Феликс Дан

АТТИЛА

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

Жаркая летняя ночь окутала мраком могучий Дунай.

Подобная морскому заливу, необозримая река лениво катила на запад громадные массы своих вод, встречая преграды только в многочисленных маленьких островках, роскошно поросших деревьями и кустарниками.

Один из таких узких островков едва возвышался над поверхностью реки, он был опоясан высоким, в рост человека, камышом, и на нем росло лишь несколько старых, не очень больших, но чрезвычайно толстых ив, узловатых, с фантастическими наростами на стволах и сучьях.

Луна не сияла на небе, звезды задернуты были густыми тучами, которые медленно плыли, подгоняемые дождливым юго-восточным ветром.

Вдали, на западе, черное небо по временам освещалось бледным, призрачным, грозным блеском, и после этих мгновенных вспышек еще чернее казалась глубокая, безмолвная, словно зарождающая беду, ночь.

С легким журчанием и плеском, медленно текли речные струи мимо небольшой, в виде треугольника, долинки.

Камыш, росший на низких болотистых берегах острова, постепенно переходил в густую ивовую заросль и колючие кусты волчьих ягод.

Кругом все было мрак, уединение, тишина, изредка только слышался в реке всплеск хищной рыбы, устремившейся за своей ночной добычей; тогда на поверхности воды расходились короткие круги, и затем снова наступало безмолвие. Вдруг из кустарников на левом берегу тяжело вылетела большая птица, с пронзительным, словно предостерегающим, криком.

Медленно направилась она к острову, и уже хотела опуститься на одну из старых ив, как вдруг метнулась в сторону, и с еще более громким криком быстро взвилась кверху, и улетела на запад, вдоль реки, где скоро скрылась в ночной тьме.

На островке в кустах послышался легкий шорох. Из зарослей на прибрежной топи поднялась скрывавшаяся там фигура.

— Наконец-то! — тихо произнес молодой голос, и юноша уже готов был вскочить.

Но другой человек, притаившийся рядом с ним, притянул его за руку и прошептал.

— Тише, Дагхар. Ястреба могли спугнуть и лазутчики.

От северного берега к острову по темной воде быстро приближалось нечто еще более темное, массивное и продолговатое, скользившее подобно черной тени.

Скоро можно было различить, что это лодка, несшаяся как стрела, но совершенно беззвучно.

Четыре весла опускались и поднимались без малейшего шума, и когда, искусно повернутая тупой кормою, лодка врезалась в густой камыш, единственным звуком было шуршание жестких стеблей о ее бока да шелест раздвигаемых ею перистых головок. Пловцы выскочили на берег и вытянули за собою лодку.

Ожидавшие также поднялись, все четверо пожали друг другу руки, не обменявшись ни единым словом.

Молча направились они вглубь долины, постепенно поднимавшейся на восток, север и юг, и круто обрывавшейся на западе, и приблизились к могучим ивам. Старший из двух ожидавших остановился, поднял голову в шлеме, откинул назад длинные седые волосы и со вздохом произнес:

— Мы вынуждены сходиться подобно разбойникам, обсуждающим злой замысел.

— А между тем речь идет о благороднейшем деле — об освобождении, — стискивая копье, вскричал стоявший рядом с ним юноша.

— Смерть носится над нашими головами! — прошептал младший из прибывших, разглаживая бороду, которую порыв ветра закинул ему в лицо.

— Смерть повсюду и всегда носится над смертными, граф Гервальт, — возразил его спутник, и в голосе его слышались твердость и самоуверенность.

— Прекрасно сказано, король Ардарих! — вскричал юноша.

— Разница только в том, какого рода эта смерть, — произнес человек с длинными седыми волосами.

— Конечно, король Визигаст, — сказал Гервальт. — И муки, в которых мы умрем, будут ужасны, если он узнает о нашем тайном свидании. — Он затрепетал.

— Ведь не всеведущ же он, однако! — угрюмо возразил юноша.

— Сам Вотан и тот не всеведущ, — заметил старый король.

— Пойдемте, — сказал Гервальт, плотнее закутываясь в свой темный плащ, — дождь так и бьет в глаза. Там, под ивой, мы найдем защиту.

Они повернули к северо-западу, и, дойдя до деревьев, стали под ветвями самой развесистой из ив.

— Начинай не медля, король ругов, и кончай скорее, — произнес Гервальт. — Горе нам, если мы не достигнем безопасного убежища раньше первого луча солнца. Его всадники и лазутчики спрятаны и рассеяны повсюду; безумен я, что дал себя уговорить явиться сюда. Но из глубокого уважения к тебе, король Визигаст, другу моего отца, и в память того, что ты, король Ардарих, двадцать лет тому назад опоясал меня мечом, я хочу предостеречь обоих вас, насколько хватит моих сил. Только ради этого участвую я в этом гибельном поступке; плывя по черной, медленно катящейся реке, я думал, что мы плывем в ад!

— В ад попадают только трусы, боящиеся кровавой смерти! — вскипел юноша, гневно встряхивая темными, короткими кудрями.

Гервальт схватился за свой, висевший коротко на привязи, меч.

— Начинай, друг Визигаст, — произнес король Ардарих, прислонясь к стволу дерева и наискось прижимая к груди копье, чтобы удержать раздуваемый ветром плащ, — а ты, юный Дагхар, обуздай себя. Я видел этого аллеманского графа рядом с собою на Марне, там, где не отступали одни только отважнейшие из героев…

— То, что я могу сказать, уже известно вам, — начал король ругов. — Гнет гуннов невыносим! Когда же, наконец, он будет свергнут?

— Когда его свергнут боги, — сказал Гервальт.

— Или мы! — вскричал Дагхар. Король Ардарих задумчиво молчал.

— Разве можно более сносить его, граф Гервальт? — спросил король.

— Ты храбр и горд, как весь твой благородный народ. Должен ли я напоминать тебе о том, что ты сам знаешь? И терпишь, подобно нам? Гунн господствует повсюду. Ни Рим, ни Византия не дерзают восстать против него! А страшного вандала Гейзериха, бича морей, он называет своим братом. Он покорил все народы от Византии на востоке до Янтарных Островов Северного Моря. И каково его господство? Один произвол! Иногда, по прихоти, он великодушен, но вместе с тем отличается жестокостью, насилием, святотатством. Ни короли, ни поселяне, ни женщины не могут считать себя в безопасности от его прихотей и желаний. Но из побежденных им народов безжалостнее всего поступает он с нами, белокурым и голубоглазым племенем, считающим своими предками Асгардов. Нас, германцев, как называют нас римляне, он стремится не только подавить, но и опозорить.

— За исключением меня и моих гепидов, — слегка выпрямившись, спокойно произнес король Ардарих.

— Правда, — неохотно сказал Дагхар, — тебя да еще остгота Валамера он называет своими копьем и мечом. Вас он уважает, но за какую цену! И в награду за что?

— В награду за нашу верность, юный королевский сын.

— Верность! Да разве это есть высшая слава? Меня учили иному в королевском дворце скиров. Мой слепой отец, король Дагомут, когда я еще был мальчиком, часто играл на арфе и пел: «Высшая слава, высшая почесть — слушай и помни — есть геройство». И я твердо запомнил эти слова.

— И ты, юный Дагхар, славно перенял от отца и геройство, и игру на арфе. Юноши и девушки одинаково превозносят тебя, как лучшего певца и арфиста. И с радостью я видел также, как ты владел мечом в толпе византийцев и склабенов. Но выучись еще одному, а учиться у старших не позорно, Дагхар: начало всякого геройства есть верность.

— И это все? — нетерпеливо спросил Дагхар.

— Все, что он получает от меня!

— Но неужели, друг Ардарих, — заговорил король Визигаст, — ты не жалеешь своих соплеменников, соседей, друзей? Правда, что доселе он щадил права гепидов и остготов и соблюдал договоры с ними. Но мы, все остальные? Мои руги, Дагомутовы скиры, герулы, туркилинги, лангобарды, квады, маркоманны, туринги, твои швабы, Гервальт, — разве он не считает своею величайшею радостью произвольно нарушать всякие договоры, даже с теми из нас, которые всегда оставались верны ему? Вас он почитает, награждает богатыми дарами, отдает вам долю в добыче, за которую вы даже не сражались, а нас он только угнетает и отнимает у нас нашу собственность. Как ты думаешь, разве все это не возбуждает ненависть и зависть?

— Конечно, это неизбежно, — вздохнул Ардарих, разглаживая седую бороду.

— Он поступает так, — продолжал король ругов, — с целью довести нас до отчаяния и восстания.

— Чтобы вернее уничтожить вас, — печально подтвердил Ардарих.

— К этому он добавляет еще оскорбления и позор. Так, в придачу к обычной ежегодной дани тюрингов, состоящей из трехсот коней, трехсот коров и трехсот свиней, он потребовал прибавку из трехсот девушек.

— Я убью его за эту обиду! — громко вскричал молодой Дагхар.

— Не удастся, горячая голова, — возразил Гервальт, — ты и не подойдешь к нему. Его гунны повсюду и всегда окружают его тесною толпою, как пчелы улей.

— А храбрые тюринги согласились на это? — спросил король Ардарих.

— Не знаю, — продолжал Визигаст. — Да, несколько лет назад надежда проснулась было в сердцах трепещущих народов! Помнишь, друг Ардарих, когда течение той реки в Галлии остановлено было массою трупов, и волны ее залили берега кровавым потоком?

— Помню ли я? — простонал гепид. — Двенадцать тысяч моих гепидов легли на поле битвы.

— Тогда он впервые вынужден был отступить.

— Благодаря доблестным вестготам и Аэцию, — вскричал Дагхар.

— А когда вскоре за этим, — подхватил Гервальт, — он был изгнан и из Италии старым римским священником, ходившим с костылем, тогда-то все порабощенные им северные племена начали надеяться…

— Что настало освобождение и что Бич Божий сломлен, — продолжал Визигаст.

— Уже тут и там вспыхнуло было пламя борьбы! — воскликнул Дагхар.

— Слишком рано! — серьезно произнес король гепидов.

— Конечно, рано, — вздохнул Гервальт, — он залил это пламя потоками крови.

— А ныне! — вскричал Визигаст. — Его намерение на следующую весну гибельнее всех прежних. Хотя он держит свои цели в глубокой тайне, и о них можно только догадываться, но они должны быть чудовищны, судя по силам, которые он собирает. Он созывает все свои народы, а их несколько сот, из обеих частей света, а из третьей, из Африки, вандал протягивает ему руку для страшного союза!

— Кому грозит беда? Опять востоку? — спросил Гервальт.

— Или западу? — спросил Дагхар.

— Вернее, обоим, — заключил Ардарих.

— Кому бы ни было, — продолжал король ругов, — но он будет в шесть раз сильнее, чем был три года тому назад! А его противники? На византийском престоле сидит ничтожество! На востоке Аэций в опале у императора Валентиниана, и ему угрожает кинжал убийцы. У вестготов четыре брата короля враждуют между собою из-за короны. Погибнет свет, погибнет на веки, если покорены будут еще Галлия и Испания. Тогда падут Рим и Византия. Раньше, чем он выступит в этот поход, который увенчается несомненной победой, он должен погибнуть. Иначе он поработит весь мир. Прав я или нет, друг Ардарих?

— Прав, — со вздохом отвечал он, прижимая ко лбу стиснутую левую руку.

— Нет, ты неправ, король Визигаст! — сказал алеманн. — Ты был бы прав, если бы он был также смертен, как и мы, и если бы его возможно было обуздать такими же средствами, как и других людей. Но он злой дух! Он — порождение ада! Так говорят, между собой наши жрецы. Ни копье, ни меч, ни какое другое оружие не может поранить и убить его. Я сам видел это. Я был рядом с ним в Галлии, я упал, как сотни и тысячи падали кругом под тучами стрел и копий: он же стоял прямо и недвижно и смеялся! Я видел, как от его дуновения римские стрелы, подобно соломинкам, отскакивали от его плаща. И что он — не человек, лучше всего доказывает его жестокость! — он замолчал и закрыл лицо руками.

— Тридцать лет тому назад, — снова заговорил он, — я был еще мальчиком, но до сих пор помню страшную картину: пойманные им в заговоре против него, мой старый отец, брат и ни в чем неповинная мать корчились и вопили от мук, посаженные на острые колья. На наших глазах мои четыре красавицы-сестры были замучены до смерти им и его всадниками! Меня он бросил лицом на трепетавшее тело отца и произнес: «Такова награда вероломству против Аттилы. Мальчик, научись здесь верности». И я научился ей! — дрожащими губами докончил он.

— Научился ей и я, — сказал король гепидов, — хотя иначе, но еще внушительнее. Ужас я победил в себе, это я уже и сделал! Но мои узы нерушимы: я связан честью! Подобно тебе, друг Визигаст, в былое время я также находил его иго нестерпимым и захотел спасти свой народ и весь мир. Все было готово: союз с Византией, тайные заговоры со многими германскими королями и вождями склабенов. За три ночи до условленного срока я спал в своей палатке. Проснувшись, я увидел возле своего ложа его самого! В ужасе я хотел вскочить. Он спокойно удержал меня рукой и слово в слово передал мне весь мой план и все договоры, занявшие четыре страницы римского письма!

— Остальные семнадцать все уже распяты, — прибавил он в заключение. — Тебя же я прощаю. Я оставляю тебе твое королевство. Я доверяю тебе. Будь мне верен отныне.

— В тот же день, — продолжал король гепидов, — он охотился со мной и с моими гепидами в дунайском лесу. Утомившись, заснул, положив голову ко мне на колени. Покуда он жив, я не изменю ему.

— И весь мир должен оставаться во власти гуннов, — сказал король ругов.

— Да, пока он жив.

— А после новой победы так будет уже навсегда.

— Но сыновья Аттилы не такие, как он сам, — выразительно заметил Ардарих.

— Правда! Хотя Эллак достаточно могуч, чтобы удержать за собою все приобретения отца. И тогда у гуннов уже не останется больше ни одного врага!

— Тогда… они найдутся! — сказал Ардарих.

— Прямой королевский ответ, — нетерпеливо вскричал Дагхар, — слишком уж загадочно! Значит, придется сражаться без гепидов, да, пожалуй, даже против них! Король Визигаст, пошли меня к Амалунгу Валамеру, я его…

— Избавь себя от поездки, юный Дагхар, — сказал Ардарих.

— Уж и он также не был ли пожащен и… связан? — сердито спросил Дагхар.

— Нет. Но они побратались. И остготы не станут драться против гуннов, пока жив Аттила.

— Он проживет еще долго, ему только пятьдесят шесть лет, — проворчал Дагхар.

— А между тем мир погибнет, — вздохнул Визигаст.

— Пусть лучше погибнет мир, чем моя честь, — выпрямившись, спокойно произнес гепид. — Пойдем, Гервальт. — Я прибыл сюда, потому что давно предвидел намерение друга Визигаста. Я хотел выслушать и предостеречь его во что бы то ни стало, рискуя даже жизнью, но только не честью. Старый, седовласый герой ругов! Ты сам не надеешься сломить гуннов, если Валамер и я будем на их стороне. А если ты теперь нападешь на них, мы должны будем защищаться. Седобородый король, неужели ты еще не научился первому искусству королей — выжидать?. Слышишь, старый товарищ, выжидать!

— Нет, не нужно выжидать! — горячо вскричал Дагхар. — Король Визигаст, оставь гепидов и остготов. Пусть минет их высший венец победы и славы! Мы не станем ждать! Ты говоришь, после весны будет поздно. Так восстанем же! Как? Мы не довольно сильны? А твои руги! Мои скиры! Герул Визанд с многочисленным войском наемников. Благородный лангобард Ротари с его людьми! Благородный маркоманн Вангио с его всадниками! Три вождя склабенов, Дрозух, Милитух и Свентослав! Наконец, сам византийский император обещал через своего посла, следующего к гуннам, доставить нам тайно золото и оружие…

— Если он только сдержит свое обещание! — прервал Ардарих. — Юный королевский сын, ты нравишься мне. Ты звучно играешь на арфе и быстро бьешься и говоришь. Но научись еще одному искусству, более трудному и более необходимому для будущего короля, чем первые, — научись молчать! Что если я продам великому повелителю гуннов всех тех, кого ты перечислил?

— Ты не сделаешь этого! — вскричал юноша, но явно испугался.

— Я этого не сделаю, потому что поклялся сам себе держать в тайне все то, что мне придется здесь услышать! И на эту тайну я имею право, так как заговор ваш грозит гибелью не Аттиле, а лишь одним вам. Сомневаешься, отважный Дагхар? Все, названные тобою, даже если бы они были еще вдесятеро сильнее, не в состоянии отделить ни единой щепы от ярма, надетого Аттилою на народы. Жалею твою увлекающуюся молодость, пылкий герой. Жалею твою седую, дорогую голову, мой старый друг! Вы погибли, если не послушаетесь моего предостережения: ждать! Ты не хочешь пожать мою руку, Визигаст? Ты пожалеешь об этом, когда убедишься, что я был прав. Но моя рука, хотя и отвергнутая тобою сегодня, все-таки останется для тебя рукою твоего лучшего друга, всегда протянутой к тебе, помни это! Я иду, Гервальт!

И он исчез в темноте.

Бесшумно отчалил челнок и поплыл по черной реке.

Задумчиво смотрел старик вслед другу, опершись обеими руками на рукоятку своего тяжелого меча. Он медленно опустил голову на грудь, как бы под гнетом тяжелых раздумий.

— Король Визигаст, — спросил юноша, — ты ведь не колеблешься?

— Нет, — угрюмо ответил тот, — я не колеблюсь больше. Я отказываюсь от предприятия. Мы погибнем, если решимся на него одни.

— Если и так, — с необузданной горячностью вскричал Дагхар, — то все-таки мы должны попытаться! Узнай то, о чем я умолчал при посторонних. Мы должны действовать, и немедля!

— Почему?

— Потому… потому… потому что речь идет о твоей дочери!

— Ильдихо? Причем тут она?

— Сын его видел ее и…

— Который?

— Эллак. Он посетил твой дом, пока ты был у нас на охоте.

— Кто сказал тебе? Не он же сам?

— Она…

— А мне ни слова!

— Она не хотела пугать тебя заранее, — сказал юноша, — ты ведь знаешь ее твердость! И быть может, как она сказала, без причины. Но этой причины достаточно для нас. Он видел прекраснейшую из всех германских девушек и пожелал сделать ее своею: да и кто из видевших ее не пожелал бы того же? Он хотел…

— Ильдихо? Мое дитя! Пойдем! Поспешим! Домой! Скорее!

Они быстро пошли к остроконечной западной части острова, где на тенистом берегу лежал грубый бревенчатый плот. Дагхар быстро спустил его на воду, оба вскочили на него, и он стрелою помчался по течению. Юноша спереди подталкивал его длинным шестом, то справа, то слева, а на другом конце старик правил широким рулем, держа курс к правому южному берегу. Оба были возбуждены, полны нетерпения и торопились домой.

Когда вдали замерли слабые всплески руля, прежняя глубокая тишина снова легла на реку и на опустевший островок.

Прошло немного времени, безмолвие не нарушалось.

Внезапно широкий ствол ивы, под которой совещались германцы, как будто вырос: между верхними ветвями дерева показалась темная фигура.

Сначала стала видна голова в шлеме, затем широкоплечий стан без плаща, двумя сильными руками опиравшийся о верхушку дерева. Фигура чутко прислушалась и зорко осмотрелась кругом; но все было тихо, и через несколько минут из дупла на землю спрыгнул человек. За ним соскользнули еще двое.

— Не прав ли я был, о господин? — с юношеским жаром вскричал один из них. — Разве не так все было, как я говорил?

Тот, к кому он обращался, не отвечал. Темнота скрывала его черты, фигура же его была низкорослая, коренастая, но благородной осанки.

— Запомни все имена, Хелхаль, — приказал он другому из своих спутников. — Я не забуду их: Визанд, Ротари, Вангио, три склабенских пса. Пригласи их на наш трехдневный праздник Дзривилы, богини коней. Это в обычае и не возбудит подозрений. Мне нужны они сами, все их приближенные и родственники, все!

— Господин, ты доволен? Отдай же мне условленную награду, — снова заговорил первый. — Ты думаешь, легко было предать молодого благородного господина, мне, его собственному щитоносцу? Только одна безграничная, страстная и безнадежная любовь к этой девушке могла принудить меня… Ты не поверишь, как она хороша, господин! Как стройна, и полна, и бела…

— Стройна? И в то же время полна? И бела? Я увижу, так ли это!

— Когда?

— Конечно, в день ее свадьбы. Я там буду.

— Спеши! Ты слышал, Эллак уже… мне нужно спешить! Когда, когда дашь ты ее мне?

— Когда я вполне уверюсь в твоей верности и молчании. Посуди сам: ты предал своего господина, которого ты не любишь, а лишь боишься: каким средством должен я удержать тебя от измены мне?

— Каким средством? Каким хочешь. Самым верным и надежным, какое ты можешь придумать!

— Самым верным? — медленно повторил тот, запуская руку под свой широкий плащ. — Хорошо, будь по-твоему!

И выхватив длинный кривой нож, он так быстро и ловко вонзил его в живот ничего не ожидавшего предателя, что конец оружия вышел у него под ребрами, и тот, не вскрикнув, упал на спину.

— Оставь его, Хелхаль. Вороны найдут его. Пойдем.

— Господин, позволь мне одному переплыть на остров, где мы спрятали челнок. Я приеду сюда за тобою. Ты уже проплыл почти всю реку. Тебе трудно будет плыть еще.

— Молчи. Что значит для меня ничтожная частица Дуная? Плаванье принесло плоды. Я срублю одним махом не только эти мелкие кусты, старые и молодые, но и согну эти гордые дубы: гепида и амала. Они должны покляться в верности моим сыновьям, так же как клялись мне. Или они умрут. Живо, Хелхаль! Холодное купанье приятно мне! Приди в мои объятия, широкогрудый Дунай!

Глава вторая

Область короля Визигаста — Рушландия простиралась от правого берега Дуная на восток до возвышенностей, откуда вытекают Кремс и Камп.

Величественное жилище короля стояло на небольшом холме, окруженное многочисленными низкими постройками, и находилось от берега Дуная на расстоянии одного дня быстрой езды.

Вверх по отлогости росли дубы и буки, достаточно вырубленные, чтобы не загораживать вида на долину к северу от королевского дома. Внизу по роскошному лугу, змеился широкий, многоводный ручей, огибавший холм с юга на северо-запад.

Ясным летним утром вокруг ручья кипела веселая работа: толпа молодых девушек усердно занималась стиркой всевозможной шерстяной и полотняной одежды в быстрой светло-зеленой воде ручья.

Громкие разговоры и звонкий смех часто раздавались в пестрой толпе девушек, красные, желтые, синие и белые юбки которых ярко выделялись на сочной зелени росистого утреннего луга. Для удобства девушки подоткнули свои юбки под широкие пояса; белые ноги их были обнажены, и полные, округлые руки сверкали при солнечном свете; на некоторых были надеты широкие и плоские, сплетенные из темного камыша и завязанные под подбородком шляпы, у большинства по плечам развевались белокурые волосы.

По временам то та, то другая из наклонявшихся над водою работниц выпрямляла свой стройный, юный стан и освежала раскрасневшееся лицо, подставляя его навстречу свежему утреннему ветру.

Выполоскав одежды, девушки раскладывали их на большие, плоские, чистые камни, нарочно принесенные сюда для этой цели, и усердно колотили их гладкими кругами из мягкой, белой березы, иногда ударяя по поверхности ручья, и тогда высоко разлетались водяные брызги, смачивая голову, шею и грудь громко вскрикивавших соседок.

Потом началось выжимание выстиранных вещей, повторяющееся семь раз, согласно старинному завету Фригги. Молодые руки сильно скручивали каждую вещь, давая воде стекать, но не обратно в ручей, а на прибрежный песок, а затем бросали ее позади себя на густой дерн, вынимая другую из стоявших справа от каждой девушки красивых, высоких корзин, сплетенных из ивовых прутьев.

Позади работниц, занятых у ручья, быстро двигались сушильницы, подбиравшие выжатые вещи с дерна и в широких липовых корытах относившие их на середину залитой солнцем лужайки, где уже просохла роса, еще ярко сверкавшая близ ручья и по другую сторону его, под кустами и деревьями леса, окаймлявшего луг с восточной стороны.

Вся лужайка была покрыта прелестнейшими цветами: вероника и кукушкины сапожки, тысячецвет и рута охотно прятали свои головки под сырой, разложенной рядами одеждой, спасаясь от палящего солнца. Тут же доверчиво порхали бабочки, пестрый павлиний глаз и нежная аврора, любящая теплые, солнечные поляны; или красивая, медленно летающая нимфа ирис опускалась на заманчивую поверхность белой шерстяной ткани и широко распластывала свои большие крылья, наслаждаясь солнечным сиянием.

Недалеко от цветущей полянки проходила прекрасная широкая дорога, ведущая вниз по холму на юг от королевского жилища.

На перекрестке, в тени густого, широколиственного орешника, стояла длинная телега, запряженная тремя белыми конями. Над телегой, на шести полукруглых обручах, натянут был навес из толстой парусины. Многочисленные, стоящие на земле около телеги корзины, полные высохшего белья> говорили о том, что работа длится уже долго.

Впереди, опираясь на телегу, стояла высокая девушка необыкновенной красоты. Стройная, безукоризненно сложенная красавица на целую голову превышала своих двух спутниц, также достаточно высоких.

На ней была одна лишь белая одежда. Она сняла свой светло-голубой плащ и повесила его на край телеги. Ее шея и поразительно красивые руки были обнажены, и белая кожа только мерцала, не блестя, подобно беловатому мрамору. Свободная одежда стягивалась на бедрах широким поясом из тонкой, окрашенной в синий цвет, кожи; синий рубец подола заканчивался выше изящных щиколоток, а ноги были обуты в красиво сплетенные из соломы сандалии, зашнурованные на высоком подъеме красными ремнями.

На королевской дочери не было золота, кроме ее волос, составлявших отдельное чудо в этом прекрасном существе, так поразительны были их шелковистость и невероятное обилие. На расстоянии трех пальцев над ее белым лбом, подобно царственной диадеме, положена была коса, а позади этой диадемы масса волос разделена была на две роскошные косы, спускавшиеся ниже колен.

Выпрямившись во весь рост, она прислонилась к телеге, положив правую руку на спину одного из коней, а другую подняв над глазами, защищаясь тем самым от солнечных лучей. Она зорко наблюдала за работой девушек на ручье и на лугу. Ее большие, блестящие, золотисто-карие глаза, цветом напоминавшие орлиные, смотрели проницательно, решительно и смели; иногда она гордо поднимала свой резко очерченный прямой нос и круглые, каштановые брови.

Внезапно, неожиданным движением тяжелая телега быстро подалась назад. Передовой конь с ржанием, выражавшим смертельный ужас, метнулся задом на парных коней и встал на дыбы. Казалось, телега и кони должны свалиться с возвышенной дороги вниз, в долину.

Обе спутницы девушки с криком бросились назад, на холм.

Но принцесса, крепкою рукою схватив под уздцы взвившегося на дыбы коня, наклонилась, с минуту что-то пристально рассматривала на земле, и потом твердо и уверенно наступила на это правою ногою.

— Вернитесь, — спокойно сказала она, отбрасывая носком на дорогу нечто, еще корчившееся в пыли. — Она мертва.

— Что это было? — боязливо спросила вновь появившаяся у телеги подруга, и с любопытством вытянула кудрявую головку, как бы в защиту закрываясь темно-зеленым плащом.

— Медянка, Ганна, лошади ее очень боятся.

— И совершенно справедливо, — заметила подошедшая вторая девушка. — Люди также боятся ее. Знай я, что это медянка, убежала бы еще скорее. Мой двоюродный брат умер от ее укуса.

— Ее следует раздавить раньше, чем она успеет укусить. Посмотрите, я раздавила шею, как раз позади головы.

— Неужели, Ильдихо! — в ужасе вскричала Ганна, всплеснув руками.

— О госпожа! А что если бы ты наступила не на это место? — воскликнула другая.

— Я не могу ошибиться, Альбруна. И меня хранит благосклонная Фригга.

— Разумеется! А без ее-то помощи плохо! — сказала Альбруна. — Помнишь, Ганна, как в прошлую весну, стирая белье, я упала в воду? Ты закричала, и остальные двадцать девушек с криком побежали за мной по берегу, между тем, как быстрое течение увлекало меня вниз…

— Да, помню. Но она не кричала. Она бросилась в реку и схватила тебя за твой красный плащ, вот этот самый, который ты так охотно надеваешь, зная, что он тебе к лицу. Держа тебя левою рукою и сильно гребя правою, она вытащила тебя на берег.

— И когда я выжимала мокрые волосы… — улыбнулась королевская дочь.

— Оказалось, что к ним крепко пристала раковина, которую мы называем Фригговой пряжкой…

— В ней бывает жемчуг, — подхватила Альбруна, — и когда мы раскрыли раковину, то нашли в ней огромную жемчужину, прекраснейшую из всех, когда-либо виденных нами.

— Да, конечно, — серьезно сказала Ильдихо, слегка проведя по лбу левою рукою, — я нахожусь под покровительством и защитой Фригги. Иначе как мог бы я, лишившись матери при самом рождении, вырасти с таким здоровым телом и душою? Отец поручил меня вместо матери светлой госпоже нашей Фригге. Целыми вечерами при свете очага рассказывал он мне о ней, самой женственной и возвышенной из всех женщин. И очень часто видела я во сне белокурую красавицу, стоявшую у моего ложа, и чувствовала, как она гладила меня по голове своей белой рукою. Проснувшись, я будто видела ее удаляющуюся фигуру в белой одежде, и когда в сладком трепете я проводила рукою по волосам, они трещали и из них сыпались искры. Белокурая женщина повсюду сопровождает и охраняет меня. Но довольно пустой девичьей болтовни! Примемся снова за работу!

— Нет, госпожа, — возразила Альбруна, покачав темноволосой головой и останавливая Ильдихо за руку, — ты уже с избытком отработала свою долю!

— Кто один нагрузил телегу этими тяжелыми корзинами, которые мы вдвоем с трудом несли сюда с ближней лужайки? — вмешалась Ганна. — И кто не позволил нам даже поднять их?

— Вы обе слишком нежны, и я боялась, как бы не сломались, — засмеялась королевская дочь. — Но если вы устали, то довольно на сегодня. На лужайке раскладывают уже последние одежды. Мы втроем дождемся под теми буками, пока они высохнут. Телегу же пусть проводят домой другие. Они наверное проголодались, а коровы уже подоены и молоко готово! Пойдемте, скажем им, что пора кончать!

Глава третья

Ильдихо с подругами бродили под буками на опушке леса, солнце поднималось все выше, и девушки охотно отыскивали тень.

Королевская дочь отламывала тонкие ветки, срывала листья и, втыкая их один в другой упругими стебельками, сплетала из них красивый венок.

Из глубины мягко возвышавшегося леса тек прозрачный и довольно широкий источник, с тихим, мелодичным журчанием пробираясь кратчайшим путем через лужайку к речке.

На светлом песчаном дне источника, подобно темным стрелкам, носились быстрые гольцы, вспугнутые легкими шагами приближавшихся девушек и тенью их стройных фигур.

Блестящая стрекоза с длинными, узкими темно-голубыми сетчатыми крыльями без страха, доверчиво опустилась на золотые волосы Ильдихо и долго сидела так, хотя девушка продолжала идти вперед.

— Посланница Фригги! — вскричала Альбруна.

— Богиня приветствует тебя, любимицу Асгардов, — прибавила Ганна. Но принцесса внезапно остановилась и молча подняла палец кверху. Из густой верхушки высокоствольных буков слышалось воркование.

— Дикий голубь! — с радостно заблестевшими глазами прошептала Альбруна.

— Ты первая услышала его, госпожа! — сказала Ганна.

— А это значит…

— Свадьба, замужество, — улыбнулась Ганна, прижимаясь к белой руке Ильдихо. — Слушай, как нежно он воркует! И Фрейя также благосклонна к тебе — ведь это ее любимая птица.

Ильдихо покраснела до корней волос и, опустив свои длинные темные ресницы, ускорила шаг.

— Слушайте, — произнесла она, как бы желая отвлечь мысли своих спутниц, — это другой звук. Издалека, из самой глубины леса! Слышите опять? Короткий, но очаровательно сладкий и таинственный!

— Это голос желтогрудого дрозда, — пояснила Альбруна.

— Золотого дрозда? Того, кто может сделаться невидимкою в своем гнезде?

— Да, ведь это он, очарованный королевский сын, превращенный в птицу за то, что подстерег прекрасную богиню Остару, когда она купалась в глухой лесной чаще.

— Ему не следовало бы болтать о том, что он видел!

— Но очарование может быть разрушено девушкой, родившейся в день Водана, если она трижды поцелует его в желтую головку.

— Поцеловать птицу! Но ведь это позволительно даже самой примерной девушке, Ильдихо, не правда ли? — спросила смуглая Альбруна.

— Да, но тут не в птице дело, — засмеялась Ганна, — а после, когда с нее свалятся перья и клюв…

— Ну тогда была бы его очередь целовать.

— Болтушки! — уняла их Ильдихо. — Что вы там толкуете о поцелуях? Удивляюсь, как вам не стыдно!

— Шутить можно и о поцелуях…

— Если при этом не думать о том, о ком не говоришь вслух!

— Конечно. А уж о королевском сыне в птичьих перьях наверное позволено думать и…

Ильдихо слегка нахмурила белый лоб и сжала полные губы своего довольно большого рта. Ганна приметила ее движение и тихонько дернула Альбруну за ее черные кудрявые волосы.

— Подождите меня здесь, на дерновой скамье, — сказала Ильдихо. — Мой венок готов, и я пойду положить его на место рождения лесного источника. Я делаю это по обету.

— Источник посвящен Фригге и воды его полны глубоких пророчеств. Оставь ее, пусть идет туда одна, и не следи за нею, — сказала Ганна, удерживая за плащ хотевшую сопровождать госпожу Альбруну и усаживая ее на скамью рядом с собою.

Глава четвертая

Ильдихо быстро шла вперед, по временам наклоняя свою золотистую голову, чтобы пройти под нависшими над узкой тропой ветвями.

Она все дальше углублялась в лес. Деревья стояли здесь теснее, и солнечные лучи с трудом пробивались сквозь их густую зелень.

Скоро она дошла до истока ключа. Еще в старину благодарные предки выложили красивым темно-красным песчаником то место, где священный ключ, подобно живому существу, внезапно и таинственно бил струей из недр матери-земли. На верхней плите старинного настила была нацарапана надпись, гласившая, что живой ключ этот был преподнесен благочестивым князем ругов в дар Фригге. Плиту увенчивал венок из темного плюща, среди листьев которого резко и красиво выделялись крупные светло-синие колокольчики. Венок лежал здесь уже целую неделю, но сохранил еще свою свежесть: водяная пыль, всегда поднимавшаяся вокруг сильно бьющего ключа, не давала увянуть цветам и листьям.

Ильдихо опустилась на колени, заботливо положив около себя на мох принесенный ею венок.

Осторожно сняв с плиты плющеный венок, она разделила его на две половины и, встав, произнесла торжественно и важно:

— Фригга, вопрошаю тебя! Венок — это будущее, его судьба будет судьбой нашей жизни и любви. Пусть плывет его доля направо, а моя — налево! Фригга, вопрошаю тебя!

И опустив в источник старый венок, она с напряженным вниманием стала следить за ним.

Обе половины Надолго оставались соединенными, но вдруг разделились: половина, плывшая справа, была увлечена течением, погрузилась и исчезла. Левая продолжала плыть одиноко и вдруг остановилась, зацепившись за темный, острый камень, выдававшийся из воды. Тщетно ожидала Ильдихо, что подмытый быстрым потоком, он оторвется и поплывет: черный камень крепко держал его, и самый красивый из голубых цветков казался печально утопающим, погрузясь головкой под воду.

Всецело поглощенная наблюдением за участью венка, девушка не слышала быстрых шагов, приближающихся с противоположной стороны, из лесной чащи. Шаги эти были упруги, осторожны, беззвучны, и обличали опытного охотника, умевшего стеречь и зоркую рысь, и чуткого тетерева.

На светлое зеркало ключа упала тень пришельца. Только тогда она узнала, или лучше сказать, угадала его.

— Ты! — сказала она, быстро обернувшись и вспыхнув щеками.

— Почему ты так печальна? — спросил прекрасный стройный юноша, ростом еще выше ее. Он наклонился, опираясь правою рукою о рукоятку охотничьего копья. — На что ты так внимательно смотришь? А-а, вижу. Цветок висит, зацепившись за камень, а плющ, крутясь, несется дальше. А знаешь почему? Потому что у венков нет воли. Они должны покоряться тому, что им навязывает сила! Но люди и сердца свободны. Я помогу пойманному цветку. Впрочем, уже не нужно, смотри, он сам отцепился и весело плывет прочь. А там, видишь, у корня ивы, цветок и плющ соединились снова и вместе уплывают по течению!

— Фригга соединила их, — с благоговейной признательностью произнесла принцесса, и благородное лицо ее просветлело.

— Но зачем ты опять здесь? — обратилась она к нему.

— Быть может, я пришел за предсказанием, как и ты! — Он засмеялся, и его белые зубы ослепительно сверкнули между красными, свежими губами. — Перестань же смотреть себе под ноги, упрямица! Успеешь наглядеться на сухой мох, когда я уйду.

Легким движением руки откинул он свои густые темные кудри, набегавшие ему на лоб. Темная узкополая охотничья шляпа из мягкого войлока, украшенная белым пухом чапуры, зацепившись за ветку, упала с его головы и повисла сзади на широком ремне. Резко очерченные брови почти сходились у переносицы, что придавало его лицу лукавый и веселый вид. Счастливая улыбка играла на изящных, несколько гордых губах, над которыми завивался светло-каштановый пушок. Молодой охотник был очень красив, и Ильдихо, подняв на него глаза, не могла больше оторвать их от его лица.

— За предсказанием? — сомнительно сказала она.

— Нет. Это была ложь. Мне не нужно уверток. Принцесса, я искал здесь… тебя!

— Но ведь я запретила тебе! — с угрозой подняв палец, возразила она. — Ты не должен был подстерегать меня у источника, как лань.

— Не дурно было бы, — засмеялся он, — если бы лань могла запрещать охотнику подстерегать ее у воды. О Ильдихо, не сопротивляйся дольше! Ведь это не поможет! Этого желают твоя Фригга и жизнерадостная Фрейя! И я, и ты сама желаешь того же!

Он схватил ее руку. Она стремительно отдернула ее.

— Принц, ты не дотронешься до меня, доколе…

— Доколе мне не отдаст тебя отец Визига ст. Хорошо, он отдал мне тебя.

— Дагхар! — Она вся вспыхнула. — Так нельзя шутить.

— Нет. Это слишком священно, — сказал юноша с благородной серьезностью, шедшей к нему еще больше шутливости. — Я только что расстался с твоим отцом у опушки леса. Он отправился домой, меня же привлекло сюда предчувствие.

— Так он вернулся с большой охоты?

— С охоты? С большой охоты? — повторил Дагхар, правой рукой стиснув копье, а левой оправляя свою одежду из темно-коричневой оленьей шкуры, ниспадавшую ему до колен.

— О большой охоте только еще совещаются… Да она еще и не начиналась! Злобный кабан с колючей щетиной и налитыми кровью глазами еще не обойден. И многие из охотников падут, пораженные насмерть жестокими клыками, прежде чем чудовище будет истреблено.

— Дагхар! — трепеща, с невыразимым чувством вскричала Ильдихо.

— Я угадал замысел твоего отца. Я сказал ему это в лицо. Я просил его взять меня с собою туда, на Дунай. Там мы встретили других охотников. Но они не идут с нами, не хотят, не могут! На обратном пути я просил у него твоей руки с одобрения моего слепого отца. Седовласый герой отвечал: «Да, но сначала… — он замолчал. — Королевский сын нашего народа, не угадывающий моих слов, — продолжал твой отец, — недостоин был бы… — Получить прекраснейшую девушку во всей земле германцев, — вскричал я. И тихо — так как это страшная тайна! — я прошептал ему на ухо его условие. В нем всего три слова! Радостно взглянув мне в глаза, он стиснул мою правую руку. — Не раньше, отец! — сказал я. — Да раньше не может быть безопасна ни одна девушка, ни одна жена!»

— О Дагхар, какой безумный риск! Какая неизмеримая опасность! — и она с ужасом закрыла глаза.

— Да, опасность неизмеримо велика! Но кто это совершит, тому достанется высшая почесть — признательность всего мира! И день освобождения германских племен, моя Ильдихо, будет днем нашей… Слышишь? Ржание коня… В лесной чаще? Еще один охотник, подстерегающий у ключа белую лань?

Он быстро обернулся и поднял копье.

Глава пятая

Звук донесся с севера, со стороны большой дороги, пролегавшей возле леса. Там, где густой кустарник делал местность непроходимой для коня, всадник остановился и слез со своего великолепного скакуна. Бросив поводья ему на шею, он поднес к его ноздрям правую ладонь. Конь снова заржал, потряс головой и облизал руку господина.

Незнакомец направился к источнику. На вид он был старше Дагхара лет на десять, ниже его и коренастее. Драгоценный византийский шлем покрывал его черные волосы, прямыми длинными прядями падавшие на его плечи и спину. Темно-пурпуровый плащ греческой работы с изящной и богатой вышивкой окутывал его фигуру.

Медленно, почти торжественно приблизился он к молодой чете.

— Опять он! — тревожно, но без гнева, прошептала девушка.

Королевский сын смерил пришедшего серьезным, но не враждебным взглядом.

Незнакомец почтительно склонил голову перед принцессой. Приветствие это было полно такого достоинства, гордости, сдержанности и вместе с тем уважения, что Ильдихо невольно ответила на него легким поклоном.

— Простите, благороднейшая принцесса, — мягким и звучным и в то же время печальным голосом произнес он на языке ругов, — что я пришел сюда искать вас… Другой, я вижу, уже нашел вас раньше меня. Приветствую тебя, отважный певец, сын короля скиров! — последние слова он произнес на чистом скирском наречии.

Дагхар протянул ему правую руку.

— На самом деле только кажется, что я искал вас, Ильдихо. Меня привел к этому ключу обет. Когда при моем последнем посещении вы позволили мне проводить вас и ваших подруг к этому жертвенному источнику, и я увидел вас, молящуюся с таким жаром, тогда я решился сам также испросить у богини этого ключа исполнения моего самого сердечного желания.

— Вы, просить Фриггу? — жестко вскричала Ильдихо с высокомерной усмешкой. — Что общего между гунном и белокурой, белостатной, кроткой Фриггой?

Черты его выразили глубокое огорчение. Это было странное лицо, точно состоявшее из двух половин, совершенно различных и нисколько не гармонировавших одна с другою.

На низком, покатом, чисто монгольском лбу, обрамленном прямыми волосами, обрисовывались благородно округленные брови, из-под которых в глубоких впадинах под длинными черными ресницами сияли чудные, темно-карие, печальные и молящие глаза, короткий, немного плоский, но не чисто гуннский нос, очень изящный, выразительный рот, не знающий смеха, и только изредка улыбавшийся печальной улыбкой, мягкий, и для мужчины слишком округленный подбородок, поросший редкой бородой — такова была его, несмотря на свои противоречия, весьма привлекательная внешность. На этом лице видна была печать высокой души и оно проникнуто было глубокой печалью. Даже гордая девушка не могла противостоять тихому очарованию этой задумчивой грусти, когда глаза его с нежным укором устремились на нее, и она уже раскаивалась в своей резкости, когда снова раздался его мягкий, приятный голос.

— Я почитаю богов всех народов нашего царства, так же как стараюсь изучить все их наречия. И вы забываете, благородная принцесса, что как вы происходите от этой белокурой богини — в этом убеждает один лишь взгляд на вас, помимо древнего предания вашего племени, так и я наполовину германец, гот! Моя бедная мать принадлежала к роду Амалунгов. Значит, и я имею право на белокурую богиню. Чтобы расположить ее к исполнению моей единственной мольбы, я дал обет пожертвовать ей кольцо, которым хотел украсить вот эту плиту.

Он вынул из-за пояса очень широкое кольцо. Пробившийся сквозь листву солнечный луч упал на искусно оправленный драгоценный камень, и он так ослепительно ярко засверкал всеми цветами радуги, что Ильдихо на мгновение закрыла глаза, и даже Дагхар слегка зажмурился.

— Что за чудный камень! — вскричал он.

— Это адамант! Но какой огромный и блестящий…

— Это из последней дани византийского императора. Однако, — прибавил он с продолжительным взглядом на помолвленных, — я вижу; что опоздал с моей мольбою и обетом. Все равно я не возьму назад обещанного мною богине. Но дар мой не будет украшать ее источника, а пусть она возьмет и смоет его прочь, так чтобы никто не мог ни найти его, ни догадаться, чего желал принесший его в жертву!

Он бросил кольцо в воду.

— Что ты делаешь? — вскричал Дагхар.

— Жаль. Это было сокровище, — сказала Ильдихо.

— Да, принцесса, это было сокровище: оно заключало мое желание! Прощайте! Я тотчас же уеду. Никогда больше не посещу я жилища короля Визигаста!

Печально простившись с обоими легким поклоном, он вернулся к своему коню, опустившемуся перед ним на колени и затем вскочившему с веселым ржанием. Скоро конь и всадник скрылись за деревьями.

Облокотившись о копье, Дагхар задумчиво смотрел им вслед.

— Да, — произнес он наконец, — когда вместе со старым зверем мы передушим и все его отродье, вот этого одного мне будет жаль!

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая

В это время на расстоянии одного дня пути из последнего пограничного византийского города Виминациума (ныне Виддин) двигался блестящий поезд из всадников, повозок и пешеходов, направлявшийся к северу, в царство гуннов. Впереди, указывая дорогу, ехала кучка гуннов на маленьких мохнатых, худых, но выносливых и неутомимых лошадках.

По обе стороны большой дороги, по которой медленно тянулся поезд, гарцевали также толпы гуннских всадников. Хотя сопровождаемые гуннами богато одетые чужеземцы ехали на превосходных конях, длинная вереница тяжеловесных повозок двигалась с большим трудом.

Нагруженные доверху, просторные повозки походили на огромные сундуки. Их толстые дубовые стенки снабжены были выгнутыми железными крышками, надежно запертыми посредством крепких железных засовов и замков. Некоторые повозки были бережно обтянуты непромокаемыми недублеными кожами, защищавшими их от дождя и солнца.

Замочные скважины и концы веревок, которыми были обвязаны кожаные покрышки, скреплены были большими печатями. Возле повозок с высокими колесами шли в полном вооружении рослые, белокурые, голубоглазые воины, с тяжелыми копьями на плечах. Они серьезно и внимательно оглядывались вокруг, но между ними не слышалось разговоров и невеселыми были их лица. Ехавшие же впереди каждой повозки византийские рабы и отпущенники, беспрерывно болтали на испорченном греческом и латинском языках, бранились и ссорились между собою, проклиная своих лошадей, колеса и дурную дорогу.

Небольшая группа таких же рабов и отпущенников шла пешком, и когда кто-нибудь из них слишком близко подходил к одной из запечатанных повозок, тяжелое копье их безмолвных хранителей многозначительно опускалось на плечи римлянина. Кроме того, римляне и византийцы несли еще несколько богато раззолоченных носилок.

Из одних носилок, где раздвижной деревянный ставень был раскрыт со стороны ветра, выглядывала резко очерченная голова, с выражением нетерпеливого ожидания, и когда мимо проскакал богато одетый и вооруженный всадник, сидевший на носилках знаками пытался подозвать его к себе. Всадник этот, статный воин с германской наружностью, казался предводителем всего каравана, часто останавливал коня, выслушивал сообщения арьергарда и гонцов, являвшихся к нему навстречу с севера, и отдавал короткие распоряжения и приказы.

— Остановись, Эдико! На одно слово! Только на одно! — вскричал человек из носилок.

Но всадник, не отвечая, промчался мимо.

Повозки медленно и тяжело взбирались на довольно крутую возвышенность. Далеко опередив первую повозку, на самой вершине остановились два всадника в блестящей византийской одежде. На всем продолжении пути они почти не расставались.

Сойдя с коней в ожидании поезда они, беседуя, ходили взад и вперед по холму.

— Насколько видит глаз, кругом нет ни одного жилья, и вдали нет признаков городских башен или стен. Ни крестьянской избы, ни пастушьей хижины! Ни дерева, ни даже кустарника! Одна лишь степь да болото! Что за пустошь — это царство гуннов!

— Они сами превратили его в пустошь, патриций, — отвечал его спутник, печально качая головой. — Еще несколько десятков лет тому назад это была богатая, цветущая страна. Здесь были обширные города, красивые виллы с роскошными садами, полными всевозможных плодов, плодородные виноградники и необозримые поля золотой пшеницы. Страна принадлежала римлянам и была населена племенами великого готского народа, остготами и гепидами, ругами и скирами, они умели ограждать себя от вторжения варваров, умели прилежно возделывать почву. Во всех моих странствиях я не встречал лучших земледельцев, чем германцы. Двадцать лет тому назад я проезжал по этой же дороге, как посланник императрицы Пульхерии к королю остготов. Тогда я видел здесь нечто иное. Но ведь с тех пор явились гунны.

— Но почему же гунны уничтожают то, что сделалось их собственностью.

— Они должны уничтожать ее, о Максимин! Они не могут поступать иначе. Разве тебе не случалось видеть, в каком виде остается благодатная страна после нашествия на нее саранчи?

— Ужасный народ! А императоры наши угождают, льстят ему, заискивают перед ним, уступают ему целые области! И все это единственно лишь с целью вытеснить германцев! Это все равно, что призвать стаю волков в овечье стадо для того, чтобы отгонять от него орлов.

Глава вторая

Мне до сих пор странно, — продолжал Максимин, — что я, честный, благонамеренный, не совершивший никакого преступления, римский гражданин, принужден путешествовать по стране гуннов.

— Для меня же, — усмехнулся его спутник, — еще более удивительно, что я стою здесь, на этом холме, вместо того, чтобы описывать свои прежние посольские поездки, спокойно сидя в уютном кабинете. Вместо этого мне пришлось поневоле пуститься в новое путешествие, и к кому же! К Аттиле! Именем которого матери стращают детей от Тибра до Босфора! Кто знает, вернусь ли я назад к моим запискам и дневнику, в таким безукоризненном порядке лежащем в ящиках библиотеки! Этот гуннский царь оставлял у себя уже многих понравившихся ему посланников. А иногда не возвращались и такие, которые не умели ему понравиться, но в подобных случаях они недолго жили на свете, — добавил он, полусмеясь полудосадуя, но в то же время с полной покорностью неизбежной судьбе.

— Прости, друг Приск, — возразил патриций, — я знаю, это моя вина, если не будет окончена твоя книга, столь высоко ценимая всеми византийскими учеными…

— Таких в Византии только семнадцать, ибо только они выказали достаточно образования, чтобы не только хвалить книгу, но и купить ее…

— Когда император неожиданно повелел мне сопровождать посольство, мне, доселе никогда не пользовавшемуся милостями при дворе..

— Как можешь ты быть в милости, патриций? Ты ведь оскорбительно честен! Более того, ты неподкупен! Впрочем я не считаю доказательством благосклонности это поручение к степному волку.

— Прежде всего я написал духовную! Потом я сказал себе: друг Приск должен ехать со мною, иначе я умру на дороге от скуки, от отвращения к обществу моих спутников и от беспомощности в совершенно чуждой мне стране варваров. Приск же, знающий все языки, желанный товарищ всех посланников, знает также все страны и в том числе царство гуннов. Приск пожалеет своего неученого друга…

— Спасителя его жизни и чести! — с горячностью пожимая руку сенатора, вскричал обыкновенно холодный, сдержанный ритор. — Когда несколько лет тому назад величайший негодяй…

— То есть Хризафиос!

— Не мог подкупить меня в пользу нашего никуда негодного наместника на персидской границе, его родственника, и донес императору о моих будто бы тайных сношениях с персами, я уже был брошен в темницу бессмертных…

— Почему называешь ты так государственную тюрьму?

— Потому что никто не выходит из нее в образе смертного. Тогда ты, презирая всемогущего евнуха, поручился за меня всем своим имуществом, добился моего освобождения и с твоей помощью я в состоянии был доказать мою невиновность Никогда не забуду я этого! И если бы у Аттилы действительно была волчья пасть, как говорят няньки в Византии, для тебя, о Максимин, я готов положить мою голову под его зубы. Но почему именно ты, а никто другой, был избран для этого посольства, еще остается тайной. Как это случилось?

— Довольно странным образом. Среди ночи я был разбужен рабом по приказанию Вигилия, желавшего немедленно меня видеть. Тебе известно мое глубокое презрение к этому человеку; в первую минуту я отказался. — Он здесь по повелению императора, — сказали мне, и через минуту при свете лампады он уже держал передо мною приказ, написанный рукою евнуха и подписанный императором, которым мне предписывалось на следующее же утро отправляться в Пан-нонию, царство гуннов, с Вигилием и посланными Аттилы, для вручения императорского ответа.

— Ответ этот нелегко нести: он весит много центнеров позора, — проворчал ритор.

— Чернила на этом предписании еще не успели засохнуть, когда я читал его, значит распоряжение было сделано уже после полуночи императором, Хризафиосом, Вигилием и — удивительная вещь! — еще одним.

— Кем? — с изумлением спросил Приск.

— Эдико.

— Посланником Аттилы? Откуда ты знаешь?

— Вигилий сказал. Хотел бы я знать, чем этот человек без всяких заслуг сумел расположить к себе императора и даже самого евнуха?

— Вероятно своей единственной способностью.

— О чем говоришь ты?

— Он толмач: кроме латинского и греческого языков он знал язык готский и гуннский. Двуязычный по природе, он владел еще другими языками, так что теперь он может без запинки лгать на шести наречиях, по собственному убеждению или по внушению злобного Хризафиоса.

— Узнав о вмешательстве Вигилия в мое назначение, я пришел в негодование и спросил его, как он осмелился требовать, чтобы я его сопровождал, зная, какого я мнения о нем. Но Вигилий отвечал, что не он избрал меня своим спутником и что на этом настоял Эдико, требовавший, чтобы ко двору его царя послан был достойнейший из византийских сенаторов, или, по крайней мере, тот, кто таковым считается, — скромно прибавил старик.

— И все назвали достойнейшим Максимина, — докончил Приск.

— В противном же случае — заметь это! — он не мог бы принять на себя всей опасности и ответственности. Понимаешь ты это? Ритор задумчиво покачал головою.

— Вигилий просто налгал, — сказал он помолчав.

— Я сам так думал и, оставшись с посланником наедине, спросил его об этом. К моему удивлению, Вигилий говорил правду. Аттила действительно требует посланника с титулом сенатора. — Но почему же вы избрали именно меня? — спросил я посла. — Ты узнаешь это в свое время, — отвечал германец.

— Да, в свое время! — раздался звучный голос.

Они с удивлением обернулись: позади них стоял Эдико.

— Вы скоро узнаете это и поймете причину. А пока будьте осторожнее в откровенных разговорах. Опасайтесь не меня, но… других.

Он повернулся и начал спускаться с холма: конь его стоял внизу, ожидая своего господина.

Скоро он медленно проехал мимо полуоткрытых носилок.

— Эдико! Эдико! — снова послышался оттуда шепот. — О проклятая боль в боку, заставляющая меня сидеть в этом ящике! Я должен же еще кой о чем переговорить с тобою… только одно слово…

— Молчи, безумный, — отвечал, не останавливаясь, всадник. — Те двое и так уже полны подозрений. Хочешь ты выдать все? И как раз накануне совершения дела?

Глава третья

Длинный летний день уже клонился к закату. Поезд еще не достиг ночной стоянки, назначенной на берегу Дрикки, притока Тейсса, когда гарцевавшие по сторонам всадники начали быстро подъезжать к Эдико с короткими известиями, оживленно указывая при этом своими длинными копьями по направлению заходившего кровавого и тусклого от степной пыли солнца.

Эдико спокойно отдавал приказания, когда к нему подъехал еще очень молодой римлянин.

— Эдико, господин, — робко произнес он, — отец мой Вигилий послал меня сказать, что его очень тревожат последние вести. Один из готов, сопровождающих повозки, уже различает на западе низкие тяжелые тучи пыли, как бы вздымаемые конницей. Отец опасается, не разбойники ли это?

— В царстве Аттилы? Нет, мальчик. Успокой храбреца. Разве ты не видел по дороге после перехода через вашу границу пригвожденные к деревьям скелеты или еще гниющие трупы?

Юноша с ужасом кивнул.

— Да, ваш царь любит страшные украшения на своих дорогах. Проезжая мимо, спугиваешь целые стаи воронов. Там, за поворотом, висели сразу трое, римляне, судя по лицам и одежде.

— Да! Это были двое грабителей и римский лазутчик. Мой повелитель умеет награждать их по заслугам! Таких молодцов мы судим без проволочек.

— Но если это едут не разбойники, то кто же?

— Узнаешь вечером.

И он узнал. Едва достиг поезд определенной заранее стоянки, где лошади могли вдоволь напиться воды и наесться свежей травы, как уже от замеченной на западе конницы к Эдико прискакали передовые всадники.

Сначала быстрые гунны, потом знатные римляне, а за ними следовали также тяжело груженные повозки, хотя в меньшем числе.

Максимин и Приск медленно подъехали к прибывшим.

— Ком Ромул! — вскричал Максимин, соскакивая с коня.

— Друг Примут! — удивился Приск, следуя примеру сенатора. Новоприбывшие в свою очередь спешились, и все четверо пожали друг другу руки.

— Я полагал, ты в Равенне, Ромул, — сказал Максимин.

— А я думал, ты у себя в Виринуме, Примут, — сказал Приск. — Какое дело может привлечь сюда норикумского префекта?

— Я же воображал вас обоих в Византии, — отвечал Ком Ромул.

— И мы встречаемся в гуннской степи! — вздохнул префект Норикума.

— Наша встреча… — промолвил Приск.

— Возбуждает одну лишь грусть, — закончил префект. — Я догадываюсь, что наше назначение одинаково…

— Вы посланы к Аттиле императором Феодосием? — спросил Примут.

— Да, просить мира! — отвечал Максимин.

— А нас отправил император Валентиниан с согласием на все требования варвара, с данью, которую он назначил, и с просьбой о мире, какой бы ценой он ни был куплен, даже не щадя нашей чести! — с негодованием вскричал Примут.

— Но у меня есть еще особое тайное поручение! — громко сказал Максимин.

— И у меня также, — ответил Ромул.

— Если ни золото, и никакое смирение не помогут мне уговорить царя гуннов вложить в ножны свой страшный меч, я должен выставить ему на вид, что…

— Что западную Римскую империю легче покорить и ограбить, чем Византию, не так ли? — прервал его Ком.

— В этом и заключается наше тайное и важнейшее поручение, — подтвердил Приск.

— Так не трудитесь попусту, — в сильном гневе вскричал префект, — потому что мы обязаны доказать Аттиле, что Византия несравненно слабее и в то же время гораздо богаче Равенны!

— О позор, о унижение! — сокрушались послы.

Разговаривая, они достигли повозок византийцев, выражая глубокую горечь на своих лицах и в движениях.

Стоя в тени одной из огромных повозок, им вслед смотрел высокий воин в шлеме.

— Вас давит ваш позор, римляне? — прошептал он по-готски. — Вы заслужили его уже давно. Погодите! Вас ожидает еще нечто лучшее.

Глава четвертая

Спустя два часа четыре римлянина сидели уже в привезенной с собою походной палатке, устроенной довольно уютно и удобно. Собеседники лежали на мягких подушках, передавая друг другу кувшины с вином и с водою и четыре кубка. Эдико лично осведомился, есть ли у них все необходимое, и затем вежливо простился с ними. Вигилий лежал в другой палатке, страдая болями в боку, и эта болезнь, равно как и сознание нерасположения к нему его спутников, заставляли его пребывать в уединении, довольствуясь лишь заботами его сына. Послы западной империи рассказывали о своем путешествии.

— Путь наш лежал, — говорил префект, — почти все время в римских пределах, и только незадолго до этой остановки мы вошли в страну гуннов. Но только мы миновали границу, как на нас напала большая толпа гуннов, которые, угрожая оружием, приказали нам остановиться. Предводитель их подъехал к нам с обнаженным мечом. «Аттила гневается, — закричал он по-латыни, — он говорит устами своего раба, он не хочет видеть послов Валентиниана, но вы должны выдать привезенные вами дары и сокровища. Давайте сюда все, или я изрублю вас на месте!» Мы не испугались, но отвечали, что Аттила получит все только из наших рук, а если гуннам угодно ограбить нас, пусть грабят. «Хорошо сказано, римляне, — отвечал варвар, опуская свой меч, — вы с честью выдержали испытание, я передам это повелителю». И он быстро ускакал на запад. Тотчас после этого встретили мы тех гуннов, которые высланы были к нам навстречу, чтобы провести нас к Аттиле. Вот и все, что мы можем рассказать о себе. Теперь расскажите ваши приключения, вы ведь уже долго странствуете по царству гуннов.

— У нас было больше разнообразия, — отвечал Приск, наливая кубок и передавая его префекту, — мы целых двадцать дней тащились до Сар дики, так тяжко были нагружены наши десять повозок золотом и более тяжеловесным позором. В Сардике, наполовину сожженной гуннами, пригласили мы Эдико и других наших спутников на ужин. Тут произошла ссора. Вигилий, хвативший вина сверх меры, начал восхвалять Феодосия, называя его Богом, а Аттилу — простым человеком. Гунны до того взбесились, за исключением все время молчавшего Эдико, что Максимину пришлось усмирять и ублажать их подарками. Бог Феодосии обошелся тебе дороже, чем он сам стоит, о Максимин! Потом мы прибыли в Наис, или лучше сказать, на то место, где прежде стоял Наис, который гунны сравняли с землей. В развалинах базилик нашли мы раненых, больных и умирающих, между которыми мы разделили все наши запасы. Отправившись дальше, мы скоро вынуждены были свернуть с большой дороги, где невозможно было дышать от запаха разлагавшихся трупов. Все эти люди погибли или в битвах с гуннами, или в бегстве от них. Достигнув обходными путями Дуная, мы переправлены были на больших плотах. Плотов этих было такое множество, что это поразило нас, и на наш вопрос, зачем они, нам отвечали, что Аттила предполагает устроить здесь большую охоту.

— Догадываюсь! — вскричал префект. — Его дичью будем мы, римляне!

— Проехав по левому берегу Дуная около семидесяти стадий, мы уже расположились было на ночную стоянку на сухой возвышенности, окруженной внизу болотом, как вдруг прискакали гуннские всадники (Эдико уехал на целый день по неизвестному нам делу), и с бранью заставили нас перебраться вниз, крича, что сам Аттила останавливался здесь, правда, уже несколько ночей тому назад, но все-таки нам неприлично попирать ногами то место, на котором покоилась голова властителя мира. И несмотря на все наши возражения, мы вынуждены были уступить и ночевали на болоте. Однако Аттила прислал нам на ужин свежей рыбы и несколько голов скота.

Глава пятая

Мы переправились еще через две реки, — продолжал свой рассказ Приск, — причем необходимые плоты везлись на повозках. По повелению наших проводников-гуннов жители деревень и поселений должны были приносить нам съестные припасы, не отличавшиеся, правда, особенным обилием и хорошим качеством. На следующую ночь нам пришлось плохо. После утомительного перехода мы остановились на берегу озера, но едва успели разбить палатки, как налетевшая буря с громом, молнией и проливным дождем разметала весь наш лагерь, и ветром множество вещей было унесено в воду. Мы метались, как безумные, по скользкому берегу в кромешной темноте, рискуя свалиться в бушующее озеро. На наш крик сбежались рыбаки из прибрежных хижин и при свете факелов помогли нам собрать наши вещи и перенести их в свои жалкие глиняные лачужки. Но днем мы нашли лучшее пристанище в деревне, принадлежащей вдове умершего брата и соправителя Аттилы. Хотя мы не видали ее, так как Аттила навсегда запретил ей говорить с мужчинами, но она пригласила нас в один из ее домов, прислала обильную пищу и по обычаю гуннского гостеприимства прекрасных рабынь. Мы охотно воспользовались провизией, но отклонили живые подарки с благодарностью и, в свою очередь, послали вдовствующей принцессе три серебряные чаши, красные шерстяные одеяла, индийского перца, фиников, византийского печения и другие лакомства, призвали на нее благословение неба, а затем двинулись дальше. Скоро мы должны были свернуть с большой дороги и идти по грязной окольной тропе, уступая хороший путь послам одного из покоренных гуннами народов, кажется, гепидов. На наши возражения гунны пожимали плечами и повторяли: «Сворачивайте, сворачивайте! Покорится ваш император, так и его послам будут оказывать честь!» Это было семь дней тому назад, и с тех пор не произошло ничего примечательного.

— Что привело вас из Равенны к Аттиле? — спросил патриций Ромула.

— Конечно, старая песня: смирение и угодливость. Теперь дело идет о нескольких жалких золотых чашках, ради которых нас послали унижаться в эти степи. Подданный Аттилы римлянин Констанций во время осады гуннами Сирмиума получил от архиепископа золотую церковную утварь, чтобы в случае взятия города отдать ее в выкуп за него и других граждан. Город пал, но римлянин не сдержал слова, отправился в Рим и заложил там утварь у богатого ростовщика Сильвана, а потом как ни в чем не бывало вернулся к Аттиле. Но Аттила, узнав о его проделке, приказал его распять, и теперь требует выдачи Сильвана, утаившего будто бы утварь, принадлежащую к добыче из Сирмиума. Не знаю, каким образом можем мы выдать человека без всякой вины, но в случае отказа с нашей стороны Аттила угрожает войной, и для предотвращения ее мы вынуждены теперь просить его, и унижаться перед ним, и покупать подарками его благосклонность!

— Равенна и Византия несут одинаковый позор! — вскричал Максимин.

— Ляжем лучше спать, — прервал его Приск, — лампа уже почти догорела, поэтому постараемся во сне найти забвение наших горестей!

Глава шестая

Три дня спустя оба соединенные посольства достигли лагеря Аттилы, превозносимого гуннами выше всяких дворцов на свете.

Обширное поселение, состоявшее из многочисленных деревянных домов различных размеров, походило на город.

Дома эти, с плоскими крышами и выдающимися галереями на двух верхних этажах, стояли на значительном расстоянии друг от друга.

Жилище Аттилы можно было отличить еще издалека по густой толпе роившихся около него пеших и конных гуннов, считавших за счастье одно только созерцание дома их властителя!

Эдико провел послов сквозь беспорядочную толпу, и они вступили в первое «кольцо стражей»: здание было оцеплено одиннадцатью постепенно суживающимися кольцами воинов. Они стояли такими тесными рядами, что их копья соприкасались, и между ними не мог бы проскользнуть незамеченным даже хорек.

Дом Аттилы выстроен был из тщательно выструганных блестящих досок и для украшения обнесен такою же оградой в рост человека. Над входом развевались яркие желтые флаги, у самой ограды теснился последний круг воинов.

На востоке и на западе от дома возвышались искусно украшенные резьбою многоэтажные деревянные башни. На ослепительно блестевших под солнцем березовых досках резко выделялась пестрая размалевка, изображавшая то арабески, то уродливые фигуры людей, коней, волков, драконов и змей.

Обширную постройку окружали полуоткрытые переходы с колоннадами, богато разрисованными яркими красками, не без некоторой первобытной красоты. Ближайший дом принадлежал Хелхалю, престарелому другу Аттилы. Он был также выстроен из дерева, привезенного сюда издалека, так как в окрестности ничего не росло. Камня здесь также не было и единственным каменным сооружением во всем лагере была большая ванна, построенная Аттилой по желанию одной из его бесчисленных жен. Ванну эту устроил один пленный греческий архитектор из Сирмиума, по греческому образцу, и глыбы красного мрамора для нее в течение нескольких лет носили сюда тысячи рабов.

Близ приемного покоя и соединенной с ним спальни Аттилы находились другие здания, жилища его жен, также очень красивой постройки.

Послы, прибывшие рано утром, надеялись в тот же день получить аудиенцию у гуннского царя.

Но их известили, что Аттила выехал из лагеря на охоту в Дунайские болота. Ему заранее доложено было об ожидаемом прибытии посольств, но в ответ он вскочил на неоседланную лошадь и сказал:

— Императоры могут подождать, а я не могу отложить охоту.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава первая

Между тем с востока, из страны ругов, по дремучим лесам к гуннскому лагерю тянулся небольшой поезд, состоявший из десяти мужчин и двух женщин, все верхом. Повозки, в которых обыкновенно женщины ездили на большие жертвенные празднества, не могли бы проехать по узким лесным тропинкам, извивавшимся среди густой чащи кустарников и деревьев.

Женщины проводили ночи под парусиновой палаткой, навьюченной на одной из лошадей, и спали на одеялах; мужчины ночевали под открытым небом, завернувшись в плащи, и по очереди сторожили стоянку. Лошадей же стреноживали и привязывали к деревьям на длинном поводе, так что они свободно могли щипать густую сочную траву.

Путники только что окончили завтрак. Перед палаткой догорал костер, на котором готовилась добыча вчерашней охоты. У огня сидели оба начальника и девушка поразительной красоты. Старший из двух задумчиво смотрел на угасавшие уголья.

Прекрасная девушка заметила печаль на лице старика и нежно провела по его лбу своей белой, полной, узкой рукой.

— Отец, — сказала она, — о чем ты так задумался? Как я желала бы снять с твоего сердца все заботы!

— В самом деле, король Визигаст! — вскричал сидевший возле него юноша. — Что тебя тревожит? О чем или о ком горюешь ты?

— О будущем, а еще более — о вас двоих!

— Я не боюсь ничего и никого, ни даже его! — горячо вскричал Дагхар. Ильдихо с гордой радостью посмотрела на него.

— Он прав, отец, — спокойно сказала она, — ничья рука не может вырвать любовь и верность из наших сердец. Но король покачал седою головою.

— Странно и непостижимо, однако, откуда мог он так скоро узнать о вашей помолвке? Едва лишь я объявил об этом в своем дворце, как на двор уже прискакал его гонец с напоминанием древнего закона, по которому дети подвластных гуннскому царю королей не могут сочетаться браком, не испросив на него разрешения у властителя. Для вас не оставалось иного выбора, как повиновение или быстрое бегство.

— Или открытое сопротивление! — вскричал Дагхар. — Я не намерен бежать от Аттилы. О, если бы ты послушался меня и восстал бы против него тотчас!

— Слишком рано, сын мой! Другие еще не готовы. Я предпочел отправиться вместе с вами, хотя и с тяжелым сердцем. Кто знает, что на уме у этого чудовища, и как он поступит! Откуда проведал он это так скоро?

Ильдихо отвернулась, чтобы скрыть невольный румянец.

— Эллак! — вскричал заметивший ее движение отец. — Ты понравилась ему! Наверное, он хочет через своего отца добиться твоей руки?

— Пусть попытается, — свирепо проворчал Дагхар.

— Нет, не думаю, — отвечала девушка, — этот необыкновенный отпрыск гунна неспособен на такой поступок. К тому же ему известна сила моего характера. Он знает, что я люблю Дагхара и что никогда…

— Ни я, ни Дагхар, ни сильнейшие из нас не смогут защитить тебя от произвола Аттилы, — сказал король.

— Мы будем вполне беспомощны в его лагере, и если он повелит тебе стать женою Эллака, что можешь ты сделать против него?

— Я могу умереть! — воскликнула девушка, схватив за руку мрачного Дагхара. — Не беспокойся, Дагхар! Я буду твоя или ничья! И горе тому, кто захочет овладеть мною!

Глава вторая

В эту минуту издалека раздался громкий, пронзительный звук рога: один из часовых дал сигнал тревоги. Тотчас же все вскочили, мужчины схватились за оружие.

Рог прозвучал вторично, но уже тише и успокоительно, и двое ругов привели к палатке всадника, который немедленно соскочил с коня и приветствовал принцессу глубоким поклоном, а королю и Дагхару протянул левую руку.

— Эллак! — произнес Визигаст, смерив его недоверчивым взглядом и нерешительно беря протянутую руку. — Это вы? Что привело вас сюда?

— Забота о вас. Отец мой гневается. Самовольная помолвка…

— О которой он узнал так скоро!

— Да, но не от меня, — возразил Эллак. — Я догадался о ней там, в лесу, у источника Фригги и, вернувшись домой в лагерь царя, был встречен его гневным возгласом: «Вот тебе твои верные и послушные союзники, за которых ты вечно заступаешься! Король Визигаст просватал свою дочь за принца скиров, не спросясь меня, против закона!» — «Откуда ты знаешь это?» — со страхом спросил я. — «Все равно, это тебя не касается, — отвечал он, — мне было это открыто в ночные часы. Я прикажу привести их сюда в цепях всех троих!»

Дагхар хотел было возразить, но Визигаст знаком удержал его.

— Я успокоил его, как мог, и уговорил не прибегать пока к насилию, поручившись за вас, что вы охотно явитесь к нему по его приглашению. Он проницательно посмотрел на меня со странным, доселе мне непонятным выражением лица, и отвечал: «Хорошо, пусть будет по-твоему. Я пошлю им приглашение. Ты прав: это благоразумнее, хотя ты, конечно, не знаешь, почему». — И он улыбнулся той злобной улыбкой, которая у него страшнее всяких грозных слов. Я тотчас же поскакал к вам навстречу посоветовать вам торопиться: опасно заставлять его ждать. И еще. Я хотел просить вас быть осторожными в лагере. Умерь свою горячность, отважный Дагхар! А ты, благородная королевская дочь, умерь свою гордость!

— Моя невеста так прекрасна, что она не может быть достаточно горда! — воскликнул Дагхар.

Эллак глубоко вздохнул.

— Жениху незачем говорить мне это. Она имеет право быть гордой, как богиня. Но все-таки повторяю, на этот раз неправы вы, король и принц, а повелитель гуннов прав. Я даю вам добрый совет. Не все сыновья Аттилы расположены к вам.

— Почему? — спросил Визигаст.

— Они знают, что Аттила не любит германцев. И насколько я держу сторону германцев, настолько же они возбуждают его против них. И он охотнее слушает их, нежели меня… Зато он очень привязан…

— К злому мальчишке Эрнаку и чудовищу Дженгизицу! — вскричал Дагхар.

— Горе нам, когда они будут править нами, — прибавил Визигаст.

— Этого никогда не будет! — рассмеялся Дагхар. Эллак смерил его строгим взглядом.

— Почему не будет, безрассудный юноша?

— Потому что прежде… потому что еще раньше…

— Молчи, Дагхар! — вмешался король. — Потому что мы будем просить Аттилу при разделении царства между его наследниками, — а ведь у него больше ста сыновей! — чтобы нас, германцев, он отдал бы тебе…

— Вот этого так не будет! — покачал головою Эллак. — Братья позавидовали бы такой большой доле для меня! Да, кроме того, Дженгизиц уже выпросил себе у царя некоторых из ваших племен.

— Зачем? — спросил Визигаст. — Ведь он ненавидит нас?

— Именно поэтому Аттила и согласился на его просьбу.

— Горе народам под его владычеством! Он бесчеловечен! — произнес король.

— Словом, он истинный гунн! — сказал с презрением Дагхар.

— Скир! — воскликнул Эллак сдержанно, но с угрозой.

— Прости ему, — попросила Ильдихо, — он не может обидеть тебя, ведь ты наполовину наш соплеменник.

— А Дженгизиц, — гневно продолжал Дагхар, — так это уже чистокровный гунн! Гордость и украшение своего народа.

— Оттого-то отец и любит его, — печально сказал Эллак.

— Да откуда гуннам знать человеческое милосердие, когда они сами нелюди? — горячился Дагхар.

— Что ты говоришь? — спросил Эллак.

— Предание это известно всем германцам, и оно не выдумка.

— Я знаю его. Позади тебя, Дагхар, на дереве висит твоя арфа. Спой мне, прошу тебя, сагу о происхождении гуннов, — и Эллак подал ему маленькую треугольную арфу.

Глава третья

Дагхар ударил по струнам и запел любимую германцами сагу. Все германские племена, говорилось в ней, произошли от светлых богов. Одни лишь гунны рождены злобными, нечистыми финнскими колдуньями, изгнанными за их гибельные чары в далекие степи. Здесь-то от проклятого союза колдуний с духами зла народились отвратительно-безобразные, кривоногие, грязные и коварные гунны.

Дагхар пел с увлечением и страстью, особенно подчеркивая самые обидные для гуннов места.

Ильдихо с участием смотрела на Эллака, стоявшего молча, с опущенными глазами.

— Благодарю, — спокойно сказал он, когда певец кончил. — Пение твое поучительно. Ты лучше всего пел наиболее отвратительные части саги. Очевидно, ты веришь этому. К сожалению, ненависть к гуннам до того въелась в вас, что даже ты не сомневаешься в истине бабьих сказок!

— Верю, потому что мне хочется верить, — упрямо отвечал Дагхар, — сага не лжет. Я пел ее не для тебя, мне жаль было огорчить тебя, но я охотно пропел бы ее кому-то другому, в присутствии его вельмож и гостей!

— Мне приятнее слышать звуки любви. Теперь спой мне любовную песнь. Ты должен быть особенно искусен в этом роде!

— Это правда! — с сияющим взором вскричал Дагхар. — И для моего вдохновения достаточно одного лишь взгляда на нее!

С горячей страстью пропел он песню, полную самой нежной любви, и, окончив, устремил пылающий взор на зардевшуюся невесту. Отбросив арфу, он быстро подошел к ней с раскрытыми объятьями, но она строго отстранила его, лишь на мгновение сжав его горячую руку. Между тем Эллак, подняв отброшенную арфу и печально глядя на счастливую чету, тихо напевал гуннскую песню.

— Прекрасная, печальная мелодия, хотя и гуннского характера, — заметил Дагхар.

— Эллак! — произнесла Ильдихо, глядя в его большие темные глаза, — то высокое благородное побуждение, которое привело тебя к нам, было побуждением гота, а не гунна. Никогда больше я не назову тебя гунном. Ты не чужой нам. Для меня ты сын Амальгильды, а не Аттилы.

— Ты заблуждаешься, принцесса, и несправедлива к могучему завоевателю. Аттила ужасен, но в то же время он велик, и ему доступны доброта и благородство. Это говорю я, ненавидимый им сын. Но теперь поспешите! Король уже велит вести коней. Я сам проведу вас по кратчайшей дороге.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Много дней пришлось послам дожидаться в лагере Аттилы. Размещенные в лучших домах, они были полностью снабжены всем, в чем нуждались, и с ними обращались очень вежливо. Вигилий избегал их, точно так же, как они избегали его.

Эдико исчез, и на все расспросы о нем послов гунны только пожимали плечами и отвечали, что никому неизвестны тайны доверенных властелина. Однажды вечером послы прогуливались по широким улицам лагеря, с изумлением и трепетом беседуя о царстве гуннов и его повелителе.

— Ни один смертный, — сказал Максимин, — о котором упоминает история, будь то Александр Македонский или Юлий Цезарь, не совершили столько необычайного в такой короткий срок. Он простер свое господство по всей Скифии, от Византии до Тулэ, от Персии до Рейна! Он покорил себе мидийцев, персов, парфян и частью договорами, частью угрозами и силою заставил их войти с ним в союз против Византии!

— И нельзя утешаться мыслью, что это чудовищное могущество возникло только благодаря слепому военному счастью и не имеет внутренней связи. Этого гунна можно назвать извергом, но тем не менее он велик. Господство его легко переносится гуннами и сарматами, — сказал Примут.

— Германцы скрежещут под его игом, — заметил Ромул.

— Оно должно быть невыносимо также для греков и римлян, — сказал Примут.

— Ошибаешься, друг, — возразил Приск. — Есть греки, имеющие свободу вернуться в свое отечество и предпочитающие оставаться у Аттилы. Вчера, прогуливаясь по лагерю, я встретил пленного грека, при взятии Виминациума попавшего вместе со своими товарами и деньгами в долю добычи самого Аттилы. Он пригласил меня в свой дом, выстроенный внутри совершенно по греческому образцу, и угостил настоящим самосским вином. Гелейос, так зовут моего нового приятеля, участвовал в войне гуннов против антов и акациров, отличился в бою, добыл довольно денег, чтобы выкупить себя. Но 6н не подумал даже возвратиться на родину и намерен остаться здесь до смерти. Он говорил мне, что имеет доступ к столу повелителя и чувствует себя гораздо счастливее, чем под властью своего императора. Опасности и тяготы военной службы здесь равны византийским, но византийцев всегда разбивают, а гунны всегда всех побеждали, за исключением лишь одного случая. В мирное же время жизнь в Византии — проклятие, а в царстве гуннов — благословение. Там ни что не ограждает честного человека от жадности, корыстолюбия и лихоимства чиновников, а для того чтобы найти правосудие, приходится подкупать всех, от главного судьи до привратника. Аттила же сам лично разбирает жалобы бедняков на знатных и богатых и творит скорый и справедливый суд. Недавно один сарматский князь украл у бедного гунна жеребца, и спустя час виновный был уже распят. Один лишь царь может по прихоти отнять у каждого все, даже жену, но тех, кто ему искренне предан, он никогда не обижает сам и не дает их в обиду другим. Вот что я выслушал от этого гуннского грека, отпущенника и верного приверженца Аттилы!

Глава вторая

Наконец, на следующий день с утра весь лагерь зашевелился, как встревоженный улей: двое прискакавших гуннов возвестили о предстоящем возвращении повелителя.

Улицы закипели народом: мужчины, женщины, дети, свободные, рабы, служанки, гунны и представители покоренных племен — все устремились к югу, навстречу Аттиле.

Скоро в лагерь явился Эдико и пригласил четырех послов вместе с ним посмотреть на въезд царя.

Послы, не задавая лишних вопросов, поспешно последовали за ним. Вигилий не был приглашен им, хотя послы узнали из разговора своих спутников, что Эдико только что имел с ним тайный разговор у него в доме.

Длинная, почти бесконечная вереница молодых девушек вышла далеко за город навстречу Аттиле. Самые высокие из них, попарно шедшие по противоположным сторонам большой дороги, защищаясь от палящего солнца, держали над головами тонкие полукруглые деревянные обручи с натянутыми на них пестрыми полотенцами.

Между каждой такой парой двигались в такт по две другие девушки, делая четыре шага вперед и два назад. Каждые восемь из них были одеты в одежду одинакового цвета. Девушки выбраны были самые красивые из всего лагеря, и свое медленное, плавное шествие они сопровождали пением гуннских песен.

С изумлением смотрели чужестранцы на это невиданное и в своем роде красивое зрелище.

Вдалеке на дороге показался столб пыли: то близился Аттила.

В авангарде скакала густая толпа гуннских всадников. Одеты они были в широкие плащи, которые можно было стягивать прикрепленными к ним ремнями, а также употреблять как покрывала для лошадей. На груди у них были одеты безрукавки из не дубленой конской кожи; руки и ноги выше колен были обнажены: обуви гунны не знали. Левая щиколотка обвязана была ремнем, к которому на пятке прикреплялась шпора, состоявшая часто из одной лишь крепкой и острой колючки терновника.

Желтая от природы кожа этих монголов на лице, затылке, шее, руках и ногах превратилась в темно-коричневую от загара и никогда не смываемой степной пыли.

Голова у большинства была открыта, только самые богатые носили остроконечные черные барашковые шапки. Темные волосы длинными, прямыми прядями спускались с низкого, покатого лба на лицо с широкими скулами и узкими черными глазами, над которыми почти совершенно не было бровей. По праздникам женщины обильно натирали им волосы конским жиром, отчего они приобретали необычайные лоск и запах. Ресницы у гуннов были черные и короткие, а на подбородке вместо бороды торчали лишь жиденькие пучки щетинообразных волос.

У богатых плащи и куртки украшены были густо и безвкусно нашитыми золотыми и серебряными обломками различной римской утвари, кусками кубков, обрывками дверных и экипажных обивок. На шапках укреплены были продырявленные золотые и серебряные монеты, монеты же болтались на шее, нанизанные на тонкий ремешок, и резкое звяканье их при каждом движении радовало гуннов.

Вооружение всадников состояло из луков и маленьких коротких черных камышовых или деревянных стрел, оконечность которых очень часто пропитана была соком ядовитых растений. Кроме лука и стрел, у них были еще длинные, тонкие, острые копья, под оконечностью которых у многих развевались связанные красной лентой пучки волос с головы особенно сильно ненавидимого врага. Но самым распространенным оружием гуннов были их бичи: на короткой деревянной или кожаной рукоятке укреплялись пять, семь или девять полос самых крепких буйволовых ремней, оканчивавшихся каждая огромным узлом, в который зашивались свинцовые шары или тяжелые камни. Гунны так артистически владели этими бичами, что раздробляли ими головы и кости неприятеля: благодаря этому оружию Аттила получил прозвище «бича народов».

За авангардом следовала верхом густая толпа гуннских, германских и славянских вождей. Князья и вельможи сияли богатым вооружением, а гунны так и горели золотыми украшениями и драгоценными камнями под яркими лучами полуденного солнца.

Позади них, на значительном отдалении, на великолепнейшем коне ехал Аттила, совершенно один. Ни конь, ни всадник не имели на себе ни единого украшения.

Высокая остроконечная баранья шапка придавала немного вышины низкорослому человеку. Фигуру его нельзя было рассмотреть: она скрывалась под широким плащом из тонкого, красно-коричневого сукна, ниспадавшего от широкого, короткого затылка и могучих, высоко приподнятых плеч до самых его ног. Боковой разрез плаща освобождал его обнаженные руки. В левой он небрежно держал ременную узду, правою же торжественно помахивал над разразившеюся восторженным ревом толпою своих подданных.

За царем, также на значительном расстоянии, следовал отряд из знатных представителей всех покоренных племен его царства, а в самом хвосте процессии двигались гуннские охотники, которых сопровождала изумительная масса убитой дичи, лежащей на нескольких широких телегах, запряженных четверкой лошадей. Тут лежали убитые буйволы, медведи, волки, лоси, олени, кабаны и рысь, и всевозможные болотные птицы; около дичи в живописном беспорядке нагромождены были всевозможные охотничьи принадлежности: копья, луки, стрелы, рога и ножи. В одной из телег везли живых птиц и зверей, пойманных в ловушки и западни, здесь часто раздавались глухой рев, хрюканье или громкий вой, на которые отвечало свирепое ворчанье многочисленной своры громадных охотничьих псов.

Глава третья

Послы не могли отвести глаз от пестрой картины.

— Это не люди и не всадники, — сказал Приск, — а центавры: человек и конь составляют одно.

— Смотри-ка! — изумился Примут. — Вот один соскочил, ударил коня и конь убежал!

— Но всадник догонит его, — заметил Эдико.

— Да, догнал! Схватил его за гриву и вскочил на него на всем бегу!

В это время один из всадников на всем скаку прицелился в высоко порхавшую ласточку и метко пронзил ее стрелой при восторженном одобрении толпы.

— Это Дженгизиц, второй сын господина, — сказал Эдико, — лучший стрелок и наездник своего народа. Вот он опять целится, смотрите! Он прострелил покрывало на голове ребенка!

— Какое святотатство! — воскликнули послы.

— Не святотатство, потому что ребенок невредим, — холодно возразил Эдико.

— Что это за шум и звон? — спросил Приск, пораженный какими-то странными, резкими звуками.

— Это военная музыка гуннов, — пояснил Эдико, — эти обручи, усаженные кругом колокольчиками и бубенчиками и обтянутые кожей, по которой музыканты ударяют деревянными колотушками, изобретены самим Аттилой. И знаете, от какого животного эта кожа? Человеческая. «Короли, изменяющие мне, — сказал Аттила, — должны служить мне и после смерти, звоном и песнями сопровождая мои победы».

— Поучительная и приятная музыка! — пробормотал Приск.

Когда, въехав в южные ворота, Аттила поравнялся с первым домом лагеря, дверь его отворилась и из нее вышла молодая женщина благородной наружности, сопровождаемая многочисленными служанками и слугами. На руках у нее был грудной ребенок.

Молодая мать остановилась перед конем Аттилы и, опустившись на колени, положила дитя у копыт скакуна. Только после безмолвного утвердительного знака Аттилы она подняла ребенка, встала, поцеловала его, низко наклонила голову и вошла обратно в дом.

— Что это значит? — спросил Максимин. — И кто эта красавица?

— Гречанка из Малой Азии, — отвечал Эдико, — это значит, что повелитель признал ребенка своим, в противном же случае малютка и мать были бы раздавлены копытами лошадей.

У деревянной ограды следующего дома показалась старуха в гуннской одежде, богато убранной римскими золотыми монетами, также в сопровождении толпы рабов и рабынь. Подступив к Аттиле, она подала ему на роскошном серебряном блюде сырое мясо, нарезанное тонкими ломтями и сильно приправленное луком. Благосклонно кивнув ей головою, властитель захватил пальцами кровавое мясо с луком и съел несколько кусков. С глубоким поклоном старуха удалилась, и Аттила поехал дальше.

— Это была Часта, супруга Хелхаля, его довереннейшего советника, — сказал Эдико, — а вот он сам, высокий седой человек, едущий следом за господином. Из всех знатных гуннских женщин только одна Часта имеет право приветствовать возвращающегося царя и подносить ему древнюю священную пищу гуннов: сырое конское мясо с сырым луком.

Глава четвертая

С необычайной быстротой н юношеской ловкостью Аттила соскочил наконец со своего неоседланного, как у всех гуннов, коня, но соскочил не на землю, а на затылок преклонившегося перед ним немецкого вождя, на очередь которого теперь приходилась эта честь.

Кругом толпилась необозримая масса германцев, славян, финнов, гуннов, римлян и греков, сбежавшихся со всего лагеря. Многие из толпы простирали руки к царю, прося у него суда или защиты.

Аттила стоял серьезный и неподвижный. По его знаку, тесно окружавшая его пешая гуннская стража, образовав из вытянутых копий узкий проход, начала пропускать к нему по одиночке просителей, предварительно отнимая у них оружие и обыскивая.

Допущенные просители бросались ниц перед Аттилой, целовали его босые ноги и излагали свои жалобы или просьбы: большей частью он тут же решал все дела, и многие, уходя, осыпали его горячими благодарностями.

Но вот к нему приблизился богато одетый вождь гуннов, перед которым стража почтительно расступилась, и глубоко преклонился перед царем.

— Господин, прости раба твоего за то, что он осмеливается обратиться к тебе с просьбой, — сказал он.

— Это ты, мой верный Эцендрул, раздавивший копытами своих коней все племя амильцуров! Проси, чего хочешь, и я исполню твою просьбу.

— Один из охотников рассказал мне, когда мы поймали в западню того чудовищного буйвола, что ты можешь…

— Для тебя я сделаю это охотно. Приведите сюда исполина болот. Оруженосцы, принесите мой самый тяжелый топор!

Народ отхлынул в сторону при виде громадного зверя, которого с трудом тащили тридцать охотников. Ноги гигантского буйвола были крепко опутаны толстыми веревками. На громадной голове надет был кожаный мешок с отверстиями для длинных сильных рогов. Внезапно измученное животное наклонило могучую шею с щетинистой гривой, испустило грозный рев и в то же мгновение высоко вздернуло голову с такой силой, что гунны как мячи отлетели в разные стороны.

Но их место тотчас же было занято бросившейся на буйвола толпой, и животное снова заревело, глухо и жалобно.

— Стойте! — приказал Аттила. — Отпустите его! Снимите все веревки! Отойдите все!

И он с левой стороны подошел к буйволу, стоявшему неподвижно, в изумлении от неожиданной свободы.

Высоко в воздухе блеснул острый как бритва, тяжеловесный топор, занесенный рукой Аттилы, и лезвие его, опустившись на затылок еще неопомнившегося зверя, сразу отделило голову от туловища: кровь хлынула широкою струею, массивное тело покачнулось и тяжело рухнуло на землю.

Восторгу гуннов не было границ, и нескончаемые крики их оглушили и ошеломили чужеземцев. — Аттила! Отец наш! Великий властелин! Повелитель мира! Нет равного Аттиле! — слышались восклицания среди несмолкаемого рева возбужденной толпы.

Когда наконец шум и крики стихли, послы сочли эту минуту удобной для представления владыке гуннов. Эдико согласился исполнить их желание и, пройдя мимо леса почтительно поднявшихся перед ним копий, прошептал что-то на ухо Аттиле.

Но Аттила не удостоил их даже взглядом. На его желтом лице мгновенно вспыхнул и погас легкий румянец. Было ли это движение гнева или радости?

— Послы от императоров? — громким голосом произнес он по-латыни. — Это не к спеху. Мне донесли о прибытии послов от финнов, астов, угугуров, акациров н еще трех народов, имена которых я забыл. Всех их приму раньше.

То же самое он повторил на гуннском языке, обратившись к своим вождям, и, повернувшись спиной к римлянам, медленно, но с достоинством поднялся по высокой лестнице, ведущей в его деревянный дворец.

Глава пятая

Вечером того же дня в лучшей комнате одного из красивейших домов лагеря сидели два человека, погруженные в откровенную беседу, это было жилище Хелхаля.

С потолка спускалась лампада изящной восточной работы, разливавшая мягкий ровный свет. Комната была убрана в диком, чисто гуннском вкусе: кругом расставлены были низкие деревянные скамейки. Пол и стены покрыты были звериными шкурами и конскими кожами, дублеными и сыромятными. Место стола занимала крышка высокого, грубо сделанного из соснового дерева сундука. На стенах развешаны были разные принадлежности верховой езды и охоты. Глиняный пол покрывали не ковры, но грязные, отвратительно пахнущие циновки из перепрелого камыша.

На одной из скамеек, прислонившись спиной к стене, сидел Аттила.

Он сидел молча, неподвижно, в глубоком размышлении, закрыв свои маленькие некрасивые глаза.

Под его скамейкой, на конских шкурах, у ног своего господина лежал старый Хелхаль, почти лысый, с седой бородой. Он не сводил глаз с Аттилы и внимательно подмечал его малейшее движение.

— Выскажись, господин, — наконец, после долгого молчания произнес он. — Ты чувствуешь в этом потребность. Я знаю это… Ты уже обдумал все свои тайные намерения, и теперь тебя мучит желание высказать их. Говори же! Хелхаль — твой верный слуга.

Аттила глубоко вздохнул.

— Ты прав, старик, — сказал он, — ты всегда угадываешь меня. Да, я скажу тебе все. Но прежде, чем мы будем обсуждать планы на будущее, я должен вернуться к прошедшему: только оно пояснит тебе настоящее, из которого вытекает будущее. Придвинься ближе, Хелхаль: то, что ты услышишь, не должно быть произнесено громко. Я введу тебя в тайник моей души. Высказаться наконец — это наслаждение! И кому мог бы я довериться? Для женщины такие мысли недоступны. Сыновья мои слишком юны. Брат…

Он вздрогнул и умолк.

— У тебя нет брата, господин, — произнес старик, со страхом взглянув на него. — Уже давно князь Бледа…

— Умер. С тех пор мне часто было почти жаль, что он… умер. Но нет! Смерть его была неизбежна.

— И он умер, — повторил Хелхаль, опуская глаза.

— Нет, старик, — резко вскричал Аттила, — он не умер! Я убил его вот этой рукой, — тихо добавил он, протягивая правую руку.

— Ты говоришь это, — отвечал Хелхаль.

— Мне нравится, — продолжал Аттила, помолчав, — что ты не лицемеришь. Так ты знал об этом?

— Знал.

— А гунны?

— Они тоже знают.

— Они это мне… простили?

— Разве ты слышал когда-нибудь хоть один упрек? Ты сделал это, значит, это было неизбежно.

— Да, необходимо для исполнения воли Бога мщения. Сейчас ты увидишь. Слушай!

— Я слушаю, — сказал Хелхаль.

Глава шестая

Ты знаешь, — начал Аттила, — что после смерти отца… Ужасно вспомнить его плавающим в своей крови…

— Да! А та женщина… — заметил, задрожав, Хелхаль.

— Замолчи! — приказал Аттила. — Если гунны узнают об этом когда-нибудь…

Но старик, как бы под чарами тайного ужаса, более сильного, чем страх перед его господином, продолжал:

— Женщина! С обнаженным ножом! Старая сарматская ведьма! С ножа капала его кровь, а она размахивала им над своей головой и кричала: «Он распял моего невинного внука! Но бабка отомстила за него!» Старуха убила моего господина, повелителя гуннов! — Хелхаль застонал.

— Замолчи, говорю тебе!

— Но ведь они знают это! Хотя вы, двое сыновей, приказали умертвить всех свидетелей, но многие из невинных жертв успели сказать своим палачам, за что они осуждены на смерть. А палачи рассказали другим. Так и я узнал об этом по возвращении из похода на яцигов.

— Большое несчастье, что это известно гуннам. Они слепо верят в свои предрассудки.

— Это не предрассудок, — ответил Хелхаль, — ничто не может быть справедливо.

Аттила пожал плечами.

— Не сомневайся сам, — продолжал старик, — и не подрывай народных верований, которых, как я с горестью убедился, ты не придерживаешься с такой же строгостью, как твои предки.

— Ты заблуждаешься. Я верю в бога войны, бога мщения, вложившего в мои руки свой собственный меч. Я верю предсказаниям наших жрецов, гадающих на дымящейся крови наших пленников. В особенности, — с усмешкой прибавил он, — когда они предсказывают мне счастье и победу!

— Это значит, — возразил старик, — что из всех завещанных нам предками верований тебе годятся только те, которые благоприятны для тебя. Берегись! Боги не позволяют смеяться над собою!

— Ты угрожаешь, — спокойно, но приподняв голову, произнес Аттила. — Забыл ты с кем говоришь, старик?

— Не забыл: я говорю с Аттилой, перед которым трепещет мир, но не боги и не Хелхаль. Хелхаль сажал тебя малюткой на коня, учил тебя сжимать кулачок и наперегонки бегал рядом с твоей беленькой лошадкой, а когда мальчуган раз свалился с нее на всем скаку, Хелхаль подхватил мальчугана вот этими руками. Пока Хелхаль жив, он будет говорить тебе правду.

— Ты знаешь, я могу выносить ее.

— Часто. Но не всегда. Твой ум подобен плохо прирученному степному волку. Великодушие твое — свободно привязанный намордник. Вздумается хищному зверю сбросить его, и…

— Да, да, — тихо произнес Аттила, — самые разумные усилия духа не могут сразу уничтожить врожденную дикость, наследие многих поколений. Но будь справедлив ко мне, старик, подумай: тысячи народов покорны моему бичу; бесчисленные боги, в которых они веруют. Гунн, христианин, еврей, германец, римлянин — каждый клянется, что его бог — единый, истинный. Что должен делать я, властитель всех этих народов? Должен ли я верить во всех их богов, из которых один исключает другого? Или лучше не верить ни в одного?

Хелхаль сделал движение ужаса.

— Или должен я выбрать то, что мне больше всего нравится и во что я могу верить без притворства и самообмана? Я так и делаю. Прежде всего я верю в самого себя и в мою звезду, а затем в того, кто послал меня на землю, в бога мщения и войны.

Глава седьмая

Старик успокоился и с воодушевлением взглянул в его лицо.

— А твои гунны и Хелхаль верят в тебя еще больше, чем ты сам! — вскричал он. — Больше, чем в предания предков! И доказательством служит именно то, о чем мы только что говорили.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну ведь ты знаешь, — понизив голос, продолжал старик, — что из трупа убитого женщиною человека исходит гибель и несчастие на всех окружающих, и гунны бегут от таких мертвых, как от чумы. И тебе должно быть также известно, что по нашему древнему верованию проклятие падает не только на убитого женщиною, но и на его сыновей! И несмотря на это все верят в тебя!

Аттила плотнее закутался в свой широкий плащ и съежился, точно от внезапного холода.

— Но ведь одного сына проклятие уже постигло, — заметил он, — неужели и другой не избегнет его? Нет! Предопределение уже исполнилось, рок удовлетворен. Я в безопасности… — Аттила на мгновение закрыл глаза, но затем снова серьезно продолжал.

— Впрочем, оставим это. Я расскажу тебе о смерти Бледы. После раздела отцовского царства на две равные части, в течение нескольких лет мы управляли нашими государствами согласно, сохраняя мир с соседями и удачно отражая единичные набеги неприятеля. Но при таком порядке вещей могущество и военная сила гуннов быстро умалялись. Тщетно подстрекал я брата к войне с Византией, Равенной или готами. Он пропускал все удобные для нашего вмешательства поводы и случаи. К тому же один я, с моим половинным царством, был недостаточно силен для осуществления моих планов. При этом часто осаждаемые мною племена обращались за защитою к брату, и он удерживал мой занесенный меч. Долгое время переносил я это с глухим негодованием, и наконец Бог избавил меня от него. Однажды я снова убеждал его напасть на Византию, победа наша была бы несомненна. Он отказался.

— Хорошо же, — гневно вскричал я, — я отправлюсь один.

— Ты слишком слаб для этого, — возразил он.

— Посмотрим, — сказал я и повернулся, чтобы уйти. Он пригрозил мне, и это было его погибелью!

— Я уже давно раскаиваюсь в том, — произнес он, — что отдал тебе половину царства, вместо того чтобы как старшему быть единым повелителем наследия нашего отца! Если ты не обуздаешь своих кровожадных стремлений, то я спрошу твоих гуннов, не привести ли в исполнение закон первородства, нарушенный моей привязанностью к тебе!

Он повернулся и гордо вышел. В первое мгновение я остолбенел от унижения и гнева, потом с диким криком бросился из его лагеря, к себе, на Тейсс, и только достиг своей палатки, как мною овладела жестокая горячка. В следующую ночь у меня было видение, решившее судьбы его, мою и тысячи народов!

Глава восьмая

Мне снилось, что сильный ураган приподнял меня с моего ложа и унес высоко, под самые звезды, и я очутился на вершине самой высокой горы на свете. Темная ночь вокруг меня сменилась светлым днем. Подо мной, внизу, расстилались разные страны, но на них лежал кровавый отблеск. Я видел движения народов и их вождей в этих странах, и они казались мне копошащимися в своем жилье муравьями.

Внезапно я испугался: между ярким солнцем и мною, заслонив его лучи, стоял страшный громадный великан!

Медные ноги его упирались в далекие долины внизу, а голова скрывалась в облаках. По временам из облаков сверкали молнии: то были взоры его огненных глаз. Я знал великана или угадал его: это было верховное божество гуннов, Пуру, страшный бог войны. Он был благосклонен ко мне. Он говорил:

— Ты видишь перед собою народы Земли, но до сих пор ты видел их только снаружи. Взгляни теперь на их внутреннюю жизнь.

И взор мой, пронизав золотые, медные и железные крыши и мраморные стены дворцов и палат, кожаные палатки пастухов и землянки пастухов и охотников, проник в бездну злобы, насилия, грабительства, убийств и вероломства, в которых погрязли все племена. Всюду было одно только коварство, ложь и ненависть под личиной дружбы и жажда мести под притворным добродушием. Но в одном лишь чувстве все были искренни и согласны: в жалкой, подлой боязни смерти! Человечество возбудило во мне глубокое отвращение, и я закрыл глаза, чтобы не видеть людей.

— Ты боишься, гунн? — спросил меня Бог.

— Мне тошно, — отвечал я. — как от запаха гнилого мяса. Лучше бы их вовсе не было, если они не могут быть иными!

— Ты говоришь истину, и тебе предназначено быть исполнителем божественного провидения, — сказал бог. — Аттила, сын Мунчука! Твои гунны слабее всех этих народов, но они многочисленны, как степной песок, и покорны, как псы охотнику. Тебе же они будут повиноваться с быстротой и точностью спущенной с тетивы стрелы. Жатва созрела: хочешь ты быть моим жнецом? Восстань, Аттила! Тысячелетние святотатства римлян взывают ко мне о мести. Я — Бог мщения, хочешь ли ты быть моим мечом? Так сбрось с себя теперь же все, что есть в тебе человеческого, то есть слабого, и сделайся непреклонен, как Мой меч, служи только моей воле и безжалостно уничтожай тысячи тысяч детей, женщин и стариков. Я же сделаю имя твое великим перед королями и повергну под ноги твои все страны мира. Тебя же люди прозовут бичом Бога мщения, и ты будешь для них славой и позором, проклятием и гордостью. Можешь ли ты слепо исполнить все, что я повелю тебе?

Я молчал в смущении и ужасе. Сердце мое замерло. Неужели мне придется убивать невинных?.. Бог проник в мои колебания, и голос его страшным громом раскатился между утесами.

— Ты колеблешься? Ты не хочешь? Хорошо же! В Дунайском лесу около палатки Бледы в земле зарыт мой старый победный меч. Тот, кто найдет его, волей-неволей сделается моим непобедимым мечом. Пусть же Бледа будет властелином мира!

И бог исчез среди грома и молний. Кругом снова настала ночь. Гора, на которой я стоял, разверзлась под моими ногами, и я, подобно камню, быстро полетел вниз. Кровь хлынула у меня изо рта и ноздрей. Наконец, я ощутил под собою землю и очнулся. Во рту у меня действительно была кровь, обильно лившаяся из горла и из носа. Я лежал на земле перед палаткой. Припадок горячки привел меня сюда, я чувствовал себя умирающим. Вдруг в темноте надо мною склонился человек: то был посланный Бледы.

— Твой старший брат, — сказал он, — повелевает тебе предстать перед ним завтра до захода солнца. Если ты не явишься и не откажешься от предложенного ему тобою похода, то он отнимет у тебя твое царство, так же как он дал тебе его.

И посланный исчез.

Глава девятая

На другой день я поехал через Дунайский лес к брату. Солнечные лучи уже косвенно пронизывали ветви сосен. На всем лежал кровавый оттенок, точно такой, как в моем видении. Я ехал один, далеко опередив моих спутников. Вдруг справа в глубине леса послышалось мычанье скота. Из чащи вышел пастух. Я знал этого пастуха, бывшего одним из многочисленных надсмотрщиков за стадами Бледы.

— Почему ты покинул стада, Руал? — спросил я его. — И что у тебя под плащом.

— Старинный железный меч, господин, — отвечал пастух. — Я несу его моему царю. Вот посмотри, — и он показал меч.

На рукоятке, с которой отпало уже все сгнившее дерево, вставлены были круглые, красные камни, которые горели, словно капли крови…

Меня обдало жаром.

— Мне! Дай мне этот меч! — вскричал я, наклонясь, чтобы схватить его, но пастух отскочил в сторону.

— О чем ты думаешь? — вскричал он. — Он найден на земле Бледы и его слугою. Меч принадлежит ему!

И он быстро побежал в лагерь. Скоро и я стоял в палатке брата. Пастух с мечом в руке, стоя перед ним на коленях, рассказывал о находке. При моем появлении брат сделал пастуху знак уйти, и, с глубоким поклоном положив меч на стол, он удалился.

Брат выпрямился во весь свой высокий рост и, смотря на меня, произнес:

— Выбирай, Аттила. Сегодня ночью мне снилось, что ты — тот исполинский волк, о котором германцы рассказывают, что он пожрет всех богов и людей. До этого я тебя не допущу! Имя гунна не должно стать проклятием для народов. Поклянись не начинать никакой войны без моего согласия. Или я отниму у тебя твое царство. Твои подданные охотно послушаются меня: они меня любят, тебя же только боятся и ненавидят. А любовь могущественнее ненависти.

— Ты шутишь! Ты не можешь говорить это серьезно! — едва мог я вымолвить от гнева.

— Ты сомневаешься? — вскричал он. — Я готов поклясться, что не шучу, поклясться на мече.

Он схватился за ножны, но они были пусты: он оставил меч в опочивальне. Под руками не было иного оружия, кроме меча, найденного пастухом.

— Все равно, — сказал брат, повернувшись к столу, на котором он лежал, — Руал говорит, что это должен быть меч Бога войны, по старинному преданию зарытый в Дунайском лесу, — прибавил он, улыбаясь. — Я поклянусь на этом мече…

Но он уже лежал у моих ног, и из его горла била широкая струя крови. Я же стоял над ним с мечом, непостижимым образом очутившимся в моей руке, а кругом все подернулось уже знакомой мне кровавой дымкой.

Он не произнес ни слова, я встретил только его взгляд. Но он не тронул меня: я сделался бесчувственным и закаленным, как мой меч.

— Да, это волшебный меч! — в восторге вскричал я. — Потому что сердце мое умерло.

Глаза брата угасли.

Аттила тяжело перевел дух и погрузился в молчание.

Глава десятая

Выйдя из палатки, — продолжал прерванный рассказ Хелхаль, — ты сказал гуннам, что брат твой, напившись вина, неосторожно наткнулся на меч и пронзил себя. Но не все поверили этому. Многие собирались роптать…

— Но я не дал им времени. В тот же день я начал войны с Византией, с остготами, с маркоманами и с сарматами… Я победоносно окончил все четыре похода, и с тех пор гунны слепо бросаются за мною, когда я веду их с моим мечом в руке. Они знают, что я получил его от Бледы… в наследство. И это победоносный меч! Никогда еще не бывал я побежден, никогда! Даже в Галлии, — с внезапным жаром вскричал он, — когда римляне и вестготы составили против меня бессмысленный союз. Я бы напал на них, если бы внезапно хлынувшая из гортани кровь не приковала меня к ложу и если бы явившийся мне вторично бог войны не повелел мне вернуться.

— Отступи пока, непобежденный, — сказал он, — а через три года, втройне увеличив свои силы, возвратись и победи! Тогда-то враги мои начали шептать, что меч мой не может сокрушить одного врага: римского папу! Глупцы! Они думают, что я вернулся из страха перед гневом христианского Бога, которым мне грозил седобородый священник на улице в Мантуе. Но среди гуннов, как среди германцев, существует поговорка: кто попадает в Рим, становится христианином или умирает. Я давно знал ее и смеялся над нею. Однако мне было как-то жутко, когда в Мантуе я отдал приказ двинуться на Рим. Вечером того же дня наткнулся я на римского архиепископа и его священников, моливших меня о пощаде и на коленях предлагавших мне подарки. Но все это не могло бы заставить меня изменить мои планы. Это сделало сновидение. Перед рассветом мне приснился сон: будто из поросшей камышом реки возвышается царственная голова с еще юношескими, белокурыми, как у германцев волосами. Голова поднималась все выше и, наконец, передо мною предстала закованная в броню высокая фигура.

— Меня звали Аларих, — произнесла она, в знак предостережения поднимая правую руку, — однажды я осадил Рим и умер тотчас же. Больше не смею сказать. Берегись, Атгила! — и он исчез в волнах.

Я вскочил, испуганный сном и громким, дребезжащим звуком над моей головой. Уже было светло. Я взглянул на лук, висевший на стене, и увидел, что тугая тетива его лопнула, и концы ее медленно раскачивались из стороны в сторону.

— Это очень дурная примета, — с ужасом прошептал Хелхаль.

— Я подумал тоже самое и приказал отступить.

Глава одиннадцатая

Аттила замолчал.

— Сила чудесного меча, — начал он снова, — сказалась больше всего в моей неуязвимости. И с той минуты, как это оружие очутилось в моей руке, в сердце моем умерло всякое чувство: ни страх, ни сострадание, ни даже гнев незнакомы мне с тех пор.

— Правда. Ты подобен мертвецу среди людей. На твоих губах никогда не мелькает улыбка. Мне кажется, даже женщины не в силах возбудить твоей страсти.

— Нет, ты ошибаешься, я люблю красивых женщин. Должен же я хоть в чем-нибудь искать забвения. Давно, еще мальчиком, отказался я от вина и меда и всяких напитков, кроме воды, так поразил меня пример брата, однажды выпившего не в меру и разболтавшего свою тайну. Победы, слава, могущество, золото — уже не опьяняют меня; конечно, они мне необходимы, как воздух для жизни, но я не увлекаюсь ими больше. Мне остается одно — женщины! Но от моих союзов с германками для меня мало радости! — он замолчал и мрачно задумался.

— Эллак — благородная душа! — сказал Хелхаль.

— Он мечтатель, — с досадой отвечал отец, — неженка! Он унаследовал эти качестве от своей матери, дочери Амалунга. А его жалость? Он хотел бы обезоружить всех врагов своих великодушием! Великодушие к Византии! К ее презренному императору! Сын готки любит готов больше, чем гуннов! Мне даже кажется, — угрюмо прибавил он, — что он и меня ненавидит за то, что я, гунн, осмелился быть его отцом! Амальгильда убаюкивала его готскими песнями и сказками до тех пор, пока мне это наскучило, и она… внезапно умерла.

— Я был при этом, — сказал Хелхаль, — ты запретил ей петь ребенку по-готски. Она была уже больна и просила тебя позволить ей допеть песню до конца. И ты со злобой толкнул ее ногой, и она тут же испустила дух. Эллак стоял рядом и все видел. Может ли он любить тебя?

— Он должен меня бояться! И не надеяться быть моим наследником, калека! Он даже не может сражаться.

— Правой рукою. Левою он бьется превосходно, как ты сам знаешь. Он одержал ею победы не раз уже с тех пор, как спасая твою жизнь дал раздробить свою правую руку. Это было под Орлеаном. Он защищал твою голову от громадного камня, сброшенного римлянами со стены, и принял удар на себя.

— Камень и без того не убил бы меня, как не могли меня убить тучи стрел и копий на Каталаунской равнине. Ты ведь знаешь теперь, я сказал тебе, какая смерть ожидает меня. Но и от Эрнака, моего красавца, я не многого ожидаю, несмотря на мою нежную к нему любовь.

— Ты испортил его этой любовью. Для Эллака ненависть отца была лучшим воспитанием. А Дженгизиц?

— Что и говорить о нем! Он твой любимец, старик! Настоящий гунн!

— Да! Он первый стрелок и наездник нашего народа!

— Правда, правда! Он мальчик хоть куда, — с отеческою гордостью сказал Аттила, — но его мать! Как она была безобразна! — прибавил он с кислой гримасой.

— Но зато она происходила из нашего древнейшего царского рода, — возразил Хелхаль, — еще более древнего, чем твой род.

— Потому-то отец мой Мунчук и велел мне взять ее в жены. Но от этого она не стала приятнее, и Дженгизиц весь пошел в нее! Он еще безобразнее, чем его отец и мать вместе. И хотя он совершенная противоположность слабому Эллаку, он все-таки не годится для того, чтобы управлять миром. Одной меткой стрельбы по ласточкам и искусного наездничества для этого мало. Эрнак достойнее их всех!

— Господин! — вскричал Хелхаль. — Неужели же ты хочешь сделать избалованного пятнадцатилетнего мальчика повелителем целого царства?

Но нежный отец, не обращая внимания на слова Хелхаля, погрузился в приятные воспоминания.

— А мать его! Она была моей любимицей! Она одна из всех женщин, кроме гуннок, не боялась моих объятий и любила меня. Моя Либусса! Дочь одного из вождей склабов, она однажды явилась ко мне в лагерь и, бросившись к моим ногам, призналась, что ее привлекла ко мне слава моего имени и что, возгоревшись любовью к сильнейшему и храбрейшему из людей, она решилась или стать моей женою, или пасть под моим кинжалом. Она одна только искренно любила меня, моя красавица Либусса! И она умерла, подарив мне моего Эрнака…

— Господин, но ты ведь не сделаешь этого ребенка…

— Нет, — услыхав намек старика, отвечал Аттила, — я не сделаю его властителем мира, потому что мне предсказано, что Эрнак переживет меня только на день…

— Как? — с испугом вскричал Хелхаль.

— Да, таково жестокое предсказание. Но утешься. Есть и другое, возвестившее мне нечто великое. Слушай. Фессалийский прорицатель, предсказавший мне смерть в объятиях женщины, в то же время сказал, что от белокурой красавицы, подобной которой я еще никогда не видал, у меня родится сын, наследующий всю мою славу и величие, и под власть которого попадут все народы земные. С той поры я жажду встретить эту красавицу…

— И ты веришь льстивому прорицателю?

— Я убедился в справедливости его слов. Ты знаешь, что по древнему гуннскому преданию, только тот прорицатель говорит правду, на печени которого есть маленькая звездочка из белых полосок. Поэтому по смерти прорицателя у него вырезают печень и осматривают ее. Но я не мог ждать, когда он сам умрет, и потому приказал его убить. Белую звездочку нашли, и это уничтожает всякие сомнения… Ну, старик, теперь я пойду. Уже поздно. Я лягу спать и, быть может, во сне увижу ту, от которой родится повелитель мира!

Глава двенадцатая

На следующее утро обоим посольствам возвестили, что царь примет их в шестом часу дня.

Послов отвели в обширную приемную залу деревянного дворца.

Все большое полукруглое пространство с потолка до пола и по всем стенам обито и увешано было белоснежными полотняными занавесями, местами чередовавшимися с пестрыми шерстяными коврами.

Зала, полная гуннскими вельможами и воинами, вождями и послами иноземных племен, их свитами и домашней прислугой самого царя, представляла пеструю, движущуюся, красивую картину. Аттила сидел посредине залы на возвышении, к которому вели несколько ступеней, покрытых дорогими, тканными золотом, коврами. На этом возвышении стоял простой, без всяких украшений, деревянный стул, с двумя ручками, на котором восседал могущественнейший властитель. Он был в том же костюме, в котором приехал вчера, без всяких новых украшений.

По указанию Эдико послы остановились у дверей залы и сделали глубокий поклон. Затем Максимин хотел взойти на ступеньки трона и лично передать Аттиле послание императора.

Но один из гуннских князей, Эцендрул, бросившись вперед, взял из рук посла пурпуровый папирус, столкнул патриция с нижней ступеньки, поднялся к трону и, преклонившись, положил послание на колени царя, который продолжал сидеть неподвижно, не дотрагиваясь до свитка.

— Собственноручное послание императора Феодосия, — громко произнес снизу рассерженный Максимин.

Аттила не двигался.

— Император желает тебе благополучия и долголетия. Медленно, взвешивая каждое слово, Аттила отвечал:

— Я желаю императору… то же самое… что, я знаю, он желает мне. Доставлена ли следуемая с обеих империй дань, Эдико?

— Да, господин, послы привезли ее.

— Ты пересчитал?

— Все верно до последнего солидия.

— Хорошо, но где же подарки от императоров? — после многозначительного молчания, громче и жестче продолжал царь. — Я выслушиваю только таких послов, которые являются с дарами. Хелхаль, видел ли ты их? Достойны они меня?

— Никакие дары не достойны твоего величия, господин. Но, соображаясь с посредственным достоинством обоих дарителей, они удовлетворительны.

— Раздели их между моими князьями, не забудь Ардариха и Валамера. Также Визигаста! Включи в их число и пламенного героя, юного сына короля скиров, знаменитого певца и арфиста! Пусть каждый получит по заслугам! Но что это? — И лицо его внезапно омрачилось. — Я вижу среди послов из Византии знакомое лицо, вон тот маленький, что стоит в стороне от других.

И он с угрозой посмотрел на Вигилия, уже сразу замеченного им при входе послов.

— Я уже однажды имел счастье в качестве толмача… — начал испуганный Вигилий.

— Как зовут эту жабу, Эдико?

— Вигилий, господин.

— Да, Вигилий! — продолжал Аттила, с досадой двинув правым коленом, так что нетронутое послание императора слетело на пол. — Как осмеливаешься ты, дерзкое животное, снова являться передо мною, прежде чем мне выданы все перебежчики? Ведь я приказал тебе перевести это требование твоему императору! Думаете вы, я потерплю, чтобы под вашими знаменами сражались против меня мои же беглые рабы? Все мои подданные пусть знают, что от Аттилы нет бегства, от его гнева нет спасения. Никакая крепость, никакая городская стена не могут служить защитой от меня: вот этой рукою я вырву моих врагов из золотых дворцов самой Византии!

И он протянул вперед правую руку.

— Мы явились сообщить тебе, — боязливо начал Вигилий, — что в нашей стране осталось лишь семнадцать беглецов или перебежчиков, как ты называешь их. Но они уже отосланы к Эгинтию, начальнику пограничных войск в империи, и он немедленно доставит их тебе в цепях.

— Семнадцать? Ты еще узнаешь их настоящее число. Вы же, посланники императора Равенны, знайте: я отказываюсь от выдачи мне похитителя моей военной добычи из Виминациума, но на условии, о котором вы услышите после. Кто здесь Максимин, достойнейший сенатор императора Византии?

— Мое имя Магнус Аврелий Максимин.

Взор царя, серьезный и благосклонный, остановился на благородном лице старика.

— Дозволь, о повелитель гуннов… — начал Приск.

— Когда со мною говорят, меня называют господин…

— Дозволь, о господин гуннов…

Аттила скривился, но втихомолку, его рассмешила изворотливость ритора, который продолжал:

— Дозволь мне, по повелению моего императора, изложить тебе ясно и подробно все обстоятельства дела. Ты требуешь от императора Феодосия выдачи всех тех, называемых тобою перебежчиками, которые вследствие каких-либо причин предпочли выселение пребыванию под твоим крепким владычеством. Это происходит, вероятно, потому, что твои законники не всегда судят твоих подданных столь справедливо и мудро, как без сомнения ты сам желал бы. Грустно и тяжело для нашего императора выдавать тебе искавших у него защиты… но по твоему нахмуренному челу, я вижу, что не прав… хорошо, они будут выданы! Затем, кроме следуемой тебе дани, ты требуешь еще дань на год вперед под угрозой немедленного нападения! Мы привезли сюда шесть тысяч фунтов золота. Тебе же тотчас нужно еще тысячу двести фунтов. Вследствие опоздания нашего ответа, из-за скверных дорог в твоем царстве, ты уже отнял у нас, ограбил и сжег Виминациум, Ратиарию и многие другие наши города. За каждого удержанного нами перебежчика ты требуешь по двенадцати золотых солидий! К сожалению, мы уполномочены в крайнем случае удовлетворить тебя во всем. Но мы молим тебя: не настаивай на этом! Ты не можешь себе представить, в каком положении наши несчастные провинции. Города в придунайской области опустошаются толпами твоих всадников, не выпускающих ни одного жителя за городские стены и не пропускающих туда ни одной повозки с хлебом! Внутри жителей безжалостно сосут императорские чиновники, собирающие для тебя дань. Они срывают последнюю одежду с бедняков и уносят последнюю постель, так что многие из них уже покончили со своей жизнью. Да еще посланники твои в Византии требуют себе таких даров, которые одни могут довести нас до разорения. Говорят, что ради этого ты так часто и удостаиваешь нас своими посольствами.

Смелость ритора забавляла Аттилу, и он далеко не неприязненно ответил:

— Они могут принимать дары, лишь бы не с целью подкупа.

— Император, — с горечью заговорил Максимин, — для удовлетворения тебя, вынужден был предписать сенаторским родам продать их наследственные драгоценности, так же как необходимую для стола золотую и серебряную посуду, а лучшие вина…

— Я пью только воду из этого деревянного кубка, о патриций, — прервал его Аттила, поднимая кубок и отпивая глоток, после чего обтер рукою свои толстые губы. — Вы жалуетесь, что ваша государственная казна пуста, — продолжал он, — но почему она пуста? Потому что императоры ваши тратят громадные деньги на бессмысленные зрелища, состязания, на ненужную роскошь, на изумительные постройки! Народ, у которого нет больше достатка в железе, чтобы отразить соседей, должен и свое золото отдавать этим соседям, имеющим на него неоспоримое право. Как дерзаете вы так расточать мое золото, хранящееся в ваших сундуках? Но однако, какой я варварский болтун, не так ли, мудрый ритор Приск? Прости, благородный патриций, мы, гунны, умеем только ездить верхом, а не сплетать красивые речи. Да и дела свои я не способен разбирать по порядку. Вот я беседую с вами, а между тем еще не расспросил моего посла, Эдико, как он исполнил свое поручение и как провел время в великолепной Византии?

Послы изумленно переглянулись.

— Неужели он и в самом деле еще не расспросил его? — прошептал Примут в недоумении.

— Наверное! — также тихо отвечал Приск. — Внимание, о Максимин! Сейчас мы узнаем тайну Эдико!

Глава тринадцатая

Говори откровенно, — приказал царь, — этих византийцев незачем стесняться. Они ведь друзья наши, а от друзей у гуннов нет тайн.

Эдико выступил вперед, глубоко поклонился и начал совершенно спокойно:

— В несравненной Византии я видел, слышал и испытал нечто невероятное. Правду сказал тот готский король, который, прожив в этом городе несколько дней, воскликнул:

«Здесь существует множество вещей возможных и столько же невозможных!»

Послы обменялись довольными взглядами.

— Даже невозможных? — медленно спросил Аттила.

— Суди сам, мой господин, возможно или невозможно то, что пережил я, твой посол. Ты сам назовешь это невозможным. И доказательство я положу на твои колени.

Все присутствующие с напряженным вниманием слушали германца, начавшего свой рассказ.

— Вигилий пришел за мной в отведенный мне дом и повел меня к Хрисафию, могущественнейшему лицу в византийской империи. Путь наш лежал мимо роскошных дворцов, населенных придворными и первыми вельможами государства. Громко восхвалял я великолепие этих зданий без всякого злого умысла. Меня поразил странно-пытливый взгляд моего спутника, но я не смог объяснить его себе. Когда же я уже стоял перед всемогущим евнухом, Вигилий, по моему мнению, весьма неприлично начал описывать ему мое восхищение императорской роскошью.

Затаив дыхание, Вигилий следил за каждым словом Эдико.

— Безумец! — прошептал он. — Что он, бредит? Но может быть он находит лучшим притворяться моим врагом…

— В конце, — продолжал германец, — Вигилий прибавил, и это была чистейшая ложь, что я называл византийцев счастливыми за их богатую, роскошную жизнь.

«Что хочет он сказать всем этим?» — со страхом думал Вигилий.

— Тогда Хрисафий сказал: «Ты можешь, Эдико, иметь такой же дворец и тонуть в золоте, если только захочешь».

«Когда же он перестанет говорить правду и начнет лгать? Что за безумный риск!» — мысленно сокрушался Вигилий.

— Я изумился. «Тебе стоит только оставить гуннов и перейти к нам», — продолжал Хрисафий.

«Я дышу наконец! Первая выдумка!» — подумал Вигилий.

— Я не находил слов от удивления. Тогда, — внезапно указывая пальцем на Вигилия, гневно продолжал Эдико, — в разговор вмешался вот этот человек!

— Он помешался! — в ужасе вскричал Вигилий.

На лбу у него выступил холодный пот, он повернулся к Эдико спиной, закрыл голову плащом и быстро направился к выходу.

Но на его плечи легли железными тисками руки четырех гуннов, давно уже окруживших и отделивших его от остальных послов, и повернули его на прежнее место. Они же удержали его от падения, так как ноги подгибались под ним. Дрожа в смертельном страхе, он вынужден был перед лицом ужасного Аттилы выслушать весь рассказ Эдико.

— Имеешь ли ты свободный доступ к Аттиле, — спросил меня Вигилий, — в его палатку или в его спальню?

Я отвечал, что когда повелитель мой не посылает меня в чужие страны или на войну, то я по очереди с другими вельможами стою на страже у его палатки, охраняя его сон, и по вечерам и по утрам подаю ему для питья кубок чистой воды.

— О, ты счастливец! — воскликнул евнух своим пронзительным, визгливым голосом. — Какое счастье ожидает тебя, если ты только умеешь молчать и обладаешь небольшой долей отваги! Я осыплю тебя высшими почестями! Но все это требует обсуждения на досуге, я же спешу теперь во дворец. Сегодня вечером приходи сюда на ужин, но один, без твоих спутников и без свиты.

— Я все еще сомневался в тайной мысли презренного. Я думал, что он хочет через мое посредство расположить моего повелителя к выгодному миру с Византией. Я обещал прийти. Он сделал знак. Вигилий схватил меня за руку и вывел из комнаты, а сам остался с евнухом. Вечером, за ужином у него я встретил только одного гостя — Вигилия.

При этих словах Вигилий упал, несмотря на поддержку гуннов; они грубо подхватили его и подсунули под него скамейку. Он не мог держаться прямо и сидел, прислонившись к колонне, в не отпускавших его железных тисках воинов.

Глава четырнадцатая

Послы с невыразимым удивлением слушали Эдико, который продолжал:

— После того, как рабы убрали со с гол а, Вигилий сам запер за ними дверь покоев. Предварительно убедившись, что нас никто не подслушивает, евнух и он взяли с меня клятву никому не открывать того, что я услышу, даже если бы я не согласился на их предложение. Я поклялся, потому что решил во что бы то ни стало узнать их тайну.

— И так-то исполняешь ты свою клятву, жалкий германец! — вне себя от отчаяния вскричал Вигилий.

— Я не нарушаю ее, — отвечал Эдико, — потому что я клялся молчать ради моего блаженства со святыми на небесах. Но я не верю в ваших святых: я надеюсь пировать в Валгалле у Вотана. И первый советник императора хладнокровно сказал мне: «Умертви Аттилу…»

Стены задрожали от криков ярости, ужаса и изумления.

— Умертви Аттилу, беги в Византию и будь после меня первым по могуществу, богатству и величию… Хорошо, что по византийскому придворному обычаю я оставил мое оружие при входе. Иначе боюсь, что в гневе своем я убил бы обоих разбойников. Вскочив с мягкого ложа как ужаленный, я хотел бежать прочь, когда внезапно, сам не знаю как, передо мной встала кровавая тень моего отца, и я вспомнил ту клятву, которую некогда произнес… Ты знаешь, о господин?

Аттила утвердительно кивнул.

— И тень отца моего произнесла: «Никогда не можешь ты лучше исполнить своей клятвы, как раскрыв перед всем светом позор императора, его предложение тайного убийства!»

Римляне смотрели друг на друга в безмолвном, неподвижном ужасе.

— Это… невозможно… — проговорил Максимин.

— Ты получишь доказательство, — спокойно продолжал Эдико.

— Что невозможно… для Хрисафия? — мрачно прошептал Приск сенатору.

— Тебя, достойнейшего и благороднейшего из всех вельмож столицы, — говорил германец, — избрал я своим спутником для того, чтобы ты был свидетелем моего рассказа. Обуздав свой гнев и оскорбленную честь, я согласился на гнусное предложение. Для того чтобы уверить их в моей искренности, я потребовал с них плату в пятьдесят фунтов золотом, будто бы для раздачи воинам, с которыми я стою на страже у палатки гунна.

— Вот золото! — радостно вскричал евнух и отсчитал требуемую сумму, которую всыпал в черный кожаный кошелек…

Вигилий застонал и скорчился под руками гуннов.

— Нет, — сказал я, отстраняя кошелек, — теперь я не возьму награду. Прежде нужно сделать дело, а потом брать плату. Ведь, кажется, император отправляет послов к гуннам?

— Да! — отвечал Вигилий. — И я уже назначен в посольство. Дай мне кошелек, Хрисафий, я спрячу его покуда.

И евнух повесил ему на шею кошелек, который он с тех пор всегда носит под одеждой на груди.

— Снять с него хламиду и тунику! Живо, Хелхаль! — распорядился Аттила.

Гунны подняли и крепко держали падавшего Вигилия. Хелхаль ощупал его грудь и, сразу оборвав шнурок черного, очень тяжелого кошелька, почтительно положил его к ногам своего господина.

Среди гуннов пронесся ропот ярости.

— «Соб-ствен-ность Хри-са-фи-я», — низко нагнув голову по складам прочитал Аттила и оттолкнул кошелек ногою. — Выньте золото и свешайте, точно ли в нем пятьдесят фунтов, как говорит Эдико.

— Можете вешать, — закричал Вигилий, собравшись с духом, — но все равно он налгал!

— В самом деле? — спросил Аттила. — Но зачем же ты тайно держишь при себе такие большие деньги?

— Господин… для того… чтобы сделать покупки в царстве гуннов…

— Молчать, лгун! Эдико еще в Византии сказал тебе, что в границах моего царства вы все мои гости, и все необходимое получаете от меня в дар. Вам даже запрещено покупать здесь что-либо, потому что издавна императорские послы под предлогом закупок употребляют деньги на подкупы и выведывание!

— И все-таки германец лжет и выдумал все от начала до конца…

— Выдумал даже и это удостоверение императора? — спросил Эдико, вынимая из-за пояса папирусный свиток. — С византийцами нужна осторожность! Я потребовал письменное удостоверение от императора, что убийство это есть его желание и что после совершения постыдного преступления он не откажется от обещанной мне награды. Горячее стремление уничтожить тебя, господин, ослепило хитрецов. Ночью же евнух и Вигилий провели меня к императору, жаждавшему узнать об исходе нашего разговора. Правда, меня не допустили к нему в столь поздний час и оставили ждать в соседней комнате. Но скоро оба вернулись, неся удостоверение, написанной по всей форме его секретарем и подписанное именем императора.

— Читай! — приказал Аттила.

— «Во имя Господа нашего Иисуса Христа! Император Цезарь Флавий Феодосии, победитель гуннов и готов, актов и склабенов, вандалов и аланов, персов и партов, благочестивейший, счастливейший, славнейший, всепобеждающий, непобедимый триумфатор, обожаемый во все времена Август повелевает Эдико совершить спасительное убиение нашего злейшего врага, порученное ему Хрисафием и Вигилием. Пятьдесят фунтов золота выплачены ему уже вперед. Остальные пятьдесят получит он для награды страже по совершению убийства. Сам же он, по возвращении в Византию, возведен будет в сан патриция, получит дом, крытый золотой черепицей, и годовое содержание в 20 тысяч солидий». Подписи императора и секретаря.

— Будешь ты опровергать и это, собака?

— Пощады! Помилования! — кричал Вигилий. — Пощади мою жизнь!

— Что мне в твоей жизни?! Хотя впрочем недурное украшение в царстве гуннов составил бы висящий на сухом дереве на большой дороге императорский посол с дощечкой на груди: «Повешен за покушение на жизнь владыки гуннов по тайному повелению своего господина!» Но мне больше нравится нечто другое — то, что выдумал Эдико, привезший для этого сюда тебя, о Максимин! Я желаю, чтобы достойный, честный человек свидетельствовал бы о том, что он сейчас здесь видел и слышал, перед собравшимся сенатом в Византии! Во имя правды и справедливости, я требую этого от тебя, Максимин!

Глава пятнадцатая

Старик, опустившись на скамью, сидел сгорбленный, закрыв лицо своего плаща. Тщетно старались Приск и другие римляне приподнять его. Не вдруг он встал сам, выпрямившись во весь рост.

— Я буду свидетельствовать об этом, ты можешь быть спокоен, повелитель варваров! — вскричал он. — Такая низость, такие бесчестные поступки отдельных негодяев должны быть стерты с имени римлянина. Я сделаю это! И пусть император убьет меня за правду, но он услышит ее. Он и весь сенат!

— Хорошо! Ты нравишься мне, старик. И когда убийца предстанет перед императором и сенатом, повесьте ему на шею этот кошелек и спросите Хрисафия! узнает ли он его? Феодосию же скажите, так говорит Аттила, сын Мунчука: «Ты, Феодосии, и я, мы имеем между собою общее — благородное происхождение. Но Аттила сохранил и умножил блеск своих предков, ты же, Феодосии, омрачил славу. Ты сделался не только данником Аттилы, но и постыдным образом, в заговоре с другими, задумал убить его. Как низко пала гордость римлян! Помню еще с детства: с трепетом произносили мы имена Рима, Цезаря, Императора! «Что значат эти слова?» — спрашивал я отца. — «Молчи! — отвечал он. — Ими шутить нельзя. Первый Цезарь был Бог на земле, и его преемники наследуют его могущество и славу. Император — значит властелин могущества и величия всего земного». А теперь? Два цезаря молят гуннов о мире и в то же время тайно подстрекают его один против другого. Они покупают мир золотом и позором. И эти же римляне дерзают еще изображать себя господами, а гуннов — рабами! В пылавшем Милане нашел я в столовой цезарского дворца картину, искусно ставленную из мелких пестрых камешков. Что же она собою представляла? Император Валентиниан во всей победоносной славе сидит на троне в Равенне, а перед ним во прахе склоняются варварские цари, высыпая к его ногам полные щиты золота. Две фигуры на переднем плане, на затылок которых он наступает ногами, одеты в гуннскую одежду, и в них я узнал… брата Бледу и себя! Я уже занес топор, чтобы разбить это лживое изображение, когда меня осенила мысль! Смотрите, римляне, вот истина!

По его знаку слуги отдернули ковер, и на стене, позади его трона, открылась громадная мозаика, о которой говорил Аттила, но вместо императора на троне сидел он сам, а в двух распростертых перед ним на переднем плане фигурах в точно скопированной императорской одежде можно было узнать Феодосия и Валентиниана.

Лица послов вспыхнули краской стыда и негодования.

— Задерните занавес, — спокойно приказал Атгила, заметивший выражение их лиц, — я вижу, вам труднее переносить истину, чем мне ваше миланское хвастовство. Но это еще не все: самая горькая истина у меня в запасе. Один из этих цезарей, оказавшийся перед целым светом презренным убийцей, слишком труслив, чтобы самому решиться на преступление. Он старается подговорить, моего ближайшего слугу. Но германец оказался слишком верен и горд, слишком умен даже для византийских лицемеров. Он предал не меня, а предателя. И кто готов был помогать ему? Посол императора! Так император попирает все древнейшие, священнейшие обычаи народов, свято чтимые даже дикими скифами. Слушайте же, мои гунны, слушайте, мои германцы и склабены, и все племена земные: бесчестен Рим, низок император римлян, позорно имя цезаря, и я с презрением плюю в лицо всей римской империи… А вы, послы, слушайте условия, на которых я пощажу ваши государства от войны: к моим двумстам женам я требую еще одну — Гонорию, сестру императора. Ты говоришь, что она уже замужем, Максимин? Что за беда! Даже если бы я захотел взять у императора его собственную жену, то он отдал бы мне ее из боязни перед полчищами моих гуннов. Но мне ее не нужно, — усмехнулся он, — она безобразна, его Василиса, не то что красавица Гонория. Несколько лет тому назад она тайно прислала мне свой портрет и обручальное кольцо, умоляя меня взять ее в жены. Конечно, я знаю, что я не очень красив, но и она это знает. Римлянка в порыве страсти готова выйти замуж хоть за сатану. Так вот, замужем она или нет, я хочу теперь взять ее, а с нею приличное приданое. Вы должны уступить мне всю область вдоль Дуная от моей пеонийской границы до Новэ во Фракии — это в длину, а в ширину — пространство пятидневной гуннской скачки. Вы же не должны ни устраивать ярмарок на Дунае, ни поселяться возле моих владений ближе, чем Наисс.

— Даже если бы ты и получил руку Гонории, — отвечал один из послов Ромул, — ты все равно не имел бы права на область… По римскому праву землею владеют мужчины, а не женщины.

— Я живу по гуннскому праву, допускающему к управлению и женщин. Но я еще не кончил. Вы выдадите мне всех перебежчиков. По моему счету их сто тринадцать человек. Вы заплатите пять тысяч фунтов золота, доставите мне тысячу заложников сенаторского сана, сроете стены Византии, Рима и Равенны и будете сидеть тихо, пока я, как только в германских лесах стает снег, покорю всю страну от Понта до Британского моря и от столбов Геркулесовых до ворот Адрианополя! Если вы не исполните в точности всего, что я сказал, горе Риму и Византии! Вы теперь одни! Не надейтесь, как три года тому назад на вестготов, у них междоусобия и им не до вас, но если бы победитель из трех воюющих друг с другом братьев и вздумал подать вам помощь, знайте: Гейзерих со своими вандалами, и свебы, аланы, франки, и аллеманы, и все, находящиеся под моею властью народы, мгновенно сотрут вас всех с лица земли!

Он остановился, наслаждаясь смущением римлян.

Кругом царило глубокое, боязливое молчание.

Наконец, ритор не выдержал и тихо, едва слышно, произнес:

— А когда… ты все это возьмешь у нас… что же оставишь ты нам?

— Души ваши! — быстро отвечал Аттила. — А в Риме оставлю вашему первосвященнику дорогую ему гробницу еврейского рыбака. Всем же вам — ваших матерей! Ваши жены, сестры и дочери также останутся при вас… до тех пор, пока какая-нибудь из них не приглянется мне! Тише ты, храбрый Примут! Ни слова! Ни вздоха! Вы должны исполнить все, чего бы я ни требовал. Так беспомощно и бессильно лежите вы у моих ног. Вы не можете противиться даже в случае, если бы у вас на это хватило мужества! Ступайте! Отпускаю вас! Сегодня Аттила, меч бога войны, отомстил Риму за все народы, в течение веков угнетаемые им!

Глава шестнадцатая

Эдико отвел связанного Вигилия в одну из многочисленных деревянных башен, служивших темницами.

Затем он догнал послов, медленно и угрюмо направлявшихся к своим жилищам.

Увидав его, Максимин остановился.

— Германец, — с упреком сказал он, — сегодня ты смешал с грязью римскую империю!

— Это сделал не я и не Аттила, а ваш император, — отвечал Эдико, — и я служил лишь орудием!

— Да, — мрачно вмешался Приск, — но я видел, насколько это было тебе приятно!

— И к чему тебе наше унижение? Ведь ты не гунн. Откуда же у тебя такая ненависть к нам? — продолжал Максимин.

— Ты полагаешь, что скорее я должен был ненавидеть гуннов? — прервал его Эдико. — Но сами вы, римляне, постарались отвратить меня от себя. Гунны грубы, дики, невежественны, вы же изящны и образованы, но в то же время вы лживы до мозга костей. Я испытал это. Слушайте: двадцать лет тому назад небольшая область скиров не могла вмещать в себе все возраставшее население, благословленное Вотаном и Фриттой, Фро и Донаром. Король Дагомут созвал народное собрание, и оно решило, что третья часть мужчин, юношей и мальчиков, избранных по жребию, должны выселиться и основаться в иной стране. Жребий пал и на наш род, благороднейший после королевского. У моего отца было пять сыновей, и я, младший из них, только что получил меч из рук короля Дагомута. Все мы, с нашими приближенными, слугами и отпущенниками, отправились вниз по Дунаю. Отец Аттилы Мунчук звал нас к себе на службу за очень большую плату, так как повсюду гремела слава о воинственности скиров и в особенности об отваге моего отца Эдигера. Но отец отказался от предложения Мунчука.

— Император Византии, — отвечал он ему, — завербовал уже нас, хотя и за меньшее вознаграждение. Мы охотнее будем служить римлянам из чести, чем гуннам ради их золота.

Император поселил нас во Фракии, и мы много лет сражались за Византию против гуннов и Мунчука.

— Знаю, — сказал Максимин, — сражались отважно и преданно.

— Но знаешь ли ты, патриций, какую мы получили благодарность? Спустя несколько лет к гуннам присоединились еще другие враждебные народы, роксаланы. Мы продолжали сражаться и против них. Что же придумал император? Он сообразил, что роксаланы многочисленнее и сильнее нас, и продал нас им. Однажды ночью явились к нам императорские полководцы с римлянами и роксаланами, и началась резня: беззащитных убивали в постелях, пленников отвели, как рабов, на византийские рынки, и обработанную землю отдали во владение роксаланам. В эту ночь двое из моих братьев были умерщвлены, а двое взяты в плен. Раненый отец мой со мной и немногими из наших успел скрыться в лесу. Здесь на нас напали гунны из той самой орды, с которой мы бились во многих кровавых схватках за Византию. Нас привели к Мунчуку, и мы думали, что настал наш последний час. Но гунн сказал:

— Несчастие отважных для нас священно. Вы испытали верность римлян, испытайте же теперь дикость гуннов.

И, развязав наши узы, он дал нам пищи и вина, и собственными руками перевязал раны моего отца, убившего многих из его лучших всадников. С тех пор мы служим гуннам. Нам никогда не пришлось в этом раскаиваться. Отец мой умер, пронзенный римской стрелой, и на смертном одре под самой страшной клятвой, данной мною от всего сердца, взял у меня обещание вечной ненависти к Византии и Риму и непримиримой с ними вражды. Клятву эту я должен завещать моим детям, и так передавать ее из рода в род. Я исполнил его завет!

— Исполнил вполне? — после долгого молчания спросил Максимин. — Разве у тебя есть сын?

— Да!

— И ты воспитываешь его в ненависти к римлянам и для мщения Риму? И он дал эту клятву?

— Конечно, римлянин! И намерен свято держать ее! — раздался звучный голос. Прекрасный стройный мальчик лет пятнадцати, незаметно шедший все время за Эдико и слышавший весь разговор, выбежал вперед, обнял отца и убежал.

— Вот мой сын. Он будет верен своей клятве, мой Одоакр!

Глава семнадцатая

Когда утром послы вышли из дома, чтобы отправиться в обратный путь, они с изумлением увидели, кроме приготовленных для них носилок, повозок и лошадей, еще несколько повозок и превосходных коней.

— Подарки Аттилы для вас, — пояснил Эдико и, откинув крышу одной из повозок, указал на высокую кучу мехов. — Смотрите, это драгоценнейшие меха, которые у нас носят только князья. Но погодите! Вас ожидает еще подарок, и мне поручено было позаботиться о нем. Я также должен проводить вас до границы.

— А где Вигилий?

— Он уже отослан вперед! — отвечал Хелхаль, который должен был составлять почетную свиту послов, хотя и на небольшое расстояние. — Господин наш полагал, что вам неприятно будет ехать вместе со связанным предателем.

— Право, этот варвар непостижим. Он полон противоречий, — сказал Максимин Приску, — то он жаден на золото не меньше византийского фискала, то щедр до величия. Он меня положительно изумляет. Я предложил ему выкуп в 500 золотых за вдову моего друга, префекта Ратиарии, взятую гуннами в плен вместе с детьми, но он только серьезно посмотрел на меня и отдал мне всю семью, отказавшись от выкупа. Что побуждает этого корыстолюбца к таким поступкам?

— Ты понравился ему, старик, — сказал Эдико, слышавший последние слова, — и он не хотел уступить тебе в великодушии. У него много недостатков, но мелочности в нем нет. Он велик даже в своих заблуждениях!

Подъехав в сопровождении Эдико и Хелхаля к южным воротам лагеря, послы были встречены большой толпою мужчин, женщин и детей, радостно приветствовавших их восклицаниями на латинском и греческом языках.

— Что это за люди? — с изумлением спросил Максимин. — Судя по одежде и языку это римляне?

— Да, римляне, — отвечал Эдико, — триста пятьдесят человек, доставшихся на долю личной добычи господина. Он отпускает их в честь тебя, Максимин. Ты сам должен возвратить их отечеству и свободе. Он полагал, что это будет для тебя самым дорогим подарком.

— Да здравствует Аттила! Да здравствует великодушный! — кричала ликующая толпа.

— Странно, — произнес Приск, — мы вступили сюда с проклятиями этому чудовищу…

— А покидаем его с выражениями признательности и чувством удивления к нему… — сказал Максимин. — На земле нет ему равных! Увы! Кто же избавит нас от его ужасного могущества?!

КНИГА ПЯТАЯ

Глава первая

Возвратясь домой после проводов послов, Хелхаль нашел у себя слугу Аттилы, передавшего ему приказание царя немедленно явиться к нему.

Неподвижно, подобно вырезанному из дерева истукану злого духа, стоял Аттила в одной из комнат своего дворца, возле чугунного стола, покрытого письмами и римскими картами.

Старик внимательно посмотрел на своего повелителя, очевидно, только что перенесшего сильное потрясение: он еще весь дрожал, и на лбу его резко выступали надувшиеся жилы. Он открыл рот, как бы задыхаясь, и в то же мгновение на белый ковер хлынула кровь.

— Кровь! — испуганно вскричал подбежавший Хелхаль.

— Моя кровь, — хрипло произнес Аттила, — она едва не задушила меня! Но скоро польются реки… другой крови! Хелхаль, подумай, эти туринги… осмелились противиться мне… отказали в дани девушками!.. «Возьми у нас все, что хочешь, — сказал дерзкий Ирминфрид, — мы знаем, что бессильны против тебя, возьми наших рабов, коней, украшения наших женщин, но мы не отдадим наших девушек! Туринги скорее погибнут, чем исполнят твое требование!» Он замолчал, но тут выступил вперед другой и воскликнул: «Утешься, туринг! Мы, аламанны, поддержим вас. Клянусь Циу и Берахтой, мы рядом с вами будем защищать честь наших дев!» Едва он кончил, а я еще не успел опомниться от гнева и изумления, как быстро заговорил третий: «И мы, хатты с Логаны и жители прибрежных селений среднего Рейна не отстанем от вас. Услыхав о требовании могущественного гунна, короли наши возмутились и шлют ему обратно его дары, полученные ими взамен их покорности. Наша старинная вражда с другими франкскими племенами забыта: все десять королей франков соединяют свои силы для сопротивления позорному требованию Аттилы». Вслед за ним выступил вперед исполинский старый воин и вынул из-за пояса длинный нож, искусно спрятанный им от стражи при входе. Мои князья бросились было на него, но он спокойно положил на оружие руку и произнес: «Меня, Хорзавальта, послали к тебе саксы, и вот что говорят они: вы все, туринги и союзники ваши, пришлите к нам ваших жен и детей. Отступайте перед врагом до наших побережий, а здесь мы все соединимся для одной последней битвы, которая будет подобна последней битве азов! Если мы будем разбиты, то оставшиеся в живых бросятся на корабли и увезут женщин и детей в открытое море, на надежные острова. Пусть гуннские всадники догоняют их вплавь! Но еще раньше мы разрушим наши вековые плотины и потопим все гуннское войско. Пусть земля наша покроется морем, но останется свободной! Мы сдержим слово, клянусь на этом ноже!»

И, взявшись за руки, все эти представители доселе враждовавших между собою племен повернулись и гордо вышли.

Аттила остановился, тяжело переводя дух.

— Я предупреждал тебя, — сказал Хелхаль, — но теперь уже поздно! Ты не должен уступать. Немедленно же призови гепидов и остготов.

— Они отговариваются под разными предлогами, — мрачно отвечая Аттила. — Валамер прислал мне сказать, что его задерживает обет, какое-то жертвоприношение в их священном лесу. Не богам своим, а мне они должны поклоняться! Когда же я отвечал послу его, что, по крайней мере, братья короля Теодимер и Видимер могли бы послушаться моего приказания, он дерзко отвечал, что «готы приучены слушаться одних лишь своих королей». Вместо ответа я рассказал ему об участи Каридада, вождя акациров. Лукавый сарсат также отказался явиться по моему приглашению:

— Смертный не может смотреть на солнце, — велел он мне передать, — как же могу я взглянуть в лицо величайшему из богов?

Он воображал, что высокие горы его страны недоступны для гуннских лошадей, но оказалось, что они умеют лазить не хуже коз.

— Ты отвезешь королю Валамеру от меня в подарок кожаный мешок, висящий на столбе перед моей опочивальней, — сказал я в заключение послу, — в нем голова лукавого князя. Мой сын Эллак добыл ее для меня. Пришлось-таки упрямцу взглянуть на Аттилу, хотя и мертвыми глазами.

— А гепиды? — спросил Хелхаль. — Ведь Ардарих верен тебе?

— Он осторожен. Он не хочет явиться и поклясться в верности моим сыновьям: отговаривается тем, что его войско занято отражением утугуров. Но ему некого отражать! Я защищаю своих подданных! Надо спешить, Хелхаль! Я не стану дожидаться весны. Мы выступим в поход теперь же. Я раздавлю сначала дерзких германцев на востоке. Города их, поля, деревни и они сами исчезнут в огне пожаров или под копытами моей конницы! А туринги! Женщин и девушек сначала на позор, потом в воду! Мужчин распять и повесить на всех придорожных дубах и буках, а плодородную землю их превратить в пустыню! Тогда только опомнятся их безумные соседи. Валамера же должен привести ко мне его друг гепид, иначе головы обоих попадут в один кожаный мешок!

— Когда же, господин, ты намерен выступить против турингов?

— Завтра!

— Ты забываешь: послезавтра начинается праздник Дзривилы, великой богини коней, когда война и кровопролитие считается самым тяжким оскорблением божества. И к тому же ты пригласил на это торжество короля ругов, самовольно обручившего свою дочь… и также всех его…

— Приверженцев и единомышленников, которые разделят его судьбу! — со злобною радостью и кровожадным блеском в маленьких глазах вскричал Аттила. — Да, да! Они явятся как раз кстати! Я именно в таком расположении теперь! Пылкий жених! А невеста… как это сказал про нее тот раб, который достался на обед дунайским воронам? Да, она стройна, но в то же время полна и бела! Я жду их всех!..

Глава вторая

На другой день часовой, стороживший на возвышении, сделал знак о приближении короля ругов с его свитой в сопровождении Эллака.

— Милости просим, — с довольным видом произнес Аттила, обтирая свои толстые губы, — и Эллак с ними? Да, ведь он провожает королевскую дочь на свадьбу! Это ему под стать! Хелхаль, приготовь все! Ты примешь этих верных германцев с дунайского острова. Отведи их в лучшее помещение для гостей. Завтра ты пригласишь их на завтрак к себе в дом ровно в три часа. А потом ты передашь им всем мое приглашение явиться ко мне во дворец к ужину. Где герул Возанд, лангобард Ротари, маркоманн Вангио и князья склабенов Дрозух, Милитух и Свентослав?

— Все приглашены и уже на пути сюда, господин. Но они еще не успели прибыть. По извещению наших разведчиков, они приедут лишь через несколько дней.

— Хорошо! Но пошли им навстречу сильный отряд: они могут услыхать, что здесь произойдет завтра, а я не хочу, чтобы они повернули обратно или ускользнули от нас: они нужны мне все.

К вечеру Визигаст и его спутники достигли лагеря. Хелхаль разместил их в разных домах, отделив свиту от господ. Король ругов, Ильдихо и ее служанка находились в одном доме, Дагхар, один, в другом. При въезде в лагерь навстречу им попался статный воин, окликнувший их на языке швабов.

— Гервальт, ты? — вскричал изумленный Визигаст.

— Что привело сюда тебя, рассудительная осторожность? — спросил все еще сердившийся на него Дагхар.

— Неразумная осторожность! Мы называем это верностью! — отвечал граф, соскакивая со взмыленного коня. — Мне не сиделось дома, в то время как вы несете свои головы в логово волка. Еще раз предостерегаю вас: откажитесь от ваших замыслов!

— Я поклялся золотыми волосами Ильдихо, — вскричал Дагхар, — и на другом условии она не будет моею!

— Так вы погибли. Я же буду стараться до последней возможности спасти вас. Если же не смогу, то разделю вашу участь. Он часто поручал мне сторожить пленников. Быть может и на этот раз будет также. Ни в чем не подозреваемый, но решительный друг может сделать многое для вас.

— Ты рискуешь жизнью, — сказал Визигаст.

— Король ругов, знаком тебе этот меч?

— Он был моим. Ты геройски владел им. Я дал тебе меч, а король Ардарих — копье, когда ты впервые опоясался оружием. Это было двадцать лет тому назад.

— Я никогда не забуду этого. Я тебя спасу или погибну сам. Пока прощай. Гуннские всадники уже наблюдают за нами. Эй вы, гунны! — крикнул он, — Ведите меня к вашему господину! Не знаете ли, где здесь поблизости стоят гепиды? Их войско выступило!

И он скрылся в толпе гуннских всадников.

Глава третья

На следующее утро Хелхаль доложил своему повелителю, что все его приказания исполнены в точности.

— Но где же Эллак? — мрачно спросил Аттила. — Почему он не является ко мне? Или он все еще торчит возле невесты… другого?

— Нет, господин. Сын твой даже не въезжал в лагерь. У самых ворот встретил он Дженгизица, передавшего ему твое повеление вместе с ним привезти сюда заложников Болибута, покоренного склабенского князя, и он немедля отправился с братом… Хотя с видимой неохотой.

— Да, да, — ворчал Аттила, — ему опять хотелось заступиться за этих трех. Теперь ступай. Третий час уже близок. Ступай. Я следую за тобою один.

— Господин, ты ничего не сказал мне о том, хочешь ты также завтракать у меня?

— Нет. Молчи и уходи. Ты сам зайдешь за твоими гостями и проведешь их к себе по главной улице лагеря. Живо! Меня берет нетерпение!

Когда Хелхаль вел гостей в свой дом, на углу одной из улиц, под навесом, стоял, прижавшись к стене, человек в темном плаще, капюшон которого окутывал всю его голову до самых глаз. При виде Ильдихо закутанная фигура вся затрепетала.

Дверь дома Хелхаля затворилась за гостями.

Капюшон упал с желтого лица Аттилы, теперь пылавшего яркой краской. Глаза его сверкали, как у голодного волка.

— Никогда я не встречал такой красоты! — произнес он наконец. — Никогда, ни разу в жизни, не загоралась во мне подобная страсть! Вот она! Вот та, которая одарит меня настоящим наследником — повелителем мира!

Глава четвертая

Наступило время ужина во дворце. Гунны и другие приглашенные, почти исключительно мужчины, сидели в огромной зале, Которая служила одновременно приемной и столовой.

Хелхаль ввел Визигаста, Ильдихо, Дагхара и их восьмерых спутников.

При входе в залу красивые мальчики, в золотой и шелковой одежде, подали гостям серебряные чаши с вином, и Хелхаль предложил им выпить за здоровье Аттилы. Повелитель гуннов сидел далеко от них, в глубине залы.

Перед высокой, простой деревянной скамьей, служившей ему сидением, поставлен был продолговатый стол из кованого золота. Позади скамьи несколько ступеней вели в спальню царя.

Вдоль стен расставлено было множество столов и скамеек, поражавших своей роскошью: некоторые были из серебра, другие из дорогого мрамора и дерева, покрывала, подушки и ковры были из китайского шелка, а блюда, тарелки, кубки, чаши, ковши — из золота и серебра, усыпанные драгоценными камнями и жемчугом. Все эти сокровища сносились сюда, как добыча или дары в течение десятков лет из трех частей света.

Почетные места, по правую руку Аттилы, заняли германцы. Но Хелхаль, который их рассаживал, посадил их не вместе: у Визигаста и Дагхара справа и слева сидели по две гуннки; еще ближе к двери поместилась Ильдихо между пленной супругой римского военачальника и заложницей, дочерью одного из антских вождей; обе были в богатых одеждах со множеством украшений.

Спутники Визигаста и Дагхара размещены были врозь за другими, более отдаленными, столами.

Когда трое гостей остановились у своих мест, Хелхаль шепнул им поклониться зорко наблюдавшему за ними Аттиле.

Гордая голова Дагхара склонилась далеко не так низко, как к этому был приучен царь, и он грозно взглянул на юношу. Королю он кивнул довольно благосклонно, на поклон же Ильдихо только полузакрыл глаза, словно вовсе не замечая ее, хотя с момента ее появления не переставал за нею следить, внутренне кипя и пылал страстью.

Ильдихо впервые видела Аттилу, но его безобразие, так же как величие, нимало ее не смутили: она прямо, грозно и упорно смотрела ему в лицо, и такая холодная, неумолимая, смертельная ненависть сказалась в этом взгляде, что он невольно, с легкой дрожью, на мгновение закрыл глаза.

— Хорошо, что вы явились наконец, — произнес он после небольшого молчания, — прежде всего приветствую вас, мои гости. О делах поговорим после. Полагаю, мы сегодня же отпразднуем помолвку… и также свадьбу, — медленно закончил он.

Глава пятая

Когда все уселись, богато одетый кравчий на коленях подал Аттиле тяжелую, превосходной работы драгоценную чашу с вином, которую царь поднес к губам, но не выпил ни капли, а затем отдал ее кравчему, указав движением на Хелхаля. Кравчий поднес ее старику. Хелхаль встал, глубоко поклонился царю и выпил вино. Кравчий начал обходить всех, сначала по правой, потом по левой стороне столов. Кроме того, на длинных узких столах каждый мог удобно взять с блюд разнообразные кушанья гуннской, римской, германской и славянской кухни.

Явился слуга с мраморным блюдом, наполненным всякого рода жареной дичью. Он поднес кушанье Аттиле. Но царь ел с деревянного блюда только куски кровавого, полусырого мяса, без хлеба или иной приправы, и пил одну лишь ключевую воду.

После первой перемены, по знаку Хелхаля, гости встали и снова с поклоном выпили по кубку за здоровье Аттилы. То же самое повторялось после каждого блюда.

Хотя на дворе еще не совсем стемнело, в зале уже зажгли смоляные факелы, прикрепленные железными крюками к колоннам, на безопасном расстоянии от стен.

Вдруг неподвижные черты Аттилы оживились: в залу вбежал прекрасный мальчик лет пятнадцати в богатой княжеской одежде, который быстро поднялся на возвышение, опустился на колени возле Аттилы и, прижавшись к нему прелестной головкой с черными кудрями, поднял на него свои большие карие глаза.

— Кто это? — спросил Дагхар.

— Это Эрнак, любимый сын царя. Он родился от королевской дочери, пришедшей искать его любви.

— Бедняжка, верно, была слепа? — сказал Дагхар.

— Менее слепа, чем ты, — мрачно и грозно отвечал сидевший рядом Хелхаль.

— Отец, — ласкался между тем к Аттиле Эрнак, — лосиное мясо вкусно, но человеческое еще вкуснее.

— Что ты болтаешь? — спросил пораженный князь.

— Правду, отец. Моя старая кормилица, она всегда приносит мне что-нибудь вкусное. Так вот, вчера она принесла в платке большой кусок поджаренного мяса. Я съел и попросил еще.

— Хорошо, — сказала она, — будет и еще, да в другой раз. У человека всего одно сердце, и с ним твои острые зубки справились живо.

— Разве это было человеческое сердце? — спросил я, хотел было испугаться, да вспомнил, как оно вкусно, и облизал себе губы.

— Да, мое сердечко, — продолжала она, — я выпросила себе труп молодого гота, которого сегодня колесовали за то, что он назвал твоего отца бешеным волком, вырезала трепетавшее сердце и изжарила его для моего цыпленочка. Теперь уж тебе нечего бояться отравы и никогда ты не почувствуешь в своем сердце глупой жалости к людям!

— Как это глупо, отец! Точно я когда-нибудь чувствовал жалость! Моя величайшая радость — смотреть на казни. Когда мой учитель говорит, что я хорошо езжу верхом, я всегда выпрашиваю в награду пирожное из Византии или… позволение стрелять в пленника. Дай мне пить, отец! Вина, а не твою жидкую воду!.. Нет, не желтого, я хочу красного! Вот хороший был глоток… и вино красно как кровь. Отец! Теперь, когда я узнал, как вкусны их сердца, я прикажу каждый день убивать по молодому готу!

— А если не будет приговоренных к смерти, сынок?

— Тогда я буду осуждать по одному.

— За что? За какое преступление?

— За то, что он ничего не сделал, чтобы доставить своему царю хорошее жаркое, — во все горло захохотал мальчик, оскаливая свои белые зубы.

Аттила нежно поцеловал его в лоб и в глаза.

Дагхар в немом изумлении смотрел на Визигаста. Один из гуннских князей, Эцендрул, поймал его взгляд.

— Тебе это не нравится, скир? — усмехнулся он. — Да, мальчик бесподобен. Он еще острее князя Дженгизица. Радуйтесь, если вам придется достаться на его долю.

И, поднявшись на ступени, он подошел к мальчику и стал ухаживать за ним.

Аттила с досадой смотрел на это, и когда Хелхаль подошел к нему с тайным донесением, царь шепнул, указывая на льстивого князя:

— Если бы он знал, кто будет наследником моего царства, как бы он стал услуживать прекрасной Ильдихо!

Глава шестая

У входа в зал раздался шум и послышался громко споривший сердитый голос. Аттила слегка вытянул вперед голову и спустил Эрнака с колен. Мальчик уселся у его ног, осушая один за другим стоявшие на низком столе кубки с вином.

В залу ворвался разъяренный, громко смеявшийся от злобы, Дженгизиц.

Следом за ним шел Эллак. Его печальное, благородное лицо было еще бледнее обыкновенного.

Дженгизиц был на несколько лет моложе брата. Лицом он очень походил на Аттилу и с виду был чистокровный гунн, но ему не доставало того достоинства и величавого спокойствия, которые в его отце поражали даже самых упорных его противников.

Сильным ударом оттолкнув последнего часового, Дженгизиц пробежал залу и одним прыжком очутился возле Аттилы.

— Отец, так как этот полугот хочет ябедничать на меня, то я лучше сам расскажу, как все было, и пожалуюсь на него!

— Ссора между моими сыновьями? Оба неправы! — произнес отец, гневно сверкая глазами.

— Мы ехали по пыльной дороге позади заложников, — начал рассказывать Дженгизиц, — кругом было пусто и скучно. От нечего делать я поспорил с моим оруженосцем, что могу попасть кому угодно между растопыренными третьим и четвертым пальцами руки, не задев их. Можешь спорить, господин, — усмехнулся он, — только ты не найдешь никого, кто бы согласился служить тебе целью. — «Посмотрим! — отвечал я и приказал шедшему перед моим конем двенадцатилетнему мальчику, сыну побежденного сарматского князя, растопырить левую руку, прижать ее к ближайшему дереву и стоять смирно, не оборачиваясь. Он повиновался. Я натянул лук и прицелился. Но тут непослушный мальчик повернул голову, угадал мое намерение, закричал от страха, и обернувшись ко мне лицом, как настоящий трус, закрыл его обеими руками. Я же пустил стрелу, и она вонзилась как раз между третьим и четвертым тонкими пальчиками мальчугана…

— В его левый глаз!.. — дрожа от волнения докончил Эллак. — И когда ребенок закричал и начал проклинать его, то Дженгизиц пригрозил прострелить ему и другой глаз, если он сейчас же не замолчит. И он уже натягивал лук, когда я подскочил…

— И сломал его о мое колено, — в ярости закричал Дженгизиц, — вот обломки! — и он бросил их к ногам Аттилы. — Мой лучший лук! Из-за ребенка! Из-за заложника! Накажи сына готки, отец, или, клянусь богиней коней, прежде чем начнется ее праздник, я сам расправлюсь с ним!

— Где мальчик? — невозмутимо спросил Аттила.

— Он мертв, — сказал Эллак, — он умер на моих руках.

— Слушайте, неразумные сыновья, — произнес Аттила. — Ты, Дженгизиц, заплатишь за мертвого золотом его отцу, из твоей сокровищницы, а не из моей. Ты же, Эллак, поступил очень дурно, сломав лук брата. Ты дашь ему шесть точно таких же хороших луков, это твое легкое наказание. Твоя же тяжелая кара — мое неудовольствие. Прочь с моих глаз! Вон! Ты, Дженгизиц, сядь с правой руки молодого сына короля скиров. И позаботься, милый мальчик, чтобы молодому герою воздалось все то, что ему следует!

Эллак тщетно старался уловить взор отца: Аттила не замечал его больше. Он склонил голову и тихо спустился со ступеней.

Ему пришлось проходить мимо Ильдихо. Девушка встала и открыто при всех протянула ему руку. Он схватил ее, молча поклонился и быстро вышел из залы.

Аттила видел эту сцену. Он слегка покачал своей массивной головою, и глаза его снова злобно сверкнули.

Глава седьмая

Часовые у входа почтительно пропустили в залу знатного гунна в богатой одежде, покрытой пылью, и в бараньей шапке, увенчанной зеленым венком. Он быстро подошел к трону и, взбежав на ступени, упал на колени перед царем.

— Встань, князь Дженцил! Ты принес весть о победе: об этом говорит твой венок!

— Да, победа за тобою, и враги твои разбиты! — громко и гордо отвечал молодой гунн. — Легионы уничтожены!

Гунны испустили радостный вой, германцы же переглянулись с ужасом и печалью. По знаку Аттилы князь начал свой рассказ:

— Среди болот Данастра они считали себя в безопасности и осмелились отказать тебе в дани. Ты поручил мне честь их наказания. Я знаю твой вкус, о великий господин! И сам люблю такую работу. Я решился уничтожить их. Нелегко было проникнуть через болота: они наводнили все рвы кругом, а сами вместе с женами, детьми, стадами и имуществом забрались в середину своей опоясанной водою страны. Но я построил себе отличный мост, — засмеялся он. — Мы согнали несколько тысяч актов и склабенов, ни в чем впрочем против нас не провинившихся, а наоборот, много помогавших нам в этой войне, убили их и, уложив их попарно, вымостили ими топь. Сначала лошади наши не хотели идти по еще теплым телам. Но мы и тут умудрились помочь беде: положили трупы лицом вниз, посыпали им спины лучшим овсом, и понемногу наши кони привыкли ходить за лакомством. Остальное довершили бичи и шпоры. Ночью мы напали врасплох на неприятельский стан. Ужас был неописуем, женщины и дети так кричали о пощаде, что весело было слушать! Тщетно, огонь, копья, бичи и конские копыта встречали их со всех сторон. Восходившее солнце не нашло больше ни единого легиона. Их было шесть тысяч воинов, и столько же неспособных носить оружие женщин, стариков и детей. Велик ты, Аттила, сын победы!

— Велик Аттила, сын победы! — в неистовом восторге закричали гунны.

— Хорошо, — спокойно произнес Аттила, — очень хорошо. Подожди, Дженцил, сынок! Аттила угостит тебя. Вот, возьми!

И своими короткими, толстыми пальцами он выбрал из лежащих перед ним на золотом блюде кусков конского мяса самый большой и красный и сунул его в рот воину.

Гунн, очевидно, на вершине гордости и блаженства, приложил руку к груди и громко чавкал, пережевывая почетный кусок.

— Ты сегодня будешь сидеть рядом со мною, на почетном месте, — сказал Аттила.

Вдруг что-то тяжелое повалилось у ног царя.

— Это маленький Эрнак, — усмехнулся отец, — и у него еще кубок в руке! Воришка! Он влил в себя больше, чем следует. Унесите его в спальню. С завтрашнего дня он начнет пить одну лишь воду, и тот будет распят, кто даст ему вина, меду или пива!..

Глава восьмая

Лицо Аттилы приняло мрачное, даже грозное выражение. Нахмурившись, он громко и резко заговорил:

— Слышали, что он рассказал, вы, скиры, руги и готы? Эти легионы ведь тоже германцы… Так я рассеиваю уже не первое племя вашего изменнического народа. И если вы будете продолжать нарушать верность мне, то скоро свет спросит: «Где германцы?» И раздастся ответ: «Их не осталось ни одного человека, они погибли бесследно, эти высокомерные германцы!»

Король Визигаст поднял почтенную голову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Мы можем страдать, — твердо произнес он, — мы уже страдаем тяжко и долго, но мы никогда не погибнем!

— Почему же так, старик?

— Боги, наши предки Асгарды хранят нас! — вскричал Дагхар.

— А кто хранит ваших богов? — насмешливо спросил Аттила. — И они ведь погибнут когда-нибудь.

— Да, при кончине всех вещей, — отвечал Визигаст.

— Хотел бы я быть тогда тем черным великаном, — произнес Аттила, — который, по вашему преданию, всех вас зажарит в огненной пучине!

— И который сам в ней погибнет, — прервал его Дагхар, — после чего новое сияющее небо раскинется над новою землею, где не будет ни гуннов, ни иных полунощных народов! И над всем этим чистым миром будет вновь господствовать Вотан и белокурая Фригга, и Балдур, и верный Донар. Вотан сотворит новых германцев. Из ясеня создаст он мужчину, из ольхи — женщину!

— Женщину! — хрипло повторил Аттила. — Да, конечно, женщина необходима. И наверное у этой германки будущего будут точно такие же прекрасные, густые, золотистые волосы, как у твоей невесты?

— Конечно. Наши женщины — величайшие святыни. Они стоят ближе к богам, нежели мы, а в их красоте и чистоте их сердец заключается дивная тайна нашей силы.

Его пламенный взор встретился с глубоким нежным взором Ильдихо.

— В твоих словах не много мужской гордости, — продолжал с прежней насмешливостью Аттила. — Мы, гунны, можем легко обходиться без наших жен: мы часто заменяем их… чужими. Какие роскошные волосы у твоей дочери, старый король! Быть может, и в них заключена тайная сила?

— Да, — снова вмешался Дагхар, — если ты так уж любопытен, то я отвечу тебе: очарование есть и в этих волосах!

— Как это? Расскажи-ка! — сказал Аттила.

— Слушай! — Дагхар тяжело дышал, едва сдерживая свое волнение. — Несколько лет тому назад вендские разбойники напали на гористую родину маркоманнов. Мужчины, захватив жен, детей, рабов, стада и имущество, удалились на высокую гору. Здесь их окружили бесчисленные венды. Началась осада. Долго сопротивлялись отважные маркоманны, но наконец у них начал истощаться запас стрел и, что еще хуже, лопнули тетивы их луков. Венды, четыре раза отброшенные от горы, приметили, что вместо стрел на них летят лишь камни да сучья, и с дикими криками вновь полезли на приступ. Тут оборвалась последняя тетива у графа Гарицо, и с тяжким вздохом он бросил на землю свой бесполезный лук. Но его юная, прекрасная супруга Мильта через несколько минут подала ему лук с новой тетивою: обрезав острым ножом свои густые косы, она крепко свила их и натянула на лук. Радостный граф поцеловал жену, прицелился и пронзил сердце уже взбиравшегося на вершину неприятельского вождя. Все женщины и девушки тотчас же последовали примеру Мильты: снова засвистели меткие стрелы, и венды стремительно обратились в бегство. Враги были прогнаны за пределы страны. Но косы графини уже не служили тетивою: граф снял их с лука и с нежным поцелуем повесил в святилище Фригги в жертву богине. Эта женщина и ее волосы спасли целый народ!

Дагхар, успокоенный своим рассказом, вернулся на место и сел, опершись на свою арфу.

Глава девятая

Между тем из густой толпы воинов и слуг выступил пожилой гунн в богатой одежде.

— Здравствуй, Друлксал, мой певец! — милостиво приветствовал его Аттила. — С какими песнями ты пришел на этот раз?

— О господин, — отвечал Друлксал, — дозволь мне спеть новую песнь о твоих предстоящих победах будущей весной, когда ты покоришь всю страну от востока до запада, от Понта до островов британских!

Аттила кивнул.

Два раба принесли и поставили на двух низких скамьях перед гуннским поэтом и певцом его музыкальные инструменты, сам он уселся на высоком стуле посредине залы. Один из инструментов походил на бубны, с бесчисленными колокольчиками, звеневшими при каждом ударе по бубнам короткой деревяшкой. На другой скамье находился предмет, похожий на ящик, с натянутыми струнами из бараньих кишок. По этому инструменту певец то колотил железным двузубцем, то щипал им струны, извлекая из них резкие, пронзительные звуки.

Дагхар был очень удивлен этой ужасной прелюдией. Но когда он вслушался в слова песни, им овладел неистовый гнев, и он мрачно схватился за рукоятку меча.

Гуннский поэт пел о порабощении всех племен Европы богом победы, Аттилой, и каждая строфа его дикой, кровожадной, нестройной песни вызывала гром одобрения у воодушевившихся слушателей. Последние слова певца затерялись в оглушительных криках восторга. Гунны подняли его на плечи, торжественно отнесли к Аттиле и опустили у его ног. Аттила поднял крышку большого сундука, принесенного слугой, и у поэта вырвался крик изумления.

— Господин! Какой блеск! Сколько камней! Тысячи! Я не думал, что земля может произвести так много!

— Бери! Твоя песнь была хороша, потому что она правдива. Она предвещает мне целую пригоршню побед: бери же себе пригоршню этих камней.

Певец не заставил повторить приказание.

Вдруг среди еще не утихшего шума раздался звук: звонкий, чистый и резкий, словно удар победоносного меча: то был аккорд на арфе Дагхара.

Гунны мгновенно стихли; певец их вздрогнул, споткнулся и почти упал на плечо Аттилы, который бросил на германца ужасающий взгляд.

— Теперь приходит конец, Хелхаль, — шепнул он стоявшему возле него старику.

Дагхар встал и с разгоревшимся лицом, с пылающими гневом большими серыми глазами, выступил вперед, поближе к Аттиле, и ударил по струнам. Гунны затаили дыхание.

— Мы, гости, слышали песнь гуннов, — холодно произнес Дагхар, — нас не спрашивали, хотим ли мы слушать этот волчий вой. А теперь, гунны, послушайте и вы нашу германскую песню, которая в то же время и ответ вам.

Он запел на готском языке, понятном для гуннов, и в его песне звучала такая страстная ненависть к ним и к повелителю, и он так живо представил картину их истребления восставшими против них народами, что все здание задрожало от неистовых криков. Все до одного гунны повскакали с мест и как звери бросились на бесстрашного германца. Дагхар не шевельнулся перед разъяренной толпой и не вздрогнул, когда брошенный в него Дженгизицем нож пролетел на одну линию от его лица, коснувшись его волос. Казалось, для него нет спасения.

— Остановитесь! Под страхом моего гнева! — раздался громовой голос Аттилы. Все гунны замерли, как вкопанные.

— Они отлично слушаются, — спокойно сказал Дагхар, направляясь к своему месту.

— Оттого-то они и завоевали свет, певец, и сохранят его за собою вопреки твоей арфе, твоему мечу и твоей ненависти, — не без достоинства отвечал Аттила. — Вы же, гунны, уважайте обычаи гостеприимства! Вы хотели убить певца за его песню! Наказать за предсказание! Это было бы похоже на то, что мы боимся, как бы оно не исполнилось. Он будет наказан самою судьбою, когда увидит, что слова его не оправдались. Предположив, впрочем, — еще сдержаннее прибавил он, — что он доживет до этого, в чем я… сомневаюсь. За недоброжелательство ко мне… Неужели же я должен поэтому убить их всех? Полноте! Хотя конечно… — постепенно он начал говорить все громче и яростнее, наконец голос его загремел как гром, — если к этой ненависти присоединяется измена и убийственный замысел, тогда другое дело! — Он вскочил и подошел к ограде своего трона. — Двадцать дней тому назад, — продолжал он, — на одном из дунайских островов, в темную ночь, двое из моих рабов сговаривались между собою. Они думали, их слышит одна только старая ива, но ива была пуста внутри, и в дупле стоял я, Аттила, ваш господин, жалкие псы. Но ты, роскошная невеста, не печалься: ты сегодня же выйдешь замуж, ты будешь женою Аттилы в тот самый час, когда твой юноша будет корчиться на кресте. Хватайте их всех, мои гунны!

Приказание было исполнено с такою мгновенною быстротой, что германцы не догадались о подготовке всей сцены. Сопротивление оказалось невозможным.

Четыре воина бросились на престарелого короля. Дженгизиц, Эцендрул и четверо других — на Дагхара. Но несчастному юноше все-таки удалось на мгновение высвободить правую руку и со страшной силой он бросил меч прямо в Аттилу. Князь Дженцил, заметивший это движение, с криком заслонил собою царя и тут же упал бездыханный к его ногам с пронзенным горлом.

Шесть сильных рук впились в правую руку Дагхара. Визигаст был повален на пол, и Хелхаль коленом придавил ему грудь. Дагхар увидал, что на руки Ильдихо надевают широкие золотые оковы и глухо застонал.

— Погоди, мальчишка, — сказал Аттила, обтирая лицо, забрызганное кровью Дженцила, — ты особо заплатишь мне за эту кровь. Старик будет только распят, юноша же… будет посажен на кол… за стеной моей спальни!.. Ты услышишь его крики, моя прекрасная невеста, в нашу первую брачную ночь!

Девушка молча взглянула на него своими широко раскрытыми, неподвижными глазами: он вздрогнул, съежился и опустил веки. По спине его пробежала холодная дрожь. Он махнул рукою и пленников увели.

КНИГА ШЕСТАЯ

Глава первая

В опустевшую залу, в которой остались лишь Аттила и Хелхаль, вбежал запыхавшийся Эллак.

— Ты здесь! — гневно закричал отец. — Как ты осмелился? Разве я не прогнал тебя? Или ты получил прощение?

— Нет, господин. Но…

— Кого тебе здесь нужно?

— Отца!

— Ты хочешь сказать — царя!

— Пусть так! Мне нужно великого царя и справедливого судью!

— Ну конечно! Я знаю, что привело тебя. Ты ищешь справедливого судью. Я, заслуживший это название, оправдаю его ужасным образом. Так лучше воздержись от мольбы за предателей.

— Но разве виновность их доказана?

— Я думаю, — с досадой отвечал вступивший в разговор Хелхаль, — мальчишка метнул меч в твоего отца, и если он еще жив, то лишь благодаря гуннской верности. А старик вместе с ним и с целой шайкой других негодяев сговаривались убить господина. Мы же, отец твой и я, подслушали весь их заговор, спрятавшись в дупле ивы на дунайском острове.

Эллак закрыл глаза.

— Если так, — сказал он, — то осуди и убей их обоих: я не смею просить за них. Но Ильдихо? Ведь она невинна?

— Нет. Она знала о заговоре. Я увидел это по ее первому же взгляду на меня, когда она вошла сюда. Она знала все и молчала.

— Но могла ли она погубить отца и жениха?

— Она должна была это сделать. Но ей я прощаю. Она не подвергнется наказанию.

— Но… отец… ведь неправда то, что говорят? Что ты умертвишь ее отца и жениха, и… Нет! Это невозможно!

— Разве для Аттилы есть невозможное?

— Но это позор! — выкрикнул Эллак. — Запятнанный кровью обоих дорогих ей людей, ты не можешь заставить переносить твои объятия ее, эту белокурую богиню!

— Клянусь моими черными богами, я ее заставлю! — закричал разъяренный Аттила. — Я окажу величайшую честь твоей белокурой богине и сделаю ее моей женой!

— Никогда! Говорю тебе, она любит скира!

— Я не ревную к… мертвым!

— Но я скажу тебе больше: она ненавидит тебя, ты отвратителен ей!

— Она научится удивляться мне.

— Нет. Она умрет раньше, чем будет твоею. О, мой господин и отец! — Эллак упал на колени, — Молю тебя! Сжалься! Ни разу, с самого моего несчастного рождения не осмеливался я обращаться к тебе с просьбой. Теперь же я молю тебя о милости, не к спутникам девушки, но к ней самой!

— Я исполню твою просьбу! Я дарую ей высшую милость: она будет моей женой!

— Нет, отец! Этого не будет! — громко закричал обезумевший Эллак. — Я не переживу этого! Я сам люблю ее!

— Это давно известно мне!

— Отец, Дагхар должен умереть?

— Должен.

— Так отдай ее мне!

— Ты в самом деле помешался! — громко захохотал Аттила. — Значит, хотя она и любит певца, но если ты, а не я, возьмешь ее в жены, то тут уже нет позора?

— Я не коснусь ее! Я буду только свято чтить и защищать ее!

— Защищать от меня, собака! — заревел Аттила, выхватывая из-за пояса нож и замахиваясь на сына. Хелхаль едва успел схватить его обеими руками.

— Убей, отец! Я буду рад умереть! О, если бы я никогда не родился.

И он подставил ему грудь.

— Нет, — мрачно произнес Аттила. — Спасибо, старик. Мальчишка не стоит того, чтобы умереть от моей руки. Пусть он живет и знает, что его белокурая богиня покоится в моих объятиях. Это будет для него хуже смерти.

В отчаянии Эллак бросился к двери.

— Ильдихо! — дико закричал он. «Как спасти ее? Это невозможно! Убить ее, а потом себя?» — Мысль эта как молния мелькнула у него, пока он бежал к выходу. Здесь уже толпились воины, привлеченные криками.

— Держите его! — загремел Аттила. — Обезоружьте! Хелхаль, запри его в ясеневую башню. Я буду судить его после, а теперь иду к моей невесте!

Глава вторая

Когда Эллака увели, Аттила отпустил воинов и начал расхаживать между столами и скамьями. Вернулся Хелхаль, доложил о выполнении его повеления. Царь молча кивнул и стал снимать с головы широкий золотой обруч, который положил в сундук с драгоценностями. Потом он отстегнул пряжку и сбросил плащ, оставшись в нижней одежде.

— Возьми себе ключ от опочивальни, — приказал царь. — Ты запрешь дверь снаружи.

— Но… второй ключ? Она захочет бежать, когда ты заснешь.

— Не беспокойся! Он у меня здесь, на груди. А на пороге опочивальни пусть сторожат шестеро гуннов.

Аттила снова погрузился в задумчивость и опять начал ходить взад и вперед.

— Где Гервальт? — спросил он. — Я приказал позвать его, как только окончилось это дело. Почему он не является?

— Его не могут найти.

— Пусть его разыщут и свяжут. Для укрепления его в верности и преданности нам пусть он посмотрит на казнь обоих германцев.

— Хорошо, господин, я поймаю его.

Наступило молчание. Аттила прошелся несколько раз и опять остановился возле друга.

— Странно, старик, — тихо произнес он. — Никогда еще я не ощущал ничего подобного перед женщиной. Я трепещу под ее чистым взглядом, я робею перед ней, как мальчиком робел перед святыней. Слушай, — продолжал он тише, — я должен запастись отвагой перед свиданием с нею. Ты знаешь, вот уже сорок шесть лет, как я пью одну лишь воду… Но теперь, старик, прошу тебя, поставь в опочивальню золотую чашу с крепким гаццатинским вином…

— Нет, господин! Это вино — чистый огонь!

— Говорю тебе: я леденею от ее взоров! Я желал бы, чтобы в жилах моих текло теперь пламя Везувия. Ступай, старик, принеси вино и приведи мою невесту, да прежде сними с нее цепи!.. И пусть никто ни под каким предлогом не беспокоит меня до завтра.

Глава третья

На пороге царской опочивальни, как сторожевые псы, лежали пятеро гуннов и их начальник.

Все было тихо вокруг дворца.

Тишина царствовала и внутри здания. Раз только начальник стражи вскочил и приложил ухо к замочной скважине спальни.

— Вы не слыхали? — спросил он своих воинов. — Полузадушенный крик? Точно крикнули: «Помогите!»

— Ничего не слыхали, — отвечали гунны.

И они снова спокойно улеглись.

Короткая летняя ночь миновала, звезды погасли, взошло прекрасное, лучезарное солнце, наступило утро, наступил полдень.

Хелхаль давно уже ожидал царя на пороге опочивальни, но с каждой минутой нетерпение его возрастало все больше и больше, в течение ночи и утром прилетело много грозных, важных известий, и старик успел уже перечитать несколько посланий к царю и расспросить гонцов и разведчиков.

Часы проходили. Аттила не появлялся, и в сердце преданного старика зашевелилось мучительное беспокойство. Тревожно думал он о большой чаше с огневым вином, поставленной им по приказанию Аттилы около его ложа. Непривычный к этому напитку царь, наверное, захмелел и не может еще проснуться. Не разбудить ли его? Хелхаль встал было, но подумав, решился подождать еще немного и с тяжелым вздохом уселся на прежнее место.

На улице раздался быстрый топот копыт.

Покрытый пылью всадник остановился перед ним и подал письмо.

— Мы отняли это у одного из гепидов Ардариха, — едва переводя дух, сказал гунн. — Он вез письмо турингам, и чтобы достать его, мы были вынуждены изрубить гонца на куски.

Хелхаль, разрезав шнурки, пробежал послание и тотчас же постучал рукояткой меча в дверь спальни.

— Вставай, Аттила, — вскричал он, — вставай, вставай! Теперь не время спать! Убей меня за ослушание, но вставай! Отвори мне, господин, прочти! Ардарих открыто возмутился против тебя! Он собрал все свое войско недалеко отсюда! Шваб Гервальт бежал к нему! Германцы восстали!

Безмолвие было ему ответом.

— Так я сам отворю дверь, не боясь твоего гнева! — закричал старик, вынимая из-за пояса вверенный ему ключ и вкладывая его в замок. Замок щелкнул, но дверь все-таки не отворялась, несмотря на то, что он изо всех сил толкал ее руками и коленями.

— Господин запер ее изнутри на задвижку! Зачем сделал он это?

Позади Хелхаля стояли испуганные, напряженно следившие за ним часовые.

— Назад, прочь отсюда! — крикнул он на них, и они смиренно отошли, как побитые собаки.

— Аттила! Ильдихо! Отоприте! Узнайте важные вести! Германцы восстали!

Тяжелая задвижка медленно отодвинулась, и дверь раскрылась. Хелхаль бросился в комнату, захлопнув за собой дверь, у которой молча остановилась бледная Ильдихо.

В спальне царил полумрак, яркое солнечное сияние не пробивалось сквозь спущенные занавеси, и Хелхаль с трудом мог наконец разглядеть окружающее.

Прежде всего он увидал золотую чашу, принесенную им сюда вечером, полную вина. Теперь она лежала на устланном мехами полу в какой-то красной луже, похожей на кровь, но это должно было быть вино, потому что сильный аромат наполнял комнату. Хелхаль перешагнул через лужу и подошел к постели.

Аттила лежал на ней недвижим, распростертый на спине. Казалось, он крепко спал, но старик приметил, что все его лицо было закрыто пурпуровым покрывалом, за исключением широко раскрытого рта.

— Он спит? — спросил он Ильдихо.

Но она стояла по-прежнему неподвижно и не отвечала ему.

Тогда он откинул покрывало и с ужасом вскрикнул.

Широко раскрытые, стеклянные глаза с налитыми кровью белками взглянули на него, багровое лицо застыло в страшной, полной смертельной муки, судороге и было безобразно раздуто, подбородок, шея и белая шелковая одежда залиты были кровью.

Хелхаль не хотел верить своим глазами.

— Господин! — позвал он, тряся его за руку, но рука тяжело свесилась вниз.

— Господин! — Он с трудом приподнял тяжелое, еще теплое тело. — Аттила! Проснись! Ты ведь только спишь!

— Нет, он умер! — спокойно произнесла девушка.

— Умер? — дико закричал старик, выпуская его. — Нет, нет! — полуприподнятое тело Аттилы грузно упало на ложе. — Умер? Умер! О горе: я вижу, его задушила кровь! Как часто я уже боялся этого! О! На этот раз это сделало вино!

— Нет. Я задушила его. Он напился вина и заснул. Но скоро опять проснулся и хотел… принудить меня… быть его женой. Тогда я задвинула задвижку для того, чтобы часовые не прибежали ему на помощь. Я задушила его моими волосами…

— Убит женщиной! — с горестью воскликнул старик, схватившись за голову. — Молчи, несчастная! Проклятая! Если бы гунны узнали об этом, ими овладело бы отчаяние! Великий Аттила пал от руки женщины! Его дух навеки проклят и навеки осужден пресмыкаться в образе червя!

И старик, бросившись на колени перед трупом, осыпал поцелуями его лоб и руки.

Девушка внимательно слушала отчаянные восклицания Хелхаля: ей были достаточно знакомы понятия гуннов о переселении душ, и она поняла все значение слов старика.

— Неужели это правда? — снова спросил он, все еще сомневаясь в причине смерти своего господина.

— Не думаешь ли ты, что Ильдихо может лгать? Не легко мне было победить отвращение и дотронуться до этого чудовища. Но борьба была коротка: опьянение сделало его почти беззащитным.

— Да, это правда! — простонал старик. — Я вижу в его зубах прядку желтых волос! О, это ужасно! — Он закрыл ковром лицо мертвеца. — Я не могу смотреть на него! Погоди же ты, убийца! Еще три дня тебя хранит священный праздник, а на четвертый ты и твои сообщники, вы умрете неслыханной смертью!

Он отворил дверь, позвал часовых и передал им девушку, приказав запереть ее в одной из старых башен, отдаленных от всякого жилья.

— Запереть ее одну! Отдельно от остальных! Отдельно от Эллака! Приставить к ее двери троих стражей! Если она бежит, стражи умрут!

— Мы повинуемся, князь, — произнес начальник стражи, с изумлением озираясь кругом, — но где же наш господин? Он не выходил отсюда!

— Вот он, — простонал старик, — он мертв! И он отдернул ковер.

— Мертв! Аттила! Значит, он убит!

— Но кем?

— Никто не входил сюда!

— Мы все лежали на пороге!

— Его убила женщина!

Так восклицали пораженные гунны.

— Нет! Он не убит! — грозно и громко вскричал Хелхаль. — Как смеете вы думать это! Разве девушка могла бы убить его, сильнейшего из людей? Нет! Смотрите, вот чаша. Он выпил ее, полную крепкого вина, он, никогда не пивший ничего, кроме воды! Его сразил удар, он захлебнулся собственной кровью! Вот причина его смерти. Позовите сюда Дженгизица, Эрнака и всех князей: пусть они узнают об этом и возвестят всему гуннскому народу, что великий царь умер великой смертью в объятиях любви!

Глава четвертая

Горесть гуннов при вести о кончине единственного великого из их царей была потрясающа и беспредельна. Они сознавали, что с ним навеки пали мощь и величие гуннского владычества и что закатилась звезда их счастья.

С отчаянными воплями окружали его труп беспрестанно сменявшиеся толпы мужчин, женщин и детей. Несмотря на свою часто жестокую строгость, Аттила был искренне любим своим народом, для которого он был вполне совершенным олицетворением чистокровного гунна, со всеми достоинствами и пороками этого племени.

Каждый из подходивших к смертному ложу царя бросался перед ним ниц, выл и кричал, колотил себя в грудь, рвал свои редкие волосы и раздирал на себе одежду.

Один из ниспровергшихся таким образом перед трупом, больше не встал: это был уродливый карлик Церхо, придворный шут умершего, до того безобразный, что над ним всегда все насмехались и всячески его обижали, в течение многих лет Аттила защищал его от грубостей и оскорблений окружающих.

— Ты умер, и Церхо не может без тебя жить! — вскричал он в слезах, и пронзил ножом свое сердце.

День и ночь продолжались стенания и вопли в спальне Аттилы.

Хелхаль, Дженгизиц, Эцендрул и Эрнак по очереди впускали к телу толпы народа. Но Эрнак раньше всех осушил свои слезы и, часто перешептываясь с князем Эцендрул ом, принял гордый, поразительно заносчивый Вид, даже с Дженгизицем. Эллак, заключенный в башне, узнал о смерти отца от Хелхаля. По-видимому, он не поверил, что он умер от удара.

— А что же Ильдихо? — быстро спросил он. — Сделалась ли она его женой или нет? И как ты намерен поступить с ней?

— Она в темнице, — мрачно отвечал старик, — и умрет вместе с ее германцами.

— Хелхаль! Если она вдова моего отца, как дерзаешь ты думать об убийстве? Значит, она не была его женой. Ты проговорился. Это она его…

— Молчи! Если тебе дорога жизнь! — сурово остановил его старик.

— Выпусти меня только на одну минуту! Дай мне увидеться с ней!

— Нет, влюбленный глупец, неестественный сын! Ты останешься тут, доколе она не будет больше нуждаться ни в чьей защите! Я только что сердился на Дженгизица за то, что он отказал мне в твоем освобождении в такую минуту, когда колеблется все Мунчуково царство! Я всегда любил тебя больше, чем твой отец и братья. Я хотел все-таки настоять на твоей свободе, но теперь, увидев твое безумие, я оставлю тебя здесь, чтобы ты не мог помешать мне выполнить месть, в которой я поклялся на ухо мертвецу!

Глава пятая

Так прошел первый день праздника. На следующий день гунны начали приготовляться к погребению великого властелина.

Прежде всего мужчины и женщины выбрили себе догола всю правую сторону головы, а мужчины и правую сторону лица. Затем мужчины нанесли себе на щеках глубокие, в палец шириной раны: ибо могущественный правитель должен быть оплакиваем кровью мужчин, а не женскими жалобами и слезами.

На обширной площади посредине лагеря, служившей местом народных собраний, а также игр и ристалищ, выставлена была величайшая драгоценность орды: высокий и большой темно-пурпуровый шелковый шатер, подарок китайского императора персидскому шаху, отнятый у него византийским полководцем и привезенный им в столицу. Аттила же, узнав об этом, потребовал себе шатер в числе дани, и жалкий император Византии поспешил исполнить его требование.

В роскошном шатре этом Аттила лишь в редких торжественных случаях принимал чужих королей, теперь шатер стоял раскинутый на своих кованых золотых шестах, а наверху сверкал золотой дракон с подвижными крыльями, махавшими по ветру, с извивавшимся языком и кольцеобразным хвостом.

Внутри шатер сверху донизу увешан был дорогими оружием и сбруей, горевшими жемчугом и драгоценными камнями. Здесь поставили тело в золотом гробу, заключенном в серебряном гробу, в свою очередь находившемся в железном. Окончив убранство шатра, Дженгизиц, Хелхаль и другие гуннские вельможи образовали отряд из нескольких тысяч конных гуннов и начали объезжать шатер по три раза шагом, рысью, галопом и в карьер вокруг многочисленной собравшейся толпы. При этой церемонии все пели однообразную, сочиненную любимцем-певцом Аттилы, погребальную песнь, часто прерывая ее рыданиями и стонами.

Но не успели они допеть ее до конца, как на площадь стремительно прискакали от южных ворот гуннские всадники, между которыми находились знатнейшие приближенные и слуги мальчика Эрнака, взывая о помощи со всеми признаками безграничного ужаса.

— Гепиды! Король Ардарих ворвался в лагерь! К оружию! — кричали они.

Глава шестая

Это была правда — Гервальт привел его. Отделавшись от своего «почетного караула», аламанн скрывался в лагере. Его попытка бежать окончилась неудачей, но когда внезапная весть о смерти Аттилы повергла весь народ в неописанное смущение и даже расставленные у ворот часовые побросали свои посты, чтобы воочию убедиться в печальном событии, Гервальту удалось захватить одного из коней и ускакать через южные ворота.

Он узнал, что король Ардарих с большими силами стоит у пограничного леса, отделявшего владения гуннов от области гепидов, и ни на мгновение не замедлил бега своего коня, пока не достиг гепидского авангарда.

Едва переводя дух, верный Гервальт рассказал Ардариху о положении вещей в лагере гуннов и умолял его, не теряя ни минуты, спешить на помощь соплеменникам, которым угрожала жестокая казнь, указывая и на то, что со смертью Аттилы надломилась сила гуннов, вместе со своим царем утративших окружавшее их доселе обаяние.

Ардарих не колебался ни минуты.

— Пробил великий час, — сказал он, — и раньше, чем я ожидал. Но мы все-таки готовы и не станем медлить. Я иду.

Он знал, что все его войско ничтожно перед десятками тысяч находившихся в лагере гуннов. К тому же он мог вовремя поспеть для спасения осужденных только со своими несколькими тысячами всадников, остальное же его войско, состоявшее из пехоты, не могло подоспеть так скоро. Тем не менее он тотчас же приказал своим людям садиться на коней, для увеличения численности повелев каждому всаднику посадить к себе по одному пехотинцу. Самого короля окружала толпа верных его приверженцев, на лучших конях, с превосходным оружием, но их было всего лишь двести человек.

— Вперед, мои всадники! — закричал король, поднимая копье. — Нормы зовут нас, сама Вурда, богиня рока, указывает нам путь. Аттила мертв! Скачите, как вы никогда еще не скакали доселе, вы мчитесь за своей свободой!

С быстротой ветра помчались кони, и через несколько часов впереди уже показались первые деревянные постройки гуннского лагеря.

Стража у ворот беспрепятственно пропустила Ардариха: он был известен как преданнейший данник Аттилы, и наравне с амалом Валамером был наиболее почитаем усопшим царем.

Первые, на кого наткнулся отряд германцев, была толпа приверженцев мальчика Эрнака, которого они нарядили в слишком широкий и длинный для него пурпуровый, вышитый золотом плащ и небольшую корону, и в таком виде возили его по улицам, набирая ему сторонников. Ибо еще не успел остыть труп великого властелина, как его бесчисленные сыновья уже начали враждовать за наследство. Многие из этих сыновей были моложе Эрнака, а взрослые по большей части разосланы были Аттилой по разным частям его обширного царства в качестве чиновников, наместников, полководцев, предводителей или посланников, многие также находились близ трупа отца, но не заявляя личных притязаний на престол, а лишь принимая сторону одного из трех братьев в начавшейся уже борьбе за наследие, борьбе, явившейся сильной пособницей германцев в деле их освобождения от гуннского ига.

Еще при жизни Аттилы, князь Эцендрул и его брат, воспитатель и оруженосец Эрнака, потихоньку образовали сильную партию в пользу мальчика, распространив в лагере и в других ордах слух, будто отец формально назначил его своим наследником, в присутствии всех вельмож, между тем как братья его, Дженгизиц и Эллак, получат лишь назначения вице-королей или наместников Эрнака в тех странах, куда ему угодно будет назначить их.

Тотчас по кончине царя Эцендрул разослал повсюду вестников о восшествии Эрнака на престол, и хотя опасаясь свирепого Дженгизица (об Эллаке, вообще не особенно любимом гуннами, и как раз теперь заключенном в темницу по приказанию самого Аттилы, Эцендрул и не думал), князь не решался еще открыто провозгласить мальчика царем в самом лагере, но зато повсюду возил его с целью возбудить участие и жалость к осиротевшему любимцу великого господина. Само собой разумеется, что избрание Эрнака своим первым последствием имело бы и возвышение и обогащение честолюбивого князя и его пособников.

Чем дальше ехал Эрнак по улицам, тем больше росла позади его белой лошади толпа, оплакивавшая смерть его великого отца и восхищавшаяся необычайной красотой его наследника.

— Наконец-то он пожаловал, ленивый германский пес! — закричал Эрнак, поднимаясь на широких золотых стременах и оборачиваясь в сторону Ардариха. — Я заставлю его дожидаться своего господина! Аттила уже был слаб от старости! Вперед!

Он жестоко ударил коня девятиконечным бичом, вонзил ему в бока шпоры так, что брызнула кровь и, быстро опередив своих спутников, поскакал навстречу гепидам.

— Где ты пропадал так долго, Ардарих? — резким, высоким, неприятным голосом крикнул он ему.

Король остановил своего рослого коня и с гордым достоинством ждал, опустив свое длинное копье острием вниз в знак миролюбия.

— Где ты пропадал так долго, гепид? — продолжал дерзкий варвар. — Мой отец умер в гневе против тебя! Ты заставил Аттилу дожидаться! Это не простится тебе! Я получил в наследство его царство и твое наказание. Не сиди передо мной как истукан гордости! Долой с коня, высокомерный германец! На колени! Целуй мое стремя и жди, как я решу твою судьбу!

И он замахал своим бичом.

Ардарих не шевелился и только в упор смотрел на взбешенного Эрнака.

— Я не разговариваю с мальчиками, — спокойно обратился он наконец к подъехавшему Эцендрулу. — Но ты, князь, и все вы, гунны, слушайте: я присягал в верности одному Аттиле, а не его сыновьям, им я не обязан повиноваться. Ради вашего великого царя даю вам хороший совет: не нарушайте мира с нами. Отдайте пленных германцев на суд из германцев и гуннов…

— Молчать, дерзкий раб! — закричал Эрнак. — Я твой господин. Ты это сейчас узнаешь!

— Никогда не стану я служить этому мальчику, князь Эцендрул. Пора рабства миновала. Я и амалунг Валамер свободны отныне. И советую вам, гуннские князья, освободить и остальные германские племена. Все равно придется вам это сделать, так лучше сделайте это добровольно!

— Нет! — закричал Эрнак. — Этого не будет! Я раздроблю все ваши племена. Землю вашу я разделю на клочки между моими братьями. Узнаете вы меня, германские собаки!

Он замахнулся бичом и ударил коня Ардариха по голове так сильно, что благородное животное взвилось на дыбы.

Но король мгновенно успокоил его и с угрозой поднял доселе опущенное копье.

— Берегись! Предупреждаю тебя. Не смей бить моего коня, или…

— Или что? — визгливо закричал Эрнак. — Я недавно слышал про одного еврейского князя, который сказал своему роптавшему народу: отец мой наказывал вас бичами, а я буду бить вас скорпионами. Мне это очень нравится, и ты должен поучиться этому, германец!

Он снова замахнулся бичом на этот раз в лицо королю.

— Так умри же, молодой змееныш! — воскликнул гепид и с такой силой вонзил копье в его пурпуровый плащ, что оно вышло острием между плечами.

В то же мгновение разъяренные гунны бросились на короля, и острый нож Эцендрула сверкнул над его головой. Но удар миновал Ардариха: Эцендрул упал, сраженный в лоб метким копьем Гервальта.

— Вперед! Гепиды! За свободу! — крикнул аламанн, выхватывая из-за пояса топор.

С громкими криками бросились всадники Ардариха на растерявшихся от потери обоих своих предводителей гуннов, которые с воем побежали в лагерь, преследуемые торжествующими германцами.

Глава седьмая

Быстро мчались гунны по направлению к площади, а за ними скакали их преследователи. На повороте одной из улиц, около башни, (оставшейся без часовых, которые увлечены были бегущей толпой), германцы услышали голоса, называвшие короля по имени и молившие об освобождении.

Гервальт соскочил с коня и топором разбил дверь башни, из нее выбежали Визигаст, Дагхар и их свита: сквозь щели оконного ставня они увидели на улице смятение и бегство гуннов, а затем и скачущих гепидов.

Радостно приветствуемые Ардарихом и его спутниками, они тотчас же были снабжены оружием и последовали за королем. Тут только узнали они о смерти Аттилы: их стражи, хотя и знавшие об этом, не сказали им ни слова. Прискакавших на площадь германцев на мгновение ошеломила бесчисленная масса толпившихся здесь пеших и конных гуннов. Прибывшие сюда раньше них гунны из свиты Эрнака успели рассказать о смерти мальчика и князя Эцендрула, и народные волны зловеще гудели тысячами угрожающих голосов.

Дженгизиц и Хелхаль скоро приметили малочисленность германцев, положение которых было теперь поистине отчаянное. Размахивая бичом, Дженгизиц проскакал перед гуннами, отодвигая и размещая их густые ряды.

— Вперед, сыны Пуру! — крикнул он. — За мной, вперед! Вы слышали, что говорят наши жрецы? Дух великого отца моего переселился в такого же великого героя, каким был он. Этот герой — я! Я чувствую в себе его мощный дух. Следуйте за мной, Дженгизиц ведет вас к победе! Дженгизиц сделался Аттилой!

Глубокое молчание последовало за его воззванием: проникнутые священным ужасом, гунны набожно склонили головы и скрестили руки на груди в немой молитве, готовые в следующий момент броситься на смелых иноземцев и уничтожить их. Гибель германцев казалась неизбежной. Но тут случилось нечто совершенно неожиданное.

Глава восьмая

В полной тишине, наступившей перед шквалом, откуда-то сверху донесся голос:

— Ложь! Все ложь!

Германцы и гунны в изумлении подняли головы.

На плоской крыше одной из ближних башен стояла высокая фигура в светлой одежде. Это была Ильдихо. Золотые ее волосы сияли в лучах заходившего солнца.

— Вам лгут, гунны! — громко возвестила она вновь. — Ваш царь умер не от излияния крови. Женщина убила его. Я, Ильдихо, задушила его, опьяненного, задушила своими волосами. У него в зубах потому и осталась прядь волос.

Словно богиня стояла Ильдихо над гуннами — и на площади поднялось смятение.

— О горе!

— Убит женщиной!

— Как и его отец!

— Проклятье исполнилось на нем!

— Горе его сыновьям!

— Он проклят навсегда!

— Бежать! Бежать прочь!

Гунны, мужчины и женщины, в панике ринулись кто куда.

Напрасно предводители пытались остановить их. Напрасно Хелхаль рвал на себе волосы, умоляя не покидать господина. Напрасно Дженгизиц стегал беглецов бичом, он сам был сброшен с коня и очутился под копытами.

Хелхалю удалось, наконец, забраться на верхний ярус ступеней, окружавших дворец.

— Не верьте германке! Она лжет! — кричал он с возвышения. — Как и ты, Дзортильц, бежишь?! — Он схватил начальника стражи, недавно обмывавшего вместе с Хелхалем труп повелителя. — Остановись! Она лжет!

— Нет! Не лжет! — вырвалось у воина. — Бегите от проклятого трупа! Я сам видел, клянусь, у него во рту прядь золотых волос…

Паника усилилась.

Хелхалю удалось удержать у шатра лишь нескольких преданных ему рабов. Он боялся, что германцы уничтожат палатку вместе с покойником.

Но им было не до того — они отражали натиск гуннов, которые среди всеобщего смятения, валили прочь, круша друзей и врагов.

В то время, как Ардарих стоял на месте, Визигаст и Дагхар со своими людьми пытались пробиться с южной стороны площади туда, где возвышалась башня, в которой была заточена Ильдихо. Дагхар прокладывал себе дорогу мечом, с трудом продвигаясь вперед.

Вдруг король Визигаст воскликнул:

— Дагхар! На крыше гунн! Она погибла!

Дагхар на миг остановился и, взглянув вверх, выдохнул:

— Это Дженгизиц. Она борется с ним.

В отчаяньи бросился он вперед, изо всех сил работая и мечом, и копьем. Но если бы дорога была и вовсе пуста, он и тогда не поспел бы на помощь своей возлюбленной.

Глава девятая

Поднявшись на ноги, Дженгизиц постоял, привалившись к чьему-то покинутому коню и едва перевел дух: в глазах темнело, в ушах стоял звон. Толпа бегущих вновь едва не сшибла его, но кто-то узнал:

— Это же сын царя, Дженгизиц! Он ранен, не задавите его!

И все пронеслись мимо. Дженгизиц собрался с силами и обратил взор на башню.

Новые толпы оттеснили его.

— Пропустите меня, — прохрипел он, обращаясь к бегущим. — Пропустите меня, гунны! Я прошу вас. Слышите? Дженгизиц просит!

Такая страсть прозвучала в его словах, что гунны отступили, отталкивая своих соседей.

— Дженгизиц просит? Этого еще не бывало!

— Пропустите сына господина!

— Что хочешь ты, господин? Бежать?

— Нет, отомстить! — прохрипел он, расталкивая бегущих и, выхватив из-за пояса свой кривой меч, помчался к башне. Дверь не уступала ударам. Одно только это и спасало доселе Ильдихо. Часовые ее бежали давно, при первой же вести о происшествии, унеся с собой ключ, и крепкая дверь, запертая еще, кроме того, на железный засов, выдержала все нападения.

— Топор! Гору золота за топор!

— Вот тебе топор, Дженгизиц! — крикнул пробегавший мимо гунн, выхватывая свой топор и бросая его князю.

— Я научу тебя бегать, собака! — закричал он и, кинувшись за гунном, рассек ему череп. Потом он начал разбивать дверь. Во все стороны летели щепы под сильными взмахами топора. На противоположном углу, в другой башне, также покинутой часовыми, в низком окне через щель ставня за работой Дженгизица с напряженным вниманием следила пара глаз.

Глава десятая

Между тем Ильдихо с гордостью и радостью, но вместе и со страхом следила за поразительными последствиями своего поступка. Она смотрела на смятенное бегство гуннов, на их стычки с германцами, видела издалека своего возлюбленного и отца, спешивших освободить ее, но очень медленно приближавшихся к месту ее заключения.

Опершись на перила крыши, она наблюдала с волнением за всей картиной, не обращая внимания на нередко падавшие возле нее стрелы, пущенные неверной рукой бегущих мимо гуннов.

Удары топора в дверь внизу также не встревожили ее, и она продолжала следить за приближавшимся Дагхаром, когда внезапно с крыши ближайшего дома, по ту сторону соседней улицы, раздался громкий голос.

— Ильдихо! Ильдихо! Беги! Он убьет тебя! Беги с крыши в погреб, спасайся! Он сейчас придет!

Обернувшись на голос, она увидела на углу широкой улицы, на крыше, стоявшего человека, который кричал и делал ей знаки.

— Эллак! Ты здесь? Что тебе нужно?

— Не спрашивай! Спрячься! Я не могу перескочить к тебе, слишком далеко. Он убьет тебя!

— Кто?

— Брат Дженгизиц! Он ломает дверь! Вот он!

Из узкого отверстия в виде люка, ведшего на крышу, высунулось отвратительное, окровавленное лицо гунна. Он уронил топор при входе и держал в зубах длинный нож, оставив обе руки свободными, чтобы цепляться по ведшей сюда веревочной лестнице.

Как ни велико было мужество Ильдихо, сердце ее охватил смертельный ужас. У нее мелькнула мысль броситься с крыши, только бы избежать рук Дженгизица, но башня была очень высока, прыжок означал неминуемую смерть, и она кинулась вперед, чтобы столкнуть врага в люк, пока он не вылез на крышу. Но уже было поздно: он стоял перед ней.

— Дагхар! — крикнула она. — Дагхар! На помощь!

— Кричи! — насмешливо сказал он. — Горе тебе, убийце величайшего из людей! Жаль, что нет времени помучить тебя. Но жить ты не будешь!

И он бросился на нее с занесенным ножом. Но девушка была отважна и сильна: она нередко укрощала волов, останавливая их за рога. И теперь она решилась дорого продать свою жизнь.

Обеими руками вцепившись в его правую руку с ножом, она мешала ему переложить оружие в левую, и в то же время изо всей силы толкала его к открытому люку.

Сначала Дженгизиц опешил от неожиданного сопротивления, но опомнившись левой рукой схватил девушку за горло и быстро увлек ее к тому месту крыши, где перила были очень низки и где он мог покончить с ней, сбросив вниз.

Ильдихо, стиснутая его железными пальцами, уже начинала ослабевать, руки ее разжались, колени подогнулись, и в помутившемся мозгу мелькнула последняя мольба к богине Фригге, когда вдруг снизу раздался такой возглас ужаса и изумления, что палач и жертва вздрогнули и остановились в своей отчаянной борьбе. Дженгизиц вырвал руку и отскочил от Ильдихо, прислушиваясь и озираясь.

В то же мгновение на крышу позади них прыгнул человек: это был Эллак.

Глава одиннадцатая

Угадавшие его намерение гунны приветствовали его оглушительным криком, который так поразил боровшихся на крыше. Жизнь Эллака висела на волоске в миг этого безумного прыжка, но он удался, и Эллак уже стоял между братом и девушкой.

— Беги, Ильдихо!

Она исчезла в люке и, быстро спустившись по веревочной лестнице, уже бежала к двери, когда наверху послышалось тяжелое падение. Дженгизиц, забрызганный кровью, в один миг очутился возле нее.

— Пес убит! Теперь твоя очередь!

И он схватил ее за длинные волосы. Она громко закричала от боли и страха и закрыла глаза.

— Дагхар! — отчаянно крикнула она в последний раз.

— Я здесь! — раздалось в дверях.

Волосы ее рассыпались по плечам. Она открыла глаза: рядом с ней стоял Дагхар, а позади на полу в предсмертных судорогах корчился Дженгизиц, в горле, у него торчало копье.

Все завертелось перед Ильдихо, и она без чувств упала на руки жениха.

Глава двенадцатая

Когда она опомнилась, вместе с Дагхаром около нее стоял король Визигаст и его свита, рассеявшие последних гуннов. Все вместе они поспешили на площадь к Ардариху, которого застали в переговорах с Хелхалем. Старик согнулся и одряхлел в эти несколько часов и стоял перед королем, склонив свою седую голову, а по его впалому бледному лицу катились крупные слезы, смешивавшиеся с кровью из раны на щеке.

Молча, угрюмо и не поднимая глаз слушал он Ардариха.

— Я не могу согласиться на твое предложение, — говорил король, — выдать тебе короля Визигаста, Ильдихо и Дагхара, для спасения которых я рисковал своей жизнью и жизнью своих всадников! Это требование безумно, старик! Отношения наши изменились. Мы не данники сыновей Аттилы! Мы свободны! Лучше согласись ты на то, что я предлагаю тебе: мы не станем трогать вас и уйдем с миром, но вы должны отпустить с нами из лагеря всех пленных германцев, их жен и детей. Вы же, гунны, оставайтесь здесь оплакивать вашего царя и падение вашего царства. Сыновьям Аттилы передай, что мы считаем себя свободными от гуннского ига! Если же вы хотите, то соблюдем древний народный обычай: назначим время и место великой битвы. Пусть боги решают сами, кому быть победителем, кому — побежденным. Через четыре месяца вы уже сможете собрать все ваше войско, и мы также. В Панонии прекрасная река Нетад течет по обширной, удобной для битвы равнине. Туда приглашаю я тебя, всех сыновей Аттилы и все орды гуннов для решения нашего спора. Ты согласен?

— Согласен! — твердо отвечал Хелхаль, выпрямляясь.

По его знаку по лагерю разосланы были гонцы, возвещавшие германцам, что они свободны и могут вернуться на родину вместе с Ардарихом.

— А теперь, — обратился к германцам Хелхаль, — уйдите и не оскверняйте вашим присутствием великого мертвеца!

Ильдихо подошла к отцу и Дагхару и, покраснев, что-то тихо сказала им. Они утвердительно кивнули, и король Визигаст обратился к Хелхалю:

— Кроме свободы пленных германцев, мы еще требуем от вас одного мертвеца: отдайте нам труп Эллака, павшего под ножом гунна за мою дочь. Труп его не должен быть посрамлен вашей местью. Мы увезем его с собой и погребем по готскому обряду.

— Он был чужой нам при жизни! Пусть же останется им и после смерти! Возьмите этого ублюдка! — угрюмо отвечал Хелхаль.

Дагхар с несколькими гепидами принес с башни тело Эллака и положил его на носилки. Затем германцы удалились от шатра, около которого еще оставалась довольно многочисленная толпа рабов и гуннов, и последнее, что видел обернувшийся назад Ардарих, была высокая фигура седого Хелхаля, как подкошенный сноп, свалившегося с деревянного помоста.

Эпилог

Гепиды вместе с трупом Эллака, достигнув южных ворот лагеря, остановились здесь ожидать толпами стекавшихся со всех сторон освобожденных пеших и конных германцев, с их семьями, имуществом, скотом и повозками. Прошло долгое время, пока вернулись гепидские герольды, объезжавшие все улицы с трубными звуками, и объявили, что в лагере не осталось ни одного германца. Тогда громадная толпа, разделенная на отряды под начальством князей, потянулась из лагеря. День уже клонился к вечеру, и солнце прощальными лучами золотило пеструю, движущуюся картину.

Король Ардарих с другими вельможами, наблюдавший у ворот за отправлением, в последний раз обернулся на лагерь.

— Посмотрите! Какое там зарево!

— Да, и сверху густой дым, — сказал Дагхар, — точно гигантское погребальное знамя!

Один из освобожденных германцев влез на высокий тополь, росший у ворот.

— О господин! — вскричал он. — Какое зрелище! Шатер со всеми драгоценностями пылает! Они зажгли его!

— Что ты видишь?

— Они бросают в огонь людей, живых людей! Я вижу их! Это рабы, которые ставили шатер и строили подмостки. Германец быстро соскользнул вниз.

— Понятно, — сказал король Визигаст. — Они сознают, что пришел конец их силе. Скоро царский лагерь станет пустынным и беззащитным. Они не хотят, чтобы кто-нибудь знал, где погребен Аттила, с его сокровищами, ради которых могли бы потревожить его прах! Их царству настал конец!

Content

Феликс Дан
АТТИЛА

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

КНИГА ПЯТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

КНИГА ШЕСТАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог