантировали, что Пандавы будут уважать меня, как раньше. Когда я наконец простила их, они раскаивались. Я свела к минимуму количество их жен и сделала так, что посещение дворца стало для жен нелюбимым занятием.

Только однажды я по-настоящему затрепетала, когда Арджуна избрал Субхадру, сестру Кришны, в жены и увез ее далеко в жестокой романтической гонке на колесницах, вместе с ее братом, гневным Баларамом, который их преследовал. После того как они поженились, Арджуна привел ее ко мне, чтобы она могла высказать свое почтение. На ней было платье из простого хлопкового сари, но оно нисколько не умаляло ее красоты. Ее губы дрожали от волнения (она слышала о моих приступах гнева), капельки пота блестели на ее висках, как жемчужины. Тем не менее ничего не могло подавить самозабвенной любви в ее взгляде — взгляде, отражающемся на лице Арджуны. Он никогда на меня так не смотрел, и никогда не будет. Внезапно боль, вспыхнувшая в моем сердце, прошла холодом по телу. И хотя я с сочувствием относилась к страху Субхадры, я чувствовала, как в душе нарастает гнев от того, что она так легко и беззаботно приобрела то, что я, несмотря на мою славу главной царицы Пандавов, никогда не получу. Я отвернулась от нее, сделав несколько намеренных резких замечаний о соблазнении и предательстве, чем довела новую жену Арджуны до слез.

Но ни Субхадра (которая, в сущности, была ни в чем не виновата), ни Арджуна, к чьей холодности я привыкла, не обидели меня так, как Кришна. Но когда я стала обвинять его в том, что из-за его сестры я потеряла Арджуну, он пришел в замешательство.

— Арджуна — не кольцо, которое можно отобрать у тебя, — ответил он сурово. — Он приходит и ходит по своей воле. Кроме того, ты знаешь, что на ком бы он ни женился, его преданность тебе останется неизменной. А самое важное — благодаря их союзу на свет появится великий воин и не менее великий правитель. — Кришна коснулся моего плеча, чтобы хоть немного смягчить свои слова. — Разве это не важнее мимолетной сердечной боли?

* * *

Спустя какое-то время я сдружилась с остальными женами. Возможно потому, что все они предпочли остаться со своим народом, в царствах, где они родились. Расстояние — лучшие условие гармонии. Это должны держать в уме женщины, находящиеся в ситуации, подобной моей. Удивительно, но Субхадру я полюбила больше всех. Во время ее визитов она без жалоб сносила всю мою напускную тиранию. Она приносила мне воду, расчесывала волосы, даже обдувала меня веером жаркими днями. Зато никто не мог упрекнуть ее в слабости, она была еще более податливой, чем я. Возможно поэтому, позже, когда нас обеих настигнет беда, она вынесет ее с большим достоинством. В самые тяжелые мои годы она приведет моих сыновей в свой дом, обращаясь с ними как со своими собственными детьми. Я полюблю ее за это. Хотя нет, она нашла путь к моему сердцу задолго до тех трагических событий. Ее манера хмурить брови, смеяться, трясти головой, дурачась, была такой же, как и у Кришны. Поэтому каждый раз мне казалось, что рядом со мной Кришна.

Десять лет прошли, словно во сне. Сейчас эти годы вспоминаются мне, словно во сне, как краски безмятежного заката. Мои мужья и я становились старше, богаче, наша семья процветала. С течением лет необходимость сменять мужа каждый год перестала меня смущать. Торговля, экономика и искусство процветали в нашей стране. Наша слава росла среди других царств. Но глубоко внутри, хотя никто бы не признался в этом, мы испытывали беспокойство и тоску. Казалось, поток судьбы выбросил нас на берег и отступил. Не зная о приближении приливной волны, мы томились, гадая, вернется ли эта волна снова.

21

Загробная жизнь

Границы загробной жизни намного сложнее тех, которые существуют на земле. В зависимости от своих прежних деяний, мертвый может быть отправлен на любой уровень. Удачливых брахманов посылают в Брахмалоку, где они могут познать божью мудрость непосредственно от Создателя. Лучшие из кшатриев попадают в Индралоку, в которой они предаются эстетическим и телесным удовольствиям. Воины низшего ранга попадают во двор бога смерти, или божества солнца и луны. Грешники (всего в аду сто тридцать шесть уровней ада и каждый соответствует определенному греху), в соответствии со своими деяниями, подвергаются пыткам: кому-то вырывают язык, кого-то кипятят в масле, кого-то пожирают ненасытные птицы. Все эти наказания ярко описаны в Священной Книге. Учитель Дхри полагал, что целомудренные женщины, если им сопутствовала удача, отправлялись туда же, где они родились, но на этот раз они реинкарнировались в мужчин. Но я считала, что если вообще существовала лока[14], хорошие женщины определенно отправлялись на ту из них, где не было мужчин, и где женщины наконец могли освободиться от обязанности удовлетворять мужские желания. Однако я благоразумно держала эту теорию при себе.

В любом случае я знала достаточно, чтобы понимать, что могут возникнуть трудности, когда мудрец Нарада, который неожиданно навестил нас, сказал Юдхиштхиру:

— Нет, великий царь, когда я был при дворе Индра, я не видел духа твоего почитаемого отца.

Несмотря на то что Нарада пришел к нам неожиданно, обед удался на славу: жареная горькая дыня и фаршированные баклажаны, чечевичная паста, тающая во рту, и рисовый пудинг с миндалем.

Пообедав, мужчины расположились отдохнуть на шелковых подушках. Я села позади Юдхиштхиры, передавая серебряное блюдо с листьями бетеля и специями, рассматривая сквозь вуаль старца.

Худощавый, в белых простых одеждах, Нарада выглядел вполне безобидно. Он был очень почитаем. Он происходил из могущественного рода (как говорили, этот род брал свое начало от ветви самого Брахмы). Больше всех он почитал бога Вишну. Его любимым занятием было путешествовать от двора ко двору, от мира к миру, собирая слухи и сея хаос. Он уже был причастен к падению нескольких режимов, за что его прозвали Нарада Нарушитель Спокойствия. Я пыталась понять, что он замышляет.

— Однако я видел его при дворе бога смерти, — сказал он, задирая голову вверх, словно черный ворон.

— Но почему мой отец при дворе Ямы, а не при дворе Индры[15]? — спросил Юдхиштхира, уязвленный таким пренебрежительным отношением к его роду.

— Твой дедушка тоже там, — ответил Нарада, зевая и деликатно прикрывая рот рукой. — Но не тревожься. Они чувствовали себя вполне уютно, хотя троны там не такие шикарные, как при дворе Индры… однако…

— Что нам сделать, чтобы наши предки попали к Индре? — прервал его Юдхиштхира.

— По случайному стечению обстоятельств, — начал Нарада, — я задал им тот же самый вопрос. Они сказали, что если ты совершишь раджасую[16], они попадут ко двору Индры.

— Тогда мы обязательно должны совершить его! — воскликнул Юдхиштхира. — Расскажи нам, как надо его провести.

— Это слишком опасно! — сказал Нарада, нахмурив брови и делая вид, что встревожен. — Прежде всего нужно будет собрать дань со всех царей Бхарата. А если они не заплатят, ты должен сразиться с ними и победить их. Затем необходимо организовать великую церемонию огня, на которой они все должны присутствовать.

Я скептически отнеслась к этой затее. Даже если существовали локи, как мы, здесь, на земле, могли способствовать продвижению мертвого с одного уровня на другой? Юдхиштхира тоже сомневался. Он был миролюбивым человеком. Но глаза Арджуны засияли, а Бхима высоко поднял кулак. Сахадева и Накула оставались неподвижны и не произнесли ни слова. Я сомневалась, что они сильно заботились о предках. Однако рассказ Нарада дал им замечательную возможность избавиться от усталости, начистить до блеска заржавевшее оружие и применить все свои умения воинов, а также наполнить царские сундуки, завоевать известность — и в то же время заслужить похвалу за исполненный перед предками долг.

— Когда можно приступать? — спросил Арджуна.

— Давайте не бросаться столь поспешно в омут, — сказал Юдхиштхира. — Пошлем за Кришной. Он посоветует нам, как быть.

— Ах, Кришна, великий мастер тактики! — вскричал Нарада, потирая ладони. — Как вам повезло, что у вас есть такой друг! Вы ведь знаете, что он — олицетворение бога Вишну?

Он взглянул на меня, чтобы удостовериться, что я поверила этому невероятному заявлению.

— Это правда? — спросил Арджуна с любопытством. — Он кажется таким… обычным, всегда смеется, шутит с нами…

— Он являет свою божественную сущность лишь тем, кто готов к этому, — ответил Нарада. И, хотя он говорил с Арджуной, его взгляд был устремлен на меня.

Я не принимала всерьез слов Нарады, полагая, что это часть его хитроумного плана. Но позже, когда я осталась одна, я никак не могла перестать думать о них. Что, если я их неправильно истолковала? Что, если время от времени боги спускались на землю, чтобы указать путь к нашему предназначению? Какие тайны скрывались в этом человеке? Я не могла решить — стоит ли поддаться силе этих слов? Должны ли мы следовать совету бога-человека, даже если то, что он говорит, не имеет никакого смысла?

* * *

Когда Кришна приехал, я не сводила с него взгляда. Его движения не выдавали в нем ничего божественного. Как обычно, он меня дразнил, говоря, что я набрала в весе (что было сущей неправдой). Он настаивал на том, чтобы я приготовила для него что-нибудь, а затем заявил (опять неправда), что приготовленные мною сладости можно было сравнить лишь с теми, которые он пробовал в Вриндаване, будучи ребенком. Когда мужья спросили его о раджасуе, неожиданно для меня, он одобрил эту идею. Кришна сказал, что страна тонет во взяточничестве, и пришло время с этим покончить. Тщательно продуманное и необходимое сейчас кровопролитие поможет предотвратить более серьезную войну в будущем. Казалось, он позабыл все свои прежние предостережения насчет злых деяний.

Кришна помог моим мужьям разработать стратегию. Они начали с убийства Джарасандхи, самого ужасного правителя — и, по случайности, лютого врага Кришны. (Бхима разорвал его тело надвое в рукопашном бою — это был подвиг, который он позже с радостью описал в мучительных для меня подробностях.) Затем они освободили многих царей, которых Джарасандха заточил в лабиринтах, и вернули им их царства. Это сделало моих мужей столь популярными, что куда бы они ни приезжали, их везде встречали с распростертыми дружескими объятиями. Кто мог предположить, что случится в Анге, царстве, где правил Карна? Но Кришна искусно избежал этой проблемы, посоветовав Юдхиштхире послать учтивое письмо слепому царю, в котором бы говорилось об уважении к их дяде, и о том, что Пандавы не бросят вызов ни одному из его союзников. Не слишком разбирающийся в софистике слепой царь прислал послание, в котором говорилось, что он будет рад, если Пандавам удастся добиться поддержки всех царей Бхарата, тем самым возвеличив славу своего отца. После этого Дхритараштра отправил им другое послание, в котором говорилось, что он сам не сможет приехать из-за недуга, но Дурьодхана и его друзья будут счастливы побывать на празднестве в нашем дворце, о котором все так восторженно отзывались.

Письмо Дхритараштры стало сигналом к началу подготовки к большому пиршеству, на котором соберутся многие из царей. Но мы никак не могли предположить, что Кауравы приедут тоже. Зная, что они будут на празднестве, мы изменили весь план. Мужья ходили по дворцу, все тщательно осматривая, так, как бы это сделал Дурьодхана. Даже кроткий Юдхиштхира стал раздражительным. К приезду Кауравов все должно было быть безукоризненным. Тогда они признают, как хорошо устроились их бедные кузены, которых они всегда оскорбляли и высмеивали.

А я? Я тоже приняла участие в приготовлениях, как подобает хорошей жене. Это было не так уж трудно. Мне, как и братьям, хотелось, чтобы Дурьодхана раскрыл рот от изумления, узнав, во что мы превратили это некогда дикое место. Я хотела, чтобы он был ослеплен богатством Пандавов — включая меня, их коронованную царицу. В конце концов, они этого заслуживали после стольких лет борьбы и унижений, наполненных чувством страха за свои жизни. Я отдала распоряжение служанкам начищать дворец даже ночью, поварам приготовить самые изысканные кушанья, царскому портному сшить самые изящные одежды, а садовникам велела превратить каждый куст сада в цветущий букет. И если и существовала какая-то иная причина, по которой я это делала, я старалась не думать о ней.

22

Диск

Празднования начались хорошо. Мои мужья были вежливыми и сдержанными, полные энтузиазма, они радушно приветствовали входящих царей. Братья в первый раз принимали таких высоких гостей и очень хотели все сделать правильно. Все правители оценили их гостеприимство и обходительность, и, одарив их многочисленными подарками, заняли места, чтобы насладиться торжеством. Позже мы поймем, что недовольство внутри них росло с самого начала. Редко когда человеком, а в особенности правителем, не овладевает зависть из-за внезапного успеха человека своего круга. Все мы (за исключением Юдхиштхиры) знали эту правду. Нам следовало бы быть настороже, но присутствие Кауравов сбило нас всех с толку.

В тот день, когда я узнала о том, чего я одновременно и боялась, и с нетерпением ждала, что Карна будет в числе сторонников Дурьодханы, я вышла в маленький уединенный внутренний дворик, на который выходили окна моей спальни, и села среди деревьев ашвагандхи, прислонившись спиной к теплой каменной стене. «Дай мне сил правильно поступить», — шептала я, сама не зная кому. Я не особо верила в богов. Всегда слишком занятые своими распрями, они часто обманным способом получали то, что хотели. Нежный послеполуденный ветер обдувал меня. Желтые цветки ашваганды дрожали, распространяя вокруг свой едкий, тяжелый запах. Казалось, что дворец, убаюкивая меня в своих объятиях, разговаривал со мной. Думаю, он говорил, что приход Карны был возможностью для моего искупления.

И когда Карна прибыл, я взяла себя в руки, подавив переживания, неловкость и безрассудство. Я стояла рядом с мужьями и приветствовала его уверенным голосом так же, как и всех остальных из Кауравов. Я специально устроила встречу, где я могла проявить свое гостеприимство к ним. Я хотела через великодушность стереть из его памяти нанесенное мною оскорбление. Мы уже не были такими глупыми и незрелыми, как раньше, мы состояли в браке, и уже могли позабыть прошлые обиды.

Но Карна не захотел принимать мое радушие. Я предоставила ему одну из наших великолепнейших гостевых комнат с балконом. Из ее окон открывался прекрасный вид на озеро, которое каждую ночь серебрили лунные лучи. Однако Карна отдал эту комнату Духшасане, выбрав себе небольшую гостевую с окнами, выходящими во внутренний двор. Все считали его поведение безупречным. Он сопровождал Дурьодхану на всех общественных мероприятиях: жертвоприношениях, танцах, обсуждениях вопросов царского двора, и сидел на них терпеливо, если не с удовольствием. Но когда Юдхиштхира решил организовать встречу с моим участием — устроить обед в узком семейном кругу или вечер чтения стихов, Карна отклонил наше приглашение. Если мы случайно сталкивались на дорожке возле дворца, то он учтиво отвечал на мое радушное приветствие и шел дальше. В конце концов, с сожалением была вынуждена признать, что он не собирался позволить мне искупить свою вину.

* * *

В последний день яджны[17], после того, как Юдхиштхиру нарекли великим среди царей Бхарата, от него ожидали выбора почетного гостя среди собравшихся правителей. Много ночей мои мужья ломали голову над тем, кто им станет. Может, это будет самый старший? Тот, у которого самая большая земля? Или тот, кто славится своей щедростью, жертвуя деньги на благотворительность? Или кого они считали своим союзником? Но они так и не смогли определиться.

Тогда на собрании Юдхиштхира сказал Бхишме:

— Дедушка, все здесь согласятся с тем, что ты мудрейший среди нас. Поэтому ты должен выбрать почетного гостя.

Стоя позади него, я могла видеть то, чего Юдхиштхира не видел: не все были согласны с ним. Хотя они не осмеливались высказываться против Бхишмы, все же у него было много недоброжелателей. Некоторые не доверяли ему из-за клятвы, которую он дал, потому что они считали ее ужасной и неправдоподобной. Другие возмущались из-за того, что он не позволил им отделить царство Кауравов. Третьи ненавидели его просто потому, что он любил нас.

Когда я это осознала, у меня задрожали руки. Все это время, живя в безопасности во дворце, я думала, что нам ничто не может угрожать. Я была уверена, что, так как мы никому не желаем зла, никто нас не обидит. Но все это время зависть подступала к стенам нашего дворца, и сейчас у нее появилась прекрасная возможность вползти внутрь. Она делала уродливыми лица царей, сидевших передо мной и перешептывающихся друг с другом. С каждым словом неприязнь к моим мужьям росла.

— Кришна, — объявил Бхишма, заставив меня вздрогнуть. — Кришне следует быть почетным гостем.

Его решение стало камнем, брошенным в осиное гнездо. Собравшиеся зашумели. Некоторые из них обрадовались, а мои мужья не могли спрятать улыбки, кто-то был недоволен, но большинство выглядели сбитыми с толку. Я тоже была озадачена, хотя любила Кришну. Он был второстепенным королем, несмотря на чудесные истории, окружавшие его. Что же знал Бхишма о нем, чего не знала я?

Кришна, сидящий позади с остальным кланом Яду, поднялся. Казалось, что он не особенно обрадовался. Мне всегда было сложно понимать эти переменчивые выражения лица, но я подумала, что он смирился. Он сложил свои ладони в знак принятия титула и спокойно пошел к кафедре. Его поведение немного успокоило всех. Юдхиштхира с облегчением вздохнул.

Затем Шишупала, правитель Чеди, вскочил со своего места с побагровевшим лицом. Я его видела во время сваямвары, во время которой он возглавил разъяренную толпу, которая пыталась убить Арджуну. Он был мастером провокации, на которые его толкали постыдные помыслы. Мое сердце замерло: я не знала, что он сейчас сделает.

Шишупала саркастически зааплодировал.

— Да это же удивительно! У нас так много великих героев на собрании, а титул достается пастуху, который стал царем, вероломно убив своего дядю. Человек, которому много раз мой друг Джарасандха позволял сбегать с поля битвы! Человек, который отомстил, подстрекая Бхиму убить моего друга! И его мы должны сегодня чествовать! Чего еще можно ожидать в суде правителя-бастарда?

Все онемели от изумления. Я не осмеливалась взглянуть на Юдхиштхиру. Арджуна вышел вперед с мечом в руке.

— Шишупала, — сказал Бхишма, пытаясь собраться с духом, — ты здесь гость, но ты забыл, что должен быть вежливым с хозяевами. Я не хочу, чтобы Пандавы согрешили, убив тебя, поэтому я прошу тебя забрать назад свои постыдные оскорбления.

— Я не забираю свои слова обратно, — ответил Шишупала. — Тем более что они правдивы. Очень удобно, не правда ли, было всем тем богам приходить к Кунти и к тому бедному евнуху, Панду, в лес? Кстати, о евнухах. Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему Бхишма так быстро дал клятву, которая сделала его таким известным?

С ревом Бхима подскочил к кафедре. Но Бхишма схватил руку Бхимы. Он больше не сердился. Он показал на то место возле кафедры, где стоял Кришна. Как обычно, у Кришны не было с собой меча, но в правой руке он держал что-то, чего я никогда не видела — диск с зазубренными краями. Солнце отражалось на поверхности диска, ослепляя меня и создавая иллюзию, будто диск очень быстро крутился вокруг указательного пальца Кришны.

— Я обещаю простить тебе сотню оскорблений, — сказал спокойно Кришна Шишупалу. — Ты уже сказал их даже больше. Но я был терпеливым, потому что знал, что ты никогда не умел считать.

Он подождал, пока ярость Шишупалы утихнет, и продолжил:

— На этот раз ты зашел слишком далеко, оскорбив деда. Я все еще готов тебя простить, если ты извинишься. Тогда Юдхиштхира сможет мирно завершить свою яджну.

— Трус! Не пытайся одурачить меня своими льстивыми речами, — гневно закричал Шишупала. — Ими ты соблазнил мою прекрасную Рукмини!

Я смутно припомнила старую историю, как однажды любимую жену Кришны пообещал Шишупалу ее брат.

Шишупала подбежал к Кришне и занес над ним свой меч. Я схватила руку Арджуны (от Юдхиштхиры не было пользы в такие моменты).

— Спаси его! — крикнула я.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Я не могу вмешиваться в схватку Кришны.

— Не беспокойся, Панчаали, — сказал Юдхиштхира и похлопал меня по плечу. — Помнишь то, что Нарада говорил о силе Кришны?

С неожиданной свирепостью Шишупала вонзил свой меч в живот Кришны. Лезвие сверкнуло так быстро, что мне стало плохо. Я вскрикнула и закрыла лицо руками. Люди вокруг меня вопили от испуга. Я почувствовала, как горе пронзает меня, словно меч, и пустоту, которой я никогда раньше не ощущала. Мысль о том, что без Кришны в моей жизни ничего не имеет значения, ударила меня, как железный кулак. Ни мои мужья, ни мой брат, ни этот дворец, которым я так гордилась, ни взгляд Карны, который я жаждала увидеть, были не так важны для меня, как Кришна.

Когда он начал так много значить для меня? Или это всегда так было, только я не понимала этого, пока не случилась беда?

— Панчаали, — услышала я голос Бхимы. — Теперь ты можешь открыть глаза. Все кончено.

В действительности, так и было. Голова Шишупала лежала на полу, вся в крови. Я снова тут же закрыла глаза.

— Кришна отрезал ее своей чакрой, — объяснил Бхима. Но тело без головы все еще стояло, наклонившись вперед, а меч был занесен над Кришной. Это надо было видеть! Потом оно неожиданно упало прямо у ног Кришны. И тут произошло нечто странное: из тела Шишупалы вышло облако света и исчезло в Кришне!

Я была так ошеломлена, что с трудом понимала, что происходит. На этот раз, когда я открыла глаза, я взглянула на Кришну. Он не был похож на человека, который только что совершил убийство. На его губах застыла презрительная улыбка, как будто он вспомнил старую, неприятную историю. Была ли этим светом, про который рассказал Бхима, душа Шишупалы?

Я уставилась на забрызганные кровью ноги Кришны.

— Это не моя, — сказал он, увидев мое выражение лица. — Я не ранен.

Но я увидела, что с его указательного пальца на правой руке капала кровь. (Мог ли бог пораниться?) Возможно, Кришна повредил палец, когда метнул диск. Диска уже не было в его руке, и я его не видела еще много лет после этого. Оторвав кусок ткани от своего сари, я перевязала рану.

— Ты испортила свое дорогое сари, — сказал Кришна. — Я куплю тебе новое. Хотя оно не сможет сравниться с прежним. В конце концов, я же не такой богатый правитель.

Я уставилась на него, пораженная, и покраснела. Неужели он знал, что я думаю о Карне?

Цари поднялись со своих мест. Кто-то гневно возмущался. Некоторые даже вытащили оружие. Мне показалось, что я увидела, как Нарада наклонился вперед и наблюдал за происходящим хаосом со смешанными чувствами восторга и ужаса. Печальный Юдхиштхира пытался призвать всех к порядку. Другие мои мужья вышли к народу, чтобы всех успокоить. К кафедре, где стояла я, поднимался человек с поднятыми руками, который намеревался усмирить разъяренную толпу. Неужели это был Карна? Но в это мгновение меня больше заботил другой человек.

Если я хотела сказать Кришне то, что чувствую, то сейчас был подходящий момент. Почему для меня было так важно рассказать ему о своем страхе? Земля уходила из-под ног, мне стало невыносимо жарко. Я бы никогда не открылась Кришне. Я боялась, что он посмеется надо мной. И все же я сказала:

— Когда я подумала, что ты умрешь, я тоже захотела умереть.

Кришна посмотрел мне прямо в глаза. Увидела ли я любовь в его взгляде? Если это так, то эта любовь отличалась от любой другой, какую я встречала. Или просто я не знала настоящей? Она пронзила мое тело, мысли, мое трепещущее сердце и проникла в самую душу. Мои глаза закрылись сами по себе. Я чувствовала себя бахромой шали, которая распустилась на сотни ниток.

Как долго я так стояла? Миг или целую вечность? Некоторые вещи нельзя понять. Я знала только то, что я не хотела, чтобы это мгновение закончилось.

Затем его голос вернул меня с небес на землю, и я услышала смех.

— Я надеюсь, что ты не скажешь об этом моим дорогим друзьям Пандавам! Иначе у меня будут неприятности!

— Неужели ты не можешь быть серьезным? — сказала я, похолодев от страха.

— Это сложно, — ответил Кришна. — В жизни так мало того, о чем стоит говорить серьезно.

И тут мы почувствовали, как пол заходил ходуном под нашими ногами. Колонны закачались. Хотя Майя заколдовал их, и они не могли упасть, люди в панике кричали от ужаса. Мне показалось, что я слышу карканье ворон. Кто-то взял меня за руку. Я вырвала ее, но потом увидела, что это был Бхима.

— Будь осторожна, — сказал он, печально потирая щеку. — Старший брат попросил меня проводить тебя до дома. Здесь тебе не место.

Я сначала разозлилась, но Кришна легонько подтолкнул меня.

— Иди. Мы бы не хотели, чтобы с тобой что-то случилось.

Бхима уныло покачал головой.

— Как несчастливо закончилась наша яджна! Что же будет теперь? Жрецы считают, что землетрясение — плохой знак. Они говорят, что боги разгневались из-за убийства Шишупалы.

— Жрецы любят такое говорить, — ответил Кришна. Казалось, до гнева богов ему не было дела.

Когда мы с Бхимой бежали домой, я заметила Карну. Он не пускал взволнованную и объятую ужасом толпу к выходу возле кафедры. Когда он увидел, что я с Бхимой и мне ничего не угрожает, он резко кивнул ему и собрался уходить. Я пристально смотрела, как он отдаляется от меня, благодаря его, желая, чтобы он еще раз взглянул на меня. Я уверена, что он чувствовал силу моего желания искупить свою вину. Даже Бхима взглянул на меня в недоумении. Но Карна уходил спокойным шагом, как будто он никогда не знал о моем существовании.

23

Озеро

Дурьодхана вел себя странно. Все цари покинули наш дворец вскоре после смерти Шишупалы — в большинстве своем сердитые, с угрюмыми лицами, не соблюдая даже церемоний прощания, — а Кауравы остались. Нам хотелось, чтобы они тоже уехали, но Юдхиштхира был слишком вежлив, чтобы позволить нам намекнуть на это. К тому же, вероятно, обиженный недоверием других наших гостей и расстроенный неприятным концом яджны, которой он так ждал, Юдхиштхира находил утешение в том, что Дурьодхана рад его обществу и ему так нравится наш дворец. Моему мужу льстило восхищение своего двоюродного брата, и он позволил Дурьодхане разгуливать везде, где пожелает.

В результате я встречалась с принцем Каура в самых неожиданных местах: то на кухне, где он внимательно изучал устройство очагов, то в саду, где он расспрашивал садовников, у кого они приобретают те или иные растения. Вскоре я поняла, чего он хотел: он хотел построить себе такой же дворец. Но когда я выразила мужьям свое негодование, они только засмеялись этому намерению Дурьодханы. Они сказали, что он не сможет выполнить эту задачу, пока не найдет архитектора, столь же искусного в магии, как Майя, а где он возьмет такого?

— Он только опустошит казну Хастинапура, — сказал Арджуна, — и задавит народ грабительскими налогами.

— Может быть, народу это так надоест и он поднимет восстание и свергнет Дурьодхану, — сказал Бхима.

— Может быть, они выберут правителем кого-нибудь из его младших братьев, более разумных, чем он, — сказал Накула.

— Вряд ли! — возразил Сахадева. — Ты же знаешь, как наш уважаемый дядюшка слепо обожает Дурьодхану.

Четверо из них расхохотались и смеялись до тех пор, пока Юдхиштхира не попросил их прекратить.

Я не могла так легко к этому относиться. Мы вложили всю душу в этот дворец. Он был воплощением нашей тайной мечты, всех наших сокровенных желаний. Каждый раз, когда я видела Дурьодхану, измеряющего на глаз высоту ворот или лестниц, пока его дядя Сакуни делал какие-то заметки, я чувствовала себя оскорбленной, тем более что Дурьодхана подмигивал мне, давая понять, что он знает, о чем я думаю.

Присутствие Карны еще сильнее все усугубляло. Обычно он стоял возле Дурьодханы с высокомерно-равнодушным видом. Я уже слышала от слуг, что он все время спрашивает Дурьодхану, когда он собирается возвращаться в Ангу. Но Дурьодхана каждый раз умолял позволить ему остаться еще, якобы потому, что ему нужно побыть со своим лучшим другом.

Я знала, что не следует из-за этого переживать. И все-таки мне было обидно, что Карна так хотел уехать из моего дворца, и ничто не могло очаровать его. Это впервые заставило меня посмотреть на дворец с сомнением и подумать — действительно ли он так прекрасен, как нам кажется? Или Майя наложил свои чары не на дворец, а на нас, и вся красота, которой мы так восхищаемся, существует только в нашем воображении?

Но в этом я ошибалась. Дворец действительно был волшебным, как и говорил Майя, и, как все волшебные жилища, он знал мысли своих обитателей. В последующие дни я почувствовала от него какую-то холодность и отчуждение. Позже я размышляла, не был ли он недоволен мною по причине произошедшего случая, который имел столь далеко идущие последствия?

Днем Дурьодхана был занят разведкой, а ночи проводил в изысканных пирах, которые сам устраивал. Это вызывало во мне горькое возмущение, потому что эти пиры напоминали мне о том, что, как бы высоко меня ни ставили мои мужья, всегда будут такие места, где я не могу сопровождать их или давать им советы. Но мне было неприятно не только из-за уязвленного эго. Я слышала о вещах, которые беспокоили меня — о полураздетых танцовщицах, о дорогой суре, которую Дурьодхана заказывал целыми возами и дарил моим мужьям, о запахе опиума в сабхе в конце вечера. И еще об игре. Каждую ночь на игральные доски бросали кости, и Дурьодхана вместе с Сакуни играли против Юдхиштхиры.

Удивительно, но обладая такой страстью к азартным играм, принц Каурава не был ни особенно искусным, ни разумным игроком. Он делал рискованные ставки и чаще проигрывал, чем выигрывал. Иногда вместо него играл Сакуни, но и ему везло не больше. Другие мои мужья смеялись, что если Дурьодхана будет продолжать в таком духе, то ко времени его возвращения в Хастинапур у него не хватит денег даже на постройку коровника. Но Юдхиштхира любил играть. Он отдавался игре с детским восторгом и не скрывал своей радости, если выигрывал. Однако Юдхиштхира не привык к такому беспорядочному образу жизни. Он вваливался в спальню поздно ночью, пахнущий вином и слишком возбужденный, чтобы заснуть, а когда он все же засыпал, то беспрестанно ворочался, метался и вскрикивал от кошмаров. Утром он просыпался с тяжелой головой, в дурном настроении и плелся в тронный зал, чтобы управлять делами государства. Дхаи-ма, у которой были свои источники, рассказывала мне, что он стал очень усталым и не мог заниматься делами со своей обычной тщательностью и вниманием. Когда я предлагала ему прекратить все эти кутежи, он отказывался. Я отправила послание в Дварку, надеясь, что Кришна сможет его вразумить, но он отсутствовал, так как был занят какой-то очередной авантюрой, связанной с каким-то алмазом, и был вне досягаемости.

* * *

Это утро было совершенно безрадостным, Юдхиштхира был таким вялым и угрюмым, что я подумала, не добавил ли Дурьодхана чего-нибудь в вино. Вдруг он хотел медленно отравить его? Какова была истинная цель его пребывания здесь? Возможно, он действовал по заранее разработанному плану. Например, спровоцировать Шишупала, чтобы он повел себя так, чтобы Юдхиштхира убил его и тем самым настроил против себя всех остальных царей, а это, в свою очередь, было бы идеальной ситуацией для того, чтобы найти путь к сердцу доверчивого двоюродного брата.

Так разбегались мои мысли в разных направлениях, когда я стояла на балконе со своей служанкой, не замечая всей красоты, открывавшейся передо мной. Мне определенно надо было что-то сделать, чтобы остановить Дурьодхану. Но что? Охваченная беспокойством, я не замечала ничего вокруг, пока одна из женщин не сказала:

— Моя царица, взгляните, кто здесь!

Окна моих комнат выходили на самый красивый сад во дворце, который я сама придумала, а Майя только добавил некоторые штрихи. Этот сад должен был создавать впечатление естественности и заброшенности. Среди цветущих деревьев и кустарников с блестящими листьями было большое озеро неправильной формы, в котором плавали разные птицы. Оно все заросло лилиями, его вода была ярко-голубой и сияла даже в пасмурную погоду. Посреди озера возвышалась беседка с колоннами, на которых были вырезаны причудливые картинки из жизни богов и богинь, менявшиеся на глазах того, кто на них смотрел. Чтобы добраться до беседки, надо было пройти по одному из мостов, подвешенных над водой. Но здесь Майя решил сыграть шутку: хотя все мосты выглядели надежными, только один из них был настоящим. Остальные представляли собой иллюзии, обманно созданные из воздуха и света, и те, кто приходил сюда, часто оказывались в воде.

Дурьодхана шел по направлению к тому озеру. Он не видел нас, потому что Майя закрыл балконы на женской половине хитрыми решетками. Я попросила служанок замолчать, чтобы незаметно проследить за Дурьодханой. Может быть, так я смогу понять его намерения в отношении Юдхиштхиры.

Дурьодхана любил хорошо одеваться. Сейчас он был в наряде из безукоризненно белого шелка (совершенно неподходящем для прогулок по саду), украшенном безумным количеством драгоценностей. Он ступал во главе своей свиты, которая, думая, что никто ее не видит, вела себя наглее, чем обычно. Они с непристойными жестами показывали пальцем на статуэтки апсар[18] и так громко хохотали, что мои домашние голуби испугались и улетели. Некоторые срывали цветы и вертели их в руках. Другие надкусывали фрукты, которые рвали с деревьев и тут же выбрасывали в кусты. Только Карна, идущий позади с пустыми руками, молчал. Его доспехи, которые, как я слышала, он никогда не снимал, сияли на солнце и слепили мне глаза. Презрение на его лице — к людям Дурьодханы или к моему саду? — выдавало его досаду этой прогулкой. И как я ни пыталась, я не могла оторвать от него глаз. Мое сердце терзали разочарование и гнев, потому что мне так хотелось найти способ стереть равнодушие с его лица.

Залюбовавшись Карной, я не видела, что делает Дурьодхана, пока не услышала плеск воды. Он, видимо, ступил на иллюзорный мост, потому что теперь бултыхался в пруду. Я с ужасом смотрела, как он там барахтался и ругался, зовя на помощь своих сконфуженных придворных, которые столпились вокруг, не решаясь прыгнуть в воду и испортить свою дорогую одежду. Мои служанки залились смехом. Мне надо было велеть им замолчать, но я сама не могла сдержать улыбки, до того комично это выглядело. К тому же я могла оправдать ее тем, что мой дворец сделал за меня то, чего я не могла себе позволить — столкнуть в грязь, пусть ненадолго — человека, который, я знала, ненавидит моих мужей, как бы он ни притворялся. Увидев, что я тоже улыбаюсь, одна из молодых женщин воскликнула веселым звонким голосом:

— Кажется, сын слепого царя тоже слеп!

Я резко одернула ее, но было уже поздно. Все глаза устремились на балкон, где мы стояли. Дурьодхана свирепо посмотрел на решетку, скрывавшую нас. Я понимала, о чем он думает: что я нарочно не предупредила его о мостах, и затем нанесла ему самое страшное оскорбление, напомнив ему о телесном недостатке его отца. Карна прыгнул в воду, чтобы помочь своему другу, тоже взглянул на балкон, удостоив наконец меня вниманием, которого я жаждала со времени его приезда. Я тут же попыталась исправить оплошность служанки, выкрикнув извинения и послала вниз горничных с сухой одеждой. Я при всех наказала девушку, неосторожно оскорбившую его, надеясь таким образом смягчить нанесенную обиду. Но холодная ярость на лице Карны решила меня дара речи. Я не хотела на его глазах унижаться перед Дурьодханой и признавать свою вину, молча выслушивая его упреки за проделки нашего дворца. В любом случае, что я могла бы сказать в свою защиту? Что я так засмотрелась на Карну и поэтому не заметила, куда идет Дурьодхана? Поэтому я так и стояла, борясь со своей гордостью, пока момент для извинения не был упущен. Двое друзей удалились, гневно перешептываясь, оставив меня гадать, что теперь из этого выйдет.

* * *

В одном мой дворец не отличался от других: благодаря здешним сплетникам новости разносились по нему моментально. И часа не прошло после случая с Дурьодханой, как Кунти вызвала меня в свои покои. (Что заставило меня задуматься, сколько из моих служанок подкуплены ею, чтобы следить за мной.) Я была удивлена этим вызовом. Со времени своего прибытия во дворец моя свекровь еще не пыталась мной командовать. Когда я пришла к ней, то увидела на ее лице знакомое выражение злобы, вызванной моей глупостью. На мгновение мне показалось, что время повернулось вспять, и я вновь стала юной, неопытной невесткой. Она вежливо и презрительно спросила, почему я не слежу за языками своих служанок, и потребовала, чтобы я немедленно призналась, что случилось с Дурьодханой.

— Может быть, мой сын мог бы успокоить своего двоюродного брата, — сказала она. — Плохо, что ему придется унижаться из-за твоей глупости, но здесь дело серьезное. Ты не знаешь, каким мстительным и опасным может быть Дурьодхана.

Я понимала, что Кунти права. То, что она предлагала, было разумно, да я и сама уже об этом думала. Если бы она разговаривала в другом тоне, я бы последовала ее совету. В конце концов, она знала клан Кауравов гораздо лучше, чем я, и не раз справлялась с их злыми кознями. Но повелительный тон Кунти — вместе с чувством вины — заставил меня заупрямиться. Я, так же вежливо, как и она, ответила ей, что сама могу со всем разобраться. В конце концов, царица я или нет? Если я сочту нужным рассказать обо всем мужу, я это сделаю. И ей нет нужды вмешиваться в такие незначительные события в ее возрасте, когда уже пора сосредоточиться на духовном.

Кунти посмотрела на меня, так яростно поджав губы, что их почти не стало видно. Возможно, она поняла, что, скажи она что-нибудь еще, начнется открытая война, которая может только принести вред ее сыновьям. Может быть, наша стычка с безжалостной ясностью дала ей понять, кто здесь хозяйка. А может быть, она подумала: ладно, пусть пеняет потом на себя.

Я поклонилась, чтобы показать, что наша встреча окончена.

Я не сказала Юдхиштхиру, что произошло. Он был раздражителен и трудноуправляем, я могла только сделать хуже. Я сказала себе, что извинилась бы, если бы Дурьодхана пожаловался моим мужьям, но он никому ничего не сказал. Может быть, он стеснялся? Может, Кунти слишком серьезно восприняла то, что было, в общем-то, просто незначительным инцидентом? Днем он продолжал шпионить, а по ночам играть на деньги с Юдхиштхирой. Карна тоже вел себя так же, как раньше, общаясь со всеми с усталой почтительностью. Но, возможно, купание все же пошло принцу на пользу, потому что неделю спустя он объявил, что отец прислал ему письмо, в котором просит его вернуться в Хастинапур.

На прощальном торжестве он изъявлял всем, в том числе мне, бесконечную благодарность, и я отвечала ему в том же духе.

С отъездом Кауравов наша жизнь вошла в нормальное русло. И все же что-то переменилось. После обряда раджасуи что-то разладилось, появилось чувство пустоты. Может быть, так всегда себя чувствуешь после завершения большого дела. Простые земные занятия, которых мне так не хватало, пока дворец был заполнен гостями, теперь не давали удовлетворения. Юдхиштхира занимался государственными проблемами спустя рукава, а вечерами сидел в сабхе неподвижный и молчаливый. Бхима топтался на кухне, выбрасывая половину приготовленных блюд, жалуясь, что они получаются безвкусными. Накула забыл о своих любимых лошадях, а Сахадева так и не прочитал книг, которые торговцы привезли из далеких стран. Арджуна с тоской в глазах смотрел на северные горы, на вершинах которых, как говорили, жил Шива. Я ухаживала за садами, устраняя урон, нанесенный ему друзьями Дурьодханы. Но часто, давая распоряжения, я забывала, о чем говорю. Мой взгляд падал на скамейку, на которой сидел Карна, на тропинку, по которой он ходил, и мне опять делалось обидно оттого, что мой дворец не впечатлил его.

Иногда я ловила себя на том, что думаю о пророчестве, данном при моем рождении. Исполнила ли я его? Я сделала нечто неслыханное — стала женой пяти царей и объединила их силы, чтобы они стали властелинами всего континента Бхарат. Оставила ли я тем самым значительный след в истории? Часть меня говорила — да. Но другая часть шептала: это ли все, чем должна была быть моя жизнь?

* * *

Желание — сильный магнит. Не мои ли страдания явились причиной того, что в этом же году нам пришло приглашение? В нем Дурьодхана просил своих дорогих братьев почтить его визитом в его скромный дворец, хотя он не шел ни в какое сравнение с дворцом Пандавов. Может, он искал возможности продолжить игры, которыми он так наслаждался в Индрапрастхе? В заключение он написал отдельное приглашение царице Драупади, которой его новая жена Бханумати, царица Каси, давно восхищается и мечтает познакомиться с ней.

Это приглашение стало для меня неожиданностью. Обычно жены не сопровождали царей в их поездках. Кунти фыркнула, услышав об этом, но мое сердце забилось быстрее.

— Как будто ему заняться нечем! — сказал на это Арджуна. — Новая сабха и новая жена! Интересно, что заставило его снова жениться, у него и так уже столько жен! И сыновей тоже. В любом случае я не хочу ехать туда, чтобы потешить его самолюбие.

Сахадева покачал головой:

— Это не просто его самолюбие. Что-то еще стоит за этим приглашением — и это мне не нравится.

Накула нахмурился.

— Мне кажется, он что-то задумал.

— Я бы скорее поверил кобре, — добавил Бхима и повернулся ко мне. — Я прав, Панчаали?

Мне следовало бы сразу безоговорочно с ними согласиться. Тогда все закончилось бы благополучно. Может, Юдхиштхира стал бы ворчать, но он послушался бы нашего общего голоса и отклонил приглашение Дурьодханы. Что за слабость заставила меня промолчать? Что за тайное желание?

Кунти, незаметно для всех, сердито взглянула на меня.

— Ты абсолютно прав, — сказала она Бхиме. — Нужно быть круглым дураком, чтобы самому искать неприятностей на свою голову.

Юдхиштхира сказал:

— Вы все напрасно беспокоитесь! Дурьодхана наконец понял, что иметь таких союзников, как мы, выгодно. Кроме того, он так прекрасно провел у нас время. Естественно, что он хочет ответить на наше гостеприимство. Отказываться было бы грубо.

— Ты слишком доверчив! — взорвалась Кунти. — Совсем как твой отец — это всегда было у вас…

— Я думаю, Юдхиштхира прав, — вмешалась я. — Дурьодхана сделал попытку оставить старую вражду. Было бы правильным сделать шаг ему навстречу.

Что заставило меня перебить Кунти этими словами, которые были неправдой, — о чем я знала и в тот момент, когда их говорила? Было ли это раздражение от того, что она пыталась взять под свой контроль моего мужа и мой дом? Или это была надежда увидеть Карну в Хастинапуре еще раз, хотя я знала, что это принесет мне только боль? Или это случилось потому, что я следовала предначертанной мне судьбе, как сказал бы Вьяса?

Кунти прикусила губу и ничего не сказала. Она была слишком гордой, чтобы вступать со мной в спор. Но она странно на меня посмотрела, будто поняла, что я говорю не то, что думаю. Другие мои мужья поначалу выглядели растерянными. Но я так часто давала им раньше хорошие советы, что они оставили свое беспокойство.

— Мы поедем, — сказал Накула своему брату, — если ты и Панчаали этого хотите. Но, брат, ты же видишь, что Дурьодхане плевать на нас. Он просто хочет продемонстрировать свои богатства.

— Ну и пусть! — беззаботно сказал Юдхиштхира. — Мы-то знаем, что его богатства, — тут он галантным жестом показал на меня, — не сравнятся с нашими.

Я поклонилась в ответ на этот комплимент, который был очень в духе Юдхиштхиры. А сама уже думала о том, как я возьму свои лучшие шелка и драгоценности и велю своей служанке придумать новые прически. Пара омолаживающих масок тоже не повредят. Я хотела быть уверена, что Бханумати (или я думала о ком-то еще?) не перестанет восхищаться мной.

— Вы совершаете ошибку, — сказала Кунти Юдхиштхире. — По крайней мере, не берите с собой Драупади — это будет неправильно и неразумно, если она поедет с вами.

Я приготовилась горячо возразить, но мне не пришлось этого делать.

— О мама! — сказал Юдхиштхира. — Ты всегда думаешь о самом худшем. Панчаали будет умницей. С ней можно будет быть уверенным, что никто из нас не натворит ничего неразумного.

* * *

Мы отправились в дорогу вместе со своей свитой прекрасным весенним днем. Мои мужья выехали вперед на конях, гарцующих от нетерпения. Рядом с ними наши сыновья пришпоривали своих пони, тоже рвущихся вперед. Позади нас шла сотня всадников, нагруженных дарами. От лошадиных копыт поднималось облако пыли, плотное, как утренний туман. За ним мерцал огнями наш дворец, его золоченые крыши скрылись неожиданно быстро. Я высунулась из повозки, в которой ехала вместе с мрачной Кунти, чтобы вдохнуть аромат цветущих деревьев париджата, растущих вдоль дороги. Меня охватывало радостное волнение, как юношу, впервые едущего на поиски приключений.

— Я надеюсь, они еще будут цвести, когда мы вернемся, — сказала я Кунти.

Она не ответила. Она не разговаривала со мной с тех пор, как я убедила мужей принять приглашение Дурьодханы. Я рассердилась и решила с ней тоже не говорить, пока она сама не прекратит дуться.

Я не знала тогда, что она была права в своих опасениях. Что эта поездка в Хастинапур будет самой большой ошибкой в нашей жизни. Что я не увижу этой дороги с цветущими деревьями — и дворца, который я так любила, — больше никогда.

24

Игра

То был совсем иной Хастинапур, в который я вошла в этот раз. Или, может, не он, а я так изменилась. Став хозяйкой во Дворце иллюзий, со мной произошли такие изменения, о которых я даже не могла помыслить. Я больше не питала страха перед Кауравами, и, хотя недавно достроенный дворец Дурьодханы впечатлял гостей своей искрящейся новизной, я лишь увидела, что это была бледная копия наших дворцов, не обладающая истинным очарованием, душой. Старейшины тоже не пугали меня. Я обнаружила, что разговариваю со слепым царем Дхритараштрой, Крипой и даже Дроной, врагом моего брата, сохраняя предельное самообладание. С одобрением в глазах дедушка наблюдал за моими беседами, и, когда мы оставались наедине, сказал:

— Пожалуй, теперь ты стала настоящей царицей, сравнимой с лучшими из нашего рода. Ты более не беспокоишься о том, что подумают люди, и это дает тебе безграничную свободу.

Он не знал ни о том, на каких зыбучих песках держалась моя свобода, ни о том, как каждый раз угасала моя вера, когда я входила в зал. А возвращалась она, только когда я убеждалась, что Карна в нем не присутствовал. И он не знал, насколько сильно я беспокоилась обо всем происходящем.

Но он был прав: в каком-то смысле я стала ровней царям, В Индрапрастхе мои мужья внимательно прислушивались к моему мнению о царстве, и хоть мы и спорили иногда, они следовали многим моим предложениям.

Но в Хастинапуре, хотя слепой царь и восседал на троне, а на почетных местах перед ним располагались старейшины, Дурьодхана был единственным обладателем власти. Он надевал маску учтивости в моменты, когда они обсуждали соглашения и законы, но в конце концов все происходило так, как хотел он. Дхритараштра не допускал даже мысли о том, чтобы возразить любимому сыну, который впадал в ярость, когда ему перечили, и которому ничего не стоило оскорбить опытных воинов, все эти годы обеспечивающих для него безопасность в царстве. В такие моменты только Карна мог успокоить его, но часто и сам он выходил из себя из-за предусмотрительных советов старейшин. Видя это, они замолкали, сохраняя достоинство. А с каждым днем они все более походили на изящные резные изваяния на носу корабля, который изменил свой курс без их согласия и двигался в сторону опасных вод.

У меня не было возможности воочию в этом убедиться, поскольку Хастинапур был гораздо более консервативным городом в сравнении с нашим. Хотя в нем и была крытая женская секция во внутреннем дворе, нас допустили туда только по приглашению. Мои источники информации были скудны и ограничивались сплетнями Дхаи-ма, собранными по крупицам от других слуг, или случайными фразами, которыми мимоходом обмолвливались мои мужья. Но все-таки одно я узнала: Карна отправился в свое царство, едва мы приехали в Хастинапур. И несмотря на большое количество послов, которых отправлял ему Дурьодхана, убеждая вернуться, он не соглашался.

Все разговоры с моими мужьями были лаконичны и безрадостны, поскольку Дурьодхана днем увлекал их в вихрь развлечений, а ночью устраивал бесчестные азартные игры, которых я боялась. Тем не менее на этот раз кое-что изменилось. Перед отъездом из Индрапрастхи я заставила Юдхиштхиру дать обещание контролировать свою страсть к алкоголю, и он сдержал его. Трезвость способствовала его игре. И к своему большому удовольствию, он выиграл даже больше, чем обычно. Но из-за этого он не спешил возвращаться домой. Такое положение дел порой сильно беспокоило меня, и я не могла избавиться от ощущения тревоги и чувства, что мы находимся на враждебной земле. В иные времена я бы обрадовалась вероятности увидеться с Карной, хоть эта радость и обладала горьким привкусом.

* * *

На этот раз наши комнаты были не в старом дворце, а в новом здании, ослепительном, исполненном в любимом Дурьодханой кричащем стиле, со статуями соблазнительных красавиц и зловещими картинами, изображающими охоту и сражения. Комнаты были удобно расположены рядом с его сабхой так, что мои мужья могли прогуливаться туда-сюда, когда пожелают. Подобная перемена не расстраивала меня. Напротив, для меня стало большим облегчением оказаться вдали от того зловещего старого лабиринта с его пристальными взглядами и сплетнями, с его запутанными историями, преисполненными ненависти. Здесь я могла проводить свои дни так, как я хотела, поскольку мужья были заняты, а сыновья каждое утро отправлялись играть с другими детьми или смотреть на жонглеров и танцующих обезьян. Как только я нанесла все обязательные визиты придворным дамам, у меня осталось немного обязанностей. Дворец обладал той роскошью, которую я не видела с детства, когда еще не умела оценить по достоинству ее необычайную редкость. Я читала, сочиняла стихи или прогуливалась по внутреннему двору. Меня позабавило, когда я обнаружила, что Дурьодхана наполнил его всеми цветами из наших садов, какие он только смог найти. Но цветы были посажены без какого бы то ни было представления об эстетике. Служанки приносили мне легкий обед под благоухающие кроны деревьев, в которых сладко пели птицы. Я одевалась неофициально, в легкие, тонкие одеяния из хлопка, так как вся прислуга в нашем окружении состояла из женщин. В минуты, когда Дхаи-ма расчесывала мои волосы, я мечтала. И если фантазия уводила меня туда, куда не должно, я оправдывала себя мыслью, что это никому не вредит. Более того, я была рада, что Кунти не было с нами, поскольку, пусть мы и продолжали сохранять вежливость в общении друг с другом, найти общий язык нам не удавалось. С того дня, когда я убедила моих мужей принять приглашение Дурьодханы, я стала часто замечать на себе ее недовольный взгляд. Казалось, что она догадывается о мотивах моего прибытия сюда, хотя она не была в них уверена. Она заставляла меня нервничать и чувствовать себя виноватой, и как результат — раздражаться. К счастью, когда мы достигли Хастинапура, Гандхари, с которой она поддерживала переписку, пригласила ее остаться в палатах.

— Нам, двум старым женщинам, — сказала она, с двусмысленной улыбкой, промелькнувшей под широкой повязкой на глазах, — есть много о чем поговорить, чего вам молодым, не понять.

Я не ожидала, что Кунти согласится, сыновья Гандхари как-никак пытались убить ее. Но она с готовностью приняла предложение. Возможно, двум вдовам доставляло удовольствие эта возможность пожаловаться друг другу на своих невесток.

* * *

Новая жена Дурьодханы, Бханумати, собиралась навестить меня. Я приготовилась, облачившись в невероятно элегантные одеяния и приняв высокомерный вид, однако мне не стоило беспокоиться. Она была еще всего лишь девочкой и смотрела на меня с таким благоговейным страхом и опасением, что едва могла разговаривать без заикания. Я ощутила внезапный прилив злости на Дурьодхану за то, что он столь рано отобрал ее у родителей. Мне также было интересно, что же такого она слышала обо мне, что заставляло ее так нервничать. Наблюдая за ее неловкими движениями в тяжелой парче, которая тянула ее вниз, я догадалась, что Дурьодхана организовал этот визит, проконтролировав все, вплоть до того, что она должна надеть. Я упомянула его имя в нашей беседе, и мучительная краска стыда залила ее милое личико. Бедняжка была влюблена в мужа, невзирая на то, что боялась его. Я почувствовала прилив жалости, ведь каждая женщина, отдавшая свое сердце эгоистичному Дурьодхане, вынуждена страдать. Поэтому я старалась сделать все, что было в моих силах, чтобы вернуть ей спокойствие. Она ответила такой признательностью, что у меня возникло подозрение, что немногие во дворце относились к ней хорошо. Вскоре она зазвенела своими браслетами, показывая мне новые серебряные кольца на больших пальцах ног и болтая о любимых занятиях: лакомиться засахаренными фруктами, учить своего ручного попугая разговаривать, играть в прятки с друзьями, которые приехали с ней из Каси. Она даже призналась, что иногда Дурьодхана и несколько его близких друзей присоединялись к ним в этих играх.

А затем она удивила меня, добавив:

— Среди друзей моего мужа, мне больше всего понравился Карна. Он не смеялся над моей боязнью ящериц, подобно Дуссасану. А иногда, когда он находил место, где я пряталась, делал вид, что не замечал меня.

Ее лицо озарялось нескрываемой радостью, когда она упоминала Карну. Было очевидно — она обожает его.

Я все еще пыталась усвоить всю эту информацию и игнорировать приступ острой боли и ревности, когда она попрощалась, пригласив меня нанести ей ответный визит. На пороге она крепко обняла меня.

— Вы такая добрая. И совсем не злоязычная, как они предупреждали меня.

Я прикусила вышеназванный «злой язычок», чтобы не спросить, кто же ей говорил обо мне такое, но она продолжила:

— Хотя Карна… никогда не говорил этого… Он отвел меня в сторону и сказал, что вы благородны и красивы. И он оказался прав.

Затем она ушла в перезвоне колокольчиков, висевших на ее лодыжке, оставив меня наедине с мыслями.

* * *

Карна вернулся из Агны. Дхаи-ма сказала, что это был своеобразный ответ на язвительное письмо Дурьодханы, который спрашивал, не боялся ли Карна встретиться лицом к лицу с Пандавами, в особенности со своим давним соперником Арджуной. Чтобы отпраздновать прибытие своего друга, а может, успех своей тактики убеждения, Дурьодхана запланировал щедрый «семейный» торжественный обед. Это означало, что ожидались все его родственники и близкие друзья в сопровождении своих служанок.

Это известие сильно взволновало меня, и мне понадобилось несколько часов, чтобы решить, что я надену. Даже мое самое изысканное сари казалось простым и старомодным. В конце концов я приказала королевским портнихам в Индрапрастхе придумать новое одеяние, которое бы не походило ни на что из созданного ими прежде и было бы достаточно выделяющимся, чтобы стать незабываемым. Они были готовы немедленно доставить его мне по завершении и пообещали, что будут работать над ним дни и ночи. Оно еще не прибыло, когда обеспокоенная и готовая расплакаться Бханумати стала умолять меня подобрать ей подходящий для грядущего события наряд. Я вошла к ней в покои и обнаружила ее по колено в ворохе сари, каждое из которых обладало более пестрыми цветами и изящной золотой вышивкой, чем предыдущее, в то время как все остальное свободное пространство занимали коробки из сандалового дерева с драгоценностями. Мне потребовался чуть ли не весь день, чтобы убедить ее в том, что она будет очаровательна практически в любом из сари.

— Но Дурьодхана будет разочарован, если я не надену самое лучшее, — беспрестанно повторяла она все время.

А затем, подняв на меня свои широко раскрытые, искренние глаза, сказала:

— Я хочу, чтобы Карне понравилось, как я выгляжу.

Наконец мы остановились на темно-красном шелковом платье, столь обильно украшенном золотом и драгоценными камнями, что, когда она надела его, я испугалась, что она не сможет и пошевелиться, а также выбрали к платью рубиновое ожерелье в толстой золотой оправе.

К тому моменту как я вернулась в свою комнату, мои собственные планы касательно праздничного обеда изменились. Посещение Бханумати открыло мне глаза, раскрыв всю глупость того, что я чуть было не совершила. То, что являлось простительным для нее, было бы позором для меня, достаточно взрослой женщины, хоть и не достаточно мудрой. Я наконец-то осознала правду: то, чего я желала (даже если это и был всего лишь восхищенный взгляд Карны), было греховно. Не была ли я замужем более пяти раз, и, что более ужасно, за мужчинами, с которыми Карна враждовал? Слова из наших Священных Писаний пришли мне на ум: «Жена, возжелавшая в сердце своем другого мужчину, но не мужа, столь же неверна, как если бы она делила с этим мужчиной постель». Я отложила в сторону красивое сари, только что привезенное из Индрастхи, сочетающее в себе все цвета радуги и обшитое бриллиантами. А вместо него взяла незамысловатое белое шелковое платье с изящной красно-золотой каемкой. Я сообщила Дхаи-ма, что надену простое жемчужное ожерелье и украшу волосы лишь жасмином. Она осуждающе цокнула, сказав, что я буду одета слишком просто для подобного случая, так как только старые женщины надевают белое, но в конце концов она смирилась.

Тем не менее, по иронии судьбы, когда я вошла в зал, все взоры обратились на меня. Среди собранных вместе, подобно разноцветным букетам, женщин я выделялась в своем чистом одеянии. Некоторые женщины завидовали моей изобретательности. Другие обиженно шептали: «Всегда ей нужно выделиться…», «она постоянно хочет быть лучше», «она все время жаждет внимания». Кунти, которая присоединилась к вечеру, презрительно фыркнула, посчитав мой наряд слишком претенциозным. Она попросила меня подать ей руку, чтобы опереться. Зная, что она прекрасно могла ходить без чьей-либо помощи, я догадалась, что таким образом она хотела не упускать меня из виду.

Мы едва прошли несколько шагов, когда я увидела Карну, одетого так же просто, как и всегда. Заметив меня, он неожиданно остановился. На какой-то момент мне показалось, что он выберет другой путь, чтобы пройти через банкетный зал, и затеряется среди многочисленных гостей. Но он не сделал этого. Когда он осматривал мою одежду, в его взгляде мелькнуло выражение, которое я не сразу разгадала. И тут я поняла, что и он, и я — оба в белом, почти без украшений, словно отражения друг друга. Неужели мое подсознание подсказало мне это, когда я выбирала платье? В этот момент Кунти тоже заметила сходство. Она сделала глубокий вдох и напряглась, и мне стало интересно, что же она подумала о нашей удивительной похожести.

К этому времени Карна уже дошел до нас. Он поклонился гораздо более дружелюбно, нежели во время тех встреч в Индрапрастхе. Как и положено, в первую очередь он поприветствовал Кунти, но, не дожидаясь ее ответа, повернулся ко мне.

— Для меня большое удовольствие видеть столь прекрасную царицу Пандавов, — сказал он, улыбаясь. — Надеюсь, что присутствие здесь приятно для нее в той же степени.

Эти слова любезности были достаточно распространены и не отличались от тех, которые мог бы сказать любой придворный. Однако мое сердце забилось сильнее. Возможно, это и была та возможность, которую я так долго ждала: отпустить прошлое и сделать наше общение более дружеским и теплым. Возможно, тогда Карна прекратит мучить меня. Я уже была готова улыбнуться, справиться о том, хорошо ли он добрался, и спросить о его здоровье. Но Кунти сжала мою руку. Ее взгляд переходил с него на меня, затем обратно, а лицо было бледным и суровым.

О чем догадывалась Кунти?

Я не могла позволить себе раскрыть свою тайну под ее беспощадным взглядом. Это дало бы ей власть надо мной. Я надела маску притворной бесчувственности и поклонилась Карне так равнодушно, что получилось хуже, чем если бы я просто проигнорировала его. Без единого слова я прошла мимо, подталкиваемая Кунти дальше. Но краем глаза я увидела его лицо и мрачное выражение гнева на нем. Сердце мое сжалось. Я все разрушила! Но что еще я могла поделать? Что за несчастливая звезда светила над нами, позволяя каждую нашу встречу происходить несправедливым вещам, тому, что я никак не могла ожидать? Теперь он никогда не простит меня…

На протяжении всего безупречно обставленного бесконечного обеда, по мере того как я ела лакомства, не чувствуя их вкуса, и улыбалась, пока не заболел рот, и общалась с женщинами вокруг, не понимая, что говорю, я твердо решила, что пора возвращаться домой. В тот же вечер я настоятельно просила Юдхиштхиру об этом. Я дрожала от тоски по дому. Он был нужен мне так, как раненому зверю нужно его логово — чтобы забраться внутрь и зализать раны.

25

Сари

«Время похоже на цветок», — сказал однажды Кришна. Я не поняла его. Но позже я представила распускающийся лотос: как его внешние лепестки опадают, обнажая внутренние. Внутренние лепестки никогда не соприкоснутся с внешними, более старыми, несмотря на то что они окружены ими. Только человек, сорвавший цветок, увидит, как один лепесток соединен с другим.

Лепестки сегодняшнего вечера распустились, как красный вздох. Завернутая в легкую хлопчатобумажную ткань, которую торговец привез из Бенгалии, я дремала в мягком солнечном свете, льющемся из моего окна, слушала пение скворцов в саду и чувствовала себя так спокойно, как никогда раньше. Юдхиштхира согласился, что пришло время вернуться в свое царство. Он обещал объявить об этом Дурьодхане сегодня. Так что, в конце концов, я смогу вернуться в свой дворец, где начну забывать выражение ярости на лице человека, о котором я все время думала.

Не знаю, какие лепестки раскрылись несколькими часами ранее в новом зале Дурьодханы, где принц Каурава, выражая разочарование отъездом двоюродного брата, вызвал его на последнюю решающую игру в кости.

— Может, в этот раз мне удастся вернуть немного денег, которые я тебе проиграл, а?

В этой игре, которая стала продолжением игр в Индрапрастхе, противником Юдхиштхиры должен был стать Сакуни, а не Дурьодхана. Раз за разом он выигрывал до тех пор, пока мой муж, глухой к мольбам брата, не проиграл драгоценности, оружие и состояние. Затем, подстрекаемый Дурьодханой, охваченный упрямством и отравленный игрой, он начал ставить вещи, которыми не имел права рисковать. И в конце концов проиграл всё.

* * *

За дверьми послышался шум. Неужели мой муж вернулся так рано? Мужчина, стоявший снаружи с неловко склоненной головой, был одним из спутников Дурьодханы. Я была разозлена его наглостью. Этот слуга должен был подождать снаружи здания и передать свое сообщение через одну из моих служанок.

Я плотнее обмотала полупрозрачную ткань вокруг себя.

— Чего ты хочешь? — спросила я надменно.

Но прежде, чем он успел ответить, Дхаи-ма, задыхаясь, вбежала в комнату.

— Девочка! Девочка! — вскричала она, забыв формальности. — Случилось ужасное, ты не поверишь мне!

Мое сердце начало бешено биться. Или это было биение в моей голове? Я заговорила с ней так строго, как никогда раньше:

— Соберись и расскажи мне, в чем дело.

Но она разразилась отчаянными рыданиями у моих ног.

Я взглянула на слугу Дурьодхана.

— Оставь нас! — выпалила я.

Он нервно облизал губы и поклонился:

— Простите меня, ваше величество, но я должен выполнить свое задание. Дурьодхана приглашает вас принять участие в собрании.

— Я должна пойти в зал? — не совсем понимая, переспросила я. — Но женщины никогда не приглашаются туда. И почему он, а не мой муж отправил за мной?

Дхаи-ма одернула меня за сари:

— Потому что он всё проиграл. Сначала деньги из казны, затем дворец…

— Мой дворец? — прервала я, разъярившись. — У него не было права!

Дхаи-ма скривила рот:

— Это не всё. Он проиграл и царство. Он хотел остановиться, когда у него ничего не осталось. Но злобный Сакуни предложил ему поставить на брата.

— Это просто абсурд! — вскричала я. — Он не мог сделать этого!

— Он сделал. И проиграл его. Потом он поставил себя и опять проиграл. Дьявольская удача была на стороне этого стервятника Сакуни. Затем Дурьодхана объявил, что ставит все, что выиграл, в финальной игре против Драупади.

В ушах у меня звенело.

— Нет! — сказала я.

Дхаи-ма кивнула, затем закрыла лицо руками и вновь разрыдалась.

В горле у меня пересохло. Меня раздирали сомнения.

Я — царица. Дочь Друпада, сестра Дхриштадиумна. Владычица величайшего дворца на земле. Меня нельзя проиграть, как какой-то мешок с монетами, или позвать ко двору, как танцовщицу.

Но я вспомнила то, что однажды прочитала в книге, даже не представляя, что эти замысловатые законы когда-нибудь будут иметь надо мной силу: «Жена — собственность мужа, не меньше, чем корова или раб».

— Что сказали остальные мои мужья? — спросила я слугу.

— Они не могли ничего сказать, — ответил он удрученно. — Они уже были рабами Дурьодханы.

У меня закружилась голова, но я устояла на ногах. Я попыталась вспомнить что-нибудь еще из Ньяи Шастры: «Если мужчина случайно проиграл себя, то его жена более ему не подвластна».

— Иди обратно ко двору, — приказала я, — и спроси у старейшин следующее: правда ли, что проиграв себя Дурьодхане, Юдхиштхира уже не имеет права ставить меня?

Слуга поспешно удалился, благодарный за возможность уйти. Я сделала глубокий вдох. Хорошо, что я была образованна и разбиралась в законах. Старейшины должны знать законы, на которые я ссылалась. Они должны были положить конец наглости Дурьодханы. Бхишма точно не потерпит такого отношения ко мне. Я все еще беспокоилась, но, по крайней мере, я была спасена от унижений и похотливых взглядов дружков Дурьодхана.

Но я ошибалась, думая так. Человеческие законы не спасли меня от того, что случилось дальше.

* * *

Случай, произошедший на собрании, был широко воспет, но мои воспоминания о нем затуманились. Было ли это лишь биение сердца, прежде чем Духшасана ворвался, крича, что Дурьодхана теперь мой хозяин, и я должна подчиняться его приказам? Попыталась ли Дхаи-ма побежать за помощью в покои Гандхари? Ударил ли он ее? Схватил ли он меня за волосы, которых никогда не касалась рука чужого мужчины? Я умоляла его уйти, чтобы я могла переодеться. Насмехаясь над моей, как он считал, притворной скромностью, он потащил меня по дворцовым коридорам, под шокированным взглядом слуг. Никто не осмелился вмешаться. Я оказалась на дворе, сотни мужских глаз прожигали меня. Собирая свое сари вокруг себя, я призывала своих мужей помочь мне. Они бросали на меня полные мук взгляды, но продолжали сидеть без движения. Я видела, что в своем сознании они уже стали слугами Дурьодханы, связанные словом Юдхиштхиры. То же слово сделало меня собственностью Дурьодханы. Они чувствовали, что не имеют права спасать меня или себя. Слепой царь вертел головой из стороны в сторону, делая вид, что он в замешательстве, когда я позвала его. Моя тревога росла, но я еще не была в отчаянье. Я попросила дедушку защитить меня, уверенная, что хотя бы он вмешается. Не он ли называл меня дражайшей внученькой? Не он ли делился со мной своими самыми сокровенными тайнами? Не он ли помог мне стать царицей Дворца иллюзий? Но к моему удивлению, он сидел с опущенной головой.

Видя это, Дурьодхана засмеялся, уверенный в своей победе. Жестом он грубо подозвал меня и усадил себе на колени. И, в конце концов, я обратила свой взор к Карне. Он был моей последней надеждой, единственным, кто мог остановить Дурьодхану. Его непоколебимое лицо выражало лишь ожидание. Я знала, чего он хочет: чтобы я упала на колени и умоляла о милосердии. Тогда бы он защитил меня. Но я не унизилась бы так, даже под угрозой смерти.

Он был нашим врагом. К тому же я только что дала отпор его попытке проявить дружеские чувства. Почему тогда я чувствовала себя преданной из-за того, что он не пришел мне на помощь?

Я держалась, как могла, чтобы не заплакать. Я собрала всю свою ненависть и сосредоточила ее на Карне. Когда он увидел презрение в моих глазах, то его лицо побелело, словно оно было вырезано из слоновой кости. Дурьодхана торжествовал. Он закричал Духшасану:

— Забери у Пандавов их красивые одежды и украшения. Все это теперь принадлежит нам!

Мои мужья скинули свои верхние одеяния, золотые цепи и браслеты прежде, чем Духшасана смог дотронуться до них. Карна смотрел на переливающуюся массу так внимательно, как будто она могла рассказать ему какой-то секрет. Его рот скривился в невеселой улыбке.

— Почему к Драупади должно быть другое отношение? Снимите одежду и с нее.

* * *

Певцы воспели в песнях, как Духшасана стал срывать с меня сари, но под каждым покровом ткани обнаруживался следующий. Что за чудо это было? Я не знаю. Я закрыла глаза. Несмотря на все мои усилия, я не могла подавить дрожь. Я стояла, сжав в кулаках края сари, как будто этот жест мог спасти меня. Меня — гордую и обожаемую жену величайших из царей всех времен, постигло ужаснейшее из унижений для женщины, какое только можно представить. Все сидели, замерев, глядя на все усилия Духшасана. Колдунья как-то сказала мне: «Когда ты окажешься в большой беде, думай о ком-нибудь, кто любит тебя». И я пыталась представить лицо Дхри. Но я лишь видела, какими беспомощными, полными гнева станут глаза моего брата, когда он узнает, что со мной произошло.

И тут я подумала о Кришне. Потому что больше никто не мог мне помочь. Он не должен был мне ничего, мы даже не были родственниками. Возможно, поэтому я смогла сконцентрироваться на нем. Я думала об улыбке Кришны — той, которая появлялась безо всякой причины. Тут же все звуки вокруг меня приглушились: сопение Духшасаны, шепот придворных. Я оказалась в саду. В озерах плавали лебеди, с дерева, возвышавшегося над остальными, падали лепестки голубых цветов, и я слышала шум водопада. Ветерок приносил аромат сандала. Кришна сел рядом со мной на прохладную каменную скамейку. Нежно посмотрев на меня, он сказал: «Никто не сможет опозорить тебя, если ты не позволишь этого».

Я с удивлением поняла, что он прав.

Пусть они смотрят на мое обнаженное тело, подумала я. Почему я должна стыдиться? Это им, а не мне должно быть стыдно за свой поступок, выходящий за все рамки человеческого достоинства.

Разве это не чудо?

Кришна кивнул. Он взял меня за руку, и я почувствовала, как расслабилось мое тело, и кулаки разжались. Он улыбнулся. Когда я уже хотела улыбнуться ему в ответ, в моем сознании возникло другое лицо. Я увидела глаза, горящие ненавистью, и услышала слова, ставшие моим проклятием, пронзившие меня, словно отравленная стрела. Его наказание превзошло мое преступление.

«Карна, — сказала я, — ты преподал мне хороший урок. Но неужели жажда мести сильнее желания быть любимым? Что за злая сила овладевает человеком, вынашивающим в своем сердце это черное чувство?»

Постепенно моя рука выскальзывала из ладоней Кришны, его лицо становилось размытым, постепенно исчезая.

Я открыла глаза. На мне все еще была одежда, а Духшасана лежал рядом без чувств.

Переступив через него, я обратилась к присутствующим резким, словно ломающийся лед, голосом:

— Вы все погибнете в битве, которая начнется с сегодняшнего дня. Слезы ваших жен и матерей будут во сто крат горше моих. Все королевство превратится в кладбище. Не останется ни одного наследника из Кауравов, чтобы помолиться об убиенных отцах. И этот бесславный день, когда вы попытались унизить беспомощную женщину, останется в истории навсегда.

Обращаясь ко всем, я не сводила взгляда с Карны. Меня утешало только одно: события сегодняшнего дня навсегда избавили мое сердце от сомнений. Больше никогда я не буду мечтать об этом человеке.

Позади я услышала клятвы мести, которые произносили Бхима и Арджуна, а также мольбы слепого царя, просившего меня смягчить проклятие. В моем сознании лицо Кришны растворялось в красном мареве, но я уже не могла и не собиралась останавливаться.

Взяв свои длинные волосы и подняв их, я спокойно сказала:

— Я расчешу свои волосы только тогда, когда искупаюсь в крови Кауравов.

И я знала, что мои слова сбудутся.

* * *

Чему я научилась в тот день в сабхе?

Все это время я верила, что имею силу над моими мужьями. Я верила, что они все сделают ради меня, потому что любят. Но теперь я прозрела: хотя они и любили меня, но существовали другие вещи, которые они любили больше. Их понятия о чести, верности по отношению друг к другу, славе, были для них важнее перенесенных мною страданий. Да, они отомстят за меня позже, но только тогда, когда они почувствуют, что обстоятельства принесут им славу героев. Женщина не способна думать так же. Я бы бросилась спасти их, если бы это было в моих силах. Я бы не стала думать о том, что могли подумать люди. Выбор, который они сделали в день моего унижения, что-то изменил в наших отношениях. Я больше не зависела от них так, как раньше. И когда я хотела защитить себя от боли, это значило защитить себя от них, нежели от наших врагов.

Для мужчины любовь всегда связана с силой и гордостью. Вот почему Карна ждал, когда я брошусь умолять его о защите, хотя было достаточно лишь одного его слова, чтобы прекратить мои страдания. Вот почему он заволновался, когда я отказалась просить сжалиться надо мной. Вот почему он подстрекал Духшасану сделать то, что противоречило кодексу чести, которым он руководствовался всю свою жизнь. Он знал, что пожалеет об этом — в его жестокой улыбке уже можно было разглядеть проблеск боли.

Но так ли чиста душа женщины?

Я поняла еще одну истину. Все это время я считала себя лучше своего отца, лучше всех тех мужчин, которые причиняют боль невинным людям, чтобы наказать своих обидчиков. Я думала, что я выше всех этих желаний. Но я так же была подвержена им, жажда мести заполнила все мое существо. Я не могла сопротивляться этому чувству, как собака не может отказаться от кости, даже несмотря на то, что она изодрала пасть в кровь.

Я усвоила эти уроки. И я буду использовать это знание во время долгих лет моего изгнания, чтобы получить любой ценой то, что я хочу.

Но вечно ускользающий Кришна, который предложил мне другое утешение, глядя на меня разочарованным взглядом — чему он хотел меня научить?

26

Рис

Слепой царь, испугавшись моего проклятия, дал моим мужьям свободу и царство. А Дурьодхана, посмеявшись над Юдхиштхирой за то, что его спасла жена, вызвал его сыграть в последний раз. Проигравший должен был уйти в лес на двенадцать лет. Несмотря на все мои мольбы отклонить вызов, Юдхиштхира отказал мне во имя чести. И проиграл, как я и ожидала. Мы сменили наш наряд на одежду прислуги. Мы попрощались с Кунти, смотревшей в пустоту с бледным лицом и сухими глазами, а я передала Дхаи-ма кричащих и хватающихся за меня детей, чтобы она отвела их на воспитание в дом Субхадры. Я уходила, чувствуя на себе ее обвиняющий взгляд. Она знала, что я могла остаться с мальчиками, которые нуждались во мне больше, чем мои мужья. И мы ушли босые из города.

После того, как все это случилось, Дурьодхана и его люди с триумфом поскакали во Дворец иллюзий, чтобы захватить его.

Когда дворец появился в поле их зрения, Дурьодхана выдохнул: «Мой, наконец-то!» Тогда его слуги поняли, что все, что он сделал с Пандавами, было сделано ради этого — завладеть дворцом, который ему не удалось скопировать, местом его прошлого стыда и настоящего триумфа. Дурьодхана хотел переписать свою историю. Но пока он говорил, поднялся ветер, и купола и башни дворца стали разрушаться. Дурьодхана в бешенстве гнал своего коня. И все равно, когда он подъехал к месту, где раньше стояли главные ворота, он нашел только несколько небольших кучек костей, волос, песка и соли.

Откуда я знаю об этом? Это приснилось мне.

Мои мужья предполагали, что верные слуги, узнав о нашей неудаче, подожгли дворец, но я отметила про себя с горьким удовлетворением, что мой сон оказался правдой. Мой дворец не захотел принимать в свои стены кого-либо, кроме своих законных владельцев. Он сделал то, что должен был, чтобы остаться верным нам.

Пока мы шли по лесу, я несла мешочек с солью, в честь моего потерянного дворца. Ночью я посыпала солью свои пальцы, кожу, расцарапанную до крови скалами и ветками, и радовалась боли. Она поможет мне не забыть. В моих снах дворец являлся вновь, каждый раз, огромнее и изысканнее, чем в жизни. Я знала, что никогда не найду дом, который будет настолько же моим.

Теперь у меня была еще одна причина для ненависти.

* * *

Лес, тенистый и перистый, был словно погружен в воду. Если бы я позволила ему соблазнить меня, моя жизнь могла бы повернуться иначе. Но для меня он был лишь воспоминанием о том, что у меня отняли. Мы уходили все глубже, и я думала, что лес наблюдает за нами. Знает ли он о том, что мы сожгли его брата? Злится ли он на нас за это? Ночами я спала настороженно, мои глаза были все время красными.

Моих мужей не мучили подобные мысли. Их охватило ребяческое возбуждение. Думаю, они вспомнили свои детские годы в лесу, которые были, возможно, самыми счастливыми в их жизни. С одинаковым восторгом они указывали на следы и ягоды, зазубренные листья бичути, от которых можно чесаться часами. Можно ли осуждать меня за раздражение? Они вели себя так, как будто не потеряли царство!

Мне следовало бы проявлять больше интереса, когда они показывали мне львицу с детенышами или огромных слизней, оставляющих серебристые следы на упавших бревнах. Мне следовало бы смеяться вместе с ними над выходками обезьян с оранжевыми хвостами, живущих одним счастливым мигом. Тогда двенадцать лет прошли бы быстрее и веселее. Все самое необходимое для жизни у нас было. Арджуну всегда удавалось поймать достаточно дичи. Бхима выкапывал корешки и сбивал плоды с деревьев, Накула и Сахадева приносили мне молоко диких коз. Куда бы мы ни пошли, мои мужья строили мне домик, воздушный и душистый, устланный мягчайшим тростником, какой они только могли найти, где с утра солнце подмигивало мне сквозь покрытую листьями крышу. Иногда Юдхиштхира пел, чего он никогда не делал во дворце. Я была удивлена, когда узнала, что у него приятный, глубокий голос.

Но мной овладела странная непримиримость. Я отвергала все, что мои мужья делали, чтобы утешить меня. Недовольство застыло в моих чертах, и мои волосы, спутанные, гневно спадали мне на лицо. Каждый день, готовя им еду, я напоминала Пандавам об их предательстве, и что я пережила в сабхе Дурьодхана. Каждую ночь я повторяла насмешки Кауравов, чтобы они были свежи в их памяти. Когда мы тушили наши лампы, я металась в своей постели, тростник казался мне жестким, словно прутья. Я вспоминала лицо Карны, как оно странно потемнело, когда он сказал: «Снимите одежду и с нее». Но об этом я не говорила вслух.

Каждый раз, когда я вставала на рассвете, взмокшая от беспокойной ночи, я рисовала себе нашу месть: пылающее поле боя, воздух, кишащий стервятниками, искалеченные тела Кауравов и их союзников, — то, как я изменю историю. Но я не могла представить себе тело Карны. Вместо этого я воображала его преклонившим колени у моих ног с головой, склоненной от стыда. Когда же я пыталась решить, какое наказание подойдет ему, мое воображение опять подводило меня.

Так я выиграла бой с коварным временем, которое могло смягчить нашу жажду мести или уничтожить ее вообще.

* * *

Дурваса[19], самый ужасный из мудрецов, явился к нам с сотней своих голодных учеников.

Это случилось так: он был в Хастинапуре, где Дурьодхана превосходно заботился о нем. Довольный мудрец предложил ему ответный дар. Принц ответил, что его сердце порадуется, если мудрец посетит и его двоюродных братьев в лесу и благословит их тоже.

Дурваса милостиво согласился, и теперь купался в ближайшей реке. Он отдал строгое распоряжение, чтобы к его возвращению я приготовила еду.

В любой другой день это бы не составило мне труда. Вьяса, показавшийся, как раз когда мы уходили из Хастинапура в изгнание, вручил мне горшок. «Он обладал особой силой, — сказал Вьяса, — и принадлежит богу Солнца». Что бы я ни готовила в нем, этого будет хватать, чтобы прокормить всех, кто навещает нас. Но только до тех пор, пока я не поем. С этого момента горшок перестанет давать пищу на весь день.

Я подозрительно относилась к горшку Вьясы (подарки от мудрецов, как показывала практика, часто приносили беды), но до сих пор он исполнял обещанное. Иногда я задавалась вопросом, случалось ли это потому, что наши гости всегда старались убедиться, что для меня осталось достаточно еды. Но в глубине души я знала, что этот мир полон загадок.

Но сегодня я уже поела и помыла горшок. Он лежал пустой и блестящий на импровизированной полке в моей импровизированной кухне. Мои мужья поспешили пойти собирать то, что может дать лес. Я развела костер, на случай, если им это удастся. Но что они могли найти в лесу, чтобы прокормить так много народу? Сомнения мучили меня, пока я смотрела в огонь. Дурваса был известен своими изобретательными проклятьями. Без сомнения, Дурьодхана послал его к нам, надеясь, что он нашлет на нас неизвестное неизлечимое заболевание или превратит нас в экзотических животных. Я представила себе, как он ухмыляется в своем дворце, воображая наши новые беды. Участвовал ли Карна и в этом замысле тоже? Несмотря на мою злость по отношению к нему, я догадывалась, что он был ни при чем. Он был слишком горд, чтобы прибегать к таким уловкам.

Часто, когда я была напугана и не знала, что делать, я думала о Кришне. Я впала в эту привычку после инцидента при дворе Дурьодханы. Это не обязательно избавляло меня от проблемы, но обычно это успокаивало меня. Иногда я вела воображаемые диалоги с ним.

Сегодня я сказала:

— Разве у нас и так мало трудностей? Не достаточно ли нас уже проверяли на прочность? Что ты за друг? Не пора ли тебе использовать божественную силу, которой ты якобы обладаешь, в наших интересах?

И вот он, тут как тут, сидит с другой стороны костра, улыбаясь своей очаровательной и раздражающей меня улыбкой. Неужели волнение довело меня до галлюцинаций?

— Сама по себе ситуация, — сказал он, — не плоха и не хороша. Только твоя реакция на нее заставляет тебя страдать. Но хватит философии! Я голоден.

— Не издевайся! — выпалила я. — Ты знаешь, что в этой хибаре, в которой мне приходится жить, нет еды.

— Ты могла бы остаться с Дхри во дворце твоего отца, — спокойно заметил он. — Он просил тебя много раз в моем присутствии. Ты могла остаться с Субхадрой и помочь ей с твоими неуправляемыми детьми. Но нет! Ты хотела всегда быть рядом, чтобы каждый день мучить моих бедных друзей Пандавов.

Чувствуя себя виноватой, я сказала:

— Ты прав, давай, ударь меня еще пару раз, мне и так плохо. На что еще годен такой друг, как ты?

— Тише! Тише! — сказал Кришна, подняв руку. — Я терпеть не могу драться на пустой желудок. Почему ты не посмотришь еще раз, может быть на дне твоего горшка что-нибудь осталось?

— Я же сказала тебе, я помыла его! Ты не видишь?! — от злости я схватила горшок и кинула в него.

Он ловко поймал его.

— Со своими мужьями ты поступаешь так же? Ну да, это научит их ловчее уворачиваться от вражеских стрел.

Его улыбка была заразительной. Я почувствовала, как на моем лице появляется ответная улыбка, и очень вовремя поменяла ее на раздраженную гримасу.

— А вот и оно, — сказал он, снимая с края горшка рисинку, которой — я готова была поклясться — там не было минуту назад. — Ты никогда не отличалась аккуратностью в хозяйстве.

Он положил рисинку в рот и принялся выразительно жевать. Затем он заставил меня налить ему воды запить.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть все живое в мире будет так же довольно, как я.

— Я бы хотела, чтобы ты задумался об имеющейся проблеме, — бесцеремонно оборвала я. — Дурваса скоро превратит нас в муравьедов.

— Это было бы достойным зрелищем, — сказал Кришна беспечно, но в его глазах я заметила старое разочарование. — Но сегодня этого не случится. Смотри!

Я обернулась. Вернулся Бхима с гроздьями бананов на плечах.

— Странно! — воскликнул он. — Я встретил Дурвасу и его учеников по пути обратно. Они шли прочь от нашей хижины. Я подумал, что они заблудились, и скромно попросил пойти за мной. Но он хмыкнул, пробормотал что-то невнятное и в конце концов признался, что они больше не голодны. Даже не взял бананов. Он срыгнул, послал нам свои благословения и быстро ушел.

Бхима покачал головой и добавил:

— Не понять этих мудрецов. Я рад, что я не из них.

Я повернулась, чтобы взглянуть на Кришну, но место, где он сидел, было пусто. Я коснулась края горшка, где мгновение назад материализовалась рисинка.

— Куда он ушел? — спросила я Бхимау.

— Кто?

— Кришна.

— Кришна? Он никуда не ходил, насколько я знаю. Помнишь, он говорил нам, что будет занят в Дварке до конца сезона дождей? Что вдруг заставило тебя вспомнить о нем, когда мы говорили о Дурвасе? Будь осторожнее, эта ветка слишком близко к твоей ноге, она может обжечь тебя!

Бхима бросил еще тлеющую ветку в огонь и ушел сообщить своим братьям о необъяснимом поведении Дурвасы.

* * *

Это был не единственный раз, когда Дурьодхана пытался создать нам трудности. Как-то раз, делая вид, что он хочет осмотреть ферму, принадлежащую Кауравам, он пришел посмеяться над нами в Дваита Вана. Потом он надоумил Джаядратху, мужа своей родной сестры, похитить меня. Обе попытки провалились. Дурьодхана захватил в плен Джаядратха — царь гандхарвов, и Арджуне пришлось спасать его. Дурьодхана чуть не убил себя от стыда. А Джаядратха, еще не дойдя до края леса, был схвачен Бхимой, который в наказание отрезал ему волосы. Джаядратхе пришлось провести год на берегах Ганга, переодевшись в нищего, пока его волосы снова отросли.

Я радовалась неприятностям наших врагов, и мне было все равно, кто знал об этом, хотя Юдхиштхира говорил, что недостойно и неразумно открыто демонстрировать свои чувства. Я не слушала его. В моем изгнании и так было мало удовольствий. Но позже я поняла, какой глупой я была. Пристыженный враг — самый опасный враг. Мои насмешки, дойдя до Хастинапура, разозлят Дурьодхана и Джаядратху. Они будут строить планы и ждать, а когда придет время, нанесут ответный удар в самое больное место.

* * *

— Спасибо! — сказала я в пустоту кухни, когда Бхима ушел. Что бы тут ни случилось, я знала, что не заслуживала этого. Я чувствовала себя смиренной и виноватой. «Я знаю, ты хочешь, чтобы я перестала ненавидеть, Кришна, — прошептала я. — Это единственное, о чем ты просил меня. Но я не могу. Даже если бы я хотела, теперь я не знаю, как».

Снаружи деревья салы гнулись и качались, их листья шелестели, словно вздыхая.

27

Истории

Многие приходили навестить нас в лес. Гостей у нас было даже больше, чем когда мы жили во дворце. Было ли это потому, что потеряв все, мы стали более доступны? Нас часто навещал Дхри, принося с собой цветные шелковые шатры, он устанавливал их рядом с нашими жилищами. Его повара, все вычистив, приготавливали праздничные яства. Музыканты в опустившихся сумерках бренчали на струнах, наполняя темноту спокойными чистыми звуками. В течение нескольких дней, пока он гостил у нас, мужья собрались вместе, чтобы поесть, отведать хорошего вина и посмеяться.

Однажды, во время полуденного обеда Юдхиштхира сказал:

— Удивительно! Здесь так же хорошо, как и во дворце!

В этот миг я почувствовала себя так, словно меня облили кипящим маслом. Еда застряла комком у меня в горле.

— Нет, совсем не так! — закричала я, пугая всех несдержанностью. — Ничто не может сравниться с дворцом, который я потеряла из-за твоей дурости!

Улыбка тотчас исчезла с лица Юдхиштхиры, и он встал из-за стола, даже не доев. Остальные с укором посмотрели на меня. Позже Дхри отвел меня в сторону, сказав, что я должна была попридержать язык. Дворец уже не получишь обратно, и не стоит лишать Юдхиштхиру тех маленьких радостей, которые были у него в этом изгнании. Неужели он недостаточно страдал?

— Будет лучше, в первую очередь для тебя, если ты научишься ко всему подходить философски, так, как это делает Юдхиштхира, — добавил Дхри. — И тогда ты перестанешь себя мучить.

Он коснулся моего лица, недавно появившихся на нем от горя морщинок и заговорил нежнее:

— Где же моя любимая сестренка, которая задирала меня и подшучивала над учителем? Мечтавшая разорвать оковы, связывающие женщин… Сестренка, которая собиралась изменить ход истории?

Я отвернулась, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся на глаза слезы. Даже Дхри, который знал все мои мечты и страхи, не поймет, что я испытываю ко дворцу, тому единственному месту, в котором я действительно была царицей. Чувствовать себя счастливой где-либо еще вне стен дворца означало для меня измену. Я не хотела обидеть брата, который пытался нас ободрить. Я уже сожалела, что испортила подготовленный им пир. Поэтому я оставила мои мысли в тайне, запрятав их глубоко в темные глубины сознания, которые были доступны только мне. Она мертва. Часть ее умерла в тот день, когда никто из тех, кого она любила и на кого она рассчитывала, не заступился за нее, они спокойно смотрели на ее унижение. Другая часть ее существа исчезла вместе с ее любимым домом. Но никогда не было сомнения или страха. Женщина, которая заняла свое место, оставит больший след в истории, нежели тот, который та наивная девочка могла вообразить.

* * *

Пытаясь уговорить меня уехать с ним, Дхри сообщил, что Дхаи-ма при смерти и хочет видеть меня. А чтобы окончательно меня убедить, он напомнил о моих сыновьях, которым он помогал. Они жили в Дварке и отдыхали с дядей в Кампилье. И, к моим опасениям, их баловали и в Дварке, и в Кампилье. Иногда Абхиманью, сын Субхадры и Арджуны, сопровождал их. Он излучал неосознаваемые им самим то же обаяние, как у его дяди Кришны, и обладал таким же заразительным смехом. Арджуна был восхищен его талантами в области военного искусства и мог говорить часами о знании им военных тактик. «Он даже лучше зрелого воина», утверждал он. Я испытывала боль, когда видела отеческую гордость в его глазах. Он никогда не смотрел так на нашего с ним сына, хотя и любил его. Но я не винила его. Мы все восхищались Абхиманью. Мы знали, что он был рожден для великих свершений.

Что касается моих собственных детей, я чувствовала неловкость, оставаясь с ними, я как будто теряла дар речи. Я все время пыталась отыскать подходящие слова, чтобы сказать, что люблю их, что сожалею о том, что судьба разделила нас… Но они были чужими, холодными и далекими. Возможно, они обижались потому, что я выбрала мужей, а не их. Какой ребенок не обиделся бы на это?

Вероятно, это было ошибкой, но я не покинула лес, даже ненадолго, чтобы увидеться с ними. Я ответила раздосадованному Дхри, что мое место рядом с мужьями. Я не могла себе позволить жить в роскоши, в то время как они страдают от трудностей жизни в лесу. Однако все было не так просто, как казалось.

Какой же была истинная причина, заставляющая меня отклонить просьбы брата вернуться с ним в скромное жилье, где прошло наше детство? Почему я гнала прочь воспоминания о детях и лишала себя возможности воссоединиться с ними, что дало бы и им, и мне утешение на многие годы вперед? Почему, так сильно желая припасть к широкой груди Дхаи-ма, посвятившей всю свою жизнь мне, я отказалась навестить ее? Может, потому, что я боялась потерять своих мужей, которые поймут, что могут прожить и без меня; что они вздохнут с облегчением, обретя без меня спокойную жизнь? Или причина была в страхе дать волю эмоциям и тем самым притупить меч моего мщения? Возможно, я боялась умереть, так и не достигнув цели всей своей жизни.

* * *

Из всех наших гостей Юдхиштхира больше всего чтил мудрецов. Его всегда притягивали благочестивые. Иногда мне казалось, что если ему было позволено не быть царем, стать царем, он бы предпочел стать монахом. Он часами беседовал с ними на философские темы. Их душевное спокойствие, я уверена, были для него столь желанным способом избавиться ненадолго от моих горестных стенаний, равно как и от молчания братьев. Мудрецы не винили и не сочувствовали ему, как это делали другие наши гости. Они не приходили к нам с целью поглазеть на обстановку, в которой мы живем, как это делали незнакомцы. Для них ситуация, в которой мы находились, была лишь одна из возможных нитей в полотнище судьбы, которое, благодаря терпению, рано или поздно изменит свой цвет. Чтобы отвлечь нас от горя, мудрецы рассказывали предания о людях, чьи страдания были намного сильнее наших.

Юдхиштхира любил эти истории. Они привлекали его стремящуюся к наставлениям натуру. Неделями, после того как уходил какой-нибудь мудрец, он следовал его наставлениям, читая и растолковывая их нам, и вел беседы о добродетели, к которой призывали мудрецы. Меня тоже волновали истории, хотя я заметила, что то, чему они учили, было не совсем близко моим мужьям.

* * *

Предание о Нале и Дамайянти было моим любимым, возможно, потому, что оно имело параллель с нашей жизнью — параллель, которую Юдхиштхира казалось, не замечал. Хотя позже, я буду удивляться тому, как Юдхиштхира понимал намного больше, чем казалось окружающим. Кто знает, возможно, это был более разумный путь существования, позволяющий избежать всей горечи жизни.

Вот эта история:

«Царь Нал Нишада полюбил прекрасную принцессу Дамайянти. Во время свадебной церемонии сваямвара она предпочла его богам. Разгневанная этим, одна из богинь, Кали[20], обманула Нала во время игры в кости, и он проиграл королевство брату Пушкару. (Однако Нал не ставил на свою жену.) Он умолял Дамайянти вернуться во дворец отца, где было безопасно, но она не покинула его. Когда он проиграл последнюю одежду, она разорвала собственное сари, чтобы поделиться с ним. Но он оставил ее спящей в лесу, полагая, что так для нее будет лучше. Много лет они страдали в разлуке. Наконец, он — переодетый и под чужим именем стал возничим царя Ритупарна, который очень хорошо играл в кости. Он научил Нала премудростям этой игры. В то время Дамайянти, вернувшись во дворец отца, послала за мужем, и, полагая, что этот возничий и есть Нал, пригласила Ритупарна на сваямвару. Но сваямвара был лишь уловкой, чтобы встретиться с Налом. Когда они встретились, посыпались обвинения и слезы, прощения и новые клятвы любви. Нал вновь обрел прежний вид, вызвал Пушкара на игру в кости и отыграл свое королевство».

Мудрец, рассказавший нам эту историю, сказал:

— На протяжении всех лет, что живет человечество, добродетель страдает из-за невидимых причин. Следуйте примеру Нала и Дамайянти, которые мужественно вынесли несчастье. Как и в истории с ними, ваше несчастье пройдет, достигнув своего конца.

Юдхишхтира сказал:

— Видите, как Нал, несмотря ни на что, никогда не отступал от добродетели. А Дамайянти никогда не упрекала его за ошибки, которые он совершал, наоборот, поддерживала его.

— И как он отплатил ей? Оставил в лесу. Вот уж действительно добродетель! — ответила я.

Юдхиштхира обиделся. Мудрец учтиво сказал, что теперь ему пора молиться. Я ушла в кухню. Но история о Дамайянти не выходила из головы. Проснуться одной в лесу! Как, должно быть, она была напугана. И как смела! Она не отправилась тотчас же к родителям, а искала Нала многие годы. Однажды ее чуть до смерти не забили камнями, как ведьму — ее, царевну, которая затмевала мир своей красотой!

«Вот что утрата способна совершить!» — думала я, касаясь спутанных волос. Неужели и я стала похожей на ведьму? Я не сомневалась в этом. Хотя Юдхиштхира и был слишком любезен, чтобы сказать мне правду, я была далека от идеальной жены. Он был бы счастливее с такой женщиной, как Дамайянти. Она лучше меня. Но неужели «лучше» — это то, что я искала? В какой момент терпение перестает быть добродетелью, переходя в слабость? Если мне однажды пришлось бы вернуться в отчий дом, я не стала бы искать мужа. И, созвав вторую сваямвару, я побеспокоилась бы о том, чтобы она была настоящей.

28

Лотос

Это был год, когда Бхима должен был стать моим супругом, и он был намерен извлечь из этого максимальную пользу. Нет, не в физическом смысле, что было бы слишком очевидно, хотя, конечно, Бхима, чьи руки и ноги были подобны железу, наслаждался любовью так неистово, что следы его рвения оставались на моем теле. Если я указывала на синяк, он смущался и молил о прощении. Он хотел искупить свою вину, делая все, что я пожелаю. Это было его слабостью: он хотел сделать меня счастливой. Никто из моих мужей, кроме него, не испытывал ко мне такой привязанности. Когда я выходила из себя, они всегда находили чем заняться где-нибудь в другом месте, пока я не успокоюсь. Только Бхима оставался, склонив голову, когда я бранила его, пока мне не становилось стыдно, и я замолкала.

Бхиме нравилось быть рядом со мной. Если я не прогоняла его, он суетился на кухне — приносил воду, ломал ветки на растопку, обмахивал меня пальмовыми листьями, тщательно резал овощи на мелкие кусочки. Если бы я позволила ему, он с удовольствием взял бы на себя все мои домашние обязанности. Он не был искусным оратором, как Юдхиштхира, который мог часами говорить о философии. Он не блистал остроумием, как близнецы, или красноречием, как Арджуна. Наедине со мной он рассказывал то, что не рассказал бы никому, помогая себе жестами, когда не мог подобрать слова. Его враги, которые знали его только как человека с бурным темпераментом, целеустремленного и разрушительного, как ураган, были бы удивлены, увидев его таким.

Например, когда Дурьодхана накормил его отравленным рисовым пудингом, маленький Бхима упал на пол парализованным. Однако, оставаясь в сознании, он услышал, как Шакуни хохочет, словно гиена, и почувствовал, как ползучие растения, которыми его связали, впиваются в его плоть. Ночью вода в реке была подобна чернилам. Бхима почувствовал, как его тело выгнулось дугой во влажном воздухе, когда его бросили в воду, превратившейся для него в ад. Вода вдруг обратилась в шелк. Или это были змеи, которые извивались вокруг него? Даже не открывая глаз, он знал, что у них чешуйки цвета радуги. Они беспощадно жалили его. Их яд не шел ни в какое сравнение с ядом Дурьодханы. Бхима сел на дно, покрытое зеленым илом. Он лениво взял змею — потом вторую, третью, двадцатую, — и швырял их, пока не убил всех. Кто-то доложил об этом богу змей, который бросился к Бхиме, чтобы убить этого детеныша-монстра, который убивал его подданных. Что же такое он увидел, что заставило его посадить мальчика к себе на колени и напоить его эликсиром? И почему Бхима, однажды уже отравленный, поверил богу-царю с голубым в полоску лицом? Он выпил эликсира, и сила тысячи слонов вошла в его тело. Царь отпустил Бхиму, направив его в то течение, которое вынесло его на поверхность реки, чтобы он мог продолжить героическую жизнь, которая была уготована ему судьбой.

— Я не хотел уходить, — сказал мне Бхима. — Когда он обнимал меня, это было намного слаще объятий матери или братьев. На самом деле я их уже забыл. Я сжимал руку царя и кричал: «Позволь мне остаться с тобой!» Он закрыл сияющие глаза и покачал головой. Но, прежде чем он протолкнул меня наверх, он поцеловал меня.

Он протянул левую руку, и я увидела то, чего я никогда не замечала раньше, — крошечную красную метку на тыльной стороне ладони, похожую на цветок с двумя тычинками или змеиный раздвоенный язык.

* * *

Были минуты, когда Бхима мне особенно нравился: когда в тихий полдень только дикие голуби кричали в тамариндовых деревьях, а его мягкий и задумчивый голос затихал, когда он останавливался подумать, чтобы подобрать нужное слово. Я не возражала, если в конце истории он брал меня за руку и вел в наш брачный домик. Но даже тогда — я признаюсь в этом с некоторым стыдом — я не любила его, не любила его так, как он ждал. Оглядываясь назад, я вижу, что я не любила ни одного из мужей. Я была хорошей женой. Я поддерживала их в счастливые и в трудные времена, я обеспечивала их удобствами для тела и души, а когда они были рядом, превозносила их добродетели. Я последовала за ними в лес и сделала их героями. Но мое сердце — было ли оно слишком маленьким? слишком слабым? слишком жестким? Даже в самые счастливые годы, проведенные с ними вместе, я никогда не отдавала им свое сердце полностью.

Откуда я знаю это? Дело в том, что ни одному из них не дано было так волновать меня, как волновало одно лишь воспоминание о Карне.

Чувствовала ли это Кунти своим материнским инстинктом? Не потому ли она не доверяла мне до конца? Но, конечно, она знала, что сказала мне колдунья: мы не можем заставить себя любить — или же отказаться от любви. В лучшем случае мы можем контролировать свои действия. А сердце само по себе не поддается контролю, и в этом его сила и слабость.

Я больше сожалею о том, что, обнаружив слабость Бхимы, я пользовалась ею. Я плакала громче, когда он был рядом, зная, что это заставит его ругать Юдхиштхиру, и таким образом причиняя боль Юдхиштхире. Когда мы путешествовали, я жаловалась на тяготы дороги и позволяла Бхиме нести меня на руках, хотя если бы я приложила некоторые усилия, то могла бы и сама справиться. Я неразумно требовала невозможных вещей, и мне не терпелось увидеть, как далеко он может зайти, чтобы доставить мне удовольствие (как было в случае с золотым лотосом). В конце концов, в Курукушетре он убивал снова и снова, нарушая законы справедливой войны не ради победы и славы, а ради меня. Да, я нарушала неписаное правило, предназначенное не только воинам, но и всем нам: я забирала любовь и использовала ее как бальзам для услаждения своего эго.

* * *

Лотос приплыл ко мне в Бадари, где Ганг холоден и прозрачен. Это было время, когда Арждуна оставил нас, отправившись на поиски божественного оружия. В течение нескольких месяцев мы не получили от него ни одного письма. Нас терзало беспокойство, и из-за этого мы не могли долго оставаться на одном месте. К нашей заботе о его безопасности примешивалась более эгоистическая мысль: без него Пандавы никогда не выиграют битву против Дурьодханы.

Удрученная этими мыслями, я сидела у реки, когда увидела, как по течению плывет цветок. Да, он действительно был золотым, таким, каким его позже опишет Вьяса (или уже описал?). Он поплыл в мою сторону, как будто подгоняемый каким-то внутренним импульсом. Я никогда не видела такого цветка и никогда не вдыхала такого опьяняющего аромата. Приблизив его к лицу, я почувствовала, как мое сознание замерло, а мои беспокойные мысли утихли. В это мгновение я не жаждала мести и не чувствовала вины, (не из-за моих ли слез Арджуна отправился на верную гибель), и не вспоминала запретные глаза.

Потом аромат исчез. Я посмотрела на цветок и увидела, что он завял. Его цвет побледнел, лепестки стали безжизненными, и все мои печали тут же вернулись.

Я знала, что лекарство состояло не в том, чтобы найти новый цветок, а в том, что Кришна советовал мне снова и снова: «Позволь прошлому уйти. Живи беззаботно. Позволь будущему настать, когда суждено, и раскрыть свои тайны в свой срок». Я знала, что я должна жить жизнью, которая протекала вокруг меня. Я должна была получать удовольствие, вдыхая этот чистый воздух, глядя на этот новорожденный солнечный свет, наслаждаясь простым уютом, который мне дарила шаль на моих плечах. Но я хотела получить в награду восторженный взгляд Бхимы и пошла к нему, вместо того чтобы следовать совету Кришны. Я молча протянула ему мертвый цветок, и он молча поклонился и отправился в путь, чтобы принести мне то, что я хотела.

Через несколько дней он вернулся с целой охапкой лотосов. Ночью в постели он вплетал их в мои спутанные волосы.

Он говорил (или, возможно, эти слова — плод моего воображения?):

— Весь день и всю ночь я шел, следуя за ароматом цветов подобно тому, как охотник идет по следам зверя. Лес был черен и усеян сияющими, словно драгоценности, глазами диких зверей, крадущихся по лесу. Я дунул в свою раковину — и все вокруг задрожало, глаза исчезли. Я улыбнулся, подумав: «Вот как я обращу в бегство своих врагов на поле битвы». В роще я встретил старого самца обезьяны, чей хвост преграждал мне путь. Я приказал ему уступить мне дорогу и сказал, что я Бхима, один из Пандавов, сын бога ветра. Он смущенно заморгал, но видимо, не знал, кто я. А может, он просто был совсем дряхлым. Он попросил меня самому убрать его хвост с дороги и продолжить поиски. Я наклонился, чтобы смахнуть хвост в сторону пальцем — и не смог! Не смог я этого сделать ни двумя руками, ни силой всего моего тела. Я упал на землю, восклицая: «Кто ты?» Он улыбнулся и сообщил, что он — Хануман.

Я уставился на него. Это он пересек океан одним прыжком, чтобы выполнить задание Рамы! Я слышал эту историю еще ребенком и думал, что это легенда. Но он стоял передо мной, старший сын бога ветра — и, таким образом, мой брат, по праву называющийся богом. Он обнял меня и сказал:

— Отдаю тебе свою силу. В Курукшетре я буду с тобой, хотя никто не увидит меня, кроме как в виде изображения на флаге колесницы.

Он указал мне на озеро с цветами и исчез. У озера я сразился с тысячей стражей-демонов и убил многих из них, чтобы получить то, что ты хотела.

Бхима опустил голову мне на грудь, как бы спрашивая: «Теперь ты счастлива?»

— Каково это, — спросила я, когда мы уже лежали, утолив желание, — прикоснуться к богу?

Он не ответил. Возможно, он спал. Или, возможно, на этот вопрос нет ответа. Несколько позже, когда я задала тот же вопрос Арджуне, он тоже промолчал.

29

Посещения

Годы проходили, как черная патока — удушливые и бесформенные. Мы все сгибались под их тяжестью, но больше всех страдал Арджуна. Характер Юдхиштхиры не позволял ему сидеть без дела; зачарованные лесом Накула и Сахадева были увлечены животными; а любовь ко мне сковала Бхиму в свои плотные кольца, как мифический змей аджагар. Но Арджуна, подвижный как ртуть, жаждущий славы больше всего на свете, считавший себя героем в гораздо большей степени, чем мужем, братом или сыном, нервничал из-за ограничений, которые на него налагало обещание Юдхиштхиры. Он ждал с нетерпением битвы с Кауравами, чтобы победить и вернуть себе честь, но он знал, что это будет невозможно осуществить, пока не истечет срок нашего изгнания. Поскольку он не мог отомстить за меня, он избегал моего общества: моих спутанных волос, укоризненных вздохов, острого языка.

Наши отношения с самого начала были непростыми, ведь он винил меня в том, что я вступила в брак с его братьями — в том, что он сделал по воле своей матери. Но во Дворце иллюзий, в благословенное, волшебное время наши отношения были мирными, и каждый из нас занимался тем, что любил. Арджуна был начальником города, отвечая за его безопасность. Он объезжал границы своего королевства, чтобы удостовериться в том, что ничто ему не угрожало. В перерывах между этими проверками он навещал других своих жен. Теперь, поскольку мы были погружены в однообразие наших дней, между нами снова возникло напряжение. Я должна была понять знаки, должна была смягчить свое поведение. Но меня сковали кольца моего собственного змея, и не менее слепого, чем Дхритараштра. Арджуна начал проводить больше времени один в лесу. Он говорил, что охотится, но все чаще и чаще он возвращался с пустыми руками, хмурым, расстроенным взглядом. И однажды утром он покинул нас.

Конечно, у него была на это причина: предстоящая война, для которой ему нужно было улучшить свои боевые навыки и освоить новые приемы. А как он мог это сделать, ограниченный рамками нашего грубого, косного существования?

— Время терзает меня, — говорил он Юдхиштхиру. — Я боюсь, что оно разрушит меня до того, как начнется война.

Он решил пойти в горы Химавана и попытаться своим раскаянием умилостивить Шиву. Он бы попросил у него Пашупат, божественную звезду, которая сделала бы его неуязвимым.

— Если я получу Пашупат, — сказал он, — Карна не жилец!

Когда я услышала это, кровь отлила от моего лица. Мои ноги подкосились, и я упала на землю. Я, та, которая нашла в себе силы даже в момент великого оскорбления на суде Дурьодхана. Мои мужья суетились вокруг меня. Юдхиштхира положил мою голову к себе на колени. Бхима брызгал мне на лицо воду. Близнецы обмахивали меня. Польщенный Арджуна взял меня за руки в знак привязанности, что было редко, хотя в этом году не он должен был быть моим мужем.

— Не беспокойся, — сказал он, — я иду туда, чтобы, когда настанет время, восстановить твою честь. Пожелай мне удачи.

Его слова, возможно, были не вполне искренни в том, что касалось его мотивов, но были достаточно правдивы.

Почему я колебалась?

Мои мужья думали, что я была слишком переполнена тревогой за Арджуну и поэтому не могла говорить. Они сочли это милым и женственным и уверяли меня в том, что ему не грозит опасность. В конце концов, Арджуна был величайшим воином в мире. И его отец Индра, конечно, будет присматривать за ним.

Почему мое сердце было таким слабым, таким неразумным? После всего, что произошло, почему я должна была переживать о том, что случится с человеком с усталыми глазами? Разве он не был моим врагом, смертельным противником Арджуны, который желал рисковать своей жизнью, чтобы отомстить за меня? Моя глупость злила меня, но я не могла справиться с этим. Чтобы заглушить голоса, и внутренние, и внешние, я сказала:

— Удачи тебе. Желаю тебе вернуться невредимым, исполнив желание своего сердца.

Но мой голос дрожал. Возможно, поэтому Арджуна столкнулся со столькими неприятностями в пути.

* * *

На горе Индракиле, где воздух кристально чист, Арджуна медитировал и молился Шиве. Но Шива не отвечал. Вместо этого на него напал дикий кабан, выбежавший из рощи. Арджуна поднял лук Гандива, но когда он стрелял, чужая стрела взлетела в воздух и убила кабана. Взбешенный этим вторжением, Арджуна обернулся и увидел человека, одетого в шкуры. Казалось, он не был напуган угрозами Арджуны. Когда Арджуна в своем гневе стал стрелять в него, все его стрелы — даже божественные астры — беспомощно падали у ног охотника, в то время как каждая стрела охотника попадала в цель.

— И вот я лежал там, истекая кровью, пока охотник издевался надо мной, — рассказывал Арджуна позже, и его голос передавал его возмущенное удивление. — Надо мной, над тем, в кого не попала ни одна стрела с тех пор, как я завершил обучение у Дроны! Я молил Шиву о помощи, но ничего не происходило. Я пал духом.

Совершенно подавленный, Арджуна сплел венок из диких цветов и положил его у глиняной фигурки бога, пытаясь умилостивить его. Но, когда он открыл глаза, венка не было.

— Я был уверен, что бог покинул меня, — сказал он. — Потом я увидел венок — на шее у охотника, который сиял золотым светом!

Поняв игру Шивы, он упал к его ногам. Бог обнял его и отдал ему смертоносный Пашупат с просьбой использовать его только в справедливой войне.

Но будет ли эта война все еще справедливой, если Арджуна выстрелит в Карну астрой? Или она уже давно превратилась в зло, а не праведную месть? К этому времени кровь Абхиманью уже пропитала землю в этой войне. Бхишма был вынужден выдать тайну своей смерти, и не мой храбрый брат, а ложь уничтожила Дрону.

Опьяненный триумфом и испытывающий головокружение от присутствия бога, Арджуна не подозревал ни об одном из этих событий.

— Да! — восклицал он, поднимая подбородок в свойственной ему манере, переполненный верой в себя.

Записал ли Читрагупта, хранитель божественных книг, его обещание, посмеиваясь над его тайной, с кривой улыбкой глядя на людское тщеславие? Не поэтому ли Арджуна снова упал на горе, когда мы отправились в наше последнее путешествие?

* * *

Вот продолжение истории Арджуны, рассказывающей о том, как появился Индра и другие боги, обещая дать ему больше астр, когда начнется война.

Они взяли его во дворец Индры, где он сидел подле бога-царя на троне, наслаждаясь небесной музыкой и танцами. (Мне было интересно, были ли там его предки, но я знала, что лучше не задавать ему этого вопроса.) Одна из небесных танцовщиц, Урваши, влюбилась в Арджуну и попросила утолить ее желание. Он отказался. (Он хотел удостовериться в том, что ему удалось привлечь мое внимание этой частью истории.) Она прокляла его, обрекая провести целый год своей жизни евнухом. К счастью, за Арджуну вступился отец. Он не мог отменить проклятие, но, по крайней мере, Арджуна мог выбрать год, когда бы это произошло.

Но Арджуна рассказал не все. (Не так ли происходит со всеми историями, даже с этой, которую рассказываю я?) Однако когда ты с кем-либо делишь подушку, его сны проникают в тебя. Итак, я узнала вот что.

В первую ночь его пребывания там Урваши пришла к нему, одетая лишь в накидку из облаков. Она вошла в его спальню и взяла его за руку.

— Я сгораю от любви к тебе, — сказала она. — Избавь меня от страданий.

Арджуна отвернулся от нее, закрывая уши.

— Ты возлюбленная Пуруравы, моего предка, — сказал он. — А значит, годишься мне в матери.

Урваши позабавили его глупые слова.

— Законы, которым подчиняются земные женщины, не властны над нами. Пока Пурурава был жив, я была ему верна. Но он уже много лет назад обратился в прах, и я свободна выбрать себе мужчину, который мне нравится. Пойдем, давай не будем тратить время понапрасну!

Ее лицо сияло, как луна; от страсти ее грудь покрылась испариной, подобной жемчугу; один взгляд на ее пупок заставил бы многих царей отказаться от своих царств. Что дало Арджуне волю не поддаться ей? Раньше я думала, что он устоял перед соблазном ради меня. О, тщеславие! Теперь в своем сне я узнала правду. Арджуна хотел показать богам, что он мог противостоять их сильнейшим чарам, а потому был достоин получить астры, которые они ему обещали. Какие шансы были у Урваши против острого металлического соблазна орудий смерти?

* * *

Когда Кришна узнал, что его лучший друг на год станет евнухом, он рассмеялся. А когда Арджуна сердито посмотрел на него, он засмеялся еще громче.

— Неужели ты не понимаешь? — сказал он. — Это идеальная маскировка для вашего тринадцатого года. Кто бы узнал мужественного Арджуну в юбке и под покрывалом, с браслетами, позвякивающими на его могучих руках? Ты должен послать Урваши выражение особой благодарности! Здесь снова не обошлось без Нарада, он мог бы выполнить твое поручение…

— Нет, спасибо, — сказал мой муж, нахмурив мужественные брови.

Кришна повернулся ко мне.

— Даже проклятье может обернуться благословением, Кришнаана. Ты не согласна?

Я кивнула, но настороженно. Вечно он пытался убедить меня, что несчастье — особенно наше — на самом деле было чем-то другим, чем-то лучшим, но замаскированным. Оказавшись между ним и Юдхиштхирой, женщина даже не могла позволить себе упиваться своими страданиями.

* * *

Тот год, последний год в лесу, был наполнен божественными посещениями. Однажды в сияющий полдень у озера состоялась встреча Юдхиштхиры с якшей, невидимым существом, обладающим огромной силой, которое уже победило его братьев. Якша грозил Юдхиштхиру смертью, если он правильно не ответит на сто вопросов. Философские вопросы, однако, были сильной стороной Юдхиштхира. Он, забыв об опасности, с которой он столкнулся, погрузился в игру разума — и выиграл. В качестве награды якша оживил его братьев и предложил ему дар. Я не удивилась, когда Юдхиштхира сказал мне, о чем он попросил. О победе — не в предстоящей битве, а в борьбе против шести врагов, которые мучают всех нас: вожделение, гнев, жадность, невежество, высокомерие и зависть.

Но его истинная награда состояла в том, что впоследствии неделями он задавал нам вопросы якши (и в том, чтобы торжественно сообщать нам ответы, когда мы ошибались). Хотя я открыто заявляла, что эта игра в вопросы и ответы меня раздражает, я тайно наслаждалась ею.

Что по количеству превосходит траву?

Мысли, которые возникают в сознании человека.

Кто по-настоящему богат?

Человек, для которого приятное и неприятное, богатство и нищета, прошлое и будущее суть одно.

Что является самым чудесным на свете?

Каждый день бесчисленное множество людей вступают в Храм Смерти, а те, кто остались позади, продолжают жить так, будто бы они бессмертны.

* * *

В постели с Арджуной я пыталась проникнуть в ту часть его сознания, где была история с Шивой, но, когда я ее наконец нашла, там был только океан света, в котором я желала раствориться, но не могла. Думаю, именно тогда я позавидовала ему больше всего. Он познал присутствие великой и блаженной тайны. Он мельком увидел истину существования, которая простиралась далеко за рамки этого непостоянного мира наслаждения и печали. Всю ночь я лежала без сна, и душа моя страстно желала узнать то, что он узнал.

Однажды я пожаловалась Кришне:

— Почему боги не являются мне? Потому, что я женщина?

— У тебя смешные понятия! — засмеялся Кришна. — Почему ты думаешь, что это должно иметь значение для богов, у которых нет пола?

Я хотела спросить, почему в наших священных книгах существует много историй о браках богов и богинь, если они, конечно, правдивы. Но у меня был более важный вопрос: Когда Арджуна обнял бога, как он мог все еще хотеть заполучить астры, какой бы силой они ни обладали? Если бы я была на его месте, я бы больше ничего не хотела.

Кришна со свойственным ему добродушием обнял меня за плечи.

— Правда, не хотела бы, сакхи? (Так он стал называть меня в последнее время: сакхи — милая подруга. Мне нравилось это обращение, хотя иногда я подозревала, что он использовал его в шутку.)

— Тогда ты гораздо мудрее большинства из нас! — На мгновение улыбка мелькнула на его губах, будто он знал шутку, которую больше никто не знал.

30

Маскировка

Двенадцать лет, которые мы должны были провести в лесу, подходили к концу. Теперь, согласно пари Юдхиштхиры, которое он проиграл, мы должны были весь год прятаться. Если в течение года Дурьодхана узнает о нашем местонахождении, нам придется провести в изгнании еще двенадцать лет.

Юдхиштхира решил, что мы проведем время в царстве Матсья, располагающегося к югу от города Индрапрастха.

— Никто и не подумает искать нас так близко, — сказал он. — Мы замаскируемся и устроимся на работу во дворце царя Вираты. Я слышал, что его владения велики и дела там ведутся не лучшим образом. Если мы не будем привлекать к себе внимания, то все будет хорошо. Но никто не должен заподозрить, что мы знаем друг друга. Если мы встретимся, мы должны будем вести себя так, будто мы незнакомы. Ни в коем случае мы не должны общаться друг с другом. Помните, если нас обнаружат, нас заставят провести еще двенадцать лет в изгнании.

Как было условлено, я пришла в город Вираты одна, вечером, когда небо было столь темно, что напоминало цвет синяков. Я быстро шла по оживленной улице, которая вела во дворец. Никогда прежде в своей жизни я не отваживалась появляться на улице без сопровождения. С трудом я пробиралась среди шумных торговцев, толкающих свои тележки, и всадников, которые подгоняли лошадей, не обращая внимания на пешеходов. Мужчины пялились на меня — и кто мог их винить? Все порядочные женщины в это время были дома в безопасности. Кроме того, в сари из древесной коры, с волосами, подобными вороньему гнезду, годы не знавшими гребня, я, должно быть, выглядела, как безумная. Я пыталась не обращать внимания на их замечания, стараясь скрыть свое душевное страдание. Где-то в тени, одетый в грубое домотканое одеяние, Бхима следил за тем, чтобы я добралась до дворца царицы Судешны невредимой. Я не хотела, чтобы он забыл указания Юдхиштхиры и открыто пришел помогать мне.

Чтобы отвлечься от горестных мыслей, я думала о мужьях. Бхима должен был пройти в царскую кухню и попросить, чтобы его взяли на службу, как только я войду в ворота. Он должен будет готовить еду для людей, которые недостойны даже мыть посуду после него! Юдхиштхира уже обосновался во дворце. Несколько дней назад он надел белое дхоти брахмина, а на шею — четки из туласи и прибыл во двор старого царя. Юдхиштхира сказал, что может превосходно вести философские беседы и играть в кости, и что ему нужен кров. Вирата, любивший азартные игры, нанял его. Теперь Юдхиштхиру, поборнику истины, придется научиться льстить придворным. Накула и Сахадева работали в царских коровниках. В течение долгих лет Вирата с любовью собирал прекраснейших коров со всего Бхарата. Близнецы заботились о них. Покидая меня, они пытались приободрить меня, напоминая мне о том, как они любят животных. Но я знала правду: им придется трудиться под палящим солнцем, очищая хлев от навоза, и терпеть издевательства надсмотрщиков.

А Арджуна, наш доблестный воин? Вчера, в темной, как чернила, ночи он произнес слова, которые привели в действие проклятие Урваши. Утром его волосы струились каскадом по спине. Без усов и бороды лицо выглядело будто голое. Его стан был гибок и строен, он был одет в красный шелк. Когда он шел, его бедра покачивались, а улыбка стала застенчивой, но все же уверенной. Как его тело научилось этой женственной утонченности? На его руках красовались коралловые браслеты. Когда он попросил меня заплести его волосы в косу, я не могла сдержать слез. Он собирался стать учителем танцев принцессы Уттары. Ему предстояло жить на женской половине дворца. Мне придется сдерживать свои эмоции при виде его утраченной мужественности, из-за чего он был обречен терпеть издевки, поскольку стал евнухом.

— Как я смогу прожить целый год, не делясь своими невзгодами ни с одним из вас? — воскликнула я.

Арджуна вытер мои слезы краем своего сари. Возможно, изменение было не только физическим, потому что он заговорил с новой для него нежностью.

— Ты сделаешь это. Ты сильнее, чем ты думаешь. Помни, что сказал Кришна, когда он пришел попрощаться с нами: «Время справедливо и милосердно. Не важно, каким долгим покажется этот год, в действительности он будет не дольше, чем год радости в городе Индрапрастха».

Он спрятал свой любимый лук Гандива в дереве сами за чертой города, обернув его воловьей кожей, чтобы уберечь от непогоды. Я думала о Кришне, который вез нас на своей колеснице на край спящего города. Покидая нас, он помахал рукой так беззаботно, будто мы должны были увидеться через неделю. Я хранила в душе два образа: завернутое оружие и улыбку Кришны в темноте. Когда я дрожащей рукой постучалась в ворота царицы, готовая умолять о работе служанки, эти образы утешили меня. Я буду терпеливой. Я буду храброй. Пройдет и этот год.

* * *

Судешна сказала:

— Мне жаль слышать обо всех невзгодах, что ты испытала, но я не могу нанять тебя. Даже несмотря на то, что ты была служанкой царицы Драупади, одевала и причесывала ее. Должно быть, ты хорошая — все знают, какой дурной нрав был у этой женщины! Это действительно правда, что она, бывало, кидалась в своих мужей вещами, когда злилась?

— Ты слишком красива, вот в чем дело. Даже в своей грязной одежде и с грязными волосами. Представь себе, что случится, когда ты помоешься! Что если мой муж влюбится в тебя? Или мой сын? Или мой брат? Хотя я не слишком беспокоюсь за своего брата. Он может позаботиться о себе. Ты слышала о нем? О самом великом бойце Матсьи — возможно во всем Бхарате, и генерале армии Вираты? Он постоянно влюбляется в моих служанок, а потом бросает их. Хотя, конечно, он делает все возможное, чтобы дарить им достаточно подарков, когда они ему надоедают. Он щедрый мужчина, мой Кичака.

— Ты говоришь, что собираешься все время закрывать лицо покрывалом? И оставаться во внутренних покоях? Никогда не выходить, когда рядом появляются мужчины? Ты сейчас поклялась не украшать себя, пока честь царицы Драупади не будет восстановлена, когда отомстят за нанесенное ей оскорбление?

— Я ценю такое проявление преданности, хотя ты чрезмерно строга по отношению к себе.

— Что скажешь о своих мужьях? Кто они — гандхарвы[21], полулюди, полубоги? Ты говоришь, они все время за тобой следят, даже несмотря на то, что вы были прокляты и должны были расстаться? Они очень сильны и вспыльчивы? Ну, это должно тебе дать большой стимул оставаться целомудренной.

— Я думаю, я смогу устроить тебя на работу без опасений. Это всегда было моей проблемой — я слишком добра. Просто не могу сказать нет.

— Так ты сможешь причесать меня, как Драупади для раждасуи яджны? Давай посмотрим. Вирата собирается устроить большую встречу в ближайшее полнолуние — нечто вроде поэтического фестиваля, ему нравятся такие вещи. И ты можешь убрать эти прыщики с моего лица? Хорошо, хорошо! Я чувствую, мы поладим!

— Кстати, как тебя зовут? Ты хочешь, чтобы я называла тебя просто служанка? Ну хорошо, если тебе так больше нравится. Теперь скажи мне то, что я страстно желаю узнать: как Драупади умудрялась контролировать пять мужей? Я едва справляюсь с Виратой, а он старый! Как она спала со всеми пятерыми? Ах да: еще один момент. Эти твои мужья-гандхарвы — каково это быть замужем за ними? Я имею в виду, есть ли у них те же приспособления, что и у мужчин?

* * *

Иногда мне казалось, что год никогда не окончится, то время злобно вонзало в меня свои каблуки. Было унизительно быть на побегушках такой беспомощной женщины, как Судешна. Принеси мое зеркало, саириндхри. Сделай еще немного халвы из сандалового дерева — красной — и в этот раз истолки ее мельче. Мне не нравится эта прическа. Переделай ее! Даже в самые тяжкие бедствия в лесу я хранила свое достоинство. Наши гости выражали мне свое почтение. Люди, которых я любила, находились рядом, даже когда я редко виделась с ними. И Кришна. Случалось ли раньше, чтобы он не посещал меня хотя бы раз в год? У меня странно ныло в груди, когда я думала об этом. Я задумывалась над тем, можно ли умереть от одиночества.

Но нужно отдать должное Судешне: она была добра, хоть и легкомысленна. Она сказала мне, что я могу сидеть в ее личном саду, когда захочу. Я знаю, что тебе грустно. Я дам тебе немного покоя. Но, возможно, было бы лучше, если бы она была по-настоящему бессердечной. Потому что именно в ее саду любвеобильный Кичака и увидел меня.

Сад Судешны был таким, как я ожидала: большой, незамысловатый, полный нарочито дорогих цветов. И все же я не могла удержаться от того, чтобы ходить туда, хотя этот сад всего лишь пробуждал во мне тоску по своему изысканному саду, где за каждым углом был сюрприз: стул, наполовину спрятанный под горным эбонитовым деревом, ряд ушир, испускающих пикантный аромат, — но только для того, кто знал, как потереть их листья. Теперь сад потерян, все потеряно: банановая роща, выращенная благодаря волшебству Майи; бледно-золотистые цветы кетаки; деревья симсупа, которые шептали мое имя. В одном уголке сада Судешны я нашла ашоку — то самое дерево, под которым в Рамаяне Сита переносила свои печали. Когда у меня выдавалась свободная минутка, я сидела под этим деревом, пытаясь пробудить в себе ту же силу духа. Она возвышала свой разум, забывая о демоницах, насмехавшихся над ней, и думала о своем возлюбленном Раме, так обретая покой. Но я не знала, как это делать. Когда меня не отвлекали работой, гнев переполнял мою душу, как густой дым, гнев по отношению к Кауравам, которых я винила в моем теперешнем положении. Меня терзал гнев на Юдхиштхиру, чье глупое благородство сделало его жертвой этих хищников; гнев на других моих мужей, которые слепо повиновались ему, и гнев на Карну, на которого я не имела права злиться.

Там я и встретила Кичаку. Он пришел в сад на свидание с одной из служанок Судешны, но, когда он увидел меня, он помахал ей, чтобы она уходила.

— Ты новенькая, не так ли? — сказал он. Он был красив плотской красотой, а чувственные губы говорили о его слабости к женщинам. Кичака носил много украшений и источал запах мускуса и вина.

— Ты одна из новых служанок моей сестры? Ты хорошенькая!

Его подведенные глаза одобрительно блуждали по моему телу. Я покраснела. Даже Дурьодхана не осмеливался смотреть на меня так в своей сабхе, потому что он знал, что я царица. Так вот как мужчины смотрят на обычных женщин? На женщин, которых считают ниже себя? В моей душе с новой силой пробудилось сочувствие к моим служанкам. Я подумала, что когда я снова стану царицей, я позабочусь о том, чтобы с простыми женщинами обращались по-другому.

Но я слишком долго отдыхала. В тот момент мне нужно было разобраться с Кичакой.

Я холодно встала и ушла.

Возможно, это была моя ошибка. Если бы я вела себя раболепно, а не презрительно, если бы притворилась застенчивой и польщенной его вниманием, как другие женщины, к которым он приближался, возможно, он потерял бы ко мне интерес. У Судешны было много служанок, которые были моложе и милее. Проживание в лесу не добавило мне красоты, и я не предпринимала никаких попыток устранить эти последствия. Но, показав Кичаке, что я ему не принадлежу, я пробудила в нем охотничий инстинкт. С этого момента он не давал мне покоя.

Тогда я еще не понимала, какую проблему я себе создала. Я была обеспокоена другими сложностями. Я обнаружила, что гораздо тяжелее я переносила присутствие своих мужей, нежели их отсутствие. Увидев мельком Юдхиштхиру, когда он шел вместе с царем Виратой, я чувствовала досаду, когда он почтительно кланялся. Я слышала, как Арджуна шутит с женщинами в танцевальном зале, и удивлялась, как ему хватает духу смеяться. Иногда я смотрела в сторону коровников, и мне было интересно, кто из этих маленьких фигур в желтых набедренных повязках, копающихся в навозе, были Накула и Сахадева, которые любили пожить в свое удовольствие. Когда из кухни присылали специальные блюда для царицы и ее любимых служанок, мне было интересно, какие из них приготовил Бхима, и, если бы я узнала это, я бы не стала есть ни одно из них.

По ночам я лежала на своем убогом ложе, ощупывая пальцами новые мозоли на своих ладонях. В темноте мои руки казались чужими. Кришна говорил мне раньше: «Когда печаль поразит тебя — а она поразит тебя сильнее, чем твоих мужей, потому что твое эго более хрупкое и более упрямое — попытайся удержать в сознании следующее: служанка царицы — это всего лишь роль, которую ты играешь, и только временно». Я повторяла себе эти слова, но усталость странно шутила над моим сознанием. Иногда, прежде чем я погружалась в пустоту сна, мне казалось, что вся моя жизнь до настоящего момента была ролью. Принцесса, которая жаждала признания; виноватая девочка с непослушным сердцем; жена, которая едва балансировала между пятью мужьями; непокорная невестка; царица, которая правила в волшебном дворце; безумная мать; возлюбленная подруга Кришны, которая отказывалась усваивать его уроки; женщина, одержимая местью — ни одна из них не была истинной Панчаали.

Если нет, то кто же я была такая?

* * *

За месяц до окончания года нашей маскировки Кичака загнал меня в угол и пригрозил взять меня силой, если я не приду к нему по доброй воле и не утолю его желание. Я вырвалась из его цепких рук и побежала к Судешне, но она посоветовала мне отдаться ее брату.

— Кто знает, увидишь ли ты когда-либо своих мужей снова, — сказала она. — Или даже если они существуют? Осчастливь Кичаку, и он позаботится о том, чтобы ты прожила в достатке до конца своих дней.

Тогда я побежала в единственное убежище, о котором могла подумать: в сабху Вираты. Конечно, царь спасет беспомощную женщину, подвергающуюся насилию. Кичака последовал туда за мной. Он толкнул меня на пол на глазах у всего двора и пинал меня за то, что я отвергла его с презрением. Я кричала, требуя у Вираты справедливости, но он сидел неподвижно, будто глухой. Только его беспомощно склоненная голова выдавала его стыд. Он знал, что не сможет управлять царством без поддержки Кичаки. Если сам царь вел себя подобным образом, чего я могла ожидать от его придворных? Но что причинило мне наибольшую боль, так это поведение Юдхиштхиры; он глядел на меня, молчаливый и спокойный, как будто я играла роль в спектакле.

Я смотрела на них на всех с отвращением. Мне казалось, что время, совершив круг, вернулось назад, и я снова оказалась в Хастинапуре — беспомощная перед глумящимся надо мной Дурьодханой. Когда я бросила на Юдхиштхиру свой полный гнева взгляд, он сказал:

— Будь терпелива, женщина. Твои мужья-гандхарвы скоро освободятся от проклятия. Тогда они помогут тебе.

Я пыталась выразить свое негодование, вызванное его словами, но он решительно остановил меня. Возможно, он боялся разоблачения.

— Вернись на женскую половину и перестань плакать, как актриса!

Его слова ранили меня, как отравленные дротики. Я утерла глаза, покончив с просьбами.

— Если я сейчас актриса, — возразила я, — кто в этом виноват?

Кичака не обратил внимания на наш диалог.

— Смотри! — усмехнулся он. — Здесь защитить тебя некому. Я сильнее любого из них. Ты с таким же успехом могла бы прийти ко мне в постель.

Даже тогда Юдхиштхира продолжал молчать.

Я снова убежала — в этот раз в свою комнату — и заперла дверь на засов.

Кичака засмеялся и оставил меня в покое. Он знал, что ни один замок не помешает ему войти. Довольно скоро его воля исполнилась.

Я купалась в самой холодной воде, которую только могла найти, но все равно я вся горела. Я не могла есть, я не могла спать. После полуночи, когда дворец затих, я исследовала его коридоры-лабиринты, пока не нашла спальню Бхимы. Я открыла дверь, проскользнула и разбудила его. Пораженный, он умолял меня уйти:

— Что если кто-нибудь увидит нас вместе? Какой ответ можем мы предложить, не выдавая себя? И тогда все месяцы страданий, которые мы пережили, будут потрачены зря.

Я сказала ему, что мне уже все равно, если люди узнают, кто я такая, если Дурьодхана выиграет пари. Опасности леса, куда нам, возможно, придется вернуться, были гораздо меньше, чем те, с которыми я столкнулась здесь, в этом дворце. Я рассказала ему об оскорблении во дворе и о трусости и черствости Юдхиштхиры. Я сказала:

— Если Кичака снова прикоснется ко мне, я приму яд!

Бхима притянул мои ладони к своему лицу. Я чувствовала его слезы на своих мозолях. Он сказал:

— Какой толк мне от этого царства без тебя? Я обещаю тебе, что завтра убью Кичаку, даже если меня разоблачат.

Но теперь, когда я была уверена, что справлюсь, я обрела ледяное спокойствие. Вместе мы разработали план, с помощью которого мы должны были уничтожить Кичаку, не предавая моих мужей.

* * *

А потом?

Потом время помчалось, подобно лавине, сметая все вокруг. В темноте танцевального зала, куда я заманила Кичаку следующей ночью, его избили до смерти. Когда на следующее утро нашли его растерзанное тело, молва об этом убийстве разлетелась, как пожар. Это было колдовство гандхарвов! Что еще могло уничтожить самого выдающегося воина Бхарата? Плачущая Судешна приказала бы сжечь меня как ведьму, но она слишком боялась моих призрачных мужей. Вместо этого она запретила мне выходить из моих комнат, что было мне весьма на руку.

Но молва дошла до двора Кауравов. Дурьодхана сразу же заподозрил, что Кичаку убил Бхима. (Его однажды взяли в плен гандхарвы, и потому он знал, что они действуют иначе.) Карна предложил атаковать царство Вираты с севера и с юга. Он знал, что если Пандавы там, то они будут обязаны помочь хозяину, который их принял. Если нет, то Кауравы получат богатое царство без особых усилий.

О битвах, которые произошли тогда, народные певцы, которые любят петь о битвах, достаточно сложили песен, поэтому я о них промолчу. Достаточно сказать, что четверо Пандавов (по-прежнему замаскированных) сопровождали Вирату и обратили в бегство армию Кауравов на юге, пока Арджуна вел колесницу сына Вираты на север. Когда юный принц Уттар запаниковал, Арджуна (который все еще носил сари) довел Кауравов до бессознательного состояния с помощью астры Саммохана. Придя в себя, Дурьодхана объявил, что Пандавы разоблачены и должны вернуться в лес. Но Юдхиштхира отправил ему звездные карты, чтобы доказать, что тринадцать лет нашей ссылки закончились прямо в день битвы. И так начались приготовления к еще большей битве.

Но вот то, что я помню яснее всего: когда царь Вирата понял, кто мы такие, он упал к нашим ногам, умоляя нас о прощении за его неучтивое поведение по отношению к нам, и повелел Судешне сделать то же самое. Он посадил нас на свой трон и преклонил колени на помосте, сложив ладони. Угрюмая Судешна встала на колени рядом с ним. Она не смотрела мне в глаза. Она не могла простить мне то, что я послужила причиной смерти ее брата. Но более расчетливый Вирата предложил принцессу Уттару Арджуне в жены. Мой муж, который много раз был женат, сразу же принял правильное решение (поскольку я толкнула его локтем в ребра): он попросил, чтобы вместо этого принцесса стала женой его сына Абхиманью.

На свадьбе мы снова сидели на троне Вираты. Я была одета в золотые одежды, и мои капризные локоны, прекрасные, как лава — и такие же опасные, струились по спине. Мужчины шептали друг другу, что моя темная кожа подобна грозовым тучам. Я принимала это как комплимент. Вокруг нас сидели друзья и родственники, которые приехали, чтобы отпраздновать окончание нашей ссылки (хотя об этом еще никто не говорил) и чтобы предложить свою поддержку в предстоящей войне. На свадьбе присутствовал Дхри, мой отец и пятеро моих сыновей. Мое сердце сжималось, когда я разглядывала их лица, пытаясь соотнести имена с чертами лиц. Но они улыбались мне застенчиво и без ненависти. Возможно, теперь, когда они выросли, они лучше понимали наши беды и простили мне решения, которые я приняла с таким трудом.

Абхиманью в своем свадебном наряде был так прекрасен и благороден. Судя по его смущенному взгляду, прелестная и бойкая Уттара уже очаровала его. Я подумала, что они хорошо подходят друг другу. Скоро мы найдем таких же хороших невест и для моих сыновей. Жрецы звенели колокольчиками и пели мантры. Судешна предложила мне охлажденный гранатовый сок в золотом кубке, поскольку я много раз то же самое делала для нее. А Кришна? В тот день, несколько ранее, встретив его после долгой разлуки, я плакала, а он вытирал мои слезы — а потом свои. Теперь он сидел рядом со мной так близко, что я чувствовала его дыхание у себя на шее. Время от времени, пока мы слушали монотонное пение жрецов, он шептал шутливые замечания, доводя меня до смеха.

Почему этот момент так много значил для меня? Не потому ли, что моя честь была восстановлена? Или потому что на глазах у всех мне оказывали уважение, которого я была лишена в течение всех этих долгих месяцев? Теперь я знала, что скоро буду отмщена за унижение, которое я потерпела от Кауравов. Признаюсь, мне всегда были по нраву такие вещи. Но здесь было нечто большее: это была последняя вспышка света во тьме, сгущавшейся вокруг нас, последний раз, когда я была абсолютно счастливой.

31

Подготовка

Мы не удивились, когда Дурьодхана отказался соблюсти условия пари и вернуть нам Индрапрастху. И, за исключением Юдхиштхиры, который надеялся на мирное разрешение конфликта, мы не были особенно разочарованы. Честно говоря, мы ждали войну с нетерпением, поскольку она давала нам шанс отплатить Дурьодхане за те страдания, которым он нас подверг. Той самой ночью Дхри отправил посыльных нашим потенциальным союзникам с просьбой о помощи. Наше положение было ужасным. У Хастинапура уже были многочисленные союзники, цари, чьи отцы помогали Шантану, потом Бхишме, потом Дхритараштра. Могли ли мы надеяться, что они так легко пренебрегут верностью многих поколений? Многие считали, что Дурьодхана не сделал ничего плохого. Юдхиштхира глупо проиграл — и потерял то, что имел. Теперь он хотел это вернуть. Какой кшатрий[22], достойный так называться, уступил бы столь неразумному требованию?

Несмотря на эти проблемы, в сердцах наших было удивительно светло, кровь в наших жилах бежала быстрее. В конце концов (была ли я единственной, кто так думал?) наши проблемы будут решены. Либо мы отомстим за себя, либо это будет уже неважно, потому что мы будем мертвы.

Мы послали гонцов во все царства, кроме Дварки. Мы решили, что Арджуна должен сам пойти к Кришне и попросить нашего дорогого друга присоединиться к нам. Хотя Кришна не выиграл в каких-то значительных битвах, мы чувствовали, что если он будет на нашей стороне, мы не сможем проиграть. Нам также не повредило бы, если бы к нам присоединились его прославленные партизанские отряды, Нараяны Сена.

Но Хастинапур нанял много шпионов, и так вышло, что даже до того, как Арджуна отправился в путь, Дурьодхана оседлал своего самого быстрого скакуна и погнал его в Дварку. Он знал, что если он прибудет туда первым, законы гостеприимства потребуют, чтобы Кришна удовлетворил его просьбу раньше, чем он рассмотрит просьбу Арджуны.

* * *

Вот что Дурьодхана сказал Сакуни, когда он вернулся (да, у нас тоже есть шпионы в Хастинапуре):

— Ну, дядя, это была отличная идея ехать на лошадях ночью, загоняя их и меняя их каждый раз, когда они ослабевали. Я прибыл в Дварку в полдень задолго до того, как туда приехал Арджуна. Кришна дремал, но меня провели в его комнату. Там было всего одно кресло рядом с диваном, на котором спал Кришна. Я уютно устроился в этом кресле. Вскоре вошел Арджуна. Ты должен был видеть его лицо, когда он меня увидел! Мест больше не было. Он должен был уловить намек и уйти. Но он втиснулся в небольшое пространство у дивана, и, как только Кришна пошевелился, он поклонился, этот льстец, и прочитал мантру Пранама. Кришна — который, как ты знаешь, всегда абсолютно несправедливо отдавал предпочтение Пандавам и только им — спросил Арджуну, что он хочет. А я ничего не получил! Я довольно громко прочистил горло и, когда Кришна обернулся, я указал ему на то, что я приложил некоторые усилия, чтобы добраться туда раньше Арджуны, поэтому я должен получить то, что я хочу.

Уклончивый Кришна сказал:

— Но я сначала увидел Арджуну — это уравнивает ваши права, и, кроме того, он моложе, так что ты должен позволить ему сделать свой выбор первым.

Я кипел от злости, но вспомнил, что ты сказал, и придержал язык за зубами. Я даже сумел улыбнуться. В любом случае все оказалось не так плохо, как я опасался. Потому что после Кришна объявил, что он в действительности не собирается воевать. Он принял какой-то обет, я не помню деталей. Он даже не понесет оружия. Потом он сделал нам следующее предложение: мы могли либо выбрать его, либо его Нараянов (это была главная причина, по которой я туда пришел). Я был уверен, что Арджуна выберет солдат, но этот дурак расчувствовался и сказал, что он не хочет ничего, кроме наставления и благословения его дорогого друга, и что с этим не сравнится никакая армия. Мне пришлось сделать усилие над собой, чтобы не разразиться хохотом. В любом случае, это кончилось тем, что я получил Нараянов — они должны отправиться в Хастинапур через день или около того, а Арджуна получил возничего, потому что именно этим Кришна собирается заниматься во время войны — управлять его лошадьми, хотя я не понимаю, почему он согласился на это. В конце концов, он царь, хоть его земли не могут сравниться с нашими. Непрактичные дураки, они оба. Они заслуживают друг друга!

— Баларама? О да, я виделся с ним после этого. Он был мне хорошим другом с тех самых пор, как я начал брать у него уроки борьбы на булавах, и я послал ему воз моей лучшей суры в знак благодарности. Да, это было проницательно с моей стороны. Баларама любит этот напиток, и еще как! Но я сделал это в большей степени потому, что это всегда удовольствие — подарить что-нибудь прекрасное знатоку. Он всегда утверждал, что я лучше владею приемами, чем Бхима, — и это действительно так. Этот мужчина орудует булавой, как гигантским огурцом. Я подумал, что будет просто убедить Балараму объединить наши силы. Он сказал, что не может пойти против своего брата. Однако из любви ко мне он воздержится от битвы. Потом он сказал нечто странное: «Там, где Кришна, там и победа». И посмотрел на меня с такой печалью в глазах — как будто я уже мертв! Скажу тебе, это меня сильно напугало. И заставило меня задуматься, не сделал ли я неправильный выбор.

— Я уверен, что ты прав: он слишком высоко оценивает героизм своего брата. Тут нельзя его винить — они были неразлучны всю свою жизнь, как я и Духшасана. В любом случае мы сделали свой выбор, а я никогда не был тем, кто жалеет о своих решениях.

— Согласен! Конечно, мы победим! Какова была численность нашей армии при последнем подсчете? Одиннадцать акшаухини[23]? Сомневаюсь, что Пандавы смогут собрать и половину такого количества солдат, не говоря уже о лошадях, колесницах, слонах и астрах. Самые опытные воины — на нашей стороне: Бхишма, Дрона, и особенно Карна, друг, каких больше нет! Ты знаешь, что он дал обет воздержания? Он не собирается прикасаться к мясу, вину и женщинам, пока битва не будет окончена. Он взял обыкновение купаться в Ганге каждый день для очищения, и если попрошайка или брахман подойдет к нему в это время, он отдаст им всё, что они захотят! Он верит, что такие поступки сделают его настолько сильным, что он сможет уничтожить Арджуну. Как можем мы проиграть с таким бойцом, как он?

— Но если мы не победим, я умру в зените своей славы на поле битвы. Это будет гораздо лучше, чем разделить свое царство с этими проклятыми Пандавами. Ибо, какими бы ни были мои недостатки — нет, нет, дядя, ты мне льстишь, называя меня безупречным; я лучше себя знаю — я благодарю бога войны и смерти за то, что трусость не является одним из них.

* * *

От наших хорошо подготовленных шпионов невозможно было укрыться, даже в спальнях. Таким образом, мы узнали, что люди в Хастинапуре плохо спали. Слепой царь очнулся ото сна, когда ему в кошмаре привиделись горы, построенные из черепов его сыновей. Духшасана проснулся, схватившись за живот и выкрикивая имя Бхимы, а Дурьодхана напился до беспамятства, чтобы полы не износились от его бесконечного хождения. Не могу сказать, что я испытывала жалость к кому-либо из них.

Только Карна, как доложили наши разведчики, спал спокойно и просыпался с чистым взглядом, чтобы совершать свои ежедневные омовения в реке, где каждый день все больше людей собирались у него что-то просить. По слухам, он уже отдал половину своего богатства. Если бы так продолжалось и дальше, он стал бы нищим к началу битвы. Мои мужья дивились такому безрассудному поведению, а Арджуна сказал насмешливо:

— Он всегда был хвастуном!

Но я знала, что Карна не хвастался, как и всегда. Напротив, отдавая свое имущество бедным, он искупал свои преступления и обеспечивал себе место на небесах. Не важно, что он сказал, дабы поддержать уверенность Дурьодханы. Я понимала, что он не надеялся пережить эту войну. Да и, видимо, не хотел. Мое сердце сжималось, когда я думала об этом.

Людям нравится верить, что добродетель быстро вознаграждается, и их волнение есть плод их неправедности. Но все не так просто. Например, Бхишму, которого Кауравы выбрали своим главнокомандующим, обнаружили сидящим на белых камнях у Ганга на рассвете, и его шаль была влажной от ночной росы. Дхри, собиравшийся вести армию Пандавов, каждый день устраивал поединки с начальником охраны, пока не покрывался синяками и не выбивался из сил — и всё же не мог спать. Кунти стоически выдержала годы нашего изгнания в доме Видуры, но сейчас она заболела и ничего не могла есть. Когда Юдхиштхира попросил ее присоединиться к нам во дворце Вираты, она нашла какие-то невероятные отговорки. Даже благословение, посланное моим мужьям, когда они готовились к войне, было двусмысленно изложено. Она молилась за их победу и желала, чтобы им не пришлось проливать кровь своих братьев. «Братьев! — воскликнул Бхима, когда он услышал ее послание. — С каких пор эти хищники Кауравы были нашими братьями?» А Сахадева подумал, не использовал ли Дурьодхана Гандхари, чтобы промыть мозги их матери. Полумесяцы тьмы легли под глазами моих мужей. Арджуна, деливший в то время со мной ложе, вертелся во сне, хрипло говоря на языке, который я не узнавала, и звал Абхиманью по имени. Выходя в коридор ночью, я видела у окна Юдхиштхиру, который пристально всматривался в обесцвеченную луной траву. Ему тоже приснилась гора черепов. Но вот что еще он увидел во сне: на вершине горы восседал огромный блестящий трон, и на нем сидели пятеро Пандавов с победными кубками вина в руках. Когда они поднесли кубки к губам, напиток обернулся кровью.

А мне снились звери. Лошади без всадников ржали всю ночь, и белки их глаз сверкали в свете костра, слоны падали на колени, пронзительно трубя; шакалы крались сквозь дым с разорванными человеческими конечностями в зубах. И каждый раз я видела огромного серого филина, летящего в тяжелом воздухе, крылья которого заслоняли небо. Эти сны вызывали во мне необъяснимый ужас.

Я должна была попытаться понять, что они предсказывают. Надо было обсудить их со своими мужьями и предостеречь их соответствующим образом, убедить их осторожно ступать на этот путь, который скоро приведет к стольким смертям. Но я не хотела принимать во внимание ничего, что могло бы удержать меня от мести, которой я так долго ждала. Когда мои мужья, запинаясь, упоминали свои кошмары, я смеялась.

— Я не ожидала такого суеверия от главных героев Бхарата! — насмехалась я над ними. — Конечно, будет кровь. Конечно, будет смерть. Вы же кшатрии — не этому ли вы учились всю свою жизнь? И вы боитесь сейчас?

Что же им еще оставалось делать, как еще больше углубиться в подготовку к войне?

* * *

Боги были заняты своими приготовлениями, чтобы люди их не превзошли. Возможно, их впечатлили обеты Карны, а его решительность их беспокоила. В любом случае они избрали его для своих интриг. В результате задолго до того, как наши армии собрались в Курукушетре, появилась новая песня. Сидя на балконе Судешны и наматывая свои спутанные волосы на пальцы, я услышала эту песню, которая вызвала у меня противоречивые чувства.

Вот каким было содержание песни: «Бог солнца, избранный Карной, явился Карне во сне.

— Завтра, — предупредил Сурья, — царь богов придет к тебе в полдень, одетый, как брахман, чтобы попросить у тебя твои золотые доспехи и сережки. Но ты не должен отдавать их. Лишь они защищают тебя от двойных проклятий, которые преследуют тебя, как звери, идущие по следу своей добычи. Без них даже не надейся победить Арджуну или выжить в войне. Вот почему Индра хочет заполучить их.

Если эти новости и встревожили Карну, то он не показал этого.

— О великий, — сказал он, — сначала скажи мне, как я получил эти амулеты?

Колебался ли бог? Он сказал:

— Тебе дал их твой отец!

— Тогда скажи мне, — спросил Карна, — кто мой отец? И приглушенным тоном добавил: — И моя мать.

— Прости меня, — сказал бог солнца. — Мне запрещено произносить их имена. Ты достаточно скоро их узнаешь, хотя, возможно, это знание не принесет тебе радости.

И, взглянув Карне в лицо, он добавил:

— Не бойся. У тебя благородное происхождение. Твоя мать — царица, а твой отец — бог. Но слушай внимательно: завтра, прежде чем Индра заговорит, опереди его, скажи, что ты отдашь ему всё, кроме своих доспехов. Так ты не нарушишь свое обещание.

Карна стоял молча, взвешивая на одной чаше весов месть, а на другой — свое доброе имя. В конце концов, он сказал:

— Я трижды благословен, ибо ты, Владыка моего сердца, решил предупредить меня. Но, следуя твоему совету, я все же нарушу свой обет. Люди будут говорить, что, когда Карне грозила смерть, он не сдержал своего слова. И с этим я не могу смириться.

Когда Сурья понял, что Карна не изменит решения, он заговорил с сожалением и восхищением:

— Сделай хотя бы это: скажи Индре, что ты знаешь его план. В досаде, он предложит тебе дар. Попроси у него Шакти — оружие, которому не сможет противостоять даже его сын Арджуна. Тогда, может быть, у тебя всё ещё будет шанс утолить желание своего сердца.

Карна ничего не сказал. Возможно, ему было интересно, знал ли Сурья истинное желание его сердца. Так много сильных желаний теснилось в его душе, что он и сам не был в этом уверен.

На следующий день все было, как предсказал Сурья. А когда Карна срезал амулеты со своего тела, Индра сказал:

— Карна! Даже я не смог бы сделать то, что ты сделал. Я отдаю тебе свою Шакти — и еще один дар. Пока земля Бхарата плывет в океане, ты будешь известен как величайший из дарителей. И в этом твоя слава превзойдет славу Арджуны».

На этом песня заканчивалась. Но я представила себе больше: как Карна шел к дворцу, и кровь текла из ран, которые он сам себе причинил. Но на его лице играла победоносная улыбка, потому что бог дал ему дар, который мог отменить проклятие, наложенное на него царицей Пандавов много лет назад, заключавшееся в том, что потомки будут помнить лишь его постыдные поступки.

Я должна была кипеть от гнева. Но почему же я вдруг заулыбалась?

* * *

Воины собрались вокруг нас со своими армиями: Сатьяки и Дхриштакету, Джаятсена, братья Кекая, цари Пандьи и Махишмати, мой отец в сопровождении Сикханди и моих сыновей. В воздухе чувствовался запах расплавленного металла, потому что все кузнецы в стране были заняты тем, что ковали доспехи. Наши вооруженные силы насчитывали семь акшаухини, и пыль, которая поднималась, когда они маршировали, заслоняла солнце. Но наша численность не могла сравниться с численностью армии Дурьодханы.

Накануне я увидела еще один сон.

Женщина, закутанная в шаль, стояла у реки спиной ко мне. Предрассветный туман поднимался над спокойной поверхностью реки. Она пошевелилась, будто бы что-то услышала.

Я поняла, что в моем сне не было звуков: река текла беззвучно, и птицы не пели.

Потом я увидела мужчину. Даже до того, как я увидела его лицо, я знала, что это Карна. Как я это поняла? У него не было шрамов, которые я ожидала увидеть после того, как он срезал свой панцирь. Может, я его узнала по манере держаться, по походке? Или какие-то странные узы связывали нас даже в мире снов?

Женщина направилась к нему, все еще скрывая лицо. Мне было ясно, что она была немолода. Она царственно подняла руку. Могла ли это быть Гандхари? Но что она хотела сказать такого, чего нельзя сказать во дворце лучшему другу своего сына? Возможно, она хотела, чтобы Карна убедил ее сына заключить мир. Если так, то она напрасно тратила время.

Потом я увидела, как Карна отпрянул. Удивление и подозрение боролись в его душе, пока учтивость не победила, и он не поклонился. И даже до того, как она сбросила шаль, я поняла, что это Кунти пришла, чтобы тайно встретиться с человеком, который хвастался, что он заклятый враг Пандавов.

Кунти плакала. Все эти годы я не видела, чтобы она плакала. Когда она услышала об унижении, которое я потерпела от рук Дурьодханы, она сжала губы, пока они не побелели. Когда мы отправились в свою двенадцатилетнюю ссылку, ее глаза были влажными от непролитых слез. Но она всегда держала себя в руках — все та же царица, будто высеченная из камня, которая возвышалась надо мной на нашей первой встрече в трущобах Кампилии. Но сейчас слезы лились по ее щекам, и казалось, что она не пытается сдержать свои эмоции, что меня напугало. Она протянула руки к Карне, как близкому человеку, а потом, когда он отступил назад, упала на колени с мольбой.

Напрасно прилагала я усилия, чтобы прочитать по губам, что она говорила. Молила ли она его о том, чтобы он не сражался против ее сыновей? Вот до чего довели ее возраст и переживания! Могла ли она так низко пасть, унижая всех нас своей слабостью? Но то, что я увидела дальше, удивило меня еще больше. Я ожидала, что Карна прекратит эту встречу лаконичным отказом, но он говорил страстно, с гневными жестами. Что он мог сказать ей? Потом он утирал слезы с глаз. Карна! Даже во сне я была поражена этому. Он нежно поднял Кунти, прикасаясь к ее ногам, пока она гладила его волосы. Почему он склонился над ее руками, целуя их?

Каждой клеточкой своего существа я жаждала услышать их слова, пока они говорили. Карна поднял вверх правую руку, показав пальцы. Подразумевал ли он под ними пять моих мужей? Затем он поднял указательный палец левой руки так, чтобы она смотрела на его шесть пальцев. Потом он сжал левую руку и уронил ее, словно камень. Кунти снова разразилась плачем. Она схватила его за руку так, что он не мог высвободиться, не причинив ей боль. Я увидела, как ее губы произнесли слово, которое я узнала, — ибо это было мое собственное имя — слово, которое ты всегда поймешь по губам. Драупади — она всегда называла меня так, хоть и знала, что я предпочитаю, когда ко мне обращаются по-другому.

Все мои прежние подозрения насчет нее вспыхнули снова. Что она говорила обо мне мужчине, который хотел стать моим мужем?

Карна погрузился в молчание. Сначала на его лице мелькнула нерешительность. Через некоторое время он вздохнул, будто пробуждаясь от сна. Он стряхнул ее руки, холодно поклонился и ушел, не сказав ни слова. Когда я проснулась, мне пришла в голову мысль, что он недостаточно был уверен в себе, чтобы говорить.

Кроме того, я осознала, что после того, как я увидела Карну во сне, я больше не злилась на него. Когда мои чувства к нему изменились? Я все еще хотела войны; все еще жаждала отомстить Дурьодхане и Духшасану. Но, когда я думала о Карне, я помнила только момент сваямвары, когда я произнесла слова, превратившие юношу с храбрым лицом в сурового мужчину.

Действительно, сердце невозможно понять.

Я мучительно думала, рассказать ли о своем сне мужьям или нет. Я чувствовала: то, что я видела во сне, произошло в реальности, хотя причина этого не становилась понятнее моему пробуждающемуся сознанию. В конце концов, я решила ничего не говорить. Я не хотела, чтобы они мучили себя, ломая голову над тем, почему их мать посетила самого сильного их противника. Теперь им нужно было сосредоточиться на других делах. Они должны были ожесточить свои сердца, чтобы выступить против родственников, которых они любили всю жизнь. Им нужно было вырвать чувство вины из своих душ. Чтобы совершить месть, которую они обещали мне, им нельзя было отступать, обременяя себя сомнениями, которые проснулись в моей душе, когда я видела необъяснимые слезы Кунти и слышала ее шепот: Возможно ли это?

32

Поле

К тому времени, как я прибыла в Курукшетру, армии уже заняли свои позиции, поскольку война должна была начаться на следующий день. Мои кости болели от тряски в повозке на протяжении всего пути из царства Матсья, и к этому моменту я впервые почувствовала всю тяжесть моих лет. Но никакая боль не могла погасить мое воодушевление. Кровь стучала у меня в венах. День, которого я страстно желала, лежа без сна на моей колючей постели в лесу и дробя сандаловое дерево, превращая его в пудру, в комнате Судешны — этот день отмщения наконец наступил.

Субхадре и Уттаре, которые приехали из далекой Дварки, было хуже, чем мне. Уттара была на третьем месяце тяжелой беременности. Несмотря на то что все мы упрашивали ее остаться дома, она отказалась. Ее несколько раз тошнило в повозке, и Субхадра заботилась о ней. Субхадра сказала мне по секрету, что она беспокоится за безопасность нерожденного ребенка Уттары. Но, глядя Уттаре в лицо, посеревшее, как сорванный лотос, никто не осмеливался бранить ее. Она так мало времени провела с Абхиманью и была так сильно влюблена в него. Приветствуя меня, она старательно прятала глаза. Когда она нечаянно их поднимала, вздрагивая от неожиданного звука, я видела, что они распухли оттого, что она долго плакала украдкой. Она знала, что ей не следует плакать: это было вредно для ее ребенка. Но что она могла поделать с ужасом, который рос внутри нее, до тех пор пока она не ощущала, что ее живот вот-вот взорвется? Ужас, о котором она не могла говорить, потому что это могло принести неудачу: что, если ее муж не выживет в войне?

Кунти прибыла последней. Она приехала из Хастинапура, и ей нужно было проехать наименьшее расстояние. Но она была такой изнуренной, что, выйдя из повозки, еле держалась на ногах. Я была поражена, увидев, как она состарилась. Ее волосы стали абсолютно седыми, лицо обрюзгло, и она шла, уныло сутулясь, опираясь на трость. В своем сне, который я видела всего несколько недель назад, она выглядела гораздо здоровее. Во время ее встречи с Карной произошло нечто, что довело ее до такого состояния. Я снова желала узнать, что это было и повлияло ли это на Карну таким же образом.

Несмотря на то что все мы устали, мы сразу же согласились осмотреть поле битвы, когда Пандавы спросили нас об этом. Даже Кунти собралась с духом и заявила, что, если мы увидим место действия, это поможет нам вернее направлять наши молитвы за их безопасность. Я не была уверена в этом, но мне было любопытно увидеть место великого события, которое скоро должно было произойти. Кроме того, я хотела провести как можно больше времени с мужьями, до того как они все свое внимание по праву отдадут войне.

Мы медленно взобрались на небольшой холмик. Юдхиштхира, все еще ревнующий меня к Арджуну, взял меня за руку, давая Арджуне возможность вести Субхадру. Абхиманью с нежностью помогал Уттаре идти по каменной дороге. Я увидела, как Гхатоткача, сын Бхимы от его первой жены Хидимби, поднял Кунти и понес ее. Несмотря на то что он вырос в лесу среди подданных своей матери, диких ракшасов, у него был милый и покладистый характер. По тому, как он смотрел на Бхиму сияющими глазами, я видела, что он его боготворил. Знак удачи выделялся красным пятнышком у него на лбу. Должно быть, его нарисовала его мать до того, как он ушел.

Когда я смотрела на Гхатоткачу, я не могла не вспомнить Хидимби. Даже после того, как я начала считаться с другими женами моих мужей, она никогда мне особенно не нравилась. Это была женщина с крутым нравом, которая жила своим умом, не обращая внимания на то, что могут подумать другие люди. Возможно, я ей завидовала из-за этого. Она встретила Бхиму в лесу, когда беспомощные Пандавы сбежали из дома ста тысяч рупий, и стала его женой против воли своего племени. Потом вскоре, когда Пандавы отправились в Кампилию, где Арджуна хотел принять участие в моей сваямваре, она решила остаться со своим народом. Неожиданная новость, что Бхима тоже на мне женился, должно быть, потрясла ее, но она спокойно приняла это. Если она и чувствовала, что ее предали, никто об этом не знал. Она посвятила жизнь заботе о своих подданных, управляя ими строго, но справедливо, и воспитанию своего сына. После того как мы получили свое собственное царство и построили свой дворец, Бхима пригласил ее жить с нами в Индрапрастхе, но она вежливо отвергла его предложение. Единственный раз, когда я встретила ее на празднике по случаю раджасуи, она разговаривала со мной вежливо, но очень холодно. Меня раздражало то, что она, хоть и была из бедного лесного племени, но при этом она казалась такой совершенной и равнодушной ко всему, что у меня было.

Перед войной, когда Бхима попросил Хидимби о помощи, я думала, что она откажется под каким-то предлогом или вышлет несколько жалких отрядов. У нее были на это все права. Бхима даже особенно и не пытался поддерживать с ней отношения, не то что Арджуна, который регулярно навещал других своих жен. (Бхима, с другой стороны, видел Гхатоткачу всего один раз за все эти годы.) Более того, ракшасы обычно держались в стороне от конфликтов городских неженок, как они называли нас. Но Хидимби удивила всех нас, отправив к нам своего единственного сына, своего дорогого друга, чтобы он сражался бок о бок со своим отцом. Она была не из тех, кто рыдает, когда уходит сын. Я представила себе, что потом она все же горько заплачет. Сожалела ли она в глубине своего материнского сердца о своем великодушии? Впервые в жизни я была восхищена ею и готова была склонить голову в знак уважения перед ее жертвой.

В нашей жизни наступила нелегкая пора. Нам, женщинам — так же, как и мужчинам — предстояло столкнуться с испытаниями, которые мы не могли себе представить. Мои мелкие обиды на Субхадру и Хидимби и враждебность, которую я питала по отношению к Кунти, больше не имели значения. То, что мы собой представляли как отдельные люди, отошло на второй план. Гораздо большее значение для нас имело то, что дорогие нам люди должны были подвергнуться опасности и воевать бок о бок на поле битвы. С этого момента мы были едины в нашем нетерпении, в наших колебаниях между гордостью и беспокойством, в наших молитвах за их безопасность.

* * *

Мое первое впечатление от Курукшетры было смутным и неопределенным, потому что солнце садилось как раз тогда, когда мы достигли вершины холма. На самом деле, то, что я сначала приняла за поле битвы, в действительности было озером Самантапанчака, у которого стояли палатки для женщин. В вечернем свете вода была похожа на кровь. Я убеждала себя, что это ничего не значит. Любое озеро могло бы показаться таким в солнечном свете. Но чувство беспокойства не покидало меня.

Задолго до того, как я увидела армию, на мои уши обрушилась какофония криков животных. Ржание лошадей и трубные звуки слонов создавали шум, даже когда животные отдыхали. Каким же оглушающим шум будет завтра в пылу битвы, когда к их воплям присоединятся боевые кличи, когда воины будут дуть в боевые раковины и выпускать астры!

Батальоны Пандавов заняли западную часть поля битвы. Они стояли лицом на восток — хороший знак, сказал Юдхиштхира. (Но не будет ли солдатам трудно начать битву, если солнце будет светить им в глаза?) Когда я посмотрела на это войско, меня испугали его размеры. Я знала, сколько их, но видеть их — это совсем другое. Палаток было так много, что их невозможно было охватить взглядом и бессмысленно было даже пытаться их сосчитать. Вокруг сновали крошечные фигурки, занятые самыми последними приготовлениями. Я не верила, что так много людей собралось, чтобы помочь нам!

И все же я не могла позволить себе ликовать. Я знала, что за нашими палатками, за туманами, что окутывали безлюдную землю, стояла армия Кауравов. Она была гораздо больше — одиннадцать акшаухини по сравнению с нашими семью — и вел их Бхишма, самый опытный воин наших времен, а его главным помощником был Дрона. Но опасными их делала не столько их отвага в бою, сколько любовь, которую к ним питали мои мужья. Эта любовь будет отклонять астры Пандавов и заставит их руки дрожать, когда они направят удары на своего деда, который спас их в детстве; на учителя, без которого они бы не смогли владеть этим оружием.

Я прищурилась и пристально вгляделась в завесу тумана, пытаясь мысленно представить себе Бхишму и Дрону, желая знать, ожидают ли они утра с сожалением или с покорностью следуют чувству долга. Но, пока я думала, коварные течения моего сознания изменили направление. Я обнаружила, что я представляю себе другое лицо, то, которое я считала самым опасным. В моем воображении он стоял в стороне от своей компании, глядя на лагерь Пандавов, зная, что я там. Но я не могла понять, каким было выражение его лица.

Маленькие огоньки испещряли военный лагерь, который выглядел обманчиво мирным. Повара готовили обед. Мой брат, которого выбрали главнокомандующим нашей армии, был где-то там внизу среди мужчин и говорил им подбадривающие слова. Мои сыновья шли в бой с ним. Мне не терпелось их увидеть, обнять их, если они мне позволят, узнать побольше о том, какими людьми они стали, что интересовало их, что они делали на досуге, были ли они намерены жениться. За последние двенадцать лет мы разговаривали только несколько раз и то недолго. Я хотела, чтобы они провели этот последний вечер со мной, а потом прогнала эту мысль. В годы нашей ссылки Дхри был единственным, кто всегда был рядом с ними, утешая их, когда они были одиноки или несчастны, хваля их за успехи. Он в большей степени был им родителем, чем мои мужья или я. Они нуждались в его обществе больше в эти нелегкие часы перед боем. И они действительно были нелегкими. Дхри признался мне, что ответственность за столько жизней легла на него тяжким грузом. Кроме того, хотя он и не говорил этого, он беспокоился о том, как исполнит то, ради чего ему суждено было родиться, потому что его занятия у Дроны показали, что как воин он никогда не сравнится с ним.

Когда я отвернулась, мне показалось, что я услышала слабые, заунывные звуки флейты, которые принес порыв ветра. Мог ли это быть Кришна? Я знала, что он внизу, в конюшнях, осматривает лошадей, на которых ему придется ехать завтра. До самого конца он пытался остановить войну, примирить моих мужей с их двоюродными братьями. Он рисковал своей безопасностью, когда поехал в Хастинапур, чтобы сказать Дурьодхане, что Пандавы были бы довольны, если бы он дал им всего пять селений, где они смогут жить. Любой другой пришел бы в ярость, когда Дурьодхана стал насмехаться над ним, говоря, что он не даст моим мужьям и клочка земли, на которой могло бы уместиться острие иголки. Но Кришна только пожал плечами, улыбнулся и легко ускользнул от солдат, которым Дурьодхана приказал схватить его. И теперь, накануне битвы, которая могла стать самой разрушительной из всех, которые видела наша эпоха, он играл на флейте! Что давало ему такое спокойствие, такое мужество?

Арджуна объяснял Субхадре правила, которые обе стороны будут соблюдать во время битвы, правила, установленные командующими с обеих сторон. Это должна была быть цивилизованная война, великая и дарующая славу, а самое главное — справедливая. Военные действия должны были начаться только после восхода солнца, когда главнокомандующие армий подуют в свои боевые раковины, и закончиться на закате с таким же сигналом. Ночь будет временем перемирия, когда воины смогут посетить вражеский лагерь, оставаясь невредимыми. Жены и матери должны будут занять отдельные лагеря в тылу каждой армии. Кто бы ни победил в войне, женщинам не причинят вреда. Это должна была быть битва между равными: пешие солдаты должны будут сражаться с пешими солдатами, всадники с всадниками и военачальники только с теми, у кого такие же астры. Слугам, возницам, музыкантам, которые дули в боевые рога, и животным не должны были причинять вред умышленно. Запрещалось нападать на безоружных, и, что важнее всего — тех, кто сложил оружие, нельзя было убивать.

Субхадра кивала, пока Арджуна говорил, и внимательно слушала. Ее лицо светилось от восхищения. Глаза Арджуны смягчались, когда он смотрел на нее, и он протягивал руку и убирал ей за ухо выбивающиеся волосы. Почему он никогда обращался так нежно со мной?

Конечно, я знала ответ: я никогда не вела себя, как Субхадра, хотя иногда я жалела об этом. Но я слишком долго была со своими мужьями. Я знала их слишком хорошо. Я была слитком склонной к критике. Я пробиралась в самые потаенные уголки их сознания, знала каждую их слабость.

Даже сейчас я скептически подумала о том, что в пылу битвы невозможно следовать всем установленным правилам.

Лицо Арджуны сияло, когда он говорил о благородстве этого смелого предприятия, этой войны, не похожей на все предыдущие, благодаря которой будут узнавать и помнить героев нашей эры. Я перевела свой взгляд с его лица на братьев. Они были исполнены тем же пылким рвением, даже Юдхиштхира. Самыми страстными были лица Гхатоткачи и Абхиманью, уверенные в том, что они становятся участниками события, которое запечатлеет их имена в сердцах последующих поколений. Я не могла не улыбаться, слушая, как они хвастались друг другу, сколько врагов они уничтожат. Какая-то часть их энтузиазма передалась даже мне. Я подняла лицо к небу и помолилась о том, чтобы они заслужили еще большую славу, чем они воображали. Едва я закончила свою молитву, как одна звезда отделилась от черной ночной материи и упала. Мое сердце затрепетало при этом добром знаке. Боги ответили мне!

Но я забыла, как боги коварны. Как они дают тебе одной рукой то, что ты хочешь, другой они забирают нечто гораздо более ценное. Да, слава придет к обоим юношам, и певцы будут воспевать их подвиги чаще, чем подвиги их отцов. Но слушатели этих песен будут отворачиваться, чтобы спрятать свои слезы.

* * *

Мои мужья обсуждали военные вопросы. Должен ли Дхри расположить солдат плотными рядами или длинной вереницей завтра утром? Каких царей поставить во главе войска? Кто должен быть в арьергарде? Абхиманью умолял, чтобы ему позволили вести первую атаку, но его дяди чувствовали, что он был еще недостаточно опытен. Уттара слушала, как они спорили, и ее лихорадочно горевшие глаза наполнялись удивлением и ужасом. Она переводила взгляд с одного лица на другое, сжимая руками свой слегка выпирающий живот. Неужели и я была так молода когда-то? Я думала об этом, пока шла к краю холма, где рос лесок.

И неожиданно передо мной оказался Вьяса, который предсказал всё, что привело нас сюда в этот день. Его глаза сверкали в темноте, и священная нить, которая лежала у него поперёк живота, сияла, будто высеченная изо льда. Он выглядел ничуть не старше, чем в тот день, когда я встретила его в баньяновой аллее.

У меня резко похолодело в груди. Почему он пришел? Я не хотела слышать очередное мрачное предсказание в самом начале нашего великого смелого предприятия. Но я спрятала свою тревогу за словами формальной вежливости.

— Это так восхитительно — хоть и неожиданно — встретить тебя здесь, почтенный мудрец. Я рада, что ты выглядишь так хорошо!

— Жаль, что годы не были столь же добры к дочери Друпада, — ответил он, ухмыляясь сквозь густую бороду, будто бы зная, как неловко я себя чувствовала в его присутствии. — Возможно, вместо пудры от комаров, я должен был подарить тебе омолаживающие мази!

Легко тебе шутить, подумала я в гневе. Ты бы по-другому себя вел, если бы те, кого ты любишь, балансировали на острие ножа.

— Правда, по-другому? — сказал он, пугая меня. — Позволь мне поведать тебе, где я был до этого: я навестил своего старшего сына, который сейчас в некотором расстройстве.

— Слепой царь? Он твой сын? — изумленно переспросила я. — Но я думала, он сын брата Бхишмы…

— Это долгая история, — сказал Вьяса, — и некоторые ее эпизоды не очень льстят моему эго. Я ее как-нибудь тебе расскажу. А сейчас позволь мне всего лишь упомянуть имя моего второго сына. Это был… Панду.

Я уставилась на него, ошеломленная, устыдившись того, как поспешно я судила о нем. Его внуки противостояли друг другу в этой борьбе не на жизнь, а на смерть! Кто бы ни выиграл в этой войне, Вьясе предстояли большие потери.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — прошептала я.

Вьяса улыбнулся.

— Жизнь, которую ты проживаешь сейчас, — всего лишь пузырь в космическом потоке, сформированный кармой других жизней. Тот, кто является твоим мужем в этой жизни, возможно, был твоим врагом в прошлой жизни, и тот, кого ты ненавидишь, мог быть твоим возлюбленным. Зачем тогда плакать о ком-либо из них?

Его слова не удивляли меня. Мудрецы, которые посещали нас в изгнании, говорили то же самое в своих попытках заставить меня смириться с судьбой. Я верила им, но они не могли меня убедить. Этот мир вокруг меня с его красотами и ужасами слишком крепко держал меня. Я хотела получить в нем свое место по праву. Возможно, у меня были другие жизни, но я хотела получить удовлетворение от мести в этой жизни.

— Эта война пройдет так, как должна пройти — так, как я уже написал в своей книге, — продолжил Вьяса. — Почему я должен скорбеть об этом больше, чем если бы я смотрел спектакль?

Увидев упрямство в моих глазах, он сделал паузу.

— Но я пришел сюда не для того, чтобы философствовать. Я хочу предложить тебе дар — тот же, что я предложил слепому царю: особое зрение, которое даст тебе возможность увидеть самые важные части битвы издалека.

Я неровно вдохнула, пытаясь осознать масштабы того, что он предлагал. Я, женщина, увижу то, что ни одна женщина — и немногие мужчины — когда-либо наблюдали!

— Принял ли дар Дхритараштра?

— Ему не хватило мужества видеть, как его сыновья пожинают плоды своих действий — действий, поощряемых его любовью, которой они не достойны. Вместо этого он попросил, чтобы я отдал этот дар Санджаю, его вознице и наперснику. Санджай будет рассказывать ему все, что происходит. К концу рассказа он, возможно, будет сожалеть об этом, ибо Санджай — не тот, кто будет смягчать свои слова. Но ты — достаточно ли ты смелая, чтобы увидеть величайший спектакль наших времен? Достаточно ли стойкая, чтобы рассказать остальным, что действительно произошло в Курукшетре? Потому что в конечном счете только свидетель — а не актеры — знает истину.

Я колебалась. Неожиданно мне стало страшно. Впервые моя эйфория отступила, и я увидела другое лицо войны: насилие и боль. Наблюдая, я буду страдать не меньше, чем те, кто сам переживает эти события. И буду ли я в меньшей степени чувствовать свою вину, чем Дхритараштра? Не была ли я так же в ответе за войну, как и он? Возможно, было бы лучше ждать, пока курьеры не принесут новость, одну фразу, в которой будет заключаться жизнь или смерть.

Я глубоко вдохнула. Я не знала, что сказать, пока слова сами не сорвались с моих губ:

— Я принимаю твой дар. Я увижу эту войну и буду жить ради того, чтобы рассказать о ней. Это справедливо, ибо именно я стала ее причиной.

— Не очень-то доверяй себе, внучатая невестка! — Улыбка Вьясы была иронична, как никогда. Только потом, оглядываясь назад, я могла прочесть в ней сочувствие. — Семена этой войны были посеяны задолго до твоего рождения, хотя, конечно, ты способствовала тому, чтобы она началась раньше. Но я доволен твоим выбором.

Он протянул руку, чтобы прикоснуться к моему лбу, к точке, где должен находиться третий глаз. Я мысленно готовила себя — не знаю, к чему. Возможно, к взрыву божественной музыки, к удару молнии. Но его прикосновение было настолько обычным, что разочаровало меня, оно было не более волнующим, чем прикосновение птичьего крыла. Я огляделась вокруг. Все было таким же, как и прежде. В сумерках я даже не видела своих мужей.

Не позволил ли себе Вьяса шутку в мой адрес?

— Мучают подозрения, не так ли? Не беспокойся. Начиная с завтрашнего дня, в течение восемнадцати дней — потому что именно столько продлится это побоище — ты увидишь все самые важные моменты этой войны.

Он отступил в тень. Тьма поглотила всё, кроме постепенно исчезающей белизны его бороды.

— Подожди! — закричала я. — Ты говоришь, ты уже написал историю войны. Скажи мне, кто победит?

— Разве годится спрашивать у драматурга, какова будет развязка его спектакля? Но в данном случае я даже не драматург — а всего лишь летописец. С моей стороны было бы дерзостью раскрыть финал до предписанного момента, о внучка, которая совсем не научилась терпению с того момента, когда я впервые увидел тебя!

С этими словами он ушел.

— Где ты, Панчаали? — я услышала, как Юдхиштхира зовет меня. — Мы сейчас должны спуститься и поужинать. Нам нужно подготовиться к завтрашнему дню.

Я позволила ему взять свою руку и рассеянно отвечала на его ухаживания. Мы шли в лагерь, освещая себе путь факелом. Слуги построили простой шалаш с крышей из пальмовых листьев, который должен был послужить укрытием для нас, женщин, пока не кончится война. Они пытались сделать его уютным с помощью шелковых драпировок и сандаловых благовоний, и даже привели музыканта, который играл на однострунной лютне и нежно пел. И все же беспокойство витало в воздухе, как перед грозой, а под коврами каменистая земля была слишком твердой, отчего Кунти скривила гримасу, сев на пол. Что касается меня, мне было все равно. Когда я потеряла свой дворец, любое место — будь то особняк или лачуга — не радовало меня.

Когда мы сели, чтобы поесть, вошли мои сыновья в сопровождении Дхри и Сикханди. Они приветствовали меня если не с нежностью, то с учтивостью, и я знала, что должна быть благодарна и за это. Мне хотелось много им сказать, но сейчас я не могла подобрать слова. Дхри выглядел опустошенным. Сикханди, которого я давно не видела, отрастил длинные волосы. Это придавало лицу двойственность — оно казалось мужским и женским одновременно. Мои сыновья были одеты в доспехи, хотя пока в этом, конечно, не было особой необходимости. Но для них это было частью этой новой волнующей игры. Я смотрела, как зачарованная, на игру света факела на их бронзовой коже. Я не помню, что я говорила, благословляя их, когда они прикасались к моим стопам. Я знала, что в тот день я должна была так же беспокоиться, как любая другая мать, я почему-то не чувствовала страха.

Дар Вьясы уже подействовал на меня. Я словно упала в реку, и меня уносило течением к водопаду, прочь от людей, о которых я беспокоилась до настоящего момента. Я слышала далекий шум воды, или это просто были голоса смятения? Скоро течение стало сильнее, перенося меня за край. Я смотрела на лица вокруг себя. Они были суровы, бледны и будто бы высечены из камня. Никто не замечал моего оцепенения. Каждый был замкнут в своем внутреннем мире, где он воображал себя главным героем славной пьесы.

Только Кришна, который зашел в палатку последним, посмотрел на меня с недоумением. В конце вечера, когда он попрощался, он прошептал мне на ухо еще одно из своих загадочных откровений: о том, что тело подобно старой, изношенной одежде и что нет никаких причин для скорби.

* * *

Ночью я вышла из палатки, чтобы полюбоваться огромной луной цвета меди, которая висела низко в небе. Я недостаточно разбиралась в астрологии, чтобы определить, хороший это знак или плохой. В пустынной местности, где когда-то протекала река Сарасвати, я заметила неожиданное движение. Сначала я подумала, что это дикий зверь, но потом разглядела женщину, собиравшую кактусы, которые иногда едят простолюдины, когда не хватает еды. Освещенная луной, она была худощавой, а ее сари было все залатанным. Я предположила, что это служанка из лагеря, а может быть, жена одного из пеших солдат. Я поманила ее, желая дать ей монетку.

Женщина немного приблизилась, прищурив глаза, чтобы лучше разглядеть меня. Потом неожиданно обернулась и побежала, сделав резкое движение руками, которое меня ошеломило — это был жест, который использовали, чтобы уберечься от сглаза.

У меня внутри все похолодело. Я знала, что она узнала меня по непричесанным, взлохмаченным волосам. Значит, именно так ко мне относились люди? Все это время я считала себя несправедливо обиженной. Я верила, что люди моей страны — особенно женщины — сочувствовали мне из-за оскорблений, которые я потерпела от рук Дурьодханы. Я думала, что они восхищались мной за те невзгоды, которые я решила разделить с моими мужьями в ссылке. Когда я смотрела на огромное войско Пандавов на поле битвы, я предполагала, что солдаты решили присоединиться к моим мужьям, потому что они поддерживали наше дело. Сейчас я поняла, что для многих из них это была всего лишь работа, альтернатива нищете и голоду. Или, может быть, их против воли мобилизовали их начальники. Неудивительно, что для их жен я была предвестником несчастья, женщиной, которая вырвала их мужей из семей, ведьмой, которая могла одним взмахом руки превратить их во вдов.

Как мало мы знаем о нашей репутации, подумала я с горькой улыбкой.

* * *

В ту ночь мой сон был беспокойным, но когда я просыпалась или дремала, мне приснился последний сон перед войной. В этом сне со мной разговаривал Кришна. Когда он открыл рот, чтобы произнести свои слова, я увидела там всю землю и небеса с вращающимися планетами и огненными метеорами. Он еще раз сказал мне то, что говорил мне вечером, и только на этот раз я поняла. Точно так же, как мы сбрасываем изношенную одежду и надеваем новую, когда наступает время, душа сбрасывает тело и находит новое, чтобы отработать свою карму. Потому мудрые не скорбят ни о живых, ни о мертвых.

Я глубоко задумалась и поняла, что он прав. Действительно, побеждали мы или терпели поражение, жили или умирали, не было никаких причин для скорби. Сердцевина моего Я сияла, как новый меч. Печаль могла причинить ему не больше вреда, чем ржавчина — чистой стали. Меня наполняла жизнерадостность, чувство, что великая драма жизни разворачивалась так, как и должна была. Разве это не удача для меня — принимать в ней участие?

Но утром, когда я проснулась, моим сердцем снова овладело уныние. Я повторяла себе слова Кришны, но они застревали у меня в горле, как камни. Я не могла понять, почему во сне они сделали меня такой счастливой. Через некоторое время эти слова начали таять, словно облака в ветреный день, и я даже не могла их вспомнить. Однако я отчетливо вспомнила выражение лица женщины, которую я встретила прошлой ночью. Почему некоторые неприятные впечатления так глубоко врезаются в нашу память? Ужасное сомнение пришло ко мне, когда я снова увидела, как она воздела руки, защищаясь от меня: не обрекла ли я своих мужей — и, возможно, все царство — на ужасное бедствие ради удовлетворения своих жалких капризов?

33

Зрение

Утро войны застало меня усталой и больной. Голова моя была словно набита колючими джутовыми волокнами. Всю ночь, в темноте моей палатки, мне мерещились, сливаясь в одно, лица моих мужей, сыновей, Дхри и, в самом конце — мужчины с усталыми, тревожными глазами. Когда он появился, я больше не могла оставаться в постели. Хотя солнце едва взошло, война еще не началась, я решила взойти на холм. Прошлой ночью я никому не рассказала о нашем разговоре с Вьясой и его даре. (Честно говоря, я сама вполне не верила в это.) Сейчас я просто наказала своей служанке передать Субхадре, куда я пошла, чтобы та не беспокоилась. Я добавила, что никто не должен меня тревожить, потому что я буду молиться. Отчасти это было правдой. Наблюдая за ходом войны, я собиралась просить богов защитить людей, которых я любила. Можно ли считать предательством то, что один из тех, за кого я хотела молиться, сражался на вражеской стороне?

Поднимаясь на холм, я слышала, как трубы призывают воинов готовиться к бою. Лошади громко ржали, словно чувствуя, что вот-вот должно начаться что-то важное. Признаюсь, мое сердце тоже усиленно забилось в предвкушении. Если Вьяса говорил правду, я должна была быть свидетелем — единственным свидетелем на нашей стороне, единственной женщиной, которой когда-либо доводилось такое увидеть — великого спектакля. Как бы ни кончилась война, моя роль стоила того, чтобы ею гордиться.

Но, достигнув вершины холма, я невольно замедлила шаги. Ноги отказывались меня держать. Огромная тяжесть навалилась на мои веки. Я села — не знаю, на камень или на голую землю. Я ничего не видела и не слышала, не чувствовала тепла солнечных лучей. Как только я вынырнула из этого состояния, которое я всегда считала сознанием, я поняла, что роль, которую я играла, не имеет никакого отношения к гордости Панчаали. Сила, которая в меня входила — я чувствовала, как ее мощь бьется в каждой клеточке моего тела, — будет использовать меня в своих целях. Уже было слишком поздно, и мне стало страшно.

До самого конца войны я поднималась на холм каждое утро и входила в это состояние — или, точнее говоря, транс. Весь день я не испытывала ни голода, ни жажды, хотя к вечеру я чувствовала такую усталость, что едва могла спуститься с холма. За эти дни мои волосы побелели, а моя плоть стала будто таять. Когда Субхадра поняла, что со мной что-то происходит (хоть и не понимала, что именно), она послала со мной служанку, чтобы та давала мне воду — ибо это было все, что я могла принять — и помогала мне благополучно спускаться каждый вечер в лагерь. Позднее девушка мне рассказала, что я часто плакала или смеялась, пугая ее. Иногда я нараспев говорила на незнакомом языке. Я не помнила этого. Но на всю оставшуюся жизнь я не забуду образы, что мне являлись — те, которые я попытаюсь описать позже, и те, что были так ужасны, что я оставила их в своей душе навсегда.

Я ожидала, что я буду видеть все словно через подзорную трубу, но я ошиблась. На самом деле, я видела далекие сцены так ясно, будто они происходили на расстоянии нескольких вытянутых рук от меня — не дальше. Например, я видела седовласого Бхишму на передовой линии фронта армии Кауравов, сидящего в своей серебряной колеснице. Я даже могла разглядеть золотое пальмовое дерево на его развевающемся знамени. Он наставлял свои отряды, говоря им, что сегодня врата небес широко распахнулись, чтобы впустить всех, кто погибнет на поле битвы. Лицо Бхишмы светилось энергией и странной веселостью, а его слова звенели так убедительно, что я верила ему. Но, пока я наблюдала за его лицом, оно менялось и дрожало, как рисунок на воде. Я чувствовала его усталость в своем теле. На сердце у Бхишмы было так тяжело, что казалось, ему едва хватает сил дышать. Я поняла, что мое новое зрение позволяло мне проникать за маски людей и заглядывать в их внутренний мир, и я одновременно и ликовала, и ужасалась. Посмотрев в небо, я надеялась получить знак от Бхишмы, подтверждающий, что он сказал правду. Но небеса сияли надо мной бледно-голубым печальным светом.

Если война заставляла даже такие великие души притворяться, на что могли надеяться все остальные из нас?

Я видела, как Дурьодхана шагает под своим знаменем со змеей на золотом поле. «Сначала убейте Сикханди, — наставлял он своих генералов. — Больше никто не сможет победить Бхишму. Пока Бхишма ведет нас, мы неуязвимы!» Под золотой короной его лицо казалось тоньше, а глаза, как горящие угольки, пристально вглядывались в войско Пандавов. Но жесткая линия его губ смягчалась, когда он поворачивался к своим воинам.

— Я не забуду вашей преданности! — говорил он им, прикасаясь к плечу каждого из них.

Они улыбались ему в ответ. Я была поражена, почувствовав, какая любовь исходит от них, мерцающая, как жар от летней мостовой, увидев их готовность умереть под командованием Бхишмы. Он знаком подозвал гонца поближе и снял ожерелье со своего головного убора.

— Отдай это Бханумати. Скажи ей, что я приду к ней, как только смогу. — Потом его глаза потемнели, осматривая поле. — Где Карна? — спросил он. — Скажите ему, что его зовет Дурьодхана. Сейчас я нуждаюсь в присутствии друга, как никогда.

Даже в трансе мое дыхание стало неровным, мои руки задрожали от предвкушения. Но, прежде чем я увидела Карну, я перенеслась к армии Пандавов. Какой ничтожной она казалась по сравнению с армией противника! Юдхиштхира стоял в центре под белым зонтиком, под которыми сидят только цари. Его лицо было бледным и вытянутым, я видела, что в душе он все так же не хотел войны. Точно так же он не хотел, чтобы ради него погибли тысячи. Рядом с ним стоял Сикханди под охраной наших самых преданных солдат. Бхима вел один фланг, Накула и Сахадева — другой. Я искала Дхри. Он оказался в тылу войска, где он, проезжая на серебряно-бронзовой колеснице по рядам, отдавал приказы разным командирам. Мои сыновья ехали за ним на боевых конях.

Я задрожала, когда подумала, что все люди, к которым я была неравнодушна в этом мире, собрались на этом поле. Сколько из них вернется живыми, когда война окончится через восемнадцать дней?

Тут я обратила внимание на странное движение на краю поля. Золотая колесница Арджуны проехала через границу между нашей армией и безлюдной землей. Зачем ему было ехать туда сейчас, когда война неотвратимо нависла над нашими головами? Я видела, как Кришна умело управлял его шестью лошадьми одним лишь малейшим движением кисти. Своим хлыстом он указывал на предводителей армии Кауравов, людей, которых мой муж знал как самого себя. И тогда Арджуна, выронив из рук свой любимый лук Гандиву, закрыл лицо руками и заплакал.

* * *

Многое было написано о скорби Арджуны в этот одиннадцатый час и о том, что Кришна сказал ему, чтобы вывести его из неподвижного состояния. Вьяса знал об этом заранее, увидев все во сне. Говорят, он пропел об этом Ганеше, богу начинаний, который записал эту историю. (Не его ли я мельком увидела под баньяном с раскачивающейся из стороны в сторону слоновьей головой?) Другие подхватили слова Кришны и перевели их на многие языки в разных стихотворных размерах. Некоторые давали этой истории причудливые имена, но чаще всего ее называли просто Песнь. Меня не удивит, если поэты и философы продолжат писать об этом до тех пор, пока мир не будет уничтожен в день Пралайи[24].

Никто — включая самого Арджуну — не ожидал, что храбрейший из Пандавов будет парализован чувством вины, увидев своих родственников, которых ему придется убить. Он всегда был прагматичным человеком. Все это время ему, как никому другому, не терпелось испытать свое мастерство в бою. Кто мог вообразить, что он будет так потрясен мыслью о разрушенном мире, в котором мы будем жить после того, как война убьет и покалечит миллионы? Но всем, кто начинают войну, если они не привыкли уклоняться от обязанностей, в какой-то момент придется столкнуться с подобным чувством. Через несколько дней все мои остальные мужья будут горько сожалеть о своем участии в битве и захотят, чтобы она никогда не начиналась. Но к тому моменту мы все узнаем, что война подобна лавине. Однажды начавшись, она уже не остановится, пока не обрушит на нас все разрушение, на которое способна.

Когда я смотрела, как Кришна дает Арджуне советы, утешает его и учит его, как преуспеть не только на поле битвы, но и вне его, я почти не узнавала смешливого, беззаботного человека, которого я знала еще с юности. Где он выучился всей этой философии? Когда она стала его собственной мудростью?

Я преданно повторяла советы, которые он давал другим женщинам, когда я присоединилась к ним ночью. Удовольствия, которые исходят от объектов чувств, не вечны, и, таким образом, они всего лишь источники боли. Не привязывайтесь к ним. Когда человек достигает состояния, в котором честь и бесчестие становятся для него одинаковы, тогда он становится высшим существом. Стремитесь достичь такого состояния. Уттару слишком отвлекали ее собственные заботы, поэтому она не уделяла этим беседам много внимания, но Кунти и Субхадра внимательно слушали Кришну и кивали в знак понимания. Я не могла представить, что человек может обрести ту мудрость, о которой говорил Кришна, и я не стремилась к ней. Я не знала, как жить без привязанности или одинаково относиться к чести и бесчестию. Возможно, только если ты обладаешь большим сокровищем, ты можешь освободиться от этого мира. Кришна намекнул, что это сокровище находится внутри нас. Ни одно оружие не может причинить вреда такому сокровищу, оно не горит в огне; оно вечно, неподвижно и блаженно. Но эти слова, словно скользкие камни под водой, невозможно было удержать, когда я пыталась их проанализировать. Мудрость, которую мы получаем от других, а не из собственных суровых испытаний, не может помочь нам. Итак, хотя мой рот повторял за Кришной его слова, моя воля колебалась между угрызениями совести и местью, а мое сердце продолжало гореть от боли.

Но одна из истин, сказанных Кришной, поразила меня в самое сердце. Когда Арджуна спросил, почему человек совершает дурные поступки, несмотря на добрые намерения, Кришна ответил: «Из-за гнева и вожделения, наших самых страшных врагов». Как хорошо я знала их, моих давних спутников — нет, моих господ — и их дитя, месть! Когда я жаждала избавиться от них, они крепко цеплялись за меня.

Я не могла утверждать, как Арджуна, что я избавилась от своих заблуждений после разговоров с Кришной. Но я научилась наблюдать за собой. И если я не могла изгнать гнев или его коварную кузину — раздражение из своего сердца, то по крайней мере, я воздерживалась от резких комментариев, а все эти годы я гордилась тем, что раздавала их направо и налево.

* * *

Я не смогла передать одну часть беседы Кришны и Арджуны. Арджуна рассказывал об этом позже, хотя его несвязные слова не несли особого смысла. Он сказал, что Кришна появился перед ним в облике бога.

— Его глаза были солнцем, и луной, и огнем, — сказал он. — В его теле были горы и океаны, и глубокая тьма космоса со звездами. Все наши враги — и многие наши друзья — упали в его гигантский рот и были размолоты.

Он содрогнулся и продолжил:

— Это было ужасно — и так прекрасно, что невозможно описать. Не видела ли ты такого?

Я покачала головой:

— Я видела только огромную вспышку света, как будто выстрелили божественной астрой. Она ослепила меня. Я думала, пришел конец света.

— Это и был конец света — света, каким я его знал, — сказал Арджуна. — Значение всего теперь изменилось — наших жизней, наших смертей и того, что мы делаем между ними.

Он пристально смотрел вдаль, замолчав, но печаль исчезла с его лица.

Я тоже ничего не говорила, но я была глубоко уязвлена. Почему Кришна, которого я считала своим дорогим другом и защитником, не позволил мне увидеть свою космическую форму? С того момента, как началась война, он мало общался со мной. Я понимала, что он был занят более важными делами. Но его пренебрежение было слишком очевидным, чтобы его не заметить. Я решила, что я тоже не буду с ним общаться, пока не получу доказательства его чувств ко мне.

Так я решила, но боль в сердце не уменьшилась. Я не могла прекратить думать снова и снова о том, почему он посчитал, что Арджуна в большей степени заслуживает такого видения. Какого важного элемента мне недоставало, без которого тайна вселенной вечно ускользала от меня?

* * *

Что еще принесло это зрение?

Мой отец и Дрона сцепились в схватке, и на их лицах застыла былая ненависть. В промежутках между смертельными ударами, которые они наносили друг другу, они оба вспоминали эпизоды из их общего прошлого: дни отшельничества; их уроки и совместные ужины; охоту, во время которой они потерялись в лесу; слезы, пролитые при расставании. Бхима рычал, убивая братьев Дурьодханы. Когда жажда крови утихала в его сердце, его наполнили угрызения совести из-за братоубийства, ибо, чем бы он себя ни оправдывал, он знал, что в их венах течет одна и та же кровь. Гхатоткача кричал от ярости, вся нежность улетучилась с его лица, поскольку он использовал колдовство ракшасов, чтобы вырасти до гигантских размеров. Когда он преследовал вражеских солдат, убегающих в ужасе, наступая на них, его совесть кричала: «Это ли слава?» Я видела, как Сикханди, ставший еще более мужественным, пускал стрелу за стрелой в Бхишму, нервно ругаясь, когда ни одна из них не попадала в него. Но в душе он испытывал облегчение оттого, что он все еще не совершил отвратительного убийства величайшего из воинов Бхарата. Колесница Арджуны пересекла поле подобно метеору, сжигая все на своем пути — но он старался не задеть своего дедушку и учителя, ибо еще не был готов их убить.

Вот так проходила война. Люди убивали друг друга, борясь в душе с самими собой. И все же это не делало кровавую бойню менее жестокой. Я видела агонию невинных и виновных — и то, и другое было одинаково ужасно. Всего лишь через несколько часов земля стала такой красной, будто с небес шел кровавый дождь. Что могло случиться через восемнадцать дней? Я видела, как маятник победы качался туда-сюда, то в сторону Кауравов, то в сторону Пандавов, и с каждым колебанием я искала — и не могла найти — Карну, чье сердце я больше всего стремилась прочитать.

Ночью я узнала причину его отсутствия. До того, как началась война, Бхишма сказал Дурьодхане, что он будет командовать силами Кауравов, только если Карны не будет на поле битвы. Было ли это из-за противостояния между ними? Или, как считали мои мужья, Бхишма пытался защитить их? А может, была другая причина, связанная с моим сном?

Зная, что Бхишма более опытный воин, Карна уступил ради своего друга, — но сильно разгневался, ибо это была война, к которой он готовился всю жизнь. Сейчас он ждал в своей палатке, когда Бхишма либо победит, либо умрет. Мое зрение не могло увидеть этого, но мое воображение восполнило этот недостаток. Я представляла, как Карна мечется взад-вперед по палатке, а его оружие, готовое к битве, лежит на его простом походном ложе. Его слух улавливал каждый звук войны; все его существо трепетало от нетерпения.

Я видела, как к концу дня к нему пришел Дурьодхана, чтобы обсудить стратегию и выразить свое недовольство поведением Бхишмы. Дурьодхана чувствовал, что хотя обещание Бхишмы вынуждало его подчиниться трону Хастинапура, сердцем дедушка был на стороне Пандавов. Карна, единственный друг, на которого Дурьодхана мог положиться, скрыл свое собственное нетерпение, приободрив Дурьодхану, чтобы успокоить его. В случае если Бхишма потерпит поражение, уверил его Карна, он, конечно, убьет Арджуну с помощью Шакти бога Индры — неуязвимым оружием. Как только Арджуна погибнет, Пандавы обратятся в ничто. Пожалуй, Дурьодхана мог бы с ними справиться сам за день или два.

Но после того как Дурьодхана ушел, весьма воодушевленный такой беседой, Карна упал на ложе и закрыл лицо руками. Когда он открыл лицо — почему я представила это? — его пальцы были влажными от слез.

34

Тайны

Ко всеобщему удивлению, Бхишма доставил немало трудностей. Мои мужья хорошо знали, что он бесстрашный воин и непревзойденный стратег, но их изумил энтузиазм их деда, с которым он атаковал армию Пандавов. Мало того что он в бою стоил тысяч воинов, он еще придумал новые способы построения отрядов: «аист в полете» и «свернувшийся морской змей», которые было практически невозможно разбить.

В глубине души братья верили, что дед любит их слишком сильно, чтобы причинить физический вред. К тому же, принося клятву верности Дурьодхане, Бхишма объявил во всеуслышание, что не поднимет руку на Пандавов, своих внуков.

— Он не может обратиться к нам напрямую из-за своей клятвы, — предположил стратег Сахадева. — В его действиях зашифровано послание. Он говорит нам, что обстоятельства сложились так, что мы оказались по разные стороны баррикад, но даже сражаясь против нас, он пытается помочь нам.

— Конечно! — воскликнул Арджуна. — Точно так сказал наш дядя Салья, когда Дурьодхана обманом заставил его сражаться на своей стороне: «Он думает, что победа у него в кармане, но он рано скинул меня со счетов. Когда Карна появится на поле битвы, я вызовусь быть возничим на его колеснице и разговорами сломлю его боевой дух».

Лишь Юдхиштхира отрицательно покачал головой, явно не убежденный этими доводами.

И он был абсолютно прав. Обещание защищать трон Хастинапура от всех посягательств, которое Бхишма дал в молодости, было для него так же священно, как и любовь к внукам. Именно поэтому, когда после ряда успешных наступлений Арджуны, Дурьодхана обвинил Бхишму в причастности к успеху Пандавов, тот лишь начал биться еще более неистово и ожесточенно. Среди наших воинов ходили слухи, что сам Яма Приносящий Смерть спустился на землю. При виде его серебряной колесницы даже храбрейшие из них покидали строй и обращались в бегство, что, впрочем, не спасало их от гибели. Правила справедливой войны уже не соблюдались. В ежедневных столкновениях с неистовым Бхишмой наши войска редели. С наступлением ночи мрак отчаяния окутывал наш лагерь, и мои мужья все с большей ясностью осознавали, что легенды сбываются слово в слово. Он их не убьет, нет, в этом не возникнет необходимости, потому что оставшись без армии, они обречены на поражение.

На девятый день, когда по свидетельствам Вьясы, война достигла переломного момента, состоялась великая битва между Арджуной и Бхишмой. Но сердце юноши не принимало участия в битве. Несмотря на наставления Кришны, Арджуна не смог поднять руку на близкого человека, с которым делился своими детскими радостями и горестями. На лице Бхишмы при этом не было и тени сомнения. Он методично пускал стрелу за стрелой до тех пор, пока одна из них не поразила Арджуну.

Между этими атаками Бхишма с леденящим кровь спокойствием выпускал астры, которые уничтожали целые отряды наших воинов. Поняв, что нашей армии грозит полное уничтожение, взбешенный Кришна выпрыгнул из колесницы и устремился к Бхишме. Неустрашимый воин бросил оружие и упал перед Кришной на колени. На его лице было выражение, больше всего напоминавшее надежду:

— Неужто ты наконец пришел освободить меня, Говинда? Сполна ли я отплатил за совершенную кражу?

Кришна занес над ним клинок, но Арджуна, памятуя о клятве друга никогда не сражаться, остановил его.

— Не смей нарушать свое слово ради меня. Это будет страшным грехом! — вскричал он. — Клянусь, завтра я снова сойдусь с Бхишмой один на один и поведу себя как истинный кшатрия перед лицом врага, отбросив и воспоминания, подрывающие боевой дух, и страх перед грядущими сожалениями.

Кришна пристально посмотрел на друга, словно не узнавая его, и очень медленно опустил клинок. Затем он заговорил, обращаясь к Бхишме:

— О Васу, свои оковы ты создал своим деянием. Единственный, кто может даровать тебе свободу — это ты сам.

Позже я спросила Арджуну, что его дед имел в виду, говоря о краже? Как ни старалась, я не могла представить кристально честного, почтенного главу рода вором. И почему Кришна назвал его странным именем Васу? И о каком деянии шла речь?

Арджуна лишь пожал плечами. Старейшины постоянно упоминают какие-то мистические события далекого прошлого, которые имеют значение лишь для них самих. А что касается Кришны, то понадобилась бы целая жизнь, чтобы вникнуть в смысл хотя бы малой доли его высказываний, уж я-то знаю.

Однако я не могла позволить всем этим вопросам остаться без ответов. И даже не столько по причине, именуемой Юдхиштхирой «вероломным женским любопытством». Дело в том, что предания имели ценность. Еще ребенком я поняла, что их надо уметь толковать и сохранять на будущее, чтобы не повторять чужие ошибки снова и снова. Поэтому я ждала подходящего момента, чтобы получить все ответы. Он представился даже раньше, чем я предполагала.

* * *

Глубокой ночью, по настоянию Кришны, Пандавы отправились в шатер Бхишмы с непокрытыми головами. Они коснулись его ступней и спросили, каким образом его можно убить. И он рассказал с сочувствием и облегчением, что им надо делать.

И вот Сикханди поставили перед колесницей Арджуны, его распущенные волосы развевались на ветру. Он вызвал Бхишму на бой, но тот сложил свой лук со словами:

— Амба, ты же знаешь, я не буду сражаться с тобой.

Больше он не прикоснулся к луку, даже когда Арджуна, со слезами на глазах, пускал в него стрелу за стрелой, и Сикханди, тоже плача, закрывал лицо руками.

Немало песен было сложено о том, как Бхишма упал на ковер из стрел, пронзивших его. В тот день военные действия были приостановлены, обе армии горевали плечом к плечу. Бхишма попросил подложить ему что-нибудь под голову, но когда Дурьодхана принес ему шелковые подушки, он отказался. Только Арджуна понимал, о чем просит Бхишма, и пустил три стрелы в землю, чтобы его дедушка опустил на них голову, Бхишма при этом улыбнулся, несмотря на боль.

Бхишма умер не сразу. Его душа покинула тело в благоприятный час, когда солнце начинало свой долгий путь на север. Он испустил последний вздох только после выполнения своего последнего долга, научив Юдхиштхиру премудростям правления, которые Дурьодхана не захотел перенять у него. В то время новости о войне поступали к нему каждый день, и воины обеих сторон приходили к нему за советом. Стаи лебедей пролетали над ним, оплакивая его. Люди шептали, что это были божественные создания в облике птиц, несущие послания небес. Ночью у Бхишмы тоже были гости. Они приходили к нему один за другим, окутанные плащом таинственности, чтобы поговорить с ним о том, что нельзя было обсудить в присутствии других.

Откуда я об этом знаю? Я была одной из них.

* * *

Я отправилась навестить Бхишму в самую первую ночь, когда месяц был хрупким, как кончик ногтя, а тени на земле дрожали от резких порывов ветра. Я изо всех сил старалась передвигаться бесшумно, потому что опасалась вопросов Кунти, которая хотела, чтобы я пришла днем, с подобающим сопровождением. Но официальный визит лишил бы меня возможности говорить свободно, задавать те вопросы, которые мучили меня годами. Как мог человек, который выше всего ставил честность, называвший меня своей милой внучкой и позволивший мне поверить, что любит меня, хранить безмолвие, когда я взывала к нему о помощи в тот роковой день, когда я стала жертвой несправедливого решения судей?

Оставив позади костры постовых, я немного расслабилась. Я не думала, что уже встречу кого-нибудь. Вожди обеих армий, которые не отходили от Бхишмы весь день, сейчас отдыхали, набираясь сил перед очередным кровопролитным днем, ибо даже смертельное ранение не могло остановить войну. Из почтения к положению Бхишмы стороны решили продолжать боевые действия в некотором отдалении. Но никто не мог замаскировать зловоние гниющих тел и заглушить надрывные крики раненых. Причиняли ли они страдания Бхишме, в то время как он лежал, окутанный паутиной собственной боли. Жалел ли он о содеянных разрушениях? Или он видел в них следствие выполнения своего долга? Меньшее зло на пути к абсолютному добру?

* * *

Я заблуждалась, полагая, что рядом с Бхишмой никого не будет. Подле него на коленях стоял человек, склонившись до земли. Я слышала, как дед сказал слабым голосом:

— Кто это, чьи слезы обжигают меня сильнее, чем раны?

Я, нырнув за куст, услышала, как мужчина отвечал сдавленным голосом:

— Это Карна. Я пришел, чтобы просить прощение за все то, чем я вызвал твой гнев, дедушка.

Я сдерживала дыхание, сожалея о своем неблагоразумии. Если Карна обнаружит меня, он придет в бешенство, что я застала его в момент, когда он был так уязвим. Он был способен на всё, чтобы отомстить. После всего того, что случилось, я сомневалась, что он сохранил какие-то теплые чувства по отношению ко мне. Напротив, с его инстинктами охотника он должен был чувствовать, что лучший способ добраться до моего мужа, это унизить меня. И он бы воспользовался этим. Какую беду накликала я на Пандавов своей импульсивностью!

Мне стоило незаметно вернуться обратно, но я была, как птица, пойманная в силки. Только силки эти были свиты из любопытства и непокорности.

Бхишма протянул руку к Карне. Его дыхание напоминало звук разрываемой ткани, а пальцы дрожали. Он сказал:

— Я никогда не был зол на тебя. Я наказывал тебя ради твоего же блага. А также за то, что ты поощрял дурные стремления Дурьодханы. Ну как я могу злиться на собственного внука?

Когда Карна называл Бхишму дедушкой, я ничего тогда не заподозрила, ведь все называли его так. Но этот ответ звучал больше, чем простая вежливость. Меня бросило в жар, когда я поняла, что означала фраза Бхишмы.

Карна вздрогнул:

— Так ты знал, что Пандавы — мои братья? Это Кунти сказала тебе тогда же, когда и мне?

Я была в шоке. Карна? Брат моих мужей? Мой разум отказывался постичь услышанное, ведь это могло полностью изменить мое отношение к нему. Невозможно, прошептала я себе. Но потом я вспомнила о своем сне о Карне и Кунти.

Внезапно все, что до этого было загадкой, стало складываться в цельную картину.

Бхишма сказал:

— Я знал это задолго до этого. Вьяса сказал мне после того, как я пообещал хранить молчание. Сколько раз впоследствии я жалел, что принес эту поспешную клятву! Но ты знаешь меня. Дав обещание, я не могу нарушить его. Считай это моей силой или моей слабостью.

Карна безрадостно улыбнулся.

— Я знаю, у меня та же проблема.

И помрачнев, он добавил:

— Кунти сказала, что она родила меня, когда была еще очень юной. Из чистого любопытства она решила испробовать дар, которым ее наградил Дурваса, и призвала бога солнца. Он даровал ей сына, но когда я родился, она испугалась людской молвы. — Карна нервно провел пальцами по волосам. — Я понимаю, что она тогда испытывала, и не виню ее… нет, виню. Как могла она отказаться от собственного ребенка, от своего первенца? Но еще хуже то, что, когда наши пути вновь пересеклись в Хастинапуре, она не избавила меня от страданий незаконнорожденного сына.

В его голосе звучало столько боли и страсти, что я не могла узнать в нем человека, который бесконечно гордился своим самообладанием. В этот момент я простила все зло, которое он мне причинил.

— Она должна была посвятить меня в свою тайну, я бы хранил ее в своем сердце, как сейчас. Знай я правду, все сложилось бы по-другому. Я не совершил бы ужасных ошибок, которые сделали мою жизнь невыносимой. О, почему моя мать не верила в меня?

Огромным усилием Бхишма заставил себя положить дрожащую руку на голову Карны:

— Я тоже желал, чтобы она нашла в себе мужество и рассказала тебе все. Это помогло бы избежать целой войны. Помнишь день, когда Юдхиштхира попросил для себя всего пять деревень, говоря, что ему этого будет достаточно? Зная секрет своего рождения, ты бы, без сомнения, посоветовал Дурьодхану согласиться. Он бы прислушался к твоему совету, поскольку любит и высоко ценит тебя. Сколько людей уже погибло, но, боюсь, что их страдания — ничто по сравнению с тем, что ожидает всех вас.

— Я не боюсь страданий, — ответил Карна. — Вся моя жизнь — это сплошная вереница страданий. Больше всего меня угнетает то, как сильно я ненавидел братьев и завидовал им с тех пор, как мы встретились на том злосчастному турнире в Хастинапуре. Все свое одинокое детство я мечтал о возможности любить и заботиться о них! А Драупади! Жена моих младших братьев, которая, как говорят священные рукописи, должна быть мне как дочь, была тяжело оскорблена мною на открытом суде. Я ведь знал, что замышляли Дурьодхана и Сакуни. Вместо того чтобы остановить их, как поступил бы порядочный человек, от злости я велел Духшасане снять с нее одежды. Я… — его голос оборвался на полуслове. — Как постыдны мои поступки! Мне не искупить их даже самой доблестной смертью в битве!

— Судьба жестока, — едва слышно произнес Бхишма. — А к тебе она была еще более сурова, чем к другим. Но ты не виноват в грехах, совершенных по неведению.

— И все равно мне придется расплачиваться за них, — сказал Карна. — Такова моя карма. Вспомни, что произошло с Панду, который случайно убил мудреца в облике дикого оленя. До конца жизни ему пришлось расхлебывать последствия этого поступка.

Приступ кашля не позволил Бхишме ответить сразу.

— Еще не слишком поздно. Воссоединись с братьями. Я их хорошо знаю — они с радостью примут тебя и будут почитать за старшего.

Карна отрицательно покачал головой.

— Нет. Поздно было уже тогда, когда Крипа оскорбил меня, объявив, что я не могу участвовать в состязании. А Дурьодхана спас меня, подарив мне королевство. Он был на моей стороне, когда все остальные отвергли меня. Я делил с ним хлеб. И теперь я не могу предательски оставить его.

Бхишма протяжно и судорожно вдохнул. Было видно, что он собирается с силами, чтобы сказать что-то очень важное.

— Ты уже сполна отплатил ему долг. Ты победил его врагов, добыл для него сокровища, расширил границы его королевства. Возможно, ты окажешь ему величайшую услугу, покинув его. Без твоей поддержки он не найдет в себе сил продолжать сражаться. Он будет вынужден прекратить войну. Но если ты продолжишь его поддерживать, это лишь приблизит его смерть и смерть всех его союзников.

— Дурьодхана скорее умрет, чем потерпит поражение, — сказал Карна. — Он не боится умереть на поле битвы, равно как и я. На самом деле я буду рад смерти, которая прекратит мои мучения. Это единственный достойный способ уйти из жизни, от которой я устал. В ней все пошло не так, никто не дал мне того, чего я всегда желал. А что касается долга Дурьодхане, то этот долг можно отплатить только кровью. И ты это знаешь. Не потому ли ты сражался на его стороне, несмотря на то, что любишь Пандавов больше и знаешь, что они ведут справедливую войну? И хотя я знаю, что он обречен, или скорее потому что он обречен, я должен сражаться за него против моих братьев.

Бхишма вздохнул:

— Тогда иди, внук. Исполни свой долг и умри достойно. Когда придет время, мы встретимся на небесах.

Но Карна не уходил. Он сжал голову руками и склонился еще ниже.

— Но хуже всего то, что даже зная то, что я знаю сейчас, я не могу забыть ее прекрасное, надменное лицо на сваямваре, а уж сколько лет прошло с тех пор!

Он говорил обо мне! Меньше всего я ожидала, что он может сказать такое. Мои ладони стали влажными. Я сжала их, чтобы руки перестали трястись, и задержала дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

— Ее лебединая шея, — продолжал он, — ее полуоткрытые губы. А как ее грудь вздымается и опускается от волнения… Все это время я твердил себе, что ненавижу ее за то, что она унизила меня сильнее, чем кто-либо другой, я убеждал себя, что должен отомстить ей. Но я лишь обманывал себя. Когда Духшасана начала снимать с нее сари, я не мог вынести этого, я хотел сбить его с ног и укрыть ее от взглядов. Все те двенадцать лет, что она жила в лесу, я тоже спал на земле, чтобы разделить ее лишения. Сколько раз я собирался пойти к ней, чтобы уговорить ее стать моей королевой. Но я знал, что у меня не было шансов. Она была безукоризненно верна своим мужьям. Мое признание вызвало бы у нее лишь отвращение. Когда Кунти сказала мне, что если я объединюсь с ее сыновьями, то стану королем вместо Юдхиштхиры. Но его власть меня не прельщала. Но когда она использовала свой последний довод, сказав, что я тоже ее сын и мог бы стать мужем Панчаали, я готов был отказаться от репутации, от чести — от всего! Мне пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы промолчать.

Мое сердце билось так сильно, что, как мне казалось, Карна мог услышать его стук. Я злилась на Кунти. Как смела она предлагать меня Карне, как будто я была наложницей! В то же время я была польщена словами Карны. Разве не этого я втайне желала всю свою жизнь, знать, что он был без ума от меня, пусть даже против своей воли? Я всегда надеялась, что под его надменным внешним видом скрывались нежные чувства ко мне. Отчего же тогда меня захлестнула такая волна печали, когда я услышала его слова?

Бхишма молчал. Застало ли признание Карны его врасплох, как и меня? Наконец он сказал:

— Но ведь ты промолчал, внук? Никто не может управлять своими мыслями, но ты не поступился своими принципами ради женщины, которую возжелал. Это то, чего не удалось мне.

Затем, чтобы утешить Карну, он сделал ему последний подарок. Он поведал ему историю своей прошлой жизни, когда он был полубогом по имени Прабхаса, самым молодым и неразумным из восьми братьев Васу.

* * *

Однажды молодая жена Прабхасы захотела корову. Она сказала мужу: «Если ты действительно меня любишь, то для тебя не составит большого труда сделать для меня такой подарок». Прабхаса пытался ее переубедить, но бесполезно, его жена лишь топала изящной ножкой и мило надувала губки.

Но она хотела не простую корову. Капризной жене Прабхасы нужна была корова, исполняющая желания, которая принадлежала мудрецу Вашиштхе[25]. Молодая женщина увидела корову одним прекрасным весенним днем, в то время пока ее муж Васу спустился на землю, чтобы посмотреть на жизнь людей.

Прабхаса знал, что мудрец не отдаст и не продаст ему эту корову. Несмотря на то что его ждет кара, Прабхаса решил украсть ее, ведь он так любил свою жену. Братья с неохотой помогли ему в этом.

Во время медитаций Вашиштха узнал о случившемся и проклял восьмерых братьев: «Вы родитесь людьми на земле и пройдете через все человеческие испытания». Когда братья, упав на колени перед мудрецом, стали молить его о прощении, тот смягчил свое проклятие для всех братьев, кроме Прабхасы. Да, они должны были родиться людьми, но мать сразу же утопит их, и они смогут вернуться к своей небесной жизни. И только Прабхаса проживет долгую жизнь и пройдет через многие испытания и печали. Однако Вашитха смягчил наказание и для Прабхасы, пообещав, что тот станет великим воином, которого все будут бояться.

— Видишь, — сказал в завершении своей истории Бхишма, — я поступил еще хуже, чем ты, и заплатил за это. И на всю жизнь я усвоил один урок: никогда не стоит верить женщинам. Я всегда старался избегать их, но все равно не смог предотвратить своего падения. Послушай совета старого человека: выбрось Драупади из головы, и отдай все свои силы войне.

* * *

Когда Карна коснулся стоп Бхишмы и поднялся, чтобы уйти, я заметила решимость на его лице. Возможно, на него так подействовала истории дедушки, которая показала ему, что он не одинок в своем страдании.

— Спасибо, дедушка, — сказал он с почтением в голосе, — за ваше великодушие, которого я не заслуживаю. Я хочу попросить тебя лишь об одном: сохрани тайну моего рождения, независимо от того, умру я или нет. Я не хочу, чтобы мои братья мучились угрызениями совести. И еще больше я не хочу, чтобы она жалела меня.

— Я вижу, что ты не можешь забыть Драупади, — сказал Бхишма. — Ну что ж, хотя я и не единственный, кто знает эту тайну, я обещаю, что никому не скажу. Но с одним условием: если ты умрешь, я открою эту тайну Дурьодхане. Он должен понять, какой преданной была твоя дружба и на какую жертву ты пошел ради него. Возможно, это обуздает его эгоизм. Но я прослежу, чтобы он никому об этом не рассказывал. А теперь иди. Скоро встанет солнце и начнется битва. Тебе следует отдохнуть.

Я не решилась подойти к Бхишме после того, как Карна ушел. Мой вопрос, касавшийся в сущности того, что уже не имело значения, был таким ничтожным по сравнению с тем выбором, который Карна должен был сделать сейчас. Гораздо важнее было то, что я узнала о Карне. И это знание всколыхнуло мою душу.

Хотя я ничем себя не выдала, я догадалась, что Карна чувствовал мое присутствие, хотя он и не подозвал меня. Возможно, он хотел, чтобы я мучилась угрызениями совести от того, что подслушала его разговор Бхишмой. А может быть, Бхишма знал о моих запретных чувствах. Или он размышлял, как и я, о том, что предстояло Карне: встретиться в битве со своими братьями, которые ненавидели его в своем неведении. Или же все было намного проще: Бхишма, чувствуя близкий конец, уже не чувствовал в себе сил, чтобы заниматься делами других людей, и желал лишь одного — спокойно умереть.

Прижавшись к колючему кусту и закрыв лицо пыльными, спутанными волосами, я беззвучно плакала по этим двоим мужчинам, которые положили всю свою жизнь на выполнение необдуманных клятв. Как это глупо — ограничить свою или чью-то жизнь обещанием. Гордость не позволяла им признавать свои ошибки и того счастья, которое они могли обрести.

Намного позже я поняла, что тогда я оплакивала и свою жизнь, сожалея о той смертельной клятве, которая сделала Пандавов и Кауравов врагами.

* * *

Я знала, что должна была сохранить в тайне то, что услышала, хоть это было и нелегко.

Весь день я старалась избегать Кунти, но вечером, когда мы столкнулись, мое сердце бешено заколотилось от гнева. Я не могла отвести от нее взгляда. Чтобы спасти свою репутацию, эта женщина бросила в ночную реку своего беспомощного младенца, положив тем самым начало несчастьям Кауравов. А когда она увидела его много лет спустя, то предпочла не раскрывать ему тайну рождения, думая только о себе. И даже сейчас она призналась, что она его мать не ради него, а ради других сыновей. А чтобы убедить его, она предложила меня в качестве награды.

Видимо, гнев отражался в моих глазах, потому что Кунти резко спросила, что я увидела на холме.

— Я так и знала, что добром это не кончится, когда ты стала ходить туда каждый день. Так нет же, тебе нужно обязательно поступать не так, как другие. Может, завтра тебе лучше остаться со всеми женщинами в палатке? Ты ведь уже не так молода.

— Со мной все в порядке, — сухо обронила я, боясь сказать что-нибудь лишнее.

В тот вечер все разговоры были о Карне. Юдхиштхира заявил, что теперь, когда Бхишма был сражен, Карна будет сражаться на поле боя. Он, однако, отклонил предложение Дурьодханы возглавить армию.

Я бросила тайком взгляд на Кунти. Я успела заметить на ее лице разочарование, облегчение и гордость, прежде чем она спрятала все эти эмоции под своей обычной маской равнодушия.

И я, стараясь придать голосу ровный тон, спросила:

— Почему он отказался?

— Он сказал, что Дрона, как более старший и опытный, более достоин этой чести, — ответил Бхима. — Хотя я бы на его месте не стал бы упускать такой шанс, кто знает, сколько нам отмерено судьбой?

Арджуна весь вечер молчал. Я думаю, что он не мог выбросить из головы Бхишму. Но в ответ на слова Бхимы он ответил, что не может дождаться поединка с Карной, чтобы убить его.

Я заметила, как Кунти вздрогнула в эту секунду, но тут же взяла себя в руки. Вскоре она уйдет в палатку, даже не закончив свой ужин, сославшись на боль в коленях. И тогда она покажется мне еще более состарившейся.

Мой гнев немного поутих. Я вспомнила, что в детстве я испытывала жалость к неизвестной матери Карны. Когда Кунти родила его, она была еще совсем молода и напугана, рядом с ней не было никого, чтобы довериться. Смогла бы я на ее месте поступить по-другому? Да, она заставила Карну страдать, но при этом страдала и сама. А теперь было слишком поздно. Если она скажет Юдхиштхире о том, что Карна его брат, он не сможет сразиться с ним. Юдхиштхира даже мог отказаться продолжать войну, ибо он не смог бы допустить братоубийства. Поэтому все, что ей оставалось — наблюдать, как братья будут убивать друг друга. Неудивительно, что она попыталась принести меня в жертву, чтобы предотвратить эту беду.

Я вспомнила свой сон, в котором плачущий Карна целовал руки Кунти. Если даже он смог простить ее, почему я не могу хотя бы попытаться сделать то же самое?

Я пошла за ней в палатку. Она плакала, лежа на тюфяке лицом вниз. Услышав мой голос, Кунти торопливо вытерла слезы и посмотрела на меня.

— Что ты хочешь? — резко спросила она.

Я увидела, что под ее маской гордости скрывается беспомощная женщина. Я сказала, что у меня есть бальзам из куркумы и шаллаки[26], который отлично помогает от боли в суставах, и если она хочет, я принесу ей его. Кунти уставилась на меня с подозрением, но потом наконец кивнула. В этот момент я впервые почувствовала себя ее невесткой, потому что я делала то, о чем она не просила. Я натирала ее ноги до тех пор, пока ее тело не расслабилось под моими пальцами и она не задремала. Тогда я подумала, что тайна Кунти стала и моей тоже. И я решила, что сохраню ее в своем сердце навсегда.

Запах бальзама ввел меня в некое подобие транса. Когда я массировала ноги Кунти, мне показалось, что я вижу в ночном небе огромную паутину, которая, сияя белым светом, дрожала от каждого нашего поступка. Карна попался в нее так же, как и я, Кунти, мои мужья, Бхишма и даже Дурьодхана с Духшасаной. Я не знала, как нам выпутаться из этой паутины. Наши ничтожные желания только лишь усугубляли наше положение. Мне вдруг стало так жаль нас всех, барахтающихся в этих липких нитях.

Я попыталась задержать это чувство. Догадываясь, что оно должно было мне указать на что-то, но оно внезапно исчезло. Потому что ни одна истина не открывается тому, кто не обладает спокойствием в душе.

35

Лавина

Пришла очередь Дроны взять бразды правления в свои руки. Ему я доверяла еще меньше, чем своему деду, так как победа заботила его куда больше, чем способы ее достижения. Под его влиянием отношение Кауравов к битве претерпело изменения. У Бхишмы тоже были свои недостатки. Упрямый и властный, он никогда не изменял своим жизненным ценностям. Он отстаивал свою правоту и ждал того же от подчиненных. И они слушались его, если не из любви, то из страха. Но сейчас, вдали от его строгого, пронизывающего взгляда их моральные принципы начали рушиться. Точно так же, как эхо в горах вызывает целую лавину, действия воинов Дурьодханы повлияли и на наши войска.

Дрона все еще оставался бесстрашным воином, но возраст довлел над ним сильнее, чем над Бхишмой. Где-то глубоко внутри он знал это и, в отличие от Бхишмы, действия которого определялись данным им словом, Дрона находился на поле боя по собственному желанию. Это в какой-то степени лишало его уверенности, и для того чтобы ее восполнить, Дроне приходилось быть более жестоким, чем Бхишме.

В день, когда он впервые собрал солдат, насмехаясь над ними, я поняла, что он был тем человеком, от которого даже самый искушенный из нас не смог бы утаить правды. Дрона думал, что мог бы уже давным-давно оставить службу у Кауравов и вернуться к спартанскому существованию. И действительно, ему следовало бы сделать это, ведь он был брахманом. Он бы научил принцев всему, что знал, и получил бы в качестве вознаграждения возможность осуществить месть, которой он так страстно желал. Что же удерживало его? Престиж? Его бы очень скоро забыли, если бы не огромное резное кресло, уступающее своим изяществом только креслу деда, которое находилось рядом с троном слепого царя, где он восседал во время приемов. Было ли это вознаграждением за военную службу? Нет. Удовольствия, приносимые деньгами и славой, давно для него ничего не значили. Любовь — вот что стало теми оковами, которые полностью обездвижили его.

Асватхама, единственный сын Дроны, вошел в круг общения Дурьодханы и, подражая принцу, быстро привык к роскошной жизни. Дрона же тяжко вздыхал, когда думал о сыне Астватхаме, чьи слезы из-за стакана молока когда-то очень давно послужили началом первого акта этой драмы. Молодой, безрассудный и вечно всем недовольный, именно он встал на сторону Дурьодханы, когда принц обвинил Дрону в том, что тот уделял слишком много внимания Арджуне.

— Ты беспокоишься о нем больше, чем обо мне, — горько воскликнул Асватхама.

Дрона, идеально разбирающийся в оружии, не смог найти слов, чтобы сказать, что все, что он делал, все уступки, на которые шел, всё это было из-за любви к нему одному. Однажды, когда Дрона вскользь упомянул о возможности ухода со службы, Асватхама презрительно улыбнулся:

— Неужели ты хочешь, чтобы я оставил всех своих друзей здесь ради забытой богом деревушки?

Дрона, знавший жизнь лучше, чем этот мальчишка, понимал, что его присутствие при дворе и влияние на царя значительно уменьшило популярность Асватхамы. Таким образом, оставаясь не у дел, он все повторял про себя: «Еще год, один только год…» И все это продолжалось до тех пор, пока он не оказался на вытоптанном, залитом кровью поле, ведя на смерть миллион людей, обреченных сражаться за то, во что он сам не верил, и знал, что уже слишком поздно…

* * *

Много лет назад Арджуна рассказал мне следующую историю:

Однажды Дрона взял принцев на охоту для того, чтобы посмотреть, чему они научились. Арджуна, как всегда, был лучше всех: он подстреливал самых быстрых птиц, лишь заслышав шорох их крыльев, убил самого свирепого кабана одной лишь стрелой, а когда принцы почувствовали жажду, он пустил стрелу в землю, и оттуда забила струя прохладной воды. Но затем случилось что-то странное. Его борзая унеслась в лес с диким лаем, который потом внезапно затих. Собака вернулась, скуля; кто-то прострелил ей пасть семью стрелами. Кто бы это ни был, он выстрелил очень расторопно — собака не успела его ранить. Заинтригованные, они решили пойти посмотреть, кто же это сделал. Глубоко в лесу они встретили мужчину в леопардовых шкурах.

— Кто твой учитель? — спросил Дрона.

Юноша, припав к ногам Дроны, сказал:

— Это вы, господин.

Дрона начал вспоминать. Да, действительно, несколько лет назад в городе Хастинапур мальчишка из далекого горного племени пришел к нему с просьбой научить его стрельбе из лука. Дрона отказал ему, сказав, что не учит простых детей. Мальчик ушел. Теперь же Дрона узнал в молодом человеке того мальчика, ставшего прекрасным лучником. Его звали Экалавья. Юноша рассказал, что после того как Дрона отказал ему, он ушел в лес. Там он изготовил глиняную фигуру Дроны и молился ей каждый день, перед тем как практиковаться в стрельбе из лука. Так он научился всему, что знал. Арджуна был в гневе. Всю жизнь Дрона обещал сделать его лучшим лучником в мире. Но сейчас перед ним стоял этот простак-самоучка, мастерство которого превосходило его собственное в несколько раз. Дрона понял, о чем думал Арджуна. Он сказал Экалавье:

— Если я твой учитель, то ты должен выплатить мне дакшину[27].

— Конечно! — сказал молодой человек, обрадованный тем, что, в конце концов, учитель все-таки принял его. — Я отдам вам ее, когда пожелаете.

— Я хочу большой палец твоей правой руки, — сказал Дрона.

Все вокруг, даже Арджуна, растерянно молчали, но Экалавья без колебания отрезал палец и положил его к ногам Дроны. Теперь у Арджуны больше не было соперников.

После этого происшествия Арджуна окончательно убедился в том, как сильно учитель любил его. Но я, сожалея о навсегда утраченном даровании Экалавьи и глядя на Курукшетру, размышляла о том, насколько жесток был Дрона, способный на всё, чтобы победить. Как же проявится эта жестокость в ближайшие несколько дней?

* * *

Хотя я и была обеспокоена из-за Дроны, он занимал только часть моего внимания. Остальная часть меня жаждала узнать, как Карна будет управлять армией, как он будет вести себя в бою. Но на мой дар всевидящего ока было наложено такое ограничение, что я не могла обратить свой взор на Карну.

В чем заключалась жестокая цель такого запрета? Даже когда важные события происходили с Карной, мне приходилось узнавать об этом из вторых рук.

Так было и в случае со смертью Гхатоткачи.

Гхатоткача, этот милый мальчик с открытым лицом, оказался беспощадным воином, соперником своего отца Бхимы в уничтожении вражеских солдат. У него было преимущество: будучи ракшасой, существом ночи, его сила увеличивалась, когда день подходил к концу. Когда силы воины Кауравов были на исходе, как раз перед сигналом об окончании битвы, он обрушивался на них и устраивал настоящую резню.

В один из таких вечеров, когда казалось, что он никогда не остановится, доведенный до отчаяния Дурьодхана стал умолять Карну положить конец этой бойне.

Карна колебался. Единственная астра, которой он обладал — магический дротик Шакти, — была способна убить Гхатоткачу. Однако он приберегал ее для Арджуны.

Но запаниковавший Дурьодхана сказал:

— Я приказываю тебе как твой царь — сделай все, на что способен, чтобы убить Гхатоткачу.

У Карны не осталось иного выбора. Он пропел мантру, которая вызывала Шакти. Когда Гхатоткача увидел вращающуюся огненную ракету, устремившуюся к нему, он понял, что его последний миг настал. Возможно, его сердце и дрогнуло, но его голос остался спокоен, когда он попросил Бхиму сообщить матери о его смерти. Затем, благодаря магии ракшасов, он вырос до огромных размеров. Когда астра взорвала его грудь, он наклонился вперед так, чтобы падая раздавить как можно больше врагов.

К этому моменту войны мы видели гибель бессчетного количества близких людей.

Но смерть Гхатоткачи причинило нам иную боль. Из наших детей он погиб первым. Бхима смотрел вокруг невидящими глазами, бормоча, что это ошибка. Что это сыновья должны организовывать похороны отца, а не наоборот. Моя собственная скорбь, когда я пыталась успокаивать его, была хоть и настоящей, но противоречивой, и к ней примешивалось чувство вины. Я боялась, что без единственного оружия, которое могло защитить его от Арджуны, Карна был теперь обречен. Мучилась ли Кунти той же противоречивой мыслью, когда она раскачивалась взад и вперед, тихонько причитая?

* * *

Дрона с самого начала понимал, что не сможет победить Пандавов в открытой битве. Он выбрал другую стратегию. Он захватит Юдхиштхиру и таким образом завершит войну. Но это было невыполнимо, пока Арджуна охранял своего брата. Поэтому каждое утро он просил очередного царя вызвать Арджуну на битву, заманивая его на отдаленную часть поля. Хотя Арджуна и понимал, что происходит, он не мог отклонить вызов: таким нелогичным был кодекс кшатриев! Когда он убивал одного соперника, другой воин занимал его место. Сусарма, Сатьаратха, Сатьадхарма — их имена рассеиваются в моей памяти, как сухая трава на ветру. Тем не менее каждый день Арджуна успевал возвратиться вовремя, чтобы защитить своего брата и сорвать план Дроны.

Шло время, и ярость Дроны росла. На тринадцатый день войны, когда Арджуну снова увели, Дрона решился на другую стратегию. Он построил свою армию в разрушительное и непобедимое формирование, известное как падма вьюха, и начал выдвигаться против армии Пандавов. Даже величайшие воины Пандавов не могли разбить этот боевой порядок. Падма вьюха, имеющая форму лотоса с тысячью лепестками, могла быть уничтожена только изнутри. Дурьодхана был в восторге.

— Какая замечательная идея! — кричал он. — Теперь, когда Арджуны нет на пути, никто не сможет проникнуть в наш строй. Давайте воспользуемся этим и посеем хаос в стане врага. Возможно, сегодня тот день, когда мы доберемся до Юдхиштхиры!

Дрона поклонился в знак благодарности за комплимент, но сказал:

— Существует еще один человек в армии Пандавов, который знает, как проникнуть в лотос.

— Кто это? — спросил Дурьодхана, насторожившись.

— Абхиманью, ученик своего отца, Арджуны.

— Мы должны как-то остановить его!

Дрона отрицательно покачал головой. Безумная усмешка играла у него на устах.

— Мы не можем остановить его. Он слишком хороший боец. Но не волнуйся. Другие не смогут последовать за ним. И Абхиманью пока не знает, как выбраться из вьюхи, проникнув в ее сердце.

У меня закружилась голова, когда я услышала о дьявольском замысле Дроны. Если бы только я могла предупредить Юдхиштхиру и спасти Абхиманью! Но это было невозможно.

Дурьодхана вынул дорогой драгоценный камень из своей короны и вручил его Дроне.

— Поистине, ты великий стратег! Даже Бхишма не смог бы придумать такой безупречный план. Так мы уничтожим Арджуну!

Как Дрона и предвидел, отчаявшийся Юдхиштхира попросил Абхиманью прорваться внутрь вьюхи, обещая, что он и его братья будут следовать за ним. Я сосредоточила все свои ментальные способности на Абхиманью, умоляя его отказаться от этой затеи, но все было напрасно. Возбужденный Абхиманью был рад наконец-то помочь своим дядьям.

* * *

Когда Абхиманью поприветствовал Юдхиштхиру и повел свою колесницу в армию, собравшуюся перед ним, я в отчаянии закрыла глаза, но не переставала видеть все сквозь закрытые веки: как вьюха закрылась сразу за Абхиманью, а на проходе встал Джайадратха, мой бывший похититель, которому доверили противостоять Пандавам, пока Арджуны не было с ними. Я видела отчаяние Пандавов, не имевших возможности помочь племяннику.

Внутри вьюхи Абхиманью, понимая, что он обречен, решил подороже продать свою жизнь, убив как можно больше врагов. Никто не мог противостоять ему в честном бою — этот мальчик был весь в отца. Он сражался, пока, наконец, шесть из их лучших воинов не напали на него все вместе, в нарушение важнейшего кодекса войны. Заходя сзади, они отрубили тетиву у его лука и эфес у шпаги. Они убили его возницу и лошадей и разбили колесницу. Тем не менее он, вырвав сломанное колесо, наступал на врагов, умоляя их лишь о том, чтобы они дрались с ним по одному. Но они не удостоили вниманием его последнюю просьбу.

Так пал Абхиманью. Его прекрасное лицо было обращено к палатке с женщинами, где его ждала Уттара. В глазах Абхиманью застыло удивление коварством мужчин, которых он уважал, как героев. А его убийцы — так сильно война изменила их — ревели в своем триумфе, как звери.

Кто был среди убийц, этих воинов, которые втоптали честь в окровавленную землю под ногами? Дрона был там, и Ашватхама, и — провидение выбрало этот момент, чтобы исполнить мое желание — я увидела среди убийц Карну.

* * *

Я осталась на холме в ту ночь. Я знала, что в своем горе ни один человек на стороне Пандавов не заметит мое отсутствие. Я не могла даже подумать о том, что будет с Уттарой, когда она узнает новости. Но жестокий ночной воздух доносил до меня все до одного звуки плача. Уттара была в исступлении, рвала волосы и била себя в грудь, призывая смерть прийти и за ней тоже. Она бросилась на землю, не обращая внимания на ребенка в утробе, в то время как другие женщины, забыв на мгновение о своем горе, пытались удержать ее. Я чувствовала страдания моих мужей, их ярость превосходила мучительную вину за то, что Абхиманью вошел внутрь строя по их приказанию. Каждый желал умереть вместо Абхиманью. Но их страданиям не суждено было окончиться так быстро.

Когда Арджуна наконец узнал, что произошло, он потерял сознание, и его братья испугались, что он погиб от горя. Но Кришна коснулся его груди и сказал сурово:

— Твой сын умер благородно. Будь достоин зваться его отцом!

Тогда Арджуна очнулся и произнес ужасную клятву: если завтра до заката он не убьет Джаядратху, который не дал братьям войти в лотос и поддержать Абхиманью, он покончит жизнь самоубийством.

Я лежала на холме под величественным звездным небом. У меня не осталось сил для ярости, которой я жила всю свою жизнь. Туман заполнил темноту, свет небесных тел стал тусклым. Мне казалось, что с убийством — а чем еще это было? — Абхиманью слава ушла с лица земли. Мы определенно были во власти Кали, вступив в эпоху несправедливости. Война разрушала нас, словно зараза. Ни Кауравы, ни Пандавы не избегут ее. Я скорбела по Абхиманью, этом простодушном, золотом мальчике, который стал бы королем после Юдхиштхиры. Я плакала от страха, думая о том, что произойдет, если Арджуна не выполнит свой обет. Я плакала от угрызений совести за ту роль, которую я сыграла, втянув Пандавов в войну, потому что теперь я начала понимать весь ее ужас. Наконец, я плакала о Карне, который прожил всю свою жизнь ради чести, только чтобы потерять ее сегодня. Он срезал свои доспехи, сросшиеся с кожей, и с ними все свои надежды на победу, чтобы не быть известным как человек, который нарушил свое слово.

Ради своего доброго имени он отказался от любви своих братьев. Он обуздал свое страстное желание ко мне, чтобы оставаться рядом с другом. Но теперь он останется в памяти как убийца беззащитного мальчика.

Какой разрушительной силой должна обладать война, чтобы превратить даже такого человека в безжалостного убийцу?

* * *

Возможно, это было и к лучшему, что Абхиманью погиб тогда. Он смог умереть, веря, что Пандавы, по крайней мере, следуют кодексу битвы, в соответствии с которым они вырастили его. Ему не пришлось стать свидетелем того, как в последующие дни Пандавы тоже отступились от принципов чести, когда это было необходимо, нападая на безоружных и искалеченных, оправдывая свои действия тем, что это они действовали ради высшего блага. Даже Кришна сыграл свою роль, создав иллюзию ложного заката, чтобы Джаядратха подумал, что он в безопасности. И потом, когда Джаядратха поднялся в триумфе, он призывал Арджуну обезглавить его. Но самым бесчестным поступком стало убийство Дроны.

После смерти Абхиманью Дрона сражался как демон, попирая все законы, которые он помогал создавать каких-то пятнадцать дней назад.

Подстрекаемый ядовитыми словами Дурьодханы или из ненависти к самому себе, он заставил свои обессиленные войска атаковать армию Пандавов ночью, когда она удалилась на отдых. Дрона применил свои божественные астры против обычных солдат, которые не имели возможности противостоять им. Целые батальоны превращались в обугленные массы. В попытке сломить дух Дхри и опровергнуть пророчество о своей смерти, Дрона убил моего отца и всех троих сыновей Дхри.

Возможно, Кришна был прав, заявляя, что Дрона должен быть остановлен любыми средствами. Тем не менее было что-то позорное в том, как это было сделано. Бхима убил слона, имя которого совпадало с именем сына Дроны, и объявил, что Ашватхама мертв. Но Дрона сказал:

— Мой сын слишком хороший воин, чтобы быть убитым такими, как вы! Я поверю, только если Юдхиштхира, который никогда не врет, скажет, что это правда.

Юдхиштхира оказался перед страшной дилеммой. Но в конце концов, взвесив жизни всех несчастных мужчин, которые собрались, чтобы сражаться за него вопреки своему личному благу, он поступился добродетелью, которой следовал всю свою жизнь, и подтвердил слова Бхимы.

Тогда Дрона уронил оружие в отчаянии, закрыл глаза и присел в молитве. Видя это, Дхри — мой нежный брат, который до этого момента не был жертвой безумной войны — бросился на него с поднятым мечом. Изо всех сил я крикнула, чтобы он остановился, но я была всего лишь беспомощным наблюдателем, не имеющим возможности вмешаться. И хотя Пандавы кричали, что он должен взять Дрону в плен, но сохранить ему жизнь, он обезглавил человека, который в счастливые времена был самым великим учителем, которого он знал. Кровь Дроны брызнула на моего брата. Он поднял руки, с которых капала кровь, и стал смеяться, призывая духов своего отца и сыновей посмотреть, как он отомстил за них. Я вздрогнула. Желчь заполнила мое горло. Его смех был таким же, как у тех, которые убили Абхиманью.

Так мой брат исполнил свою судьбу, для которой и был рожден, отомстив и потеряв себя, и породив (ибо такова природа мести) в дальнейшем новые драмы на почве ненависти.

36

Колесо судьбы

Когда Карна стал предводителем, он вернул битве некое подобие порядка. Он направил к обеим воюющим сторонам послание с требованием соблюдать правила справедливой войны. Он писал: «Я точно знаю, что большинству из нас не суждено остаться в живых и покинуть это поле. Как же нам должно вести себя в наши последние дни? Что выбираете вы: чтобы боги приняли вас в свои чертоги как героев или предпочитаете отправиться на растерзание демонам?»

Возможно, упоминание преисподней задело нужную струну в сердцах царей, поскольку на следующий день они начали проявлять чуть больше уважения друг к другу.

Что касалось его роли, здесь он руководствовался личными соображениями. Я чувствовала, что он горько сожалеет о том, что был причастен к смерти Абхиманью. Быть может, чтобы загладить свою вину, а может, оттого что знание о родстве жгло его изнутри, сталкиваясь в битве с Сахадевой, Накулой, Бхимой и, самое важное — Юдхиштхирой, он щадил их, когда их жизни были в его полном распоряжении. Это было единственным, в чем он не был верен Дурьодхане. При этом Карна делал всё, чтобы они ничего не заподозрили, язвительно насмехаясь над ними, прежде чем отпустить. Я одна видела, каким печальным и нежным взглядом он смотрел им вслед.

Рядовые воины боготворили Карну. Благодаря ему они забыли о своем кошмаре — о безжалостных астрах, которые в мгновение ока превращают целые батальоны дисциплинированных солдат в корчащееся в агонии месиво.

Теперь они спокойно могли спать по ночам, не беспокоясь, что на них могут напасть без предупреждения. Но больше всего они любили его за то, что по вечерам, после того, как все махаратхи[28] расходились по своим палаткам, Карна делал обход всего лагеря. Он делал все возможное, чтобы утешить раненых, помочь им морально и физически. С теми, кто утром шел в бой, он говорил просто и честно: «Я не могу обещать вам безопасность. Но об одном я знаю наверняка — кто бы ни победил, Юдхиштхира или Дурьодхана, любой из них позаботится о семьях тех, кто славно сражался в этой битве». И такой силой убеждения обладали его речи, что те, кто уже собирался дезертировать, меняли свое решение. Сомневаюсь, что Дурьодхана догадывался, за счет чего поддерживалась дисциплина в его изрядно поредевшей армии. Так обстояли дела на семнадцатый день войны, в который Карна и Арджуна сошлись в поединке.

С самого начала было ясно, что этот бой будет непохож на все остальные их сражения. Он мог окончиться только смертью одного из участников. По негласной договоренности воины обеих армий прекратили сражаться, чтобы посмотреть на то, о чем они, если выживут, будут впоследствии рассказывать внукам. Вьяса писал, что даже боги спустились на землю, чтобы созерцать необыкновенный поединок. Я верю ему, так как кожей чувствовала их присутствие и нечеловеческую печаль.

Что касается меня, то я отчаянно молилась о том, чтобы на время схватки у меня отнялось зрение. Каким бы ни был ее итог (а я уже догадывалась, каким он будет), он принесет мне только новую боль. Однако боги были непреклонны, и мое зрение, напротив, обострилось настолько, словно я находилась в гуще сражения, так близко, что могла слышать каждый издаваемый крик боли.

Вьяса описывает эту величайшую битву равных друг другу воинов, которые умели без особых усилий отражать астры противника. Это, безусловно, относится к Арджуне. В первый раз я видела его таким сосредоточенным, разум его был чист, как вспышка света в кромешной тьме. Кто мог не восхищаться его талантом, таким совершенным и таким смертельным? Я не могла, несмотря на то что сердце мое замирало от страха за судьбу Карны.

Когда Карна приказал своему возничему направиться к Арджуне, его лицо было достаточно спокойным, но я почувствовала бурю волнения, которая охватила его. Он не мог обманывать самого себя. Он уже знал, что, использовав Шакти, он лишился шанса убить Арджуну. Он знал, что Арджуна был полон решимости убить его. Но смерть не страшила его. Его вознице, дяде Пандавов Салии, конечно же не удалось лишить его боевого духа, восхваляя величие Арджуны. Нет. Он был связан по рукам и ногам тайным знанием, и там, где Арджуна видел ненавистного врага, Карна видел младшего брата.

Догадывалась ли Кунти, что так случится? Может, она нарочно раскрыла ему секрет с расчетом, что в нужный момент он не сможет сосредоточиться на стрелах, которые он пустит в ее любимого сына? Тем не менее Карна был настоящим воином и настоящим другом. Он потерял в этой битве все, что имел.

Он отбил огненные стрелы Арджуны своими молниями. Он вызвал астру Бхаргав, названную в честь его гуру, настолько мощную, что она могла уничтожить десятки тысяч воинов. Когда Арджуна отразил ее Брахмастрой, тот призвал Нагастру, самую смертоносную ракету, которую он оставил для этого случая. Она превратилась в ядовитую змею и бросилась на Арджуну. Кто знает, что могло бы произойти, не вмешайся Кришна? Он шепнул пару слов коням, они припали на колени, и передняя часть колесницы опустилась. Стрела прошла через корону Арджуны, украшенную драгоценностями, раздробив ее, но жизнь моего мужа была спасена.

С облегчением я заметила, что солнце начало садиться. Схватка будет продолжена на следующий день. Я выдохнула и заметила, что я так долго сдерживала дыхание, что мои легкие пылали. Все тело болело от напряжения. Я решила в тот вечер сделать то, что должна была сделать гораздо раньше. Я должна была рассказать своим мужьям правду о Карне. Многие возненавидят меня за это. Может, это изменит итог всей войны не в нашу пользу. И все же я не могла заставить себя смотреть, как мой муж убивает своего брата, не зная, какую ужасную вещь он совершает.

Но пока я ждала, когда командующие подадут сигнал армиям к отходу, колесница Карны съехала в сторону. Одно из колес увязло в земле. Странно, поскольку они были на твердой земле. Карна подпрыгнул, чтобы освободить ее, но безуспешно. Он побледнел, на лбу выступил пот. Ему вспомнилось проклятие брахмана: «Ты умрешь беззащитным». Нет, он не мог погибнуть так жалко, без возможности нанести ответный удар.

Пытаясь высвободить колесо, он призвал Арджуну вспомнить о кодексе чести и дать ему время приготовиться к атаке.

Перед тем как Арджуна ответил, Кришна обратился к нему:

— Не делай этого! Он подстрекал Духшасану унизить Панчаали в царском суде на виду у всех! Что же он тогда не вспомнил о чести?

— О нет! — вскричала я. Неважно, как ужасны были события того дня, я не желала быть тем аргументом, который Кришна использует, чтобы подтолкнуть Арджуну к убийству брата.

Лицо Арджуны покраснело от ярости, но он все еще сомневался. Ему не хотелось, чтобы его запомнили как воина, который атаковал безоружного противника. Он хотел, чтобы люди знали, что у него было достаточно сил, чтобы убить Карну в честном бою.

— Он жестоко убил твоего сына, который сражался одновременно с пятью воинами. Он подошел к нему сзади и разрезал тетиву его лука, — продолжал Кришна. — Что бы почувствовал призрак Абхиманью, увидев на твоем лице так неуместное сейчас милосердие?

Ах, Кришна! Он знал, куда бить, он знал, как играть на струнах нашей души! У Арджуны заиграли желваки. Он поднял свой лук.

Карна увидел выражение его лица. Он бросил колесо и начал читать мантру — простую мантру, которая принесла бы ему оружие. Любое оружие. Но чуть ли не сразу он запнулся. Он понял, что происходит — сработало самое жестокое из проклятий, наложенных в ярости его дорогим учителем Парасурамой: «Знания подведут тебя, когда ты будешь нуждаться в них более всего».

Он понял, что его время пришло. Он поднял руку в жесте, который можно было принять за мольбу, но я узнала в нем просьбу о прощении. Арджуна выпустил стрелу. Она сверкнула, как комета, искрясь огнем. За долю секунды до того, как она достигла своей цели, Карна улыбнулся.

* * *

Что я почувствовала при поражении Карны? Часть меня радовалась тому, что спало невыносимое напряжение боя, что мой муж победил, оставшись целым и невредимым. Умом я поняла, что мы очень близки к совершению мести, которой я так жаждала раньше и которая не принесла никакого удовлетворения. Часть меня предвкушала окончание этой ужасной войны, ведь без Карны Дурьодхане не на что было надеяться.

А другая часть меня — та девушка, повстречавшая на сваямваре молодого Карну — скорбела о гибели великого и благородного воина. Сожаления терзали меня, а по щекам катились слезы.

Как изменилась бы жизнь Карны, если бы я в тот день позволила ему принять участие в состязании? А если бы он победил? Желание, которое я подавляла все эти годы, нахлынуло на меня такой мощной волной, что у меня подкосились ноги. Он умер, думая, что я ненавижу его. Как бы я желала, чтобы все сложилось по-другому!

Вьяса пишет: «В тот момент, когда Карна пал, солнце скрылось за таким темным облаком, что люди испугались, что оно никогда не выйдет снова. Несмотря на жестокость, с которой он был убит, на его лице застыла загадочная улыбка. Его душа в ореоле божественного света отделилась от тела и облетела поле битвы, словно искала кого-то перед тем как покинуть этот мир». Некоторые скептически относятся к этим словам, но я готова подтвердить их правдивость.

Однако есть детали, которые не вошли в Махабхарату Вьясы. Покинув поле сражения, сгусток света подлетел к соседнему холму, где он на мгновение замер над плачущей женщиной. Перед тем, как вознестись на небо и исчезнуть, он окутал меня облаком света. Мне не хватает слов, чтобы описать исходившие от него волны, но в них точно не было печали и гнева.

Быть может, освободившись от смертной оболочки, дух Карны получил знание о том, что я не имела возможности рассказать ему.

Когда сияние угасло, меня наполнило странное спокойствие и уверенность в том, что история Карны на этом не закончилась.

37

Филин

После смерти Карны мне больше не хотелось подниматься на холм. Война перестала интересовать меня. Я не хотела, чтобы кто-нибудь понял это, и поэтому продолжала туда ходить. Однако оказавшись на вершине, я падала на землю, закрывала глаза и разумом уносилась далеко от происходящего.

Только теперь я поняла, что главная причина, по которой я согласилась принять дар всевидящего ока, — это возможность увидеть Карну в иной ипостаси. Мне захотелось делать то, что никак не удавалось обычным способом — разгадать его загадку. И мне это удалось, я поняла этого человека, его благородство, верность, гордость, гнев, молчаливую покорность несправедливости судьбы, его умение прощать. Но груз знания, которое я не могла ни с кем разделить, казалось, вот-вот раздавит меня.

Мы надеялись, что после гибели Карны войне придет конец, но Дурьодхана отказался сдаться. Как он мог сдаться? Он говорил Ашваттхаме, единственному оставшемуся в живых другу:

— Как могу я, став однажды властителем всей земли, вкусив всех радостей жизни и безграничной власти, приползти к ненавистной родне с мольбами о пощаде?

Впервые в жизни я разделяла его убеждения. Любой вариант окончания войны, кроме смерти в бою, стал бы бесславным падением для принца Каурава.

Я закрыла глаза, но уникальное зрение, дарованное Вьясой, не покидало меня.

Я увидела, как от оружия Юдхиштхиры погиб Салья, последним возглавивший вражескую армию. С последним вздохом он благословил племянника, не подозревая, что этим лишь усугубляет чувство вины, с которым предстоит жить царю. Я видела, как были взорваны последние колесницы войска Кауравов, истреблены последние конные и пешие солдаты. В живых остались лишь четыре воина: Дурьодхана, Крипа, Критаварма и Ашватхама. Израненный, объятый горем царь вошел в озеро, произнося мантру, которая позволила бы ему побыть под водой и восстановить силы. Но шпионы Пандавов выследили его, и братья тотчас прибыли к озеру и вызвали Дурьодхану на финальную битву. Принц Каурава покинул убежище, поступить иначе ему не позволяла гордость.

Завершающее сражение произошло на равнине Самантапанчака, которая раньше была священным местом, а ныне являла собой пепелище. Вокруг моих мужей простиралась бесплодная, серая пустошь с зияющими дырами от взорванных магических снарядов. От деревьев остались лишь голые, обугленные стволы. Ничто не напоминало о многочисленных птицах и животных, которые раньше в изобилии водились в этих местах еще пару недель назад. Лишь стервятники восседали на мертвых ветках в леденящей душу тишине. Вот что мы сделали с нашей землей.

* * *

Накула взял слово:

— Вы все знаете вашего Старшего Брата: его благородство достойно восхищения, но он не всегда продумывает последствия своих действий до конца.

И вот он сказал Дурьодхане:

— Силы твои на исходе, а ты здесь один против пятерых, это не честно. Почему бы тебе не сразиться в дуэли с одним из нас? Ты можешь выбрать противника и оружие. Тот, кто победит, будет править в Хастинапуре.

Мы уставились на него, немного шокированные. Мы знали, что никто из нас, кроме Бхимы, не был равен Дурьодхане в бою, тем более если он выберет драться гадой[29], что, несомненно, он и сделает, поскольку это его любимое оружие.

Кришна был в ярости. Он сказал Старшему Брату:

— Ты глупец! Миллионы людей погибли за последние несколько дней, чтобы защитить тебя от Дурьодханы. Твои братья многократно рисковали жизнями, чтобы обеспечить твою победу. Панчаали плакала и молилась об этом моменте в течение тринадцати лет лишений и унижений. Я сам нарушал священный закон, чтобы помочь тебе. Теперь ты отбрасываешь это все одним великодушным жестом? Ты знаешь, что Дурьодхана обучился мастерству гада-юдда у моего брата Баларамы, величайшего в мире мастера боя на булавах? Ни один человек в мире не мог победить его в таком бою. Тебе следовало просто убить его, когда у тебя был такой шанс.

Все могло обернуться гораздо хуже, но нас спасло высокомерие Дурьодханы. Он сказал:

— Никто из вас не ровня мне, кроме, может быть, Бхишмы. Я вызываю его на дуэль. Когда я убью его, я докажу свое право на царство и получу удовольствие от хорошей битвы.

Мы все вздохнули с облегчением, но наша радость была кратковременной. Как только они начали сражаться, мы все поняли, в какой хорошей форме был Дурьодхана, с какой легкостью и грациозностью он уворачивался от ударов Бхимы, как коварно он атаковал. Мы вспомнили сведения от наших шпионов. Много лет назад оружейники изготовили железную статую Бхимы по его заказу. Каждую ночь он тренировался на ней, и с каждым ударом росла его ненависть к двоюродному брату. Он даже привез эту статую с собой на Курукшетру.

И сегодня он призвал всю свою ненависть, которая давала ему сил. У Бхимы не было столько злости, чтобы противостоять этой силе. Они сражались час, два, Бхима начал уставать. Дурьодхана нанес ему удар в грудь такой силы, что брат покачнулся и чуть не упал. Придя в себя, он ударил Дурьодхану в плечо изо всех сил. Этот удар раскрошил бы кости любого человека, но Дурьодхана даже не вздрогнул. И тут мы вспомнили другие сведения шпионов: перед началом войны мать Дурьодханы, Гандхари, попросила его предстать перед ней обнаженным (из скромности он все же надел набедренную повязку). Она сняла свою повязку с глаз и своей силой даровала непобедимость тем частям его тела, которых коснулся ее взгляд.

Каковы были шансы Бхимы победить?

Даже Кришна выглядел встревоженным. Он прошептал что-то Арджуне, который поймал взгляд Бхимы и хлопнул себя по бедру. Этот жест показался брату знакомым. Тем позорным днем в сабхе, когда Дурьодхана обнажил свое бедро и пригласил тебя пойти с ним, Бхима дал клятву отомстить.

И он отомстил. Он сделал выпад вперед, направляя свою гаду на Дурьодхану. Дурьодхана подпрыгнул, чтобы избежать столкновения, но Бхима сделал ложный выпад. Он обернулся и нанес удар, метя в верхнюю часть его бедер, и со звуком удара молнии сломал их. Дуэль была окончена.

Мы пришли в восторг и ужас одновременно. Бхима нарушил самый священный закон гада-юддхи, нанеся удар ниже пояса. Это не могло остаться безнаказанным. Небо окрасилось в черный цвет, земля содрогнулась. Это почувствовали даже женщины в шатре. Баларама — упоминала ли я, что в какой-то момент он присоединился к нам? — был в бешенстве.

Он пришел за Бхимой, угрожая смертью, и остановился, только когда Кришна схватил его за руки, умоляя успокоиться. Прежде чем уйти, Баларама сказал Бхиме:

— За то, что ты поступил так недостойно, Дурьодхана будет воспет как лучший из воинов, он попадет на небеса, в то время как тебя ждет вечный позор!

Бхима понуро опустил голову, но внутри он негодовал от возмущения. Он сказал:

— Я не сожалею о своем поступке, я сделал это ради Юдхиштхиры, у которого Дурьодхана обманом отобрал наследство, и за Панчаали, которой он нанес невыносимое оскорбление. Какова была бы мне цена, если бы я не сдержал клятву, данную ей?

Вы спросите, что на это ответил Кришна?

Когда Дурьодхана проклял его за то, что он научил нас, как выиграть войну с помощью нечестных приемов, он улыбнулся и сказал:

— Я забочусь о том, что мне дорого, так, как умею. В тот момент, когда Панчаали перестала сопротивляться Духшасане и призвала меня на помощь, в тот момент был подписан твой смертный приговор. И если и есть грех в том, что я совершил, то я понесу за него наказание ради нее.

— Что случилось, почему ты плачешь? Я сказал что-то не то? Теперь ты смеешься? О женщины! Мне никогда их не понять.

* * *

Той ночью, следуя древнему закону, мы остались ночевать в разных местах: Кришна и мои мужья — в захваченном лагере Кауравов, как победители. Дхри, Сикханди, пять моих сыновей и горстка солдат, которые выжили в побоище, спали в лагере Пандавов. Как я желала присоединиться к ним, как много мне хотелось им сказать и услышать. Кроме того, мне хотелось прикоснуться к моим мальчикам, почувствовать их ноги, руки и лица, провести рукой по их ранам. Только тогда бы я поверила до конца в то, что ужасы этой войны позади, и что мои сыновья остались живы. Я поклялась, что буду лучшей матерью для них отныне, даря им все свое внимание в попытке восстановить отношения, которыми я пренебрегала в последние годы. Но я должна была быть терпеливой и оставаться с женщинами еще одну долгую ночь.

Женщины были слишком возбуждены, чтобы спать, так как до поздней ночи готовили пир победителям. Да, он будет окрашен печалью, но все же эта ужасная война подошла к концу. Даже Уттара повеселела. Ребенок шевельнулся сегодня в первый раз, что мы приняли за хороший знак. Скатывая пончики из сладкого теста, я мысленно благодарила богов за то, что люди, которых я любила больше всего (кроме одного), остались в живых. Я была настолько удачливее всех остальных женщин: Субхадра, Уттара, Кунти, Хидимба, которая сейчас была далеко, но уже, наверное, получила новости о гибели своего единственного сына. И Гандхари, которая будет оплакивать смерть всех своих ста сыновей. Мрачная мысль пришла мне в голову: я, главная причина всего этого разрушения, не имела права на такое счастье. Я начала говорить и смеяться громче, суетясь на кухне, но эта мысль не оставляла меня.

Я ушла спать последней, и мне приснился сон, непохожий на все предыдущие. В нем я была мужчиной, не знаю, кем он был, хотя я чувствовала его ярость и отчаяние. Был ли это Дурьодхана? Нет. Я ползла на животе в ночи по равнине, и найдя разорванное тело, оплакивала его. Я была принцем Кауравой, и мой царь, еще живой, бился в агонии. Как несправедливо его повергли в это жалкое состояние! Я пообещал ему отомстить (эти слова были так привычны моему языку) и отполз в тень деревьев, чтобы обдумать план мести. У меня не было ни армии, ни колесницы, ни лошади, ни отца, который мог бы направить меня (да, они жестоко расправились с ним). Два моих товарища, такие же израненные, изнуренные, спали рядом со мной, но отчаяние не давало мне покоя. Я долго смотрел на сплетение ветвей над моей головой, где находилось гнездо со спящими воронятами. Я видел, как из ночи появился филин. (Где же я могла видеть его раньше?)

Он спланировал вниз так же тихо, как смерть, которую принес. Он убил всех воронят во сне, затем исчез в тумане.

Теперь я знал, что должен делать. Я разбудил своих спутников, когда они увидели мое лицо, они подумали, что я сошел с ума.

— Успокойся, Ашватхама, — умоляли они.

Но я не мог успокоиться и рассказал им о своем плане. Заметив ужас в их глазах, я понял, что план хорош. Они пытались спорить со мной, но я напомнил об их клятве, данной нашему царю. Когда я выдвинулся в путь, они последовали за мной, и я знал, что они подчинятся.

* * *

Крича и молотя руками, я проснулась в шатре женщин. Не сумев успокоить меня, мои слуги побежали за другими царицами. Кунти объявила, что я одержима нечистым духом, и приказала принести красный перец чили, который она сожгла на огне, заставив всех нас кашлять. Субхадра сбрызнула водой мое лицо и запела молитву. Уттара смотрела с порога, обхватив руками живот, с беспокойством на лице. Я протолкнулась через них всех, не заботясь о том, что была еще в сари для сна, и стала звать колесницу и стражу.

Ночной туман рассеялся. Я слишком долго блуждала в лабиринтах сна.

Когда мы достигли его, лагерь Пандавов горел. Несколько слуг бегали там и здесь, плача, пытаясь вытащить тела. Наша стража потушила пожар и помогла собрать мертвых. Они привели ко мне человека. Он упал к моим ногам, нечленораздельно бормоча что-то от страха. Сквозь сажу и синяки я узнала его: это был возничий Дхри. Дхри признался мне когда-то, что доверяет ему свою жизнь. Он сумел сохранить моего брата в безопасности во время бойни на Курукшетре.

Он рассказал мне, что Ашватхама прокрался в лагерь и одолел моего спящего брата. Когда Дхри умолял его дать ему шанс умереть в бою, он рассмеялся смехом одержимого и начал душить его.

Задыхаясь, мой брат умолял:

— По крайней мере, убей меня оружием и позволь мне принять достойный воина конец!

Ашватхама отвечал:

— Какой еще конец больше подойдет человеку, который убил своего учителя, когда тот опустил свое оружие? Я прослежу, чтобы ты умер таким способом, который обеспечит тебе дорогу в ад.

Он пинал моего бесчувственного брата, пока тот не умер.

— Он был сильным и кровожадным, как ракшаса, — плакал человек. — И, подобно им, он набросился ночью без предупреждения. К тому времени, как мы поняли, что он в лагере, он уже успел убить твоего брата Сикханди и всех пятерых твоих детей. Если бы только он убил и меня тоже…

Мои уши отказывались слушать дальше, или, может, это мой разум помутился. Я прошла туда, где они сложили тела. Лицо Дхри было таким распухшим и все покрыто синяками, что я не сразу узнала его. Я села и положила его голову себе на колени. Я попросила стражу поместить моих мертвых детей вокруг меня и принести Сикханди. Его длинные волосы были вырваны. Я провела рукой по его израненной коже, онемев от горя настолько, что не могла даже заплакать. Окровавленные уста моих сыновей были открыты, словно они все еще кричали.

Часть меня кричала тоже, но не издавая ни единого звука. Почему это случилось со мной теперь, после всех моих страданий, когда я уже думала, что мои беды наконец закончились? Но в глубине души я понимала: та, которая посеяла месть, должна теперь пожинать ее кровавые плоды. Разве ты не приложила руку к превращению Ашватхамы в монстра, каким он стал сегодня? Но в то же время я отказывалась верить в то, что видела, чего касалась. Я ждала, что все исчезнет — так, как исчезают обрывки сновидений по утрам. Когда же этого не произошло, мой разум отделился от тела и улетел. Я снова была девочкой в Кампилии, за занавеской шепотом подсказывая Дхри слова из его уроков, которые он не мог вспомнить. Позже, на нашей уединенной террасе, я заслушиваюсь его словами, когда он объясняет мне правила справедливой войны. Я смотрю, как Сикханди идет ко мне по мраморному полу моей комнаты; я слушаю, как он рассказывает мне о страданиях в своей прошлой жизни, когда он был Амбой. У наших ворот я держу его мозолистые руки и умоляю не покидать нас. Повзрослев, я бегу за моими детьми в садах Дворца иллюзий, браня их за какие-то детские шалости, а они уворачиваются, смеясь. Один из них срывает цветок апараджиты и прикалывает его мне к волосам. Я ловлю его на руки. Я никогда и ни за что не отпущу ни одного из них.

Но флейта звала и звала меня, нежно, но настойчиво, не желая дать мне отдохнуть. Я кричала, чтобы меня оставили в покое. Я слишком устала, а мир был слишком жестоким. Но ее навязчивые звуки поймали меня и потянули обратно через пропасть. Когда я проснулась (уместно ли тут слово проснуться?), Кришна водил руками у меня над лицом.

— Будь сильной! — сказал он. — Такова природа войны, и ты не единственная, кто испытал ее удар. Как победитель, ты не можешь принять такое забвение. Множество обязанностей ожидает тебя. Мы поговорим об этом снова, но сейчас я должен тебя покинуть. Бхима уже пустился в погоню за Ашватхамой, Арджуна и я должны помочь ему, иначе Ашватхама убьет и его тоже.

* * *

Они настигли Ашватхаму возле Ганга, куда он бежал, рассказав умирающему Дурьодхану, что он сделал. Ашватхама бился с Арджуной, направив против него всю силу своего отчаяния, а когда стало ясно, что он не сможет победить, он высвободил страшное оружие — Брахмастру, и произнес:

— Да избавится земля от семени Пандавов.

Арджуна нанес ответный удар, послав навстречу свою собственную астру.

Вьяса пишет: «Когда огни перечеркнули небо, океаны начали испаряться, а горы рушиться. Мужчины и звери закричали в ужасе от того, что ткань мира должна была вот-вот порваться. Наблюдая со стороны истории, я был вынужден вмешаться, хоть это и не мой выбор. Я шагнул между огнями и поднял руки. Силой моего искупления на мгновение астры были обездвижены. Я упрекнул воинов в том, что они забыли себя и свои обязанности по отношению к земле-богине. Я потребовал, чтобы они сложили оружие».

Арджуна повиновался, но Ашватхама Испорченный (как его будут называть отныне) уже не обладал властью отозвать свою астру назад. Пока он бормотал бесполезные рифмы, она направилась на нерожденного ребенка в утробе Уттары. В своем шатре женщины увидели зарево в небе.

Воздух стал таким горячим, что больно было дышать. Женщины не знали, что приближалось к ним и почему. Субхадра метнулась к Уттаре — Уттаре, которая носила в себе единственную надежду Пандавов — и воззвала к Кришне. Последним, что она почувствовала перед тем, как упасть в обморок, была туманная стена прохлады вокруг них. Так Парикшит, которого Юдхиштхира посадит на трон в Хастинапуре тридцать шесть лет спустя, был спасен.

* * *

Когда Бхима вернулся, он вложил мне в руку самую дорогую вещь, которой владел Ашватхама, — легендарный драгоценный камень, который был помещен богами ему на лоб в золотые дни его жизни. Камень обладал силой защищать своего владельца от оружия, болезней и голода. Я смотрела на драгоценность, переливающуюся всеми цветами в моей руке, с окровавленными краями, потому что Бхима вырвал ее из Ашватхамы. Когда-то я почувствовала бы восторг, овладев таким уникальным предметом. Я поместила бы его на самом видном месте во Дворце иллюзий. Сегодня в нем было не больше смысла, чем в куске глины. Хуже того: каждая из ее сверкающих граней, казалось, отражает лицо одного из моих близких людей в муках смерти.

Мне хотелось убрать ее подальше из поля зрения, но я знала, что Бхима в тяжелом бою отнял это у Ашватхамы, надеясь утешить меня. Чтобы угодить Бхиме, я отдала драгоценность Юдхиштхиру и попросила его носить ее в своей короне. Он взял ее, но на лице его отражалась странная апатия. Я видела, что он принимает ее только потому, что я его об этом попросила. У меня закружилась голова. Казалось, что время запульсировало вокруг меня, словно ветер поднял рябь на воде. Я увидела, что так мы и проживем следующие десятилетия, принуждая себя к тому или иному ожидаемому действию, надеясь принести друг другу хоть крупицу счастья, тщательно исполняя свой долг. Но в лучшем случае это принесет слабое утешение. Счастье, как озорная птичка, прыгающая с ветки на ветку, по-прежнему будет ускользать от нас. Последние слова Дурьодханы, сказанные Юдхиштхире, эхом звучат в моей голове: «Я ухожу на небеса, чтобы наслаждаться всеми его радостями со своими друзьями. Ты же будешь править царством, населенным вдовами и сиротами, и просыпаться каждое утро, чувствуя горечь утрат. Так кто же из нас победитель, а кто побежденный?»

38

Погребальный костер

Стойкое, беспощадное, всевозрастающее зловоние преследовало нас все время, пока мы скорбно шли по полю боя, разыскивая своих мертвых. Я крепко сжимала губы, чтобы меня не вырвало. Там, где раньше солдаты готовили пищу, теперь зажигались погребальные костры — их было столько, что впереди ничего не было видно из-за дыма. У меня щипало в глазах. Чандаалы, чьей работой было сжигать тела, бегали от костра к костру, размахивая дубинками и покрикивая на скорбящих, призывая их соблюдать дистанцию. В одних набедренных повязках, покрытые полосами от сажи и пота, они были похожи на стражей ада. Дальше, за их спинами, я увидела странную картину. Поле было полно белых фигур. Моему спутанному больному сознанию они показались чем-то вроде тех бескрылых птиц, которые, как сообщают поэты, живут на северном краю земли, где не растет ни трава, ни злаки. Они двигались беспорядочно, будто заблудились в бурю и очутились в какой-то странной незнакомой местности. Время от времени они издавали пронзительные нечленораздельные крики. Мгновение спустя я поняла, что это были не птицы, а вдовы — пришедшие из Хастинапура, Индрапрастхи и множества других городов Бхарата. Они собрались, чтобы сделать то, чего птицы и звери не делают — потому что только у людей существуют подобные печальные обычаи. Они пришли опознать своих мертвецов и совершить над ними последний обряд.

Вскоре стало ясно, что первая задача оказалась невыполнимой. Тела царей и главнокомандующих, которые сражались один на один, хотя и искалеченные, еще можно было узнать. Но простые солдаты, сыновья и мужья этих женщин — первая добыча любой войны — были либо полностью уничтожены астрами, либо превращены в бесформенную массу под колесами и копытами лошадей и слонов. От них ничего не осталось, кроме груды гниющей плоти.

Когда женщины поняли, что не смогут увидеть тела своих любимых, они от отчаяния впали в неистовство. Они обрушивали на моих мужей столь страшные проклятия, что я содрогнулась. Как ни странно, они не проклинали Дурьодхану. (Возможно, его смерть извиняла его в их глазах. А может быть, когда проклинаешь кого-то, кто тебя не слышит, это не дает утешения.) Другие пытались убить себя оружием, разбросанным по полю. Некоторые кидались в костры из сложенных тел. Их душераздирающие крики были самыми невыносимыми из всех криков умирающих, что я слышала во время битвы. Глядя на их агонию, на то, как белые одежды становились черными, я забывала о собственном отчаянии.

Юдхиштхира в ужасе приказал гвардии не давать женщинам убивать себя и привести их к нему. Это было непросто сделать. Обезумевшие от страха и горя женщины сопротивлялись изо всех сил. Некоторые кидались в кровавое месиво и отказывались двигаться с места. Другие пытались убежать. Некоторые призывали на помощь духов погибших мужей. Они не верили Юдхиштхиру. Не из-за него ли погибли их мужья? Не он ли сделал их вдовами? Кто знает, что он еще с ними сделает?

Поначалу солдаты были обескуражены яростным нападением женщин. Они попытались их образумить. Когда этого не получилось сделать, они прибегли к силе. Долго ли может безоружная женщина сопротивляться солдатам? Наконец их собрали возле временного помоста, с которого Юдхиштхира заверил их, что им нечего бояться. Он поклялся, что с ними не случится ничего, что может случиться с женщиной в захваченном городе. Он предложил им еду, питье и безопасное место для отдыха, пока они позаботятся о мертвых.

Но женщины вопили и проклинали его, их горе сменилось бунтом. Им не нужны его благодеяния! Отняв у них все, неужели он думает, что успокоит их освежающими напитками. Они били себя в грудь и просили его убить их тоже. Тем самым избавить их от унылой, жалкой и унизительной вдовьей участи.

— Если ты слишком труслив, чтобы убить нас, — кричали они, — то позволь нам хотя бы умереть почетной смертью на погребальном костре наших мужей!

— Мы умрем! — кричали самые воинственные из них. — Какой мужчина здесь посмеет прогневать богов, лишив верных жен их последнего права?

Они пробегали сквозь толпу и бросались в огонь. Кто-то бежал за ними, пытаясь их удержать. Опасаясь божественного гнева, солдаты не слишком упорно их останавливали; многие из них отошли в сторону, не желая вмешиваться. Если они не найдут какого-то подходящего средства, скоро начнется повальное бегство с последующим массовым суицидом.

Юдхиштхира в ужасе смотрел на происходящее. Если бы это было сражение, он бы знал, что нужно скомандовать своим людям. Но здесь он был в растерянности, парализован чувством вины и сострадания к этой жуткой древней традиции. Я видела, что ему не по себе от вида трагической смерти стольких женщин в самом начале его правления. Юдхиштхира понимал, это событие ляжет на него несмываемым пятном, разрушительной кармой, которую ему придется нести. Но ни он, ни другие мои мужья не знали, как это остановить.

Когда я поднялась на помост, желая просто поддержать Юдхиштхиру, который выглядел таким одиноким и растерянным. Но к моему удивлению, женщины прекратили сражаться с солдатами и повернулись ко мне. Они не ожидали увидеть здесь женщину? Или они знали мою историю — вплоть до той кровавой ночи, потому что истории разносятся быстро? Мне хотелось знать, считают ли они, что я всего этого заслуживаю. Я вспомнила, как еще до того, как началась война, одна женщина, увидев меня, совершила знамение, защищающее от дурного глаза. А у этих женщин теперь было гораздо больше причин меня ненавидеть. У меня вспотели ладони, когда я посмотрела в их тяжелые лица. В горле пересохло, словно его набили хлопком. Я понимала, что если простою здесь еще, то вообще не смогу говорить. И единственная возможность, единственный момент, когда я завладела их вниманием, будет потерян.

До этого я ни разу не обращалась к толпе, хотя я вспомнила учителя Дхри, который долго и подробно рассуждал о силе слов. Он говорил, что это самое тонкое и острое оружие. И для правителя очень важно уметь правильно им пользоваться, оказывать влияние на аудиторию, находя нужные интонации, играть на их душевных струнах, как искусный музыкант на лютне, гипнотизировать их так, чтобы они слепо повиновались.

Но даже если бы я умела так манипулировать толпой, мне бы не хотелось этого делать, потому что перед глазами у меня стояли образы моих любимых. Вместо этого я стала говорить очень быстро и громко, еще не зная, что я могу им сказать. Я помню, что сказала о тяжелой ноше, которую мы несем вместе, — потому что я тоже потеряла отца и братьев. Я признавала свою вину, ту роковую роль, что мне довелось сыграть в событиях, которые привели к этой войне, и просила у них прощения. Когда я стала говорить о детях, мой голос дрогнул, и мне пришлось прерваться. Я сказала, что в отличие от меня, потерявшей своих детей, они в ответе за сыновей и дочерей, оставшихся дома. Кто позаботится о них, если матери убьют себя? Не помню, что я еще сказала. Я говорила, что, несмотря на свое горе, мы должны жить во имя будущего. Во имя будущего я обещала им, что приму их детей (потому что своих у меня не осталось) как собственных и позабочусь о том, чтобы они ни в чем не нуждались.

Я обратилась к ним, как царица к своим подданным, но когда я нашла слова, я заговорила с ними, как мать с матерями, и мы рыдали вместе.

* * *

Мне выпала тяжелая миссия отвести моих мужей на поиски наших погибших детей. Никто, кроме меня, не знал того, что мне так хотелось забыть: где и как они упали, сраженные, и те жесты, что они делали, умирая. Я узнавала искалеченные тела: Гхатоткача, который в своих страшных предсмертных мучениях думал только о том, как помочь нам; Уттар и его отец Вират, которые дали нам приют, когда мы оказались в беде, не зная о цене этого гостеприимства; мой отец, с открытыми мертвыми глазами, и ртом, застывшим в гримасе разочарования, потому что он не дожил до того момента, когда смог увидеть месть, к которой готовился всю жизнь. Увидев изувеченное тело молодого Абхиманью, я рассказала мужьям, как храбро он сражался с целым отрядом опытных воинов, и увидела на их лицах гордость и скорбь.

Но чем дальше мы шли, тем больше мне становилось не по себе. О ком из мертвых надо сказать, мимо кого пройти мимо? А Салья, дядя Пандавов, который помогал нам как мог, хотя ему пришлось сражаться на стороне Дурьодханы? А Дрона, обезглавленное тело которого лежало на его колеснице, водивший их за руку в детстве и учивший братьев, как правильно кланяться старшим? Я смотрела на окровавленное лицо Лакшман Кумара, сына Дурьодханы, с открытыми и удивленными глазами, словно он не ожидал, что проиграет в этом поединке со смертью. Он напомнил мне одного из моих сыновей.

И вот мы подошли к телу Карны. Я отвернула лицо, потому что мне казалось, мое сердце разорвется. Мне невыносимо было думать, что некому оплакать его славную и несчастную судьбу воина. Все его друзья были мертвы, Кунти не признавала своего родства с ним, а я не могла показать своего горя. Мои мужья спокойно заметили, что он улыбается.

— Почему, — спросил Накула, — от его тела нет трупного запаха, как от других?

Арджуна с великодушием рассказал о его доблести, потому что легко хвалить тех, кого ненавидел, когда они уже убиты. Тогда Юдхиштхира сказал:

— Интересно, кто же все-таки были его родители, и знают ли они о его смерти?

Я не смогла этого вынести. Я упала на колени и сказала:

— Мужья, вы должны кремировать всех воинов, честно погибших в Курукшетре. Вы должны налить масла в огонь для них всех, и положить туда рис и воду, чтобы их души обрели покой.

Юдхиштхира сразу согласился, но когда он позвал людей, чтобы распорядиться об этом, мы услышали голос позади нас.

— Нет, — воскликнул голос. — Вы не имеете права трогать моих сыновей, которых истребили вы вместе с вашими верными друзьями. Я не позволю вам молиться за них, чтобы облегчить кару, которая ожидает вас на этом и том свете. Я сам позабочусь о своих мертвых.

Это был Дхритараштра. До этого дня он был стройным и высоким, несмотря на свою слепоту. Но за эту ночь он постарел — спина сгорбилась, голова поседела, на лоб легли скорбные морщины. А Гандхари, которая вела его под руку, казалась выше, чем была. Гнев на ее лице, таком же белом, как повязка, закрывающая ее глаза, напугал меня больше, чем слова ее мужа. Годы молитвы и воздержания дали ей великую силу. Вдруг она направит ее против моих мужей? Я схватила Юдхиштхиру за руку, чтобы предупредить его — но было уже поздно.

Все знают, что случилось дальше. Старый царь, с благословениями на губах и с затаенной местью в сердце, притворился, что принимает извинения Юдхиштхиры и его обещание стать для него сыном. Он простер свои руки, будто бы для примирительного объятия, и первым подозвал к себе Бхиму, убившего всех его сыновей. Но Кришна снова нас спас. Он удержал Бхиму и сделал жест слугам, велев им принести железную статую, на которой Дурьодхана так часто вымещал свою ненависть. Дхритараштра так стиснул ее руками, что она развалилась на части. А потом он искренне заплакал от сожаления — потому что в его сердце, переполненном гневом и завистью, все еще оставались родственные чувства к детям своего брата.

Увидев это, Кришна рассказал о своей уловке и напомнил царю, что Пандавы были невольно втянуты в войну его собственным сыном.

— Самое меньшее, что ты можешь сделать для них, несправедливо пострадавших от рук Дурьодханы, — сказал он, — это искренне их простить и дать им свое благословение, чтобы их сердца обрели мир.

Дхритараштра послушался Кришну, но что-то в нем дрогнуло, когда он неохотно прикоснулся к головам моих мужей кончиками своих пальцев. Может быть, сознание того, что до самой смерти ему придется есть хлеб Пандавов, оказалось слишком тяжелым для него. С этого дня он почти ничего не говорил и отказался от всякой царской роскоши. Он ел только один раз в день и спал на голом полу, и хотя Юдхиштхира много раз обращался к нему с просьбой занять свой царский престол в Хастинапуре, он никогда больше не переступал порога сабхи, чтобы взойти на трон, которого он когда-то так желал.

А Гандхари? Она была мудрее своего мужа. Она знала, что ее сыновья сами привели себя к гибели. Но никакая мудрость не облегчит материнского горя. Когда Юдхиштхира упал к ее ногам, ее ярость появилась в виде огня, дочерна опалившего ему ногти. И когда Кришна увел его, она излила всю эту ярость на него.

— Ты руководил теми, кто убил моих сыновей. Поэтому настанет день, когда весь ваш род погибнет по собственной вине. В этот день ваши женщины будут рыдать, как сейчас рыдают женщины Хастинапура. Тогда ты поймешь, что я чувствовала сегодня.

Я потрясенно посмотрела на нее, но Кришна сказал со своим обычным хладнокровием:

— Все имеет свой конец. Почему дом Ядуса должен быть исключением? — Тут голос Кришны стал суровым. — Но скажи, разве ты не в ответе за эту войну? Кто все позволял Дурьодхане, когда он был мальчиком, вместо того, чтоб наказать его, когда он делал гадости своим двоюродным братьям? Кто не согласился изгнать Сакуни из дворца — потому что он был твоим братом, — хотя он оказывал на Дурьодхану дурное влияние?

Гандхари опустила голову.

Кришна продолжил, немного смягчившись:

— Дурьодхана все время нарушал данное слово. Он обманом отнял у двоюродных братьев то, что по праву принадлежало им, — а потом, когда они выполнили все поставленные им условия, отказался возвращать. Ты сама об этом знаешь. Не поэтому ли, когда Дурьодхана попросил твоего благословения перед тем, как уходить в Курукшетру, ты не стала говорить: «Пусть победа будет за вами».

Гандхари заплакала. Кришна обнял ее вздрагивающие плечи.

— Ты сказала: «Пусть победит справедливость». Я знаю, что для матери трудно произнести эти слова. Но ты сделала все правильно. Теперь, когда твои слова сбылись, как ты можешь ненавидеть тех, кто был просто орудием вселенского закона, исправляющего то, что нарушает всеобщее равновесие?

Она повернулась к нему и упала ему на грудь.

— Прости меня! Если бы я могла взять обратно это ужасное проклятие!

— Тут нечего прощать, — сказал Кришна, ведя ее к ее шатру. — Что бы ты ни сказала — это тоже было частью закона.

* * *

Но лучше всего я запомнила слова, которые сказал Кришна слепому царю, когда он настаивал на том, чтобы самому кремировать своих мертвых:

— Ты называешь их своими, а других — чужими. Позор! Из-за этого и случились все ваши беды с тех пор, как оставшиеся без отца сыновья Пандавов прибыли в Хастинапур. Если бы ты любил их всех, как своих, этой войны никогда бы не было.

Не из-за этого ли и все мои несчастья? И все несчастья в этом мире?

* * *

Мы думали, что в этот день уже больше ничего не случится, но под конец его нам пришлось узнать еще одну тайну. Когда Пандавы уже стояли с зажженными факелами, чтобы начать обряд кремации наших детей, к нам подошла Кунти. Ее глаза были потухшими, она говорила тихо и с какой-то страшной решимостью в голосе.

— Подождите, — сказала она. — Вы должны начать обряд, принеся дань уважения своему старшему брату.

И мы, изумленные и потрясенные, выслушали запоздалую правду о Карне.

39

Пепел

После боя убитых сжигают. А потом их прах предают Гангу. С того момента, как мы развеяли пепел по ветру вдоль реки, Юдхиштхира впал в глубокую депрессию. Тридцать лет своей жизни он двигался к цели, словно стрела, пущенная метким лучником. Но когда стрела достигает своей цели, что ей делать дальше?

Несмотря на наши мольбы, Юдхиштхира не хотел покидать берег реки и ехать в Хастинапур на свою коронацию. Недели напролет он сидел, глядя на опустошенную землю, на которой ничего не росло, думая о тех миллионах, чьими предсмертными муками был отравлен воздух. Но больше всего он думал о Карне, своем родном брате, которого он так долго ненавидел.

Я была с ним все эти недели, потому что боялась оставить его одного. Каждый день мы вновь и вновь говорили об одном и том же, но его разум застрял на одном месте и не мог сдвинуться с мертвой точки.

— Как я обрадовался, когда он упал! — говорил Юдхиштхира. — В своей самодовольной радости я забыл о том, что в этот день он спас мою жизнь — а до того жизни Бхимы, Накулы и Сахадевы. Почему я не догадался? Почему никто из нас не догадался? Мы бросились к его мертвому телу и, громко смеясь, поздравляли Арджуну, хотя знали, что он убил Карну нечестно. О, этот страшный грех братоубийства лежит на мне, а не на нем, потому что он просто сделал то, что я ему сказал!

Пока Юдхиштхира говорил, во мне тоже просыпались угрызения совести. Если бы только я сказала ему раньше, от какой боли я бы его избавила сейчас! Но я не могла позволить себе впадать в муки раскаяния. Мне надо было помочь Юдхиштхире. За все годы нашего брака я еще никогда не видела его таким удрученным — даже тогда, когда я оскорбила его при дворе Дурьодханы.

Я отогнала от себя это горькое воспоминание и сказала:

— Ты сделал это по неведению, а не от злобы.

Но он не хотел слушать. Схватив меня за плечи, он продолжал мучить себя:

— Как могла моя мать, столь мудрая во всем, не раскрыть нам такую важную тайну? Как я могу теперь доверять ей?

Раньше я почувствовала бы некоторое удовольствие оттого, что он так говорит о женщине, которая больше, чем кто бы то ни было, была моей соперницей. Но теперь мне даже противно было думать о таких мелочах. Узел ненависти развязался в моем сердце, когда я увидела Кунти на похоронах Карны. Она выглядела такой изможденной, пристыженной, выбитой из колеи. Кроме того, слова Юдхиштхиры наполнили меня чувством вины. Я ведь тоже знала об этой тайне. Как бы он себя повел, если бы это открылось ему?

Я сказала:

— Не тебе судить о поступках твоей матери. Кто из нас может знать, какой ужас она испытала, когда родился Карна?

Но Юдхиштхира опять погрузился в свою скорбь и не слышал меня.

Встревоженные его продолжительной апатией, я и мои остальные мужья повели его к Бхишме. Мы думали, что, возможно, философская беседа с дедом разгонит его тоску. Мы знали, как Юдхиштхира любит такие разговоры. Умирающий Бхишма, забыв о собственных страданиях, стал наставлять его в искусстве управления государством:

— Правитель должен уметь скрывать свои слабости. Он должен внимательно выбирать себе слуг. Он должен сеять раздоры среди знати враждебного царства. Он должен быть снисходительным, но не чрезмерно, чтобы злые люди не могли этим воспользоваться. Его сокровенные мысли должны быть скрыты даже от самых близких.

Юдхиштхира слушал его почтительно, но даже Бхишма не мог вывести его из его немого отчаяния.

И тут вмешался Кришна. Он сказал Юдхиштхире, что пока он предается своей меланхолии, бандиты терроризируют его беззащитных подданных на окраинах ослабевшего царства Куру. О Кришна! Он воззвал к единственной вещи, которой Юдхиштхира не мог пренебречь: к его долгу. Он позволил отвести себя обратно в город и принять корону, хотя и не испытал от получения власти никакой радости.

Я не обвиняю его в этом. Хастинапур сложно было назвать приятным местом. Дворец, который во времена Дурьодханы был полон неистовой, кричащей энергией, теперь дышал какой-то могильной сыростью. Немногие, оставшиеся там, вероятно, из почтения к памяти старого царя и царицы придворные носили траур, бесшумно передвигаясь по коридорам дворца. Я приказала им одеться к коронации. Они из страха повиновались мне, но праздничные наряды висели на них мешками. Как мне сейчас не хватало Дхаи-ма! Ее энергичные ругательства быстро заставили бы их оживиться. Я велела своим слугам снять тяжелые пыльные занавеси и распахнуть все окна. Я позвала служанку, чтоб та расчесала мои длинные спутанные волосы и втерла в них благовония.

И все равно необъяснимым образом повсюду чувствовался этот кладбищенский запах. Я вдыхала его, медленно проваливаясь в болото депрессии, как Юдхиштхира. Вечером накануне коронации я не могла заснуть. Стоя у окна я с горечью подумала о том, что мне придется прожить в этом дворце всю свою оставшуюся жизнь. Много лет назад, когда только вышла замуж за Бхиму, я сказала ему, что это место никогда не станет для меня домом. Мои слова оказались пророческими.

В день коронации самым трудным для меня было вновь войти в тронный зал. На его пороге мои ноги подкосились, подмышки вспотели, стало трудно дышать. Мне пришлось использовать всю свою силу воли, чтобы войти в комнату, которая когда-то стала местом моего величайшего унижения. Но моим мужьям было еще тяжелее от тяжелых воспоминаний, связанных с этим залом. Видеть страдания любимого человека больнее, чем страдать самому. Этому меня научила война. Однако у нас не было выбора. Трон Куруса находился в этой сабхе на протяжении поколений. Мы не могли перенести его в другое место, особенно сейчас, когда верность традициям помогла бы нам навести порядок в новом государстве.

И вновь Кришна — а кто же еще! — пришел к нам на помощь. Он прислал из своего дворца поваров и садовников, музыкантов и танцоров, и даже своего любимого слона, чтобы Юдхиштхира ехал на нем во время коронационной процессии. В день коронации он привел всю семью Яду, и они, не зная о нависшем над нами роке, радовали нас, восторгаясь вкусной едой и хорошим вином, и беззаботно веселились. Без них мы не вынесли бы вида пустых мест по обе стороны трона — мест, на которые из чувства уважения или вины Юдхиштхира никого не посадил. Справа когда-то сидел Бхишма, слева — Дрона; на возвышении, на троне с резными украшениями — Дурьодхана. А рядом стоял, строгий в своей простоте, стул, на котором когда-то сидел Карна.

* * *

После войны Хастинапур превратился в город женщин-вдов, которые никогда не могли подумать, что жизнь их семьи будет зависеть только от них. Самые бедные из них привыкли работать, но оставшись без защиты мужчины, они оказались угнетенными. Богатые женщины, избалованные и изнеженные, были самой легкой добычей. Неизвестно откуда появлялись мужчины, объявлявшие себя их родственниками и прибирали к рукам все состояние. Женщины становились бесплатными служанками. Иногда их выгоняли. Они боялись обратиться к царю за правосудием, даже если знали, что имеют на это право. Я видела их у обочин дорог, часто с детьми на руках, просящих подаяния. Были и другие, которых я не видела, но знала, что по ночам они толпятся на углах улиц и продают единственное, что у них осталось.

Это была кошмарная ситуация — и она спасла меня. Я знала, каково быть беспомощной и не иметь надежды. Не меня ли оскорбили и обесчестили в этом самом городе? Не я ли скорбела о близких мне людях, которые погибли все до одного? И разве я не имела достаточно чуткости, чтобы поставить себя на место этих женщин с пустыми глазами, у которых не осталось ничего, кроме бесполезных воспоминаний?

И тогда я забыла о своей жалости к себе и кое-что сделала. Я решила создать отдельный царский двор, место, где женщины могли бы делиться друг с другом своими горестями.

Если раньше, когда я была более высокомерной, я бы взялась за это одна, теперь я попросила о помощи Кунти и Гандхари. Они поддержали мою идею, и мы вместе пошли к Юдхиштхире, чтобы получить его одобрение. В женской половине дворца мы устроили зал, в котором на возвышении поставили троны для вдов, принадлежащих царскому роду. У его подножья сидели я и Субхадра. Уттару я тоже пригласила помочь нам. Я думала, что она откажется, так как она была на последнем месяце беременности, но, к моему удивлению, она согласилась. Уттара часто оказывалась самой проницательной из нас, видя самую суть проблемы. Может быть, как раз тогда Парикшита, еще находящийся в чреве матери, научился простому и справедливому суду, в котором его даже сравнивали с Рамой, самым беспристрастным из царей.

Только Бханумати не хотела к нам присоединяться. Она вернулась в царство своего отца, и кто станет осуждать ее за это? После смерти Дурьодханы (и Карны, сказал голос в моей голове), что ей было делать в этом дворце, в котором она всегда чувствовала себя изгоем? В день, когда она уезжала, садясь в свою колесницу, одетая в белое, с открытым лбом, с повязанными на руки звенящими колокольчиками, которые она так любила, Бханумати на мгновение подняла голову, чтобы послать мне ненавидящий взгляд. И опять сознание вины, никогда не исчезавшее, пронзило мое сердце. Как сильно война изменила эту наивную девочку, всегда готовую всем помочь, радующуюся от любых пустяков! За эту девочку — и за мужчину, которого мы обе тайно любили, хоть и каждая по-своему — я молилась, чтобы она нашла мир и покой в своем родном доме.

* * *

Самого по себе двора было недостаточно, чтобы помочь женщинам. Юдхиштхира предоставил нам свободу действий, но это все, что он мог нам дать. Казна Хастинапура была опустошена Великой войной. Но если мы будем не властны исполнять наши решения, кто станет им повиноваться?

Мы были в растерянности, пока к нам не пришла Уттара — это было всего за несколько дней до рождения Парикшита — за которой следовали две служанки, несшие сундук. Мы сразу узнали этот сундук с резными стенками — в нем были ее свадебные украшения. Она откинула крышку и сказала:

— Мне они больше не нужны. Пусть это поможет тем, кто несчастливее меня.

Продажа этих украшений позволила нам нанять писцов, толкующих законы, и гвардию, чтобы выполнять наши распоряжения. Мы выручили не так много денег, но поступок Уттары побудил всех нас к действиям. Мы обегали все вокруг, собирая наши собственные украшения и ненужные предметы из дворцовой обстановки. Кунти удивила меня, пожертвовав старинные вещи, которые она хранила все эти годы, — вещи, которые принадлежали Панду. Так мы опустошили наши собственные дома и закупили товары, чтобы начать свое дело. Вскоре женский рынок стал в городе процветающим центром торговли, так как новые владелицы гордились своим товаром и в сделках были искусными, но честными. Мы обучали тех, кто хотел учить девочек и маленьких мальчиков. И даже в последние годы правления Парикшита, когда мир вступил в Эпоху Четвертого Поколения Людей и черный дух Кали захватил мир в свои когти, Хастинапур оставался одним из немногих городов, где женщинам жилось беззаботно.

40

Змея

Такова природа горя: часто оно затихает со временем, но иногда оно может скрыться где-то под поверхностью вещей, словно заноза под ногтем, которую чувствуешь каждый раз, когда касаешься ее. Я хорошо об этом знала, ибо случайные происшествия вызывали во мне воспоминание о паре печальных мудрых глаз. В случае Юдхиштхиры со временем заноза все глубже входила в него и гноилась. В суде он был справедливым и сочувствующим. В царских покоях — добрым и невзыскательным. Но он постоянно размышлял о тех жизнях, разрушенных из-за его амбиций. Даже когда Хастинапур стал процветающим городом, в который со всех сторон стекалось множество людей, как когда-то в Индрапрастху, мы никогда не видели его улыбающимся.

Только рождение Парикшиты смогло это изменить.

День, когда у Уттары начались роды, был ненастным. Кунти сказала, что небо рыдает, потому что знает, как тяжела жизнь ребенка, не имеющего отца. И когда роды затянулись на много часов, она добавила, что, быть может, ребенок тоже об этом знает и потому так неохотно появляется на свет.

Я закусила губу, чтобы сдержаться от гневного ответа на такие дурные слова, но Юдхиштхира сказал:

— Мать, ты неправа! Пока я дышу, этот ребенок не останется без отца.

Он шокировал всех тем, что зашел в хижину для роженицы, куда, по традиции, запрещено было входить мужчинам. Он положил руку на лоб Уттаре, словно родной дочери, и назвал имя Парикшита (потому что Кришна уже решил, что ребенка будут звать именно так). Словно услышав его призыв, ребенок вскоре вышел. Еще до того, как его омыли в купальне, Юдхиштхира взял его на руки и поцеловал в лоб. Когда я увидела выражение лица Юдхиштхиры — нежное и умиротворенное, — я поняла, что больше незачем о нем беспокоиться.

Другие мои мужья тоже изливали на Парикшиту нерастраченную отцовскую любовь, скопившуюся в их сердцах. Поглощенные своей беспокойной судьбой, у них всегда было мало возможности проводить время со своими собственными детьми. Когда братья наконец подумали, что уже могут порадоваться общению с сыновьями, они лишились их навсегда. Пандавы клялись, что больше этого никогда не повторится. Но еще больше Парикшита стал им столь дорог потому, что мы так легко могли его потерять.

Еще с той поры, когда Парикшита лежал в пеленках, мои мужья проводили часы, обсуждая, чему они его научат. Они были исполнены решимости сделать из него идеального царя, того, в чьих руках они смогут со спокойной душой оставить Хастинапур, того, кто искупит их грехи своей добродетелью. Как только он научился стоять, Бхима начал учить его первым боевым приемам. Арджуна сделал для него детский лук, а Накула посадил его на своего любимого коня и гулял с ним по двору. Сахадева научил его языку животных, а Юдхиштхира рассказывал ему истории о жизни святых. Для обряда получения имени он пригласил всех известных мудрецов и потратил больше денег, чем мог себе позволить. Он умолял Вьяса совершить богослужение и упрашивал его предсказать ребенку будущее, пока тот не уверил их, что Парикшита станет могущественным и искусным царем.

Но перед тем как уйти, Вьяса отозвал меня в сторону.

— Следи за нравом этого мальчика, — сказал он. — Такой характер принесет ему беду, если он не будет осторожен.

У меня пересохло в горле.

— Что ты имеешь в виду?

Вьяса пожал плечами.

— Только то, что я сказал: его нрав может стать для него погибелью.

Что-то застучало у меня в голове. Неужели история повторялась? Но на этот раз я не позволю загадкам Вьясы разрушить жизнь Парикшиты. Я схватила его за руку, хотя знала, что для женщины в высшей степени непозволительно касаться мудреца.

— Скажи еще раз, только яснее.

Посмотрев мне в лицо, Вьяса, кажется, увидел, что я не отпущу его, пока не добьюсь своего.

— Хорошо, — сказал он. — Наступит день, знойный летний день, через несколько лет после того, как ты уйдешь, когда Парикшита — все еще молодой человек — пойдет на охоту. Отстав от своих людей, он потеряется в лесу. Он будет испытывать голод и жажду сильнее, чем когда-либо в жизни. Тогда он набредет на ашрам мудреца Самика и увидит его сидящим у входа в хижину. Парикшита попросит воды. Но мудрец будет в очень глубокой медитации и не услышит его. Думая, что мудрец пренебрегает им, Парикшита придет в ярость. Он найдет поблизости мертвую змею, повесит ее мудрецу на шею и уйдет.

Мудрец ничего не заметит. Но его сын, вернувшись вечером в ашрам, будет вне себя от такого оскорбления его отца. Будучи сам несдержанным, он наберет в руку святой воды и использует всю силу, приобретенную аскетической жизнью, чтобы произнести проклятие: «Пусть человек, который сделал это с моим отцом, умрет через неделю от змеиного укуса». Выйдя из транса, Самик узнает обо всем и рассердится на сына. Но проклятие будет слишком сильным, чтобы отозвать его. Он сделает единственную возможную вещь: пошлет предупреждение царю о предстоящей ему гибели.

— Продолжай! — воскликнула я. — Что случится дальше?

Вьяса вновь пожал плечами.

— Дальше тропинка расходится, как это часто бывает в судьбе. Парикшита может возжелать мести. Он может разрушить хижину отшельника и все, что в ней находится, и пировать, пока не погибнет. Или же осознать неправильность своего поведения, попросить прощения, привести свои дела в порядок и провести свои последние дни среди святых. Это зависит от того, как ты его воспитаешь! В любом случае тебе лучше женить его пораньше, если ты хочешь, чтобы род Пандавов продлился.

По его тону я поняла, что он не испытывал сочувствия и не считал будущие события чем-то ужасным. Для него это было все равно что наблюдать за игрой, интересуясь, чем все закончится. Должно быть, так себя чувствует человек, который уже предсказал смерти миллионам людей. Его безразличие взбесило меня.

Вьяса ловко высвободился из моих ослабевших рук:

— Ах да, и еще одно я должен сказать тебе. Держи это знание при себе.

— Почему? — воскликнула я. — И почему ты не сказал об этом моим мужьям? Они тоже должны знать об ужасной судьбе, которая ожидает нашу семью, чтобы суметь принять меры предосторожности.

— Я говорю людям только то, что они могут вынести. Если Юдхиштхира узнает о судьбе Парикшиты сейчас, только что выйдя из долгого периода хандры, это сломает его. Да и его братья не смогут этого перенести. А ты — я всегда знал, что ты сильнее своих мужей.

Прежде чем я смогла справиться со своим удивлением, вызванным последними словами Вьясы, он ушел.

* * *

Я хотела спросить совета у Кришны, но он стал редко навещать нас. Возможно, царство требовало забот после его долгого отсутствия. А может быть, он не хотел, чтобы мы слишком от него зависели. Может быть, он чувствовал, что уже сделал для нас все, что мог. Поэтому я действовала, как могла, по-своему, и внимательно следила за Парикшитой, наставляя его, когда замечала в нем проявления гнева. Но в этом я была одинока. Кунти и Гандхари обожали его, и даже Субхадра, которая была намного строже с собственным сыном, не могла отказать ему ни в чем. Как я могла винить их? Он был единственным ребенком во дворце и в их жизни. А что до Уттары, то это было единственная причина, по которой она оставалась живой после смерти Абхиманью.

Я убеждала мужей, чтобы хотя бы они были строгими с Парикшитой, но они только обвиняли меня в чрезмерной жесткости — небывалой, как они говорили, для бабушки. Они баловали его, как могли. Многочисленная свита постоянно следовала за ним. Он все время сидел на царских коленях. Я сомневалась, что он знает, что такое голод и жажда.

Когда я заметила, что более строгое воспитание — такое, каким было их собственное — лучше подготовило бы Парикшита к царствованию, они снисходительно улыбнулись. Юдхиштхира сказал:

— Дай ему побыть ребенком, Панчаали. Я не помню ни одного дня, чтобы наша мать не напомнила нам о том, что наш покойный отец должен нами гордиться.

Остальные кивнули. Сахадева сказал:

— Каждую минуту жизни мы помнили о своей цели.

Накула сказал:

— Все, чему мы учились, все, о чем мы говорили — все было только для одного: помочь Юдхиштхиру вернуть отцовское царство.

Бхима добавил:

— Я не мог начать есть, не подумав о том, что еда должна дать мне силы для того, чтобы отбить царство у Дурьодханы, когда придет время.

Арджуна сказал:

— Я ни одной ночи не спал спокойно. Я поднимался в темноте, пока все спали, и упражнялся в стрельбе из лука — иначе мы не смогли бы победить.

— Ты хочешь, чтобы детство Парикшиты было таким же? — спросил Юдхиштхира.

Связанная запретом Вьясы, что я могла возразить?

* * *

Столь безграничная любовь и вседозволенность испортили бы другого ребенка. Но Парикшита был углубленным в себя, тихим мальчиком с мечтательными глазами. Хотя его дяди стремились наполнить его жизнь развлечениями, он предпочитал простоту и покой. К моему удивлению, он очень любил меня и часто искал моего общества. Но, возможно, так думать с моей стороны было бы тщеславием. У него была способность — как и у его двоюродного деда Кришны — быть бесконечно внимательным и галантным к каждому, кто находился с ним рядом, отчего казалось, что он любит тебя больше других. В любом случае я наслаждалась беседами с Парикшитой, в которых он проявлял мудрость, удивительную для его лет. Между нами установилась глубокая симпатия. Не считая Дхри во времена моего детства, я никогда не встречала кого-либо, кто так тонко понимал, что я чувствую — и принимал это. Иногда во мне возникало непреодолимое желание признаться этому мальчику в том, чего я никому не могла сказать — да, даже в моих чувствах к Карне. Но я заставляла себя прикусить язык. Я не имела права обременять ребенка своими мрачными признаниями, его и так ожидало тяжелое будущее.

У Парикшиты была интересная привычка — когда он встречал нового человека, он подходил к нему и внимательно смотрел в глаза. Однажды я спросила, зачем он это делает.

— Я хочу найти кое-кого, — застенчиво сказал он. — Я не знаю, кто это. Это самый прекрасный человек из всех, кого я видел — если это только был человек. Он был крошечным, величиной с твой большой палец. Его кожа была чудесного ярко-голубого цвета. Он встал между мной и огромной огненной вспышкой, улыбнулся — и огонь погас. Может быть, это был просто сон.

Я с изумлением посмотрела на него: этого ребенка коснулась неуловимая Тайна, которую я пыталась постичь всю жизнь. Крошечное создание, которое он описал, было очень похожим на Космическое существо, упомянутое в писаниях. Мог ли это быть Кришна, явившийся ему в этом образе, миниатюрное подобие того видения, которое посетило Арджуну в Курукшетре?

Субхадра говорила нам вновь и вновь, что Кришна спас жизнь Парикшиты, когда астра Ашватхамы появилась, чтобы его уничтожить. Субхадра была убеждена, что это случилось потому, что Кришна был богом. Я верила в первое, но не могла принять второе. Обладание особой силой не обязательно делает тебя богом. И все же какая-то часть меня хотела в это верить, потому что это могло бы принести покой моему беспокойному сердцу.

Я с нетерпением ожидала встречи Парикшиты и Кришны. Я верила в его ум и детскую ясность восприятия. Если он узнает в Кришне своего спасителя, мои сомнения развеятся окончательно. Но когда Парикшита увидел Кришну, он вел себя с ним так же, как со своими другими двоюродными дедами, даже более сдержанно, потому что не видел его очень долго. Он поклонился, произнес формальное приветствие, но вскоре преодолел свою застенчивость и сел к нему ближе, с удовольствием рассматривая подарки, привезенные ему из Дварки, и подробно расписывая выходки своей ручной обезьянки.

* * *

Но Парикшита радовал сердца не всем.

С течением времени слепой царь сделался затворником. Он редко покидал свои комнаты, где он беспокойно ходил, перебирая молитвенные четки, хотя лучше ему от этого не становилось. В другие дни он сидел возле окон, выходивших на Курукшетру, оставаясь там долгое время после того, как садилось солнце, и горничные приносили лампы, которых он не мог увидеть. Каждый раз, когда мы приходили к нему, он, казалось, все сильнее усыхал. Он часто вздыхал и произносил долгие обвинительные речи. Хотя он был вежлив с моими мужьями, он не мог простить им, что они живы, в то время как их сыновья превратились в пепел. Я чувствовала его возмущение, исходившее, словно черный маслянистый дым, из всех пор его тела. Должно быть, его возмущал и Парикшита, потому что через него продолжал процветать род Панду, а его собственный род уже угас. Панду, которому он всегда завидовал за то, что он получал все, что по праву должно бы было принадлежать ему: царство, красивейшие жены, слава и восхваления. Даже его смерть была волнующей и блистательной, не такой, как та жуткая пустота, которая каждый день все ближе подходила к Дхритараштре. Парикшита, вероятно, чувствовал это, потому что, хотя он любил Гандхари, он отказывался сопровождать нас в комнаты Дхритараштры. Если его заставляли, он все время стоял позади нас, упрямо молчал и сбегал при первой же возможности.

Только Юдхиштхира, проявляя удивительную наивность, был удивлен и огорчен, когда Дхритараштра объявил, что он устал жить во дворце, в котором слишком много воспоминаний, причиняющих ему боль. (Мне показалось, что он сделал один из своих обвиняющих жестов в сторону моих мужей.) Он уже на пороге смерти и хотел бы приготовиться к ней, живя отшельником в лесу. Юдхиштхира стал умолять его передумать, но Дхритараштра держался с непреклонностью праведника. Хотя, возможно, я пристрастна, и его сердце и вправду уже принадлежало другому миру.

Гандхари решила поступить так же. Когда она сказала, что будет сопровождать мужа, ее худое, аскетическое лицо под повязкой светилось уверенностью. Мне было жаль терять ее. Она прошла через горе к мудрости. Ее образ дал мне надежду на то, что когда-нибудь и я завершу это путешествие. Когда меня угнетали воспоминания о дорогих мне умерших, я приходила к ней в комнаты и сидела рядом с ней. Она клала мне на голову руку, и я почему-то успокаивалась.

Но главное потрясение ожидало нас в день отъезда: Кунти сообщила нам, что уходит вместе с Гандхари. Она прощалась с нами, и никакие мольбы не могли заставить ее передумать.

— Мать, — воскликнул Юдхиштхира, — почему ты покидаешь нас сейчас, когда мы наконец отвоевали отцовское царство? Не об этом ли ты мечтала всю свою жизнь? Неужели ты не хочешь увидеть своего правнука на троне?

Сахадева, ее любимец, упал к ее ногам.

— Мы тебя чем-то разгневали?

Она улыбнулась, покачала головой и благословила всех нас. Она позволила моим мужьям сопровождать ее до отшельнической обители, чтобы они не волновались. Но она так и не объяснила своего решения, предпочтя сохранить эту тайну, которая будет после терзать ее сыновей.

Много месяцев мои мужья оплакивали уход Кунти, постоянно обсуждая его в напрасных попытках понять, почему она так поступила. Они спрашивали меня, что могло послужить его причиной, но тогда я этого не знала. В последние годы я все больше стала ее уважать. Курукшетра излечила меня от стремления все контролировать. Возможно, Кунти тоже изменилась, потому что она больше не пыталась подчинить меня своей воле. И хотя она — как и все мы — горевала о погибших, мне кажется, она примирилась с потерей. В конце концов, она была счастливее многих: пятеро из шести ее сыновей остались живы.

И только годы спустя, когда я и мои мужья отправились в наше последнее путешествие, я поняла причину ее поступка.

41

Тростник

Задыхаясь, посланник упал у подножия трона. Его некогда белая, символизирующая траур одежда была запачкана и изорвана. Растрепанные волосы и округлившиеся глаза делали его похожим на сумасшедшего. Он тяжело дышал и пытался что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывалось лишь клокотание, из которого мы не могли разобрать ни единого слова. Но по эмблеме королевского посланника из Дварки — города Кришны, мы все же узнали, кем был этот человек.

Встревоженный Юдхиштхира попросил принести воды и снадобий, чтобы немного успокоить путника. Слова нехотя и отрывочно срывались с его губ. Он часто осекался, пытаясь подобрать слова, потому что знал, его новости не обрадуют нас. Клан Яду был свергнут. Баларама был мертв. Никто не знал, где мог быть Кришна, и почти никто не верил в то, что он еще был жив. В одно мгновение Дварка погрузился в траур. В городе остались лишь вдовы и дети, так же как это произошло в Хастинапуре после войны. Только это было еще ужаснее, ведь все произошло в мирное время, и мы были совершенно не готовы к такому потрясению.

Одна часть меня никак не хотела верить в то, что эта шокирующая новость может быть правдой, а другая часть, мрачная и пессимистичная, была полностью уверена, что нет причин сомневаться в словах посланника. Возможно, я, где-то в глубине души, постоянно ждала подобной катастрофы, еще со времен того страшного проклятия Гандхари на поле смерти в Курукшетре. Первое время после того случая, при каждом взгляде на Гандхари я вспоминала все то, что случилось, и содрогалась от ненависти. Каждый день я приносила цветы и воду и молилась за жизнь Кришны. Но шли годы: десять, двадцать, двадцать пять, и ничего не происходило. Гандхари стала целеустремленной и кроткой, проводя большинство своего времени в молитве. Постепенно мысль о проклятии таяла, теряясь в ворохе других несовершившихся событий. Мы с Гандхари стали друзьями, и я надеялась, что она тоже забыла обо всем. Как-то неловко быть автором проклятия, которое со временем рассеялось, как дым от фейерверка!

Но смерть снова настигла близкого мне человека именно тогда, когда я считала, что он в безопасности. По какой-то злой иронии, проклятие Гандхари осуществилось лишь после того, как она привела свою душу в состояние покоя и больше не испытывала ненависти.

Мое сознание не могло вместить мысль о том, что Кришна больше никогда не появится без предупреждения, сияя задорной улыбкой, и не прогонит прочь все мои печали, как он всегда делал. Мне показалось, что у моих ног разверзлась огромная пропасть, готовая тотчас же поглотить меня. Я помню ту великую печаль, поселившуюся в моем сердце, когда я думала, что Шишупала убил его в момент яджны, но нынешнее оцепенение было еще хуже. Однако времени на то, чтобы горевать, не было. У нас даже не было возможности провести похоронные ритуалы по всем погибшим. Ходили слухи, что к Дварке уже подбирались банды разбойников и мародеров, и если они прорвутся в город, то выгнать их оттуда будет уже некому. Юдхиштхира отдал приказ Арджуне отправляться на берег океана, в город, с такой любовью построенный Кришной. Арджуна должен был выяснить, кто устроил массовые убийства, и наказать виновных соответствующим образом. После этого он должен был вернуть женщин и детей в Хастинапур. Юдхиштхира понимал, что сейчас уже ничто не облегчит их горе, но он хотя бы мог вернуть им крыши над головами.

Как мы и ожидали, слухи множились с каждым днем. Только позднее мы поняли, что в каждом нелепом слухе была немалая доля горькой правды. Воины клана Яду погибли от проклятия отшельника. В тот момент, когда они пришли полюбоваться садами Прабхасы, из моря выскочил гигантский змей и проглотил их. Демоническая сила превратила тростник, росший на берегу, в стрелы, которые стреляли в воинов и убивали их, едва коснувшись. Яду был отравлен вином и, сойдя с ума, направил смертельные стрелы против своего войска. Один путешествующий менестрель пел песню о том, как умирал Кришна: неизвестный охотник перепутал Кришну с оленем и убил его. Но эта история была настолько нереальной, что мы просто осудили певца и попросили его удалиться, дав ему немного денег.

Каждый день мы посылали на крышу наблюдателей, чтобы те смотрели, не видно ли где-нибудь вдалеке Арджуны, но каждый раз они возвращались ни с чем. Почему же у него, величайшего воина в Брахате, это довольно легкое, хотя и печальное задание отняло столько времени? В окружающих нас вещах мы постоянно обнаруживали тревожные приметы, явно указывающие на то, что привычный для нас мир рушится. Совы периодически кричали днем, а в воздухе чувствовался запах дыма, хотя огня нигде поблизости не было. Придворный священник, подойдя к алтарю, чтобы украсить божественные изваяния цветами, обнаружил на каменных щеках божества следы слез. На рассвете, вместо криков петухов, мы слышали голоса ночных животных: койотов и шакалов. Однажды, когда с террасы женской половины дворца я увидела, как вороны клюют орла, стремительно улетающего от них, я окончательно поняла, что Кришны больше нет с нами.

* * *

Когда Арджуна вернулся, поначалу никто его не узнал. Он поседел, его лицо осунулось, а тело было измождено. Его взгляд блуждал, не останавливаясь ни на ком из нас, чем он крайне напоминал того посланника из Дварки. Арджуна еле стоял на ногах, а его голос звучал еле слышно, как будто он готовился отойти в объятия смерти. В конце концов, он рухнул в обморок, и Юдхиштхира едва успел подхватить его. Только в этот момент мы поняли, что он вернулся один.

После того как Арджуна пришел в сознание, он поведал о случившемся:

— Эти глупцы поубивали друг друга! Я не представляю, что на них нашло. Все мужчины клана Яду решили провести день отдыха в садах Прабхасы. Возможно, они много выпили, а, может быть, солнце грело слишком сильно. Но они начали оскорблять друг друга, и началась драка, хотя они пообещали Кришне, что никогда до такого не опустятся. А потом они поделились на два лагеря и дрались друг с другом до тех пор, пока все участники сражения не были мертвы. Все, кроме возничего Кришны. Он-то и рассказал мне все это. Он также сказал, что воины Яду пришли без оружия, ведь они и не думали сражаться, но сорвали росший на берегу моря тростник и стали пронзать им сердца друг другу, словно копьями. Вы можете представить такое?

Ни Баларама, ни Кришна в том сражении не погибли. Они не принимали в нем участия, но и не пытались разнять дерущихся воинов. Правда, я не могу понять почему, ведь они запросто могли бы это сделать, так как имели огромный авторитет.

Не знаю. Может быть, они испытывали отвращение к этим глупым людям, некогда бывшим великими воинами. Возможно, они просто поняли, что пришло время для того, чтобы все завершить. Баларама гулял по пустынному пляжу, где достиг состояния транса. Дарук увидел, как дыхание жизни покидает его и выходит через рот в виде белой змеи, уплывающей в море. Кришна тоже все видел, но не издал ни звука, хотя он и любил Балараму, несмотря на имевшиеся у них разногласия. Кришна приказал Даруку идти в город и оповестить Пандавов о случившемся, чтобы те по возможности защитили женщин. Сам же Кришна пошел отдохнуть в рощу, находящуюся неподалеку, и лег на землю, наполовину скрытый высокой травой, где его и настигла стрела охотника. Да, он был убит простым охотником, наш Кришна, некогда ослепивший меня своей бесконечной космической сущностью. Я бы никогда не поверил в это, если бы не видел его мертвое тело своими глазами.

Вы даже не можете представить, что творилось в Дварке. Жены Кришны кидались к моим ногам и молили, чтобы я вернул их мужа: «Верни нам его назад, мы не можем жить без Кришны!» Мы завернули его тело в шелк его любимого желтого цвета. Он все еще улыбался, вы же помните его удивительную улыбку? Мне выпала честь возложить его на погребальный костер, но как же тряслись мои руки, когда я высекал огонь. Вскоре пламя поднялось в небо, и многие его жены бросились в огонь. Нет, я даже не пытался их остановить. Больше того, я бы сделал то же самое, если бы не считал своим долгом сообщить вам эту новость. Всю мою жизнь Кришна был рядом, направлял меня и терпел мое невежество. Я не могу описать, как же это сложно остаться жить в мире, в котором уже больше нет Кришны.

Я собрал всех, кого мог, и мы направились в Хастинапур. Как только мы вошли в город, то сразу услышали за спиной страшный гул, а обернувшись, увидели, что на город надвигается огромная волна. Она стерла с лица Земли красивые золотые купола соборов Дварки и не оставила ничего, кроме водорослей и морской пены.

Но впереди нас ждали не менее страшные события. На обратной дороге, когда мы ехали через лес, на нас напали бандиты. Я пытался выстрелить из своего лука Гандивы, но не мог натянуть тетиву. Тогда я решил пустить астру, но не мог вспомнить ни простого, ни сложного заклинания. Мне вспомнился мой брат Кама, как я убил его, и подумал, что это возмездие. Но это было даже хуже. Со смертью Кришны мой дух, который делает меня сильнее, испарился. Я не смог остановить бандитов, и они взяли в плен женщин и украли золото. Я, тот кто заставлял целые фланги воинов сломя голову бежать от одной стрелы!.. Женщины плакали и кричали: «Спаси нас, спаси нас!», но я не смог ничего сделать. Вот и пришло время мне умереть.

После этого Арджуна заплакал, и слезы, стекая, задерживались в его глубоких морщинах под глазами. Его подбородок задрожал. Мне не хватило сил смотреть на все это. Я никогда не видела, чтобы он так плакал. Юдхиштхира и все остальные тоже плакали. От осознания того, что мои мужья, как и Кришна, подошли к концу своих жизней, мое сердце разрывалось на части.

Очищая Землю от зла, меняя ход истории и вырастив из ребенка настоящего царя, в конце концов, они стали ненужными. Юдхиштхира обнимал сотрясающегося от рыданий Арджуну. Он сказал:

— Брат, ты прав. Видимо, пришло время умереть, всем нам.

42

Снег

Я стояла на старой мостовой под аркой главных ворот и вглядывалась в Хастинапур, мысленно прощаясь с ним навсегда. Его тенистые аллеи мерцали, окутанные поднимающимся из-за жары маревом, напоминая мне картинку из сна. Я уже дважды покидала этот город, и каждый раз по-разному.

Первый раз я покидала его, когда еще была наивной невестой, сердце которой восторженно трепетало от скорого исполнения всех желаний и оттого, что меня ожидало: приключения, любовь, царствование, собственный дворец. Я была убеждена, что должна носить свои самые роскошные одежды и золотые украшения, чтобы ослеплять своей красотой всех окружающих. Я пыталась быть идеальной в каждой детали, Дхритараштра дал нам колесницу, чтобы я могла скрыть свое волнение. Я хотела, чтобы все жители города запомнили меня как героическую и величественную женщину, вокруг которой вершится история. Я мечтала, что люди начнут слагать легенды о прекрасной Панчаали и что они будут плакать, когда узнают, что я оставляю их ради лучшей жизни.

Второй раз я прощалась с Хастинапуром, когда была уже совсем другой женщиной, одетой в простую одежду, более подходящую для слуг. Мои волосы свисали на лицо, и на мне не было ни одного украшения, все они были проиграны моим мужем в кости. Но, несмотря на это, мои глаза сияли ярче всяких бриллиантов, так как меня закалили ненависть и воспоминания о прошлом. Разве не я владела красивейшим в мире дворцом, который посмел отнять Дурьодхана? Я гордо подняла голову. Я хотела, чтобы жители города запомнили мое унижение и мои слова проклятия. Меня переполняло желание того, чтобы они съеживались под моим взглядом, осознавая, что именно подданные всегда вынуждены расплачиваться за грехи своих правителей.

Но теперь, я, как и мой муж, была облачена в одежду из коры дерева, как это делают все, кто решил отречься от мирской жизни. На мне не было золотых украшений, я все раздала их. В действительности, кроме этой скромной одежды у меня вообще ничего не было. За своей спиной я слышала плач Парикшита, его жены, Уттары и Субхадры, а за их причитанием было слышно то, чего я однажды так страстно желала — плач народа Хастинапура. Они жалели о том, что теряют нас. Но мне больше не хотелось видеть слезы на их глазах. Я не могла поверить, что тогда, в молодости, мне казалось, что такие вещи могут сделать меня счастливее. Теперь мне уже не хотелось ничего, даже от Парикшита, которого я полюбила больше, чем своих собственных сыновей. Я мысленно пожелала городу и его жителям всего наилучшего. Но в глубине души уже чувствовала какую-то необъяснимую отдаленность от всего, что до сих пор наполняло мою жизнь. Я была поражена тем, как, в сущности, она была похожа на все то, что меня окружало: мраморные здания, цветущие деревья, гладкие булыжники на мостовой, стоптанные ни одним поколением ног, далекие горы, виднеющиеся в дымке цвета индиго. Возможно, мои чувства были похожи на те, что переживал Кунти. Ты, словно не пришвартованная маленькая лодка на берегу бескрайнего океана, с нетерпением ждешь, когда тебя подхватит поток и понесет прочь. В этом есть столько неожиданной свободы, когда вдруг все, что ты считал смыслом жизни, в одно мгновение становится неважным.

Но, как только я ступила за городские ворота, предатель-ветер принес мне запах париджата — давно знакомый аромат ночного жасмина из моего Дворца иллюзий, а вместе с ним и чувство сожаления. И почему я не выращивала париджат здесь, в Хастинапуре? Как фейерверк придворного мага, приуроченный к коронации Парикшиты, сожаление взорвалось в моем сердце, наполняя его потоком обжигающих искр.

Однако я не была готова завершить свою жизнь. Она казалась мне абсолютно удивительной, с ее приключениями, победами, моментами настоящей славы. Даже стыд за жажду мести, наполнившую мою жизнь, показался мне чем-то драгоценным из-за своей уникальности. Я бы хотела прожить жизнь снова, но обладая большей мудростью. Я боролась с желанием положить свою руку на руку Юдхиштхиры и попросить его подождать еще год, месяц, хотя бы день. У меня осталось столько незаконченных дел. Я не успела научить жену Парикшиты секретному способу консервации манго так, чтобы оно сохранялось на протяжении десяти лет. Я не похвалила Уттару за то, какой сильной она выросла. Я не успела попросить прощения у Субхадры за те мучения, которые я ей причинила. И конечно же Парикшита! Как много всего мне нужно было рассказать ему! Поведать ему обо всех ошибках, совершенных мною в жизни, чтобы он никогда их не повторил. Мне следовало бы ослушаться Вьясу и предупредить его об опасностях, подстерегающих в будущем. Но было слишком поздно. Юдхиштхира уже шагал вперед. Его ничего не выражающее лицо было неподвижным. Другие уверенно шли вслед за ним, как они это делали всю жизнь.

После этого я засомневалась. Они все просили меня остаться. Парикшита утверждал, что он нуждается во мне, особенно теперь, когда старшие мужчины ушли из города. Женщины плакали, утверждая, что они будут скучать по мне. Зачем же мне тогда уходить? Если бы я хотела посвятить оставшуюся часть жизни религии, то я могла бы остаться в Хастинапуре. Ведь разве у нас нет храмов и священников? Разве не все священные праздники отмечаются здесь на высшем уровне? Разве не в Хастинапур регулярно приезжают мудрецы со всего света? Мои мужья тоже просили меня остаться. Они боялись за мою безопасность. Тот путь, по которому им предстояло идти, мимо тайников Химавана, был слишком коварным. Ни одна женщина никогда не проходила его. Юдхиштхира предупредил меня, что если я вдруг упаду на обочине дороги, то мои мужья не смогут остановиться, чтобы помочь мне. Это был непреложный закон того последнего пути, по которому они отважились следовать.

И чем больше люди отговаривали меня, тем решительнее я становилась. Желание взбунтоваться, разрушить границы, существовавшие только для женщин, всегда осложняло мою жизнь. Да и какие у меня были варианты? Сидеть со сгорбленными старушками, сплетничать и жаловаться, жуя листья бетеля в ожидании скорой кончины? Невыносимо даже представить такое! Я предпочла бы умереть в горах. Я хотела, чтобы конец моей песни стал достойным и чистым, обратившись в последнюю победу над другими женами. Теперь я мечтала об одном, чтобы обо мне сказали: «Она была единственной женой, которая осмелилась сопровождать Пандавов в их последнем, страшном путешествии. Когда она упала, то не издала ни звука, а лишь храбро подняла руку в знак прощания». Ну как я могла устоять?

* * *

Мудрецы проводили нас к подножью Гималаев. После они удалились, так как ступать на простиравшийся перед нами путь мог только человек, навсегда отрекшийся от этого мира. Мы мало знали про этот путь, кроме его имени, звучащего довольно зловеще (хотя Юдхиштхира произносил это название с удовольствием): махапрастхана, путь великого ухода. Мы и понятия не имели, что он собой представляет. Даже Арджуна, который путешествовал больше всех моих мужей, никогда не ступал на эту дорогу. Мудрецы поведали нам, что путь завершается на священном пике, где Земля встречается с обителью богов. Только поистине духовно чистый человек может приоткрыть завесу прошлого, разделяющую миры, и шагнуть в рай. В писаниях было сказано, что это самый удивительный опыт в жизни человека. Но мудрецы предупреждали, что те, кто не столь свят, не смогут дойти до конца. Горные ущелья знали всё об идущих к богам путниках. Мудрецы также предупредили нас, что в горах нас могут подстерегать лавины, кратеры и снежные чудовища, питающиеся людьми.

Когда Юдхиштхира услышал о предстоящих трудностях, я увидела в его глазах интерес, которого уже давно не появлялось в его взгляде. Я знала, о чем он мечтает: войти в рай в человеческом обличии! Это была последняя из его безумных целей, достичь которой он мечтал на исходе жизни. Я хотела бы еще раз напомнить, что на нас была одежда из тонкой ткани, сделанной из древесной коры. Мы были босиком и не брали с собой никакой еды. Так того требовали правила, установленные для каждого, ступающего на махапрастхану. У нас не было даже оружия, с помощью которого мы могли бы защитить себя, в случае если снежные чудовища все-таки существовали. Юдхиштхира заявил, что оружие — это признак самолюбия, и уговорил остальных мужей не брать его в дорогу. Все понимали, что в таком состоянии мы не продержимся достаточно долго, чтобы достичь хоть какого-то пика, а уж тем более священного. Меня это не беспокоило, ведь я уже давно смирилась с мыслью о том, что наша жизнь закончится где-то в горах. Мне рассказывали, что если человек умирает от холода, то почти ничего не чувствует, а просто засыпает. Меня возмущало только одно: если мы упадем, то люди могут списать это вовсе не на физическую слабость, а на слабость нашего духа.

* * *

Тропа была узкой и непротоптанной, по бокам ее подпирали острые скалы, а местами нам не давал пройти глубокий снег или вязкая грязь. Оказалось, что не так много людей жаждали уйти из этого мира! Всего через пару часов мои ноги были изранены, хотя из-за холода раны не болели и не кровоточили. Постепенно я и вовсе начала терять чувствительность в ногах. Но все остальные мои чувства лишь усилились. Я никогда раньше не видела ничего привлекательного в пейзажах дикой природы, предпочитая им красоту моего сада. Природа, окружавшая меня во время моих прежних путешествий, казалось, только добавляла мне раздражения и усиливала дискомфорт. Но теперь я не могла оторвать глаз от видневшихся впереди вершин, по которым скользил солнечный свет, переливающийся удивительными красками и разными оттенками золота, пока день клонился к закату. В воздухе чувствовалась резкая сладость. Я глубоко вдыхала снова и снова, чтобы мои легкие наполнились этим чудесным воздухом, и не выдыхала, пока грудь не начала болеть. Этот запах был схож с запахом ладана, которым Вьяса однажды окропил огонь, чтобы тот заговорил с ним.

Я встряхнула голову, чтобы очистить сознание, так как знала, что в начале пути людей часто посещают галлюцинации. Мне уже было тяжело шагать по глубокому снегу, вытаскивая из него ноги. Я продолжала чувствовать запах ладана, и вдруг услышала пение птиц, хотя мы были уже слишком высоко и не могли слышать подобных звуков. Я окликнула мужей, чтобы спросить, не заметили ли они чего-то необычного. Только тогда я поняла, как далеко вперед они ушли от меня. Арджуна гордо шествовал впереди всех, готовый встретить любую опасность. За ним шли Накула и Сахадева, а Бхима и Юдхиштхира, шедшие чуть медленнее, услышали мои слова и остановились. Бхима повернулся ко мне, желая помочь, но Юдхиштхира, положив руку ему на плечо, остановил его. Так он напомнил ему об основном правиле: ни разу на всем протяжении пути человек не может делать шагов назад, что бы ни случилось.

Во мне закипел гнев. Для Юдхиштхиры правила всегда были важнее всего на свете, даже важнее, чем боль или любовь человека. Я знала, что он один может достичь врат рая, так как только он из всех нас сможет отречься от такого чувства, как человечность. Я хотела все ему высказать, нанести последний удар, который он не забудет даже на небесах. Но обидные слова исчезли, так и не слетев с моих губ, как растворяются в ночной темноте пики горных вершин. Какой в них смысл, даже если это — чистая правда? Снег, лежащий на склоне ближайшей горы, принял цвет лотоса, который Бхима однажды сорвал специально для меня. Я надеюсь, что он тоже заметил эту метаморфозу и вспомнил, кем мы когда-то были: самый сильный мужчина в мире, готовый ради любви броситься в любую опасность, и женщина — дитя огня, один лишь взгляд которой мог заставить его совершить безрассудство. Это были хорошие воспоминания, с которыми не жалко завершить земной путь.

* * *

Когда я оступилась, то услышала переполох — мои мужья начали ссориться. Я уверена, что Бхима спорил с Юдхиштхирой и пытался, обойдя его, вернуться за мной. Но Юдхиштхире было суждено выиграть этот спор, как и всегда. Потому что Кунти, пытаясь научить своих младших братьев выживанию, заставляла их беспрекословно его слушаться. Бхима всхлипывал. Интересно, станут ли плакать остальные, когда узнают, что со мной случилось? Конечно, даже черствый Юдхиштхира не смог бы сдержать слез, ведь я всю жизнь была рядом с ним в горе и в радости! Но нет, я услышала, как он утешал Бхиму, напоминая ему о великой цели, к которой они следуют. Это одновременно привело меня в ярость и глубоко ранило. Возможно, именно поэтому я не прогнала мысль, промелькнувшую в моей голове: Карна никогда бы меня так не бросил! Он бы вернулся и держал меня за руку до тех пор, пока мы оба не погибнем. Он бы запросто отказался от рая ради меня.

Я упала недалеко, примерно на расстоянии вытянутой руки от тропинки, на выступ в скале, покрытый пушистым снегом. Мое дыхание было прерывистым, а левая рука беспомощно лежала под тяжестью моего тела, но я не чувствовала сильной боли, может быть, из-за холода, а может быть, и потому, что я сознательно выбрала такую судьбу. Я бы могла снова вскарабкаться на тропинку, но для чего? Чтобы снова выслушивать наставления Юдхиштхиры? Лучше уж лежать здесь, в относительном спокойствии, обдумывая свою жизнь в последний раз.

Возможно, горный воздух способствует более дальнему распространению звука, а может, эти слова звучали в моей фантазии, но я совершенно реально слышала разговор Бхимы и Юдхиштхиры, поднимающихся все выше и выше в горы.

— Почему именно ей суждено было упасть? — спрашивал Бхима сдавленным от слез голосом. — Почему она не могла идти с нами дальше? Неужели из-за того, что все женские силы покинули ее?

И Юдхиштхира ответил ему своим невозмутимым голосом:

— Нет, Бхима. Это потому, что, несмотря на множество хороших качеств, у нее была одна главная ошибка, которая есть и у всех вас. Как и она, вы все тоже упадете, достигнув уровня, дальше которого с этим качеством вы не сможете пройти.

— Панчаали? — воскликнул Бхима. — Я не верю! Она же была самой верной женой!

Я улыбнулась его словам сквозь онемевшие губы. Великодушный Бхима, простивший мне все обиды и забывший обо всех трудностях, в которые он попадал из-за меня.

— Что же именно она сделала не так?

— Она вышла замуж за всех нас, но больше всех любила только одного мужчину.

— Кто же это? — Я услышала тоску в тихом вопросе Бхимы.

В тот момент я поняла, что если бы я могла выбирать, кого именно мне любить, то отдала бы все тепло своего сердца Бхиме. Я утешала себя тем, что, по крайней мере, я держала все свои настоящие чувства в секрете от мужей. Я спасла их от боли осознания того, что какой-то один мужчина занимал мои мысли и чувства все эти годы. Его восхищения я ждала больше всего, а его насмешки ранили мое сердце, как ничьи другие. Тот мужчина, после смерти которого все краски моей жизни поблекли, а сама жизнь потеряла смысл.

— Это был… — произнес Юдхиштхира и на мгновение замолчал.

Он знал! Тайна, которой я так гордилась, была для него совершенно очевидной. Забыв, что он постоянно пребывает в мире своих идеалов, я никогда не понимала его. Но я недооценила Юдхиштхиру. Мое сердце сжалось в ожидании того, что он откроет мою главную тайну, обвиняя меня. Я удивилась, насколько напряженной я была тогда. Видимо, рано я решила, что мне больше нечего ждать от жизни. И хотя я больше никогда их не увижу, мнение моих мужей обо мне вдруг стало чрезвычайно важным для меня.

Вдруг Юдхиштхира выпалил в спешке:

— Арджуна. Это Арджуна. Она всегда заботилась о нем больше, чем обо всех нас!

Он спас меня. Он выбрал доброту, а не правду, и солгал второй раз в своей жизни, защищая мою репутацию.

Так, в мой предсмертный час Юдхиштхира доказал, что до сих пор любит меня, как прежде. Его поступок заставил меня сожалеть обо всех словах, несправедливо брошенных мной в его адрес, и обо всех плохих мыслях, затаившихся в моей душе.

Бхима облегченно вздохнул:

— Я думаю, что нельзя осуждать ее за это. Он был таким великим воином, да и хорош собой к тому же. Недаром же даже небесные танцовщицы при дворе Индры не могли устоять перед ним!

Как же легко он прощает всех! Откуда же в нем столько великодушия? Мне так хотелось сказать ему, как я восхищаюсь им. И всем остальным мужьям я бы хотела сказать то же самое. У каждого из них были свои сильные стороны и доброе сердце. Накула, с его шутками, Сахадева, с его рассудительностью, Арджуна, который всегда был готов защитить всех нас от любой опасности. Но когда я могла показать им свое уважение, я высказывала лишь слова недовольства. А теперь было уже слишком поздно.

— Так какие же тогда недостатки не позволят всем нам добраться до вершины?

— Сахадева слишком гордится своей ученостью, Накула тщеславен из-за своей привлекательной внешности, Арджуне может помешать его воинствующее эго, а ты не умеешь контролировать себя, когда злишься.

Юдхиштхира как всегда говорил спокойно и размеренно, но я уловила в его речи грустные нотки. Последние годы он вел очень одинокую жизнь, отдалившись от тех, кто его любит, из-за своей чрезмерной страсти к правде. Я была неправа, когда думала, что мое раздражение поможет ему поступиться некоторыми принципами. Правдивость была заложена в нем от природы. Он не мог отступить от нее, точно так же, как тигр не может отделиться от полосок на своей шкуре. И конечно, именно эта черта позволит ему идти дальше, видя, как умирают его близкие, и прийти на суд богов абсолютно одиноким человеком.

43

Огонь

Я больше не слышала звуков удаляющихся шагов. Свет над горными вершинами померк, а может быть, это потемнело у меня в глазах. Мое тело тоже, казалось, постепенно отказывалось слушаться меня: ступни, колени, пальцы, волосы. Мне показалось, что мое тело, как и все дома, в которых я жила в своей жизни, начинает постепенно рушиться.

Как же мне правильно прожить свои последние минуты? Должна ли я вспомнить все свои ошибки и искренне в них раскаяться? Нет. Что толку ругать себя сейчас? К тому же я сделала столько ошибок, что начинать вспоминать их нужно с момента моего детства. Должна ли я простить всех, кто обидел меня? Или попросить прощения у тех, кого обидела я? Это было бы правильно, но очень долго и утомительно, тем более что практически все эти люди теперь мертвы. Наверное, мне нужно вспомнить всех, кого я любила, и адресовать молитву им, которая может путешествовать между реальным и небесным миром.

Дхаи-ма, с ее грубоватыми шутками и громкими, но ласковыми нагоняями, которая так хотела меня увидеть на смертном одре. Дхри, с его честными глазами и испуганной улыбкой — мой первый помощник, убитый в войне, которой я помогла начаться. Мои мальчики, выросшие без матери, приветствующие меня с таким восхищением, когда я вернулась из двенадцатилетнего изгнания. Парикшита, с его испытующим взглядом. Мне так и не удалось найти ответ на его вопрос и прекратить его поиски, также как не удалось предупредить его о бедствиях, подстерегающих его. И Карна, который родился под несчастливой звездой… С его взглядом, полным горечи, к которой я была причастна. Торн, одновременно любивший и ненавидевший меня; он решил принести себя в жертву, вместо того, чтобы поддаться соблазну Кунти: «Вы тоже бы могли быть мужем Драупади». Чувствует ли он себя оправданным теперь, когда знает, что в предсмертный час я думаю о нем, а не о своих мужьях, и снова сомневаюсь в том, правильный ли выбор я сделала во время сваямвары.

Но образы некогда близких и знакомых мне людей растворяются в водовороте памяти, даже когда я всем сердцем хочу их увидеть. Может, это из-за того, что я обижала и предавала их? Они исчезают в темноте, покрывающей небо, и я снова остаюсь одна. Одна умираю лежа на мерзлой земле! Я, чья жизнь была сосредоточена на моих пятерых мужьях. Какая ирония судьбы, что в последние минуты моей жизни ни одного из них нет рядом!

Много лет назад я спрашивала у огненного духа Вьясы: «Найду ли я свою любовь?» Он уверял меня, что да, но, видимо, он солгал! У меня была слава, меня уважали и боялись, а некоторые даже восхищались мной. Но где же была любовь, которую я так ждала с самого детства? Где был тот человек, который бы принял меня такой, какая я есть, и любил бы все мои недостатки? Жалость к себе — чувство, которое я всегда презирала — сейчас пронизывала все мое существо, от которого только и осталось, что призрачный след принятых мною героических решений.

Начался дождь. На Земле нет названия тем ледяным иглам, которые пронизывали единственную часть тела, которую я еще чувствовала — мое лицо. Чтобы хоть как-то отвлечься от нестерпимой боли, я начала вспоминать, как Кришна любил дождь. И как однажды, когда я приехала в Дварку, он предложил мне выйти на мокрый балкон, чтобы понаблюдать, как павлины танцуют под дождем.

— Ну вот ты и вспомнила обо мне, — сказал он.

Пораженная, я попыталась повернуть голову, чтобы лучше слышать его знакомый и любимый голос, но мне это не удалось, мои мышцы отказывались меня слушаться. Мне показалось, что краем глаза я увидела какой-то желтый блик. Хотя, возможно, это был лишь плод моего воображения.

— Теперь ты решила, что я существую лишь в твоем воображении? Но нет, я хочу, чтобы ты знала — я совершенно реальный. Что же ты здесь делаешь? Почему лежишь одна, в снегу, в этой неловкой и совершенно неподобающей царице позе?

— Я пыталась читать молитву, — сказала я со всем достоинством, которое только могла собрать, — но я не могу вспомнить ни единого стиха.

— Ты, наверное, просто не знаешь с чего начать!

Он прав, я никогда не бывала одна на официальных ритуалах. Мне как обычно захотелось сказать ему о его неуместном легкомыслии, но сдержалась, так как чувство досады отняло бы у меня массу энергии.

— Вообще-то я умираю, если ты еще не заметил, — ответила я с несвойственно спокойной для меня интонацией. — И если я не буду молиться, то, скорее всего, попаду в костры, горящие в подземном мире, если таковые, конечно, существуют. А, кстати, они существуют? Ты должен знать, ведь ты уже умер.

— Они есть, но в то же время их нет, — сказал Кришна. — Так же, как и я. К тому же я не умер. — Я заметила, что он не бросил свою давнюю привычку говорить загадками. — Но ты лучше не думай об этих кострах сейчас и не расстраивайся из-за того, что ты не можешь вспомнить ни одной молитвы. Лучше подумай о чем-нибудь, что делало тебя счастливой.

Я вспомнила свою жизнь. Что же заставляло меня радоваться? Что умиротворяло меня? Я поняла, что Кришна говорит не о том счастье, при котором колесо эмоций вращается с бешеной скоростью, и ты чувствуешь то счастье, то полное разочарование, как происходило со мной все эти годы. Говоря по правде, за всю мою жизнь мне не встретилось ни одного человека — ни мужчины, ни женщины, который бы сделал меня по-настоящему счастливой, равно как и я не принесла никому настоящего счастья. Даже мой дворец, с его странными и красивыми фантазиями, который я каким-то странным образом любила больше, чем моих мужей. Мой дворец, моя гордость — и тот принес мне только горе.

Я не могла этого видеть, но представила, как Кришна гладит меня по голове, прямо как мать, успокаивающая бьющегося в лихорадке ребенка. Хотя и здесь я тоже додумывала, так как сама росла без матери, и заботу о своих собственных детях тоже передоверяла другим женщинам.

— Я не могу ничего вспомнить, — сказала я сдавленным голосом. Я понимала, что мне не удастся ему ответить, а я не хотела умереть, не задав мучившего меня всю жизнь вопроса. Поэтому я решила задать его сейчас:

— Почему Бхишма тогда не помог мне на сабхе, несмотря на то что он видел, как я страдаю?

— Твой разум перескакивает с одной мысли на другую, прямо как пьяная обезьяна! Бхишма думал слишком много о законах мужчин, и это парализовало его разум. Он не был уверен, являешься ли ты уже собственностью Дурьодханы, в этом случае он бы не имел права вмешиваться. Но конечно, иногда некоторым следует забыть о логике и поддаться зову своего сердца, даже если он противоречит закону.

Я хотела согласиться, но летаргический сон предательски забирал меня из этого мира. Я понимала, что происходит, и уверяла себя, что должна быть храброй, но меня внезапно охватил ужас перед шагом в небытие. Я пыталась сказать Кришне, чтобы он не отпускал меня. По какой-то причине я не могла понять всю важность того, что он гладил меня по голове, когда я умирала. Но я не могла вымолвить ни слова.

— Не волнуйся, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Сосредоточься, у тебя осталось еще одно незаконченное дело. Напрягись и постарайся вспомнить всю свою жизнь, неужели в ней и правда не было ни одного счастливого мига?

И, совершенно неожиданно для себя, я вспомнила!

Я стою рядом с колесницей Кришны у ворот Хастинапура, прежде чем он отправится в путь в Дварку, и подаю ему охлаждающий напиток из кокосового молока. Я жалуюсь, что теперь мы стали видеть его все реже, и что даже когда мы жили в лесу, он приходил к нам чаще. Он сказал, что тогда мы больше в нем нуждались. Но в моем сердце он всегда будет так часто, как я пожелаю его там видеть! Когда он улыбался, в уголках его глаз проступали первые морщинки, на волосах появились первые седые пряди — мягкое напоминание о приближающейся старости. Все это подарила ему война, в которую он позволил себя втянуть по дружбе. Любовь пылала во мне огнем, хотя я и изображала некое раздражение. «В следующий раз не пропадай так надолго», — сказала я ему, а он ответил, что придет тогда, когда я этого совсем не жду. Я смотрела, как он уезжает. Зимнее солнце покрывало мои плечи мягкой вуалью света. Если бы в тот момент кто-нибудь спросил бы меня, чего я хочу, я бы однозначно ответила: «Ничего!»

Тогда я не знала, что провожаю его в последний раз.

Остальные воспоминания кружились в моей голове, как опавшие листья. В них не было никакой хронологии: вот я играю во дворе отцовского дворца, потная и вся в слезах гоняюсь за ускользающей от меня бабочкой, пока Кришна не поймал ее рукой. Она села на его ладонь, и он молча передал ее мне. И я, понимая что-то явно недоступное в мои годы, не стала ее ловить, а лишь нежно погладила по желтым крылышкам.

Вот еще одно воспоминание: мы в Индрапрастхе, в нашем большом зале, когда Кришна делал вид, что читает линии на моей ладони и ладони моего мужа. Когда речь зашла обо мне, он снова стал шутить и изрек пророчество о том, что у меня будет сто пятьдесят детей.

А вот я сама готовлю ему еду, отправив с кухни многочисленных слуг, чего я не делала ни для одного из моих мужей. А Кришна еще начал в шутку жаловаться, что блюда пересолены. Я вспомнила, как показывала ему наш сад — самый лучший сад на свете, в котором можно встретить все растения, кроме париджата — его я так и не смогла найти. Он засмеялся и протянул мне руку, сжатую в кулак, когда я разжала его пальцы, то увидела маленькое семечко. Я обязательно посажу его, и париджат разрастется в целую рощу.

А вот более мрачное воспоминание: после своей свадьбы я шла из Кампилии в Хастинапур. Я боялась оставить позади все то, что так долго меня раздражало, как будто я шла в тюрьму. Мне предстояло сменить своего обожаемого брата на мужей, которые были абсолютно чужими для меня. Кришна взял меня за руку, таким, кажется, привычным жестом, которого он никогда не делал, и повел к колеснице Юдхиштхиры. Он подбадривает меня, говоря, что меня ждет большое приключение, и я верю, что так все и будет.

А вот, годы спустя, мы сидим, погруженные во мрак, после того, как Шишупала пролил кровь во время раджасуи. Кришна не давал нам грустить. Он хлопал в ладоши и велел слугам принести лампы, много ламп. Он уверял, что говорил с моим мужем точно так же, как говорит сейчас со мной, и тот сказал ему, что он сам взял на себя вину за эту смерть. И что мы должны вести себя с достоинством, так как если проклятию и суждено было обрушиться на кого-то, то только на него.

Вот еще одно воспоминание, которое давно ко мне не приходило.

Однажды, в год изгнания, я стояла на безлюдном балконе дворца королевы Судешны. Я убежала туда на секунду, чтобы отдохнуть от ее постоянных требований и безумных глаз Кичаки, раздевающих меня все больше и больше с каждым днем. Я не видела своих мужей уже давно, что повергало меня в крайнее отчаянье. Еще ни один месяц мне предстояло прожить так, одинокой изгнанницей. Отчаяние разливалось в моем сердце, как чернила по белому листу бумаги. Я решила, что все эти мучения были посланы мне в наказание, ведь в глубине души я была неверна своим мужьям. Может, нужно было тогда сброситься с балкона, чтобы все закончилось проще? Это была бы совсем незначительная потеря. Мои мужья оплакали бы меня, а когда годы нашего изгнания завершились, они бы забыли печали и занялись претворением в жизнь своего предназначения.

Балкон выходил на узкую улочку, обычно заполненную купцами и слугами, спешащими из одного дома в другой. Но тогда я заметила на ней всадников в незнакомых одеждах. Возможно, они просто заблудились, но я все же прикрыла лицо, как это делали все местные женщины. Мне не хотелось, чтобы меня беспокоили. Они спорили о маршруте и не заметили меня, а я услышала в их речи знакомый акцент, свойственный жителям моего города. Ностальгия охватила меня. Я слушала всадников и боролась с порывом поприветствовать их. Они уже почти проехали мимо, когда последний участник процессии посмотрел на меня — это был Кришна!

Это было невозможно, но это действительно был он. Я не могла перепутать его ни с кем, тем более что на его тюрбане красовалось павлинье перо, которым он весело размахивал. Он не вымолвил ни слова и не показал, что узнал меня, ни одним жестом. Но, когда мы обменялись взглядами, мое тело словно пронзила молния. В течение следующих месяцев этот взгляд всегда был со мной, так ощутимо, как будто он взял меня за руку своей теплой ладонью, давая понять, что я не забыта. Он дал мне силы жить дальше и не поддаваться отчаянью, хотя это зачастую свойственно всем нам.

Только теперь я поняла, что он всегда был рядом, иногда выходя на сцену, а иногда теряясь в декорациях моей жизни. Когда мне казалось, что он забыл про меня, он помогал мне, но делал это так тонко, что я не замечала. Он любил меня, даже когда я вела себя несносно. Его любовь отличается от всех чувств, которые я видела в своей жизни. Он никогда не требовал меня вести себя каким-то определенным образом, и никогда не показывал неудовольствия или гнева, если я не делала того, чего он хотел. Это исцеляло меня. Если к Карне я испытывала любовь, подобную всепоглощающему огню, то любовь Кришны была словно бальзам, лунный свет, падающий на пересохшие равнины. Как же слепа я была, не понимая, какой это драгоценный дар!

Теперь меня мучает только один вопрос: я хочу вспомнить первые минуты, когда он появился в моей жизни. Что тогда произошло? Какими были его первые слова? Как зародилась эта любовь, поддерживающая меня всю жизнь, до самой смерти?

Но как же мне спросить, ведь мои заледеневшие губы не слушаются меня?

Он все понял без слов. Я чувствовала его теплое дыхание, благоухающее каким-то неизвестным ароматом, и все вспомнила.

Я была окружена каким-то красным светом, хотя и не была в комнате. Волнистые стены источали тепло. У меня еще не было ни тела, ни имени, и все же я уже знала, кто я. Кто-то сказал мне знакомым голосом, что настал мой черед. Я должна была идти вперед, чтобы выполнить свой долг, но я задержалась. Мне было так уютно и спокойно там. К тому же меня пугала возложенная на меня ответственность.

— Я и вправду смогу изменить историю? — спросила я. — А как же грех, который ляжет на меня после того, как я принесу столько разрушений?

Голос струился, как тонкий ручеек, бегущий по камешкам:

— Помни, что ты — инструмент, а я — деятель. Если ты поймешь это, то тебя не коснется ни один грех.

— Инструмент, — повторила я. — Деятель. — Звучало достаточно просто, но я подозревала, что с началом игры все усложнится. — А что если я забуду? — спросила я.

— Скорее всего, так и будет, ведь в основном все забывают. Это очень заманчиво, заставлять мир играть по твоим правилам. Тебе будет очень этого не хватать, а, может, ты будешь так думать. Но это неважно. Когда придет твой смертный час — я напомню тебе. И этого будет вполне достаточно.

Какая-то неведомая сила подтолкнула меня вперед, но все же я сделала это с безмерной любовью. Я чувствовала, что постепенно выскальзываю из помещения с красными стенами и принимаю форму того, кем я являюсь. У меня появились руки и ноги. На моей шее лежало ожерелье из драгоценных камней, а саму меня завернули в золотую ткань. Мне становилось жарко, нужно было поторапливаться. Дым от огня заставлял меня кашлять. Я споткнулась на каменном полу, залитом маслом, которое священники лили в огонь на протяжении сотен дней. Воздух наполнился едким запахом, которого я раньше никогда не чувствовала. Его название пришло ко мне вместе с головокружением: месть. Мой брат схватил меня за руку, не дав мне упасть.

Постепенно все превращается в снежную пыль, даже мой мозг. Собрав последние силы, я все-таки сформулировала мысль: «Я пришла в этот мир из огня яджны! Ты был там, со мной, еще до моего рождения?»

Я чувствовала, что он улыбается. Он был рад, что я провела временные параллели.

Я ведь и правда все перепутала? Делала совсем не то, что следовало бы?

У меня были еще вопросы, но мне было крайне сложно сконцентрироваться, так как мысли проходили сквозь меня, как вода сквозь пальцы.

— Ты сделала то, что должна была сделать. Ты отлично сыграла свою роль.

— Даже когда я была в ярости? Даже когда затаивала ненависть в своем сердце? Любила не тех мужчин? Мучила самых близких мне людей? Причиняла боль стольким людям?

— Даже тогда ты не сильно навредила им. Смотри!

Надо мной появился свет, вернее исчезла окутывающая меня темнота. Горы исчезли. Моему взору предстали люди, но не в их привычном облике, а в образе бесполых существ, сияющих неземным светом. Их лица были спокойны, лишены тех страстей, которые обуревали их при жизни. Немного напрягшись, я все-таки различила, кто из них кто. Вот Кунти и мой отец, завершающие свою беседу. Вот Бхима, мирно проплывающий вместе с Сикханди и Дхаи-ма. Дурьодхана расположился между Дроной и моим братом, все они смеются над недавно сказанной шуткой. Здесь же четверо моих мужей (видимо, Юдхиштхира все еще продолжает идти на вершину горы) вместе с Гандхари, обнимающей Сахадеву, как маленького ребенка. За ними множество других людей, чьи тела избавлены от ран, полученных при сражении в Курукшетре. Их лица выражают восторг и удовлетворение актера, успешно сыгравшего свою роль в великой драме.

— Это все реально, то, что я вижу?

Кришна осуждающе вздохнул.

— Ты остаешься скептиком до последнего! Это достаточно реально, хотя «видеть» — это не совсем правильное слово. Тебе предстоит выучить много новых слов, чтобы понять все, что вскоре будет с тобой происходить. Я могу лишь сказать, что каждый переживает этот момент по-своему.

— Я умираю? — спросила я, как мне показалось, с завидным хладнокровием.

— Ты можешь назвать это и так.

Я ожидала, что страх скует мою спину и заберется под замерзшие ногти, но, на мое удивление, этого не произошло. Смерть оказалась совсем не такой, какой я себе ее представляла.

— Ты можешь назвать это пробуждением, — продолжал Кришна, — или антрактом, как в театре, когда одна сцена завершилась, а следующая еще не началась. Но посмотри!

Передо мной проплывает высокая, худощавая фигура мужчины, грудь и уши которой покрыты золотом. Он наклоняется, протягивает мне руку и улыбается. Подобное выражение я никогда не видела на его лице при жизни: спокойное, ласковое, довольное. Я засомневалась, подумав о том, что подумает мой муж, но поняла, что это уже неважно. Мы больше не муж и жена, и ни мне, ни Карне — если я еще могу так называть тот светлый умиротворенный образ — уже никто не может ничего запретить. Я могу взять его руку на виду у всех и, если захочу, могу сама обнять его.

Но сначала, пока человеческие переживания не отошли на второй план, я должна задать Кришне вопрос, мучивший меня всю жизнь.

— Ты на самом деле божество?

— Ты когда-нибудь прекратишь расспросы? — засмеялся Кришна. Его смех, подобный звону маленьких колокольчиков на шее телят, навсегда остался в моей памяти, даже когда я утратила способность слышать. — Да, я божество. И ты, кстати, тоже.

Я пыталась понять, что же он имеет в виду. Я знала, что мне необходимо понять. Но его слова сбили меня, я не чувствовала себя божеством. Вместе с растворяющимся в небытии телом мои мысли покидали меня, и мне казалось, что я нечто меньшее, чем «ничто».

Кришна взял меня за руку, если, конечно, эти пучки света, похожие по форме на человеческую ладонь, можно назвать рукой. Я почувствовала, как разорвалась какая-то невидимая цепь, соединяющая меня с тем женским телом, мирно лежащим на снегу. Я могу парить, быть всеобъемлющей и бесчисленной — я всегда была такой, просто не знала об этом. Я вне имен и пола, за пределами тюрьмы человеческого эго. И только сейчас, в первый раз, я действительно та самая Панчаали! Я дала свою вторую руку Карне. С удивлением я отметила, как крепко он ее сжал. Наверху нас ждал дворец, единственный дворец, который был нам нужен. Его стены — космос, его пол — небо, его центр — везде! Мы поднимались, другие образы собрались группами и приветствовали нас, растворяясь, обретая форму и снова исчезая, как светлячки в теплый летний вечер.

Читра Банерджи ДИВАКАРУНИ

ДВОРЕЦ ИЛЛЮЗИЙ

Эта книга перенесет вас в волшебный мир эпической «Махабхараты», пересказанной на современный лад. Вы узнаете историю жизни принцессы Панчаали, жены пяти легендарных братьев Пандавов. Принцесса втянута в борьбу за власть между пятью ее супругами. А непростые отношения принцессы со свекровью, странная дружба с загадочным Кришной и тайное влечение к мужчине, оказавшемуся врагом ее мужей, делают ее жизнь волнующей и непредсказуемой. Панчаали — яркая и сильная женщина, по-новому рассказывающая нам об индийских воинах, богах и судьбе. На наших глазах она превращается из робкой девочки в гордую царицу, любящую жену и мать, которая изменит не только свою жизнь, но и историю своей страны.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Ашрам — обитель мудрецов и отшельников в Древней Индии, которая обычно располагалась в отдалённой местности — в горах или в лесу.

2

Дакшина — в ведической религии термин, обозначающий плату-вознаграждение, которая давалась жрецу за его услуги тем, кто заказал жертвоприношение.

3

Нишада — горное племя охотников и рыболовов, потомки древнейшего доарийского населения Индии.

4

Сура — крепкий алкогольный напиток.

5

Ману-Самхита — древнеиндийский сборник предписаний благочестивому индийцу в исполнении им своего общественного, религиозного и морального долга.

6

Садху — аскет, давший обет отшельничества и странничества.

7

Якша — одна из разновидностей природных духов, ассоциируемых с деревьями и выступающих хранителями природных сокровищ.

8

Сваямвара — обычай выбора девушкой жениха, практиковавшийся в Древней Индии.

9

Коэль — птица, обитающая в Индии.

10

Дхарма — в индийской философии — порядок, норма существования и развития космоса, общества и человека.

11

Ашваттха — в индуистской мифологии священное фиговое дерево (смоковница).

12

Агни — индийский бог огня.

13

Асуры — в буддизме и индуизме божества низкого ранга, иногда называются демонами, титанами, полубогами.

14

Лока — философское понятие пространства в индийской культуре.

15

Индра — божество в ведийской мифологии и индуизме, бог-воитель, Громовержец, царь богов.

16

Раджасуя — ведическое жертвоприношение, проводимое теми древнеиндийскими царями, которые считали себя достаточно могущественными для того, чтобы стать императорами.

17

Яджна — обряд жертвоприношения в индуизме, который взял свое начало в религиозных практиках ведической религии.

18

Апсары — полубогини в индуистской мифологии, духи облаков. Изображались в виде прекрасных женщин, одетых в богатые одежды.

19

Дурваса — мудрец-подвижник, отшельник.

20

Кали — богиня разрушения.

21

Гандхарвы — класс полубогов в индуизме.

22

Кшатрий — представитель второй по значимости (после брахманов) варны древнеиндийского общества, состоявшей из лучших воинов. Из этой касты в Древней Индии выбирались цари.

23

Акшаухини — согласно «Махабхарате», боевое формирование, состоящее из 21 870 колесниц, 21 870 боевых слонов, 65 610 всадников и 109 350 пеших воинов.

24

Пралайя — периодическое состояние сна Вселенной, когда в покое пребывают все «разумы», или «жизни», за исключением достигших полного освобождения.

25

Вашиштха — в ведической и индийской мифологии один из семи Божественных мудрецов, риши, духовный сын Брахмы, один из прародителей земных существ.

26

Шаллаки — лекарственное растение, применяемое в народной медицине.

27

Дакшина — плата-вознаграждение, которая давалась жрецу за его услуги тем, кто заказал жертвоприношение.

28

Махаратхи — воины на колесницах.

29

Гада — булава, состоящая из круглой тяжелой каменной головки и длинной тонкой рукояти.

Content

Читра Банерджи Дивакаруни
Дворец иллюзий

От автора

1 Огонь

2 Синяк

3 Молоко

4 Космология

5 Дым

6 Инкарнации

7 Рыба

8 Колдунья

9 Портрет

10 Рождения

11 Скорпион

12 Пение

13 Шрам

14 Баклажан

15 Сто тысяч рупий

16 Прошение

17 Дедушка

18 Река

19 Дворец

20 Жены

21 Загробная жизнь

22 Диск

23 Озеро

24 Игра

25 Сари

26 Рис

27 Истории

28 Лотос

29 Посещения

30 Маскировка

31 Подготовка

32 Поле

33 Зрение

34 Тайны

35 Лавина

36 Колесо судьбы

37 Филин

38 Погребальный костер

39 Пепел

40 Змея

41 Тростник

42 Снег

43 Огонь

Примечания