Валерий Граждан

Военные приключения комендора-подводника старшины Дерябина

Часть первая

Выжить

Глава 1

Родился в канаве

Как и любого пацана деревни Канава Симбирской губернии, что на самом краешке берега Волги, его родила мать Авдотья от отца Ильи Дерябина. Случилось сие в 1915 году от рождества Христова. Так писано в церковной книге соседнего селения Нижняя Часовня, где была церковь Господня и посему имеющего статус села. А происходило это в нужде непролазной и почти поголовной по обстоятельствам всеобщей мобилизации «мужецкого населения на войну с германцем за Царя и Отечество». Затем мальчонка рос как попервоначалу, так и позже практически без особого самостоятельно и на подножном корме. Отец Илья, потомственный крестьянин, управился с производством наследников аккурат до призыва воевать в государевы войска. Так что осталась Авдотья – Дуся многодетной солдаткой. Четверо за подол, а пятый – на руках. Не успел Илья толком нанюхаться отравляющих газов от германца, как жена известила его о пятом рте в семействе: понесла она от его любви ещё одного сыночка. Батюшка Онисим окрестил Степаном. А самого кормильца – то уже к весне возвратили, да напрочь израненного. Вернулся служивый, почитай через год войны. Была на нём насквозь простреленная в пяти-шести местах шинель с чужого плеча. Своя-то осталась в окопе вместе с оторванными правой рукой, лёгким и рёбрами. Так что в свою захудалую деревеньку по чудному прозванию «Канава» его доставили на перекладных, будто посылку.

Ко всему Илью изранило так, что хозяйствовать и кормить семью мужик уже никак не мог. Почитай – ополовинили молодца: без руки, глаза, лёгкого, почки и чего-то ещё из ливера с правой стороны. Одним словом Илья и жилец-то был никудышний. Токмо и сидел-посиживал изувеченный солдат с утра до ночи на завалинке. Не лез ему сиротский кусок в горло. Курил самосад не переставая. А закашлявшись, уходил в кусты, дабы сплюнуть сгустки крови куда подальше от глаз. Смотрел единственным слезящимся оком Илья на Волгу, на белый в цвету правый берег и…умирал. Семья от зари до зари трудилась на земле. Сынок Степка один елозил по завалинку и часто вглядывался наивно по-детски в обожжённое порохом лицо отца. Илья гладил его по головке оставшейся левой рукой и смахивал рукавом слезу. Обида душила солдата: за что бог послал такие муки его семье?! Ведь Стёпка был пятым ртом и младшим в семье. Дуняша, с виду моложавая, но уже многодетная мать, вскорости стала матерью-одиночкой. Буйной весной снесли на погост её любимого Илюшеньку. В небе над могилками заливались трелями жаворонки, разнотравье дурманило голову, а вечерами надрывали душу соловьи. Только и остались на память о муже дети, свадебная фотография с голубками, да Георгиевский крест героя за спасение командира полка. Как было прописано в царёвой бумаге: «Не щадя живота своего, закрыл грудью от мины вражеской старшего офицера Его благородие…»

Из губернии прибыли большие начальники и Дерябина Илью схоронили с подобающими почестями. По слухам был на похоронах и тот самый «высокоблагородие». Красиво и долго говорил, хотя деревенские поняли едва половину. Вдове отписали небольшое вспоможение: деньги не ахти какие, но всё-таки. А детей предложили сдать в приют на полный государевый кошт. Авдотья помощь взяла, а деток в приют сдать отказалась. Да и родня обещала помочь: где сеном, да огород посадить-выкопать. Всё не дадут с голода сгинуть. А тут ещё беда приключилась: пьяный улан чуть не зарубил шашкой брата Кольку…Стёпка заорал от страха, а конник лишь засмеялся своей выходке. С тех пор стал малец заикаться. А деревенские дразнили его за это.

Крепко выручала Дерябиных корова. Из затона возили на ней сплавные брёвна на дрова, да с лугов сено. Всем семейством помогали умнице Красухе: толкали телегу с душистым сеном. Оберегали кормилицу как могли. Ведь не коровье дело возы возить. Но Красавка гордо держала голову в самодельном хомуте, будто сама мать семейства. Ходили ребятишки на мельницу подметать двор. А из просеянной муки с лебедой, серой от пыли, пекли хлеб и лепёшки. Собирали все съедобные коренья и листья: лебеду, солодку, щавель, корни репейника, листья свёклы, корни одуванчика. Грибы брали почти всякие, годные к столу. Старшие Захарка, да Нюра напросились в подпаски. На выгон все выносили сиротам кто что мог. Тем и жили. А на сенокос Захарка приноровился подкашивать траву на выгулах. Как задует ветерок с Волги, да отгонит оводов от смирённого стада, так подпасок и за косу. А вечером, после дойки, Красавка везла телегу-двухколку с зеленым сеном ко двору. Здесь же и сушили корм на зиму.

Авдотья так и не стала сызнова выходить замуж. А сватались за хозяйственную и ладную телом женщину ещё вовсе не старые мужики. Даже с Верхней Часовни один дельный мужик наезжал. Старший сын упрашивал: «Мамань, ведь на службу мне неровён час, а в доме – одни девки, да мальцы. Кто хозяйство держать будет? Нешто Колька с Илюшкой…А ты всю жизнь без продыху!» Но Евдокия лишь всхлипывала, уткнувшись в уже почти мужскую грудь сына: «Да куды ж я от вас теперь-то? Переболело моё сердце. А как тот мужик к вам поглянется – одному богу известно. Никто доселе не изгалялся над нами, а ведь как худо было! Да ить Нюрка наша скоро заневестится! А там и за Машуткой череда. Гля-ко, ить красавица растет, да рукоделица! А мужикам на роду написано служить. Не тужи. Не ко времени ишшо».

Глава 2

Царёв мост

Раньше-то все новости узнавали от Верхней Часовни (там тракт и ямщицкая с почтой), да с перевоза, что у самой Канавы. Они и про войну-то узнали от правобережных городских. У уж после, когда мужиков повально забривали в «некруты», как оповещала бабка Меланья. Она же потаённо делилась страшными вещами: «Большаки супротив царя смуту сеют. А коноводит всем их земляк Ульянов.» А теперь и вовсе перевернулся весь свет: всё Заволжье запрудил рабочий люд. Зачали строить Царёв мост через Волгу. Почитай так, что по «царёву указу» учинили эдакую стройку. Заполонили весь берег: железа всякого – тьма, досок, брёвен, казённых ящиков со станками, горы коксового угля для кузнечного дела. Ведь ещё до Германской войны про мост талдычили, будто сам царь Николай выделил на него аж четырнадцать мильёнов рубликов. Да на те деньги съехался деловой народ, почитай со всей Европы: агенты, да приказчики. А сам профессор Белелюбский из Петербурга выправил на мост все бумаги, да чертежи. Только по Петропавловскому Спуску понастроили приказчикских контор, да агентств с десяток, а то и более.

Фермы моста делали на огромных клёпках, кои выковывали тут же, у стройки в кузнях. Перезвон стоял денно и нощно. Напривозили ковальческих машин и они мощно ухали на всю пойму Волги. А однажды случился большой пожар: раскалённая клёпка выскользнула из клещей, да прямиком в стружку на леса. Зарево освещало всё Левобережье почитай сутки. Выгорело более двух пролётов готовых лесов. С месяц плотники со всей округи возводили строительные леса заново. А потом, как бают люди, случился какой-то грех незамоленный и страшно пошла оползнем земля с берега под тот мост. Много люда погибло, особливо мастерового.

Конфузия вышла и с поименованием моста. Было общее мнение дать мосту имя «Государев», а по бумагам «Мост Его Императорского Величества Николая Второго.» Но на то нужно было испросить Его Высочайшее соизволение. А к тому «соизволению» следовало произвести некую канцелярскую заковыку. По ней, дающий наименование, обязан быть львиным дольщиком в тяжбе. Тогда с ведома Симбирской Думы отписали в дарственную собственность железнодорожного моста 47 десятин земли. А 3 марта 1913 года состоялась торжественная закладка первого камня. И уже в октябре 1916 года по мосту были пущены первые железнодорожные составы. Народу стеклось видимо-невидимо. По обе стороны моста выстроились солдаты. Пожарники так наяривали всяческие марши, что даже дамы пританцовывали.

Но вот паровоз вывалил из высокой трубы клубы дыма и пустил из-под колёс пар. На перроне женщины взвизгнули от неожиданности. А сам начальник станции отзвонил в бронзовый колокол. Грянул с новой силой оркестр в такт бунчуку капельмейстера… Загремели буферами и сцепками вагоны грузового состава. Чугунные колёса начали свой перестук по новеньким рельсам. А стоявшие на берегу Волги поодаль от моста вскоре увидели, как паровоз взошёл в первый пролёт ажурного моста. Все закричали «Ур-ра!!», а из пушек дали в небо цветастый салют. По прошествии некоего времени через мост проследовали убранные мишурой вагоны с важными чиновниками из самого Петербурга. А жители Заволжья уяснили, что навеки ушла от них спокойная крестьянская жизнь.

Глава 3

Революции надо патроны

Ночью Авдотья с Захаром будили детишек: «Живее вставайте, родненькие! Не то сгорим в одночасье! Красавку, кур выгоните во двор…Да воды поболе в кадушки наливайте. А ты, Стёпка, на-ко иконку Божьей матери, да лезь на крышу! Твори, твори, как я учила, молитовку «Отче наш», да поливай с ковшичка тёс. Может Бог и помилует сиротскую семью!»

Меж тем пламя на соседском доме возвысилось до самого звёздного неба. Люди метались в дыму, истошно орали бабы, плакали дети. А пожар гудел неистово, стреляя искрами во все стороны. Горел казённый дом для беженцев и переселенцев. Случались там меж мужиков безутешные попойки от нищеты бескрайней. Вот и обронил кто спьяну цигарку. А в жару эдакую и занялось. Теперь уж не унять: зарево до неба!

Отстояли Дерябины своё нехитрое хозяйство. Измотались за ночь и заснули под утро мертвецки. Едва Захар поспел на работу, лишь попив чаю. А погорельцев поселили в один из новых бревёнчатых бараков, где только и были, что стены, да печи. Так что стало мужикам не до питья: наступали первые холода и крыша над головой – куда надобней.

По всей стране к этому времени творился невообразимый кавардак. Обрело хождение новое слово «политика». Кому и зачем она нужна – никто толком уразуметь не мог. Каждая из спешно создаваемых партий тянула одеяло власти на себя. Власти же действующие стояли на том, что «австрияков» следует вздуть как следует и «вести войну до победного конца». А это означало, что всей Российской империи надобно в поте лица производить пушки, танки, провиант, пулемёты, винтовки и ПАТРОНЫ к ним. Люди же попросту хотели есть и жить без выстрелов и грабежей. А тут вслед за мостом в Заволжье Симбирска спешно возвели и расширили Патронный завод. По тем временам с самой передовой технологией производства. А с ней пришли питерские, революционно настроенные рабочие, интеллигенция. Ко всему прибавились солдаты, «воткнувшие штык в землю». А возвернувшись к родной земле в деревни, бывшие крестьяне увидели порушенные хозяйства с невесть откуда взявшимся продналогом.

Бесперебойно работал лишь патронный завод. Всё больше открывалось новых цехов. И подались крестьяне деревень Канавы, обеих Часовень и Карасёвки на «патронник», бросая землю и становясь рабочим классом. А Революция, переходя в войну Гражданскую, всё более окрашивалась в красный цвет, – цвет людской крови. Обильно был полит кровью и патронный завод. Предприятие переходило из рук в руки: от царского Правительства к Временному, от них-к большевикам. Позже навалились белочехи и каппелевцы. Все имели прямо противоположные цели. Одни – демонтировать и вывезти за границу наиболее ценное оборудование. Рабочие и большевики прятали и зарывали в тайники всё, что могли и хотели сохранить. Многие за это были расстреляны прямо у края вырытых под станки ям. И, несмотря на всё это, патроны с завода отгружали регулярно. Революция, переросшая в Гражданскую войну, требовала: патроны, патроны, патроны.

Глава 4

Голодные глаза смерти

Шёл 1920 год, год разрухи и войн. Из всех семей в стране разве что треть не особо голодали и имели сносную одежду. В наших деревнях так-сяк сводили концы с концами. Материально поддерживал завод, а продукты росли на сохранившихся огородах. Сельчане привыкли к бесконечным стрельбам и посвистам конников. Всё приходилось прятать: непрошенные гости в форме и без таковой брали всё не спросясь. Шашка на боку, значит хозяин. А чем будут сыты домашние – их не интересовало. Дуся пряталась с девочками от насилия в зимнем погребе, что под сараем. Из хозяйства у Дерябиных сохранились лишь корова, да куры. Потом не стало и их: зарубили на мясо казаки. И в усадьбе стало почти пусто. Выручала кукуруза, что буйно росла по огородам и на пустырях. Теплилась надежда на припрятанную от бандитов тёлочку, что осталась от Красавки.

Авдотья приноровилась к шитью, да так сноровисто и гладко, что ей довольно хорошо платили. Захар выучился на слесаря и помогал только косить сено младшим братьям для подрастающей Зорьки. Почитай всё лето оберегали её лесами по над Волгой, пока с войнами поутихло. Редкими вечерами семья Дерябиных собиралась в отчем доме вместе. Нюра с Машей всё больше хлопотали подле матери, постигая искусство шитья. Здесь девчатам было по-настоящему интересно: почти как тот же скульптор швея подчёркивает фигуру человека. А зачастую делает парня или девушку неотразимыми в сшитой ладной одежде. У Дуси несомненно был дар художницы. Старший в семье Захар давно принял как должное статус «мужика в доме». От крыши на их бревёнчатом доме, до порванной обуви – всё мог изладить парень. «А ведь заберут, заберут в солдаты лихоимцы Захарку!» – со слезами тихо причитала Авдотья.

Расширялся, строился патронный завод. Появились первые каменные дома, прямо как купеческие на правом берегу. Но у вновь прибывших не было садов-огородов, да и не больно-то сноровисты были новосёлы из Питера к земле. Так что сытыми не были все. Зато кроме младшего, не вышедшего возрастом Стёпки, все Дерябины ходили бесплатно в школу. Белогвардейцы и просто конные банды носились по деревням и грабили, грабили. Мало того, уводили силком с собой молодых парней, насиловали девчат. В домах остались по большей части женщины, старики, да подростки. Детишек уже почти и не рожали: не от кого.

Но вопреки разгулу голодухи, палисады не зорили, сады-огороды не грабили. Сами люди делились, коли совсем невмоготу было кому. А бывало, как заслышат где бой, да выстрелы, так втихую шастали туда: авось убитого коняку освежуют. Тогда с полсела наедались, а кому и похлёбка с костей в радость была. Вот её более и хлебала сиротская семья. Мясом не много охотников находилось делиться. Разве что родственники кусочек на всех уделяли.

А с лебеды да кукурузы не больно справным будешь. Но как-то Дерябиным сподобилось за грибами пойти, да довелось между молодых сосёнок увидеть страшное: на полянке лежал убитый конь, а под ним мертвяк-улан в форме. Видать беляк. Ребят было трое: Маша, Коля, да Стёпка. Знамо дело – опешили и было побежали прочь, да замешкались. А Колька почти шёпотом остановил: «Стойте! Совсем ополоумели, что ли? Кого испужались, ведь улан совсем застреленный! А с лошади мяса гора будет. Нам хватит, да родню позовём – подсобят. Стёпка, тащи шашку, мяса наполосуем.» И долго пилили, рубили тугое конское мясо. Потом Стёпка догадался: «Надо мясо на шишках еловых закоптить, не то собаки учуют и не дадут пройти по селу!» Разгребли опавшую хвою подалее от сосен, чтобы пожара не наделать…Но тут спохватились: спичек-то нету! Догадалась Маша: «Поди у конника в карманах спички, не то зажигалка есть!» И все посмотрели на Кольку: он старший и парень. И Коля нагнулся над мёртвым: страшно! Но пересилил себя и полез к нему в карман. Достал серебряный портсигар, но спичек не оказалось. Другая нога и карман была под конём. Стёпка в одночасье приволок суковатую важину. Затесал её поудобнее, а Коля подсунул под коня. Натужились, но штанина не поддавалась. А Маша и говорит: «Дурни, штанину-то разрежьте, вот и карман наружу выйдет!» Была в кармане зажигалка, да интересная больно – под стать тому портсигару.

Так и ушёл весь день, пока не перекоптили то мясо. Почти затемно отправились домой. Ручки у лукошек едва не обрывались от тяжести. Дядька Егор, родня мамки, жил в Карасёвке, где и лежал их путь домой. Они с сыновьями помогли племянникам отнести домой мясо, да и сами затарились, почитай на зиму. Голод отступил, хотя и ненадолго. В супе из лебеды и крапивы появились мелкие кусочки мяса. В дополнении к хлебу, выдаваемому по карточкам на заводе – это напоминало скромный обед.

Если почитать документы тех лет, то люди ели даже грызунов и собак. Были случаи каннибализма. Страшные картины описывают уцелевшие свидетели тех лет: «По селу проезжала телега в сопровождении четверых мужиков. Они собирали выползших на улицу умирающих жителей. Заходили в хаты, выносили трупы стариков и детей. Всех укладывали навалом друг на дружку. Некоторые ещё шевелились. За деревней всех сваливали в овраг и ехали за новой партией умирающих и трупов.» Это лишь махонький фрагмент из той повальной, региональной, леденящей душу свирепой картины разгула смерти. Голод порождал инфекции, но к заболевшим мало кто рисковал подходить: боялись заразы. Да и лекарей сыскать редко удавалось.

Дерябиных будто сам бог хранил от напастей. Но и сами ребята не знали праздности: скотина, огород, завод, шитьё… Брались за любую работу, ничем не гнушались и всё у них получалось. Даже грамоте и рукомеслу все обучились, но хозяйство и огород не бросали, особо в 30-е годы, когда голод шёл по всему Поволжью. Особо охраняли по ночам выросшую тёлочку Зореньку. Поселковские в кражах не были замечены, а вот опасались варягов.

Глава 5

Стройки, ОСОВИАХИМ

С кончиной Вождя мирового пролетариата В.И.Ленина Россия как бы замерла на мгновение в своём революционном беге. Остановилась с намерением осознать значимость и величие свершаемого. Экономика была порушена, вооружённые силы носили зачаточный характер. Стране срочно следовало придать рывок, спасающий от катастрофы нации в целом. И это было сделано. Прежде всего объявлен призыв к революционной молодёжи на стройки и восстановление промышленности, армии и флота. А прежде всего – сесть за парты и учиться.

Впервые после смерти отца Дерябины взялись за обустройство своего дома. После пожара остались изломанными ограда и колодец. Надо было всё излаживать самим. На пепелище набрали кусков штукатурки, досок, извлекли дранку, глину, добавили своего. А вечерами Маша с Аней пели и месили в окорёнке глину, Илюшка с Колей набивали ею обрешётку, что прибивал к брёвнам Захар. А уж мать ровнёхонько разглаживала и затирала мастерком, делая стену изумительно красивой. А у Авдотьи душа радовалась за детей: славные они у неё!

После побелки в хате стало необыкновенно светло и празднично. А Захар принёс из ОСОВИАХИМА (Общество содействия армии, авиации и химическим войскам, в последующем – ДОСААФ) плакаты с призывами идти в армию, авиацию и флот. И изба стала прототипом Комиссариата. А опора Авдотьи Захар вот уже пару лет пропадал все выходные в Аэроклубе. И вот настал его звёздный час: под гром оркестра увезли парня и других односельчан в лётное училище. Долго стояли заволжцы, провожая паром с новобранцами. Плакали, махали платками.

Коля безропотно заместил Захара. Но его слушался разве что Илья и иногда Машутка, да и то из уважения к его старшим парням-заводчанам. Аня на Покрова выходила замуж за комсомольского вожака завода. Вот уж года два она тайком от матери бегала на собрания РКСМ-комсы. А там её просто очаровал Сашка Остин, сын питерского рабочего-большевика Демида Остина.

Аня и Александр твёрдо решили ехать на новостройку в Сибирь, как только Саша закончит техникум. А Райком комсомола работал чуть ли не круглосуточно, оформляя путёвки на новостройки Сибири и Дальнего Востока. Авдотья по ночам металась во сне: распадалась её семья. Вырывали из сердца её деточек!..И всё чаще она ходила под Архангельское на погост к своему суженному Илюшеньке. Там целовала его фотографию: молодого и бравого солдата. Рыдала, уливаясь слезами: «Илюшенька, милый мой! Одна ведь скоро я останусь!» Тогда, с началом мобилизации приезжал в деревню фотограф и бесплатно фотографировал уходящих на фронт. На многих могилках были те самые фото: всё, что осталось от мужей, сыновей, братьев. Говорят старые люди: родится много мальчиков, – быть войне! А в 20-е годы родилось невероятно много мальчиков…

Глава 6

Будь готов!

Захар приехал в отпуск через год. В этот день Степана принимали в пионеры на площади у завода. Присутствовали многие заводчане, директор и парторг с комсоргом. Подошла очередь повязывать галстук пионеру Дерябину…Среди собравшихся послышались возгласы: «Стёпка, глянь, кто к вам приехал! Ведь не иначе, как Захар!» Все обернулись в сторону стройного военного курсанта в голубых с позолотой погонах. Все разом заговорили: «Глянь, да ведь это точно наш Захар Дерябин, сын Авдотьи! Точно он!» А Дуся, ойкнув от неожиданности, кинулась к сыну в объятия: не ждала его так рано. А уж как был рад и горд Степан, когда брат вместе с пионервожатой повязали ему галстук. «Пионер Дерябин, будь готов!» – сказала вожатая. – Всегда готов! – отдал салют Степан и брат ответил ему отданием воинской чести. Салютовала и комсомолка-вожатая. На радостях никто не заметил, что заика Стёпка ЧИСТО сказал: «Всегда готов!» Да он и сам поначалу не обратил внимания на это. Потом вся семья Дерябиных шла к своему дому. А Илья с Николаем по очереди несли чемодан Захара. Их сердца были переполнены радостью. К ней прибавилась другая: многолетний недуг Стёпушки исчез так же внезапно, как когда-то появился в младенчестве.

Теперь уже трудно выяснить, а тем более понять стихийный голод в Поволжье. Был и неурожай, но не такой уж свирепый, чтобы косить людей деревнями. Были и поборы в виде продналогов и нечто подспудное, спрятанное под лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Была ли в этом лозунге необходимость в фактически аграрной стране. Проще: глупо отторгать руку во имя усиления ног!

Большевики порешили Россию превратить из страны аграрной в страну промышленную. Тем самым объединить вокруг себя те основополагающие силы страны – рабочий класс. А фактически создали условия, при которых миллионы вчерашних хлеборобов бездумно перенацеливались на СВЕРШЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫХ идей. Забрасывались земли, которые и без того трескались от засухи и бесхозяйственности. Ко всему самых высокопроизводительных и посему зажиточных крестьян объявили враждебным пролетариату классом: кулаками. И ещё миллионы хлеборобов, скотоводов, маслоделов, мукомолов, льнопроизводителей попали в концлагеря и были обречены на вымирание ещё при доставке к местам ссылки. Повсеместно строили ГЭС, каналы, заводы…Вот вкратце те изначальные и очевидные условия страшнейшего голода 30-х годов.

Многие ещё удивляются: действительно ли отправляли пшеницу и мясо за рубеж, когда в стране была повальная смертность от голода? И лишь в сегодняшние дни получаем ответ: да, отправлялись по ранее подписанным договорам. Брали за рубежом станки, оборудование, машины для тысяч новостроек, давая обязательства расплатиться продуктами первой необходимости. И расплачивались продуктами…на глазах миллионов умирающих с голода.

Но большевики лицемерно готовили в замену новое поколение, говоря им: «Верный ленинец, будь готов!» На что малыш лет десяти отвечал: «Всегда готов!» И ни у кого не приходило в голову спросить: «А к чему надо быть готовым?» Позже вступительную фразу дополнили: «Верный ленинец, к борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов!» И штамповали отряды, полки, дивизии «ленинцев», приплюсовывая к ним «павликов морозовых». Последние предавали родителей во имя «дела Ленина-Сталина». Тогда этого толком никто не понимал. «Будь готов!» и дело в шляпе. В итоге выросло поколение с выражением говорящее: «Всегда готов!». Позже пытались придать некий смысл фразе, выразив в виде «Кодекса строителя коммунизма». Но пока шли голодные 30-е годы и население европейской России готово было ехать хоть к чёрту на куличики, чтобы спасти себя и детей от голодной смерти. Молодёжь, сиречь «комса», ехали больше по зову молодости и романтики.

Часть вторая

Славное море…

Глава7

Последний взгляд

Шёл самый голодный 1932 год. Иногда доходили посылки от Захара и Нюрочки из Сибири. Лётчик экономил шоколад и слал под видом книг и одеколонил. За паёк может наказать начальство, а хуже того – сопрут по дороге. Посылки нюхали, трясли, а ежели пахло съестным – грабили. Аня тоже хитрила: заворачивала припасы в рубероид и смачивали его соляром.

Машенька с мужем уехали в Омскую область: там колхозников наделяли землёй и голода в тех краях не знали. А Колюнька, как закончил школу, так его Комиссариат отправил учиться по политике, знать тоже определят в комиссары. Его ещё в школе выбрали комсоргом и редактором газеты.

Всё бы хорошо: вырастила, обиходила, в люди её деточки вышли, а душа болью болела неустанно: Стёпочке, её кровиночке последней шёл семнадцатый годок. На заводе ему уж и разряд дали, доучивался в вечерней школе. Даже занимался борьбой в заводском спортзале. Уж больно хотелось заработать Золотой значок ГТО. Ко всему запала ему в голову мечта попасть в моряки. Но туда призыв был с 22 лет. И, хоть кол теши – не отступается! Уж и плакала Авдотья, и к тётке Сафронихе на заговор ходила, – всё понапрасну. Одно утешало: на флот брали через пять лет. А сыну едва 17 стукнуло. Вырос парень крепким, кряжистым и равных ему в борьбе ни в Канаве, ни в Часовнях не было. Боролся молча, упорно, с натиском. И неизменно побеждал. Но тешилась Дуся на малолетство Стёпы недолго. Не зря ныло сердце матери. – Стёпка, завтра нашенских провожать будем в Сибирь! Приходи на Верхнюю Часовню! А то вместях двинем! Мы с пацанами бричку у завхоза выпросили. А назад поедем – сена ему накосим. Там почти все заводские будут. Айда?!

С утра в воскресенье Степан одел сшитую матерью рубаху и выходные брюки. Начистил сапоги. Даже фуражку одел «мичманку», подаренную Захаром, приезжавшим накануне в отпуск с молодой женой. Так что Стёпка, хотя ростом вышел в отца: не больно высок, но широк в плечах и выглядел старше своих лет.

Вышел парень из дому, засмотрелся на Волгу. Подставил лицо солнцу, что всходило из-за бора над берегом реки. Рыжим комком выкатился из-за хаты лохматый кобель Шарик, ткнулся носом в колени Стёпки. И собака, как видно чуяла, что расстаётся со своим попечителем НАВСЕГДА. Авдотья стояла на крыльце и краем платка смахивала невесть почему накатившуюся слезу. Она ещё долго стояла и смотрела вслед уходящему сыну. А сердце колотилось неистово, предсказывая: «Совсем, совсем, навсегда уходит сыночек!!» Хотя прекрасно понимала, что никуда её Стёпушка не денется. А как обычно проводит своих старших и взрослых товарищей в дальние края. А к обеду будет дома. Но душа просто вопила: «Не вернётся Степан! Не видеть тебе его более!!» Затем она присела на ступеньки, да и тихонько сползла на шелковую траву у дома: «Ушёл мой сыночек! Одна ведь я теперь!!» И забилась в рыдании.

А Стёпка вышел к дороге, где его поджидали дружки на бричке. Легко вскочил на облучок и повозка покатила, оставляя Канаву всё дальше и разве что для истории. Обогнали ребят с Карасёвки – те тоже провожали своих деревенских, завербовавшихся на Дальний Восток. Солнце касалось вершин садовых деревьев, а на них заливались пока свободные от гнездовых забот соловьи…

Глава 8

Чего рот раззявил?

Почти весь перрон был забит людьми. Заводских провожали с музыкой, цветами и…слезами. Шутка в деле: близкие люди, родные уезжали невесть куда и неведомо на сколько лет! С минуты на минуту ждали прихода состава теплушек от станции Ульяновск. Толпа напирала, тесня оркестрантов и вербованных. Пытались петь революционные песни, но прибывающие провожатые спрессовали толпу донельзя. Но вот, будто с крыши станции кто-то рявкнул: «Всем уезжающим по путёвкам – построиться! Старшим по вагонам получить документы! Загрузить паёк!»

И тут такое началось, будто наступил апокалипсис, сиречь – конец света. И какое там «построиться»! Уезжающих едва не затолкали под вагоны. Так что они продирались к своим вагонам, где их отмечал старший. А толпа не то что бурлила, а скорее кипела и ревела. И в эдакой сумятице старшие выкрикивали фамилии на посадку. Степан быстро потерял своих парней и оказался прижат к раздвижным дверям теплушки. Его безжалостно выталкивали на охрипшего «глашатая» со списком. Назвали очередную фамилию, вроде знакомую и парень попытался разглядеть: свой ли… Но тут здоровенный детина сзади буквально швырнул его в вагон «Ну, чего рот раззявил! Али оглох: тебя ведь скликали. Одуреешь тут с вами…» И обдал парня свежим запахом свекольного самогона. А дальше всё было как во сне.

– Не стой в дверях! Сел, дык дай другим пролезть. Иди в угол за документами и пайком. А вырядился-то быдто в теянтер! Чухонь деревенская». И тут же препроводили – протолкнули к окошку, что под потолком боковой стенки вагона. Заикание с детства приучило Степана отмалчиваться. Но досужие артельщики тут же выяснили, что он – Акимов Алексей и путёвка у него аж на Байкал. А то, что он вовсе не Акимов, а Дерябин, то его грубо оборвали: «Ты тут нам не дури, а то махом сдадим в органы! Нам соцвредители не надобны. Ишь, хитродей: Акимов – Дерюгин! Можа тебе ещё один паёк дать? Записали, так ехай и не юли. А мне за кажного человека перед ЧКой ответ держать!»

– Так и покатил Стёпка Дерябин, названный Акимов до самого Байкала…Вручили ему документы, паёк на две недели и солдатское одеяло: ночи становились всё холоднее. Паспорта должны были собрать ещё на станции. На одной из станций после Омска, где их загнали в отстойник, хотел сбросить письмо. Но его предупредил старшой Осип Неведров: «Ты мне, паря, мозги не вихляй! То у него фамилия не та, то паспорта нету, а тут письмо удумал слать. Ещё сунешься без спросу – сдам в ОГПУ! А не то гляжу: чёй-то он у дверей трётся?»

Днём всё более хотелось поглядеть на проходящие города и сёла, леса и поля. Но злюка Неведров не спускал с него глаз. Но Алексей всё-таки стоял у раздвинутой двери, облокотясь на широченный брус. Ночами снилась мать, завод, Волга…Потянулась тайга. Слово для парня малознакомое. А реки пугали своей быстриной и полнотой: Обь, Енисей, Ангара, прямо чудеса в берегах и дно видно до каменьев! А на станции Слюдянка, пропахшей копчёным омулем, его встретил здоровенный детина со смоляной бородой и в брезентовом рыбацком плаще. Вышедшему Неведрову незнакомец сунул в нос какой-то документ и буркнул: «Который?» Старший Неведров сверил документы и последний раз зло зыркнул глазами в сторону Алексея – Степана: «Вот энтот! Забирай.» Бородач в ответ не сказал ничего, а лишь махнул рукой: идём, дескать, со мной. По дороге добавил: «Нил Аркадич я… Грачёв!»

«Вот и всё! Нету теперь Дерябина Степана. А как отписать об этом мамке?! Ведь усохнет, а то и помрёт с горя!» – так думал Степан, следуя бог весть куда и надолго. А на берегу у пристани их ждал баркас. Занялся встречный ветер «баргузин», всё выше задирая форштевень посудины. Брызги золотом сверкали на солнце. Ветер крепчал. Бородач стоял как исполин у руля. Натужно тарахтел двигатель. Порой казалось, что волна и вовсе опрокинет баркас вместе с его пассажирами. Нос судёнышка взлетал куда-то к зениту.

Пропали берега, начало темнеть. Перекрывая рёв ветра и грохот волн Грачёв проревел басом из-под капюшона: «Миль через десять будет Посольское! К ужину будем.»

Мать Степана Авдотья просидела дотемна, ожидая сыночка. Не один платок о слёзы вымочила. Пошла по дружкам Стёпкиным: может чего скажут. Те и рассказали, чего видели. Да и что там можно было разглядеть. Разве что, как какой-то детина подсаживал Стёпку в вагон. А может и не Стёпку. И пошла Дуся к своему опустевшему дому, шатаясь от горя и рыданий. А пополудни пришли с завода попроведать: не заболел ли? Известие всех озадачило. В райкоме комсомола лишь развели руками. Пошли месяцы, но от Стёпушки весточки так и не было. Да и могла ли представить Авдотья, что нетушки теперь никакого Дерябина Степана, а трудится где-то на диком бреге Байкала Аникин Алексей. Скоро и сам Степан привык к новому имени и фамилии.

Глава 9

Мир Байкала

Расчудесное лето на Байкале. Алексей, случись часок, либо на заре, пока спят, – рыбачил. Ведь вырос с рекой у порога. Но то река, а здесь – море разливанное! Дух захватывает! Но больше новоявленный Аникин бегал к перекату, что у устья Ангары. Их посёлок исследователей рыбных промыслов и «кудесников погоды» был километрах в полутора от села Лиственничное. Кто только сюда не наезжал! Единожды судьба свела Алексея с настоящим профессором. Тот даже попросил сводить его порыбачить хариуса. Назвался вроде как Васильевым Николаем Фомичём. Но Нил Аркадьевич упредил, что «сей товарищ, учёный муж из самой Москвы, так что уважь человека!» А чего бы и не уважить! Милее для Алёшкиной души дела, нежели ловля хариуса на свете просто не было.

Наш рыбак освоил не менее пяти способов ловли этой красивейшей и сильной рыбы. А ранним летом, по холодной воде, пока не зацвёл Байкал, рыба вела себя очень даже активно: практически любая. Но по красоте ловли рыбалка на хариуса не могла сравниться ни с какой другой рыбой. А Николаю Фомичу Алексей преподал наикрасивейшую из всех освоенных: в наплав с подсечкой над перекатом. Местные называют этот или наподобие метод «санками». А то может ещё как кому в голову взбредёт. Но суть-то в том, что мушка или личинка комара как бы порхает над водой в брызгах переката. Всё это расцвечивается драгоценными бриллиантами брызг на солнце. А по всему беснующемуся перекату возникает не менее десятка радуг. И вот, словно молния, из прозрачного хрусталя волн стремглав вылетает изумрудное серебро тела хариуса…Рыбак, поражённый действом, оказывается на грани божественной эйфории…

К обеду садок был доверху заполнен, укрыт, повязан и притоплен в прохладе прибрежных волн. Лёша ещё накануне между поклёвками насобирал прокалённого на солнце кедрового плавника. Костерок занялся сразу и принялся лизать пламенем прибрежную гальку. В чаще у берега вырезал рогульки под котелок. Крупа, черемша, картошка и чабрец – чабер или богородская трава сделали уху из хариуса неотразимой и божественно вкусной, по-ресторанному пряной.

Наевшись варева, насладились поистине курортным пляжем дивного озера. Все ветры у побережья дуют от озера и загоняют мошку в тайгу и прибрежные заросли. Даже слепни не могут высунуться к берегу. Прибой рокотал донными каменьями. Профессор помог Алёшке одеть гидрокостюм, ласты и маску с загубником-трубкой.

– На-ко вот стельки из свинца, да вложи в сапоги костюма. Далее машину у твоего Грачёва попросим, да баллоны с воздухом возьмём. Пояс одень, да карабин пристегни к фалу. Течения здесь повсеместно. Унесёт ни за понюх табаку.

Потом забили колья – кнехты для крепления страховочных фалрепов. Васильев неспроста попросил в напарники Алексея: тот был хороший пловец и крепкий парень. Для подводных исследований это были ценные качества. Позже Нил Аркадьевич выделил в помощь учёному Григория, молодого и смышленого парня из местных. Он знал наизусть всех рыб, рыбёшек, рачков, водяных червей и звёзд. Запросто нырял и даже был под водой по нескольку минут. Но тут их с Николаем Фомичём было двое. Костюмы сковывали движения, но под водой в них было сухо и тепло.

Едва вошли в воду, как их понесло течение. Пришлось поискать место потише – это была некая заводь. И, как только Алексей погрузил маску под воду, он буквально обомлел: это был мир из неведомой сказки. Водоросли создавали ощущение колышущегося леса, в чаще которого сновало уйма рыб, рыбёшек, всяких неведомых существ. Но лишь он взглянул на свои ноги в сапогах, как его будто поразило током: он стоял в гуще вьющихся гадов и звёзд. Это были водяные черви и морские звёзды. Всё подводное царство переливалось всеми цветами радуги, искрилось, отливало всполохами и манило идти дальше и глубже. Впечатление было таким очаровывающим, что парень временами затаивал дыхание. Очнулся от всей феерии лишь от дёргания фала у пояса: это профессор его вызывал на берег. Но даже на берегу Лёша сидел будто пьяный от увиденного.

– Что, малость ошалел, Алексей? Бывает, попервоначалу чудно. Далее привыкнешь и тогда начнём работать. Так и пошло: двое в воде, один на страховке. Незаметно подкралась осень. Баргузин задул так, что не то что в воду, а к берегу не подойти: волной могло смыть в Байкал – море. Прибыл профессиональный водолаз для работы подо льдом зимой. А группу профессора Грачёв попросил заняться промыслом на зиму: солили, коптили омуля, мясо тюленей. Для жира ловили головомянку: рыбу, наполовину состоящую из жира и оттого розового цвета и прозрачную.

Николай Фомич, сидя вечерами у костра делал для Алексея своеобразные политвливания. Именно так: лекции парень невзлюбил ещё на заводе: их читал рябой чекист с глазами как у гуся. Отчего казалось, что он вот-вот зашипит. Теперь же речь учителя уподоблялась священному елею: лилась из уст и внималась с багоговением. «Так вот, что такое политика!» – Прозревал юноша.

Оказывается, Япония, ставшая для Дерябина куда ближе, разворачивалась со всей полнотой агрессии к границам РСФСР. А ещё более того: с 1931 по 1932 годы военные расходы резко поползли вверх: почти на 20 % в год! Строились пушки, танки, военные корабли, самолёты… Зачем, против кого? А это прежде всего Манчжурия, Монголия, Китай и Россия до Байкала. И конечно же, усиленно работала разведка Японии.

Провозгласили «независимую» Манчжоуго-плацдарм для нападения на Монголию и Северный Китай. Близился Новый, 1933 год.

Появилась крепкая наледь. Алексей любил запускать голыши по звонкому, прозрачному и игристому льду, различимому лишь при отсвете солнца. «Тинь-тань-тинь-тон-тон-тон…» – Так озвучивал себя камешек, касаясь льда. Любил эту музыку Аникин.

Глава 10

Пропавшее достояние

К январю задули лютые ветры. Самые злые имели имена: конечно же – Баргузин, но и другие. А лёд намерзал по метру и более. Иногда их домик сотрясался от взрывов – это разрывали морозы лёд, образуя трещины по два-три метра шириной. Морозы доходили до пятидесяти градусов. А ещё чудо: по наледи невесть как образовывались ледяные сопки до шести метров высотой. Самое интересное было в том, что внутри они были полые, а со стороны озера имели открытость. Получалось нечто похожее на юрту или чум для аборигенов.

Новый, 1933 год встретили в самой большой избе исследователей. Здесь была камеральная лаборатория драгоценных камней, банки с заспиртованными жителями уникального пресного моря. Толстенные альбомы с гербариями и фото. Накрыли треногие столы-самоделки. Гуляли по-сибирски с песнями под гармошку. Мясо, спирт, рыба, икра – от снедей ломился стол. А уж грибов и ягод и перечислить невозможно. Кстати подгадала пурга и праздник отмечали три дня.

Акимова Алексея, как имеющего (по документам) семилетнее образование, направили в гидрометеослужбу. Так что парню приходилось туго: он не закончил и шести классов. Выручали заводские знания. О многом же он слышал впервые. Был в их распоряжении рабочий буксир с приличной кают-кампанией и камбузом. А в рубке стоял «Кубик»: радиоприёмник КУБ-4. Ветры, шквалы, течения, а зимой лёд, по которому было страшно ходить: будто его и нету совсем, до того был прозрачный. А под ним был виден как на ладони весь рыбий мир и камни дна. А то и чернь страшенной глубины. Ходили они вдоль и поперек всего огромного моря. И Алексей изумлялся местным красотам. Совсем забылся голод на Волге и друзья по заводу. А среди метеорологов были одни «командированные», а без прелюдий – они просто освобождённые заключённые. Это были в прошлом геологи, инженеры, техники, биологи. Всего их в партии по озеру набиралось до сотни. Алексей был в головном отряде. Перед ним открылся неведомый мир знаний, опыта…А чудесней всех чудес был сам Байкал. Даже зимой, сквозь метровый лёд, можно было видеть разных рыб. Иногда казалось, что и они наблюдают за людьми. По побережью стояли высоченные мачтовые сосны. Казалось, что их вершины уходят прямо в облака. От леденящей голодной тоски почти беспрестанно выли волки. Холод замораживал всё. Даже птицы, вылетев на леденящий простор Байкала, нередко замерзали на лету. Они камнем падали на лёд, становясь добычей волков.

Воздух сам промерз и искрился на солнце. Светило надменно взирало на кристаллизованный мир. А само оно важничало, окутанное золотисто-багряным гало-короной.

Но вот однажды…

На лёд между «сопок»-юрт чудом приземлился самолёт У-2 из Иркутска. Он как обычно развозил деньги по всем «командировкам». А ему сдавали пробные породы, намытое неплановое золото и самородки, драгоценные камни, меха, икру, ну и обобщённые данные метеоисследований. Это были истоки достояния молодой Республики Советов. Руководил всеми метеорологическими «командировками» Байкала наш начальник Грачёв Нил Аркадьевич (вымышлено). По неведению его можно было принять за немого. Настолько редко и глухо он произносил слова. Говаривали, что Нил в молодости был под расстрелом у беляков, но чудом остался жив. А более никто ничего о нём толком не ведал. Хотя человек он был исключительно душевный. Вот только и смеялся он как-то странно: растянет губы, блеснёт глазами и произнесёт нечто похожее на «Кхе!» А из его густой бороды выходило: «Кше!». А ежели провожал кого в тайгу или в море (так все звали Байкал), то проверял всё и досконально. В тайге и мелочь могла стоить жизни. Самолёт от полёта по всем метеототочкам он предостерёг: надвигалось ненастье неведомой доселе величины. Но с лётчиком следовал сотрудник ОГПУ и ему были даны все полномочия, какие только можно было вообразить в этих глухих краях и огромный маузер. Грачёв сдался: полёт биплана продолжился. На борту самолёта был некий образец радиомаяка. Он давал довольно мощный радиосигнал на определённой частоте. Договорились отслеживать его по нашему приёмнику. И они улетели. Почти три дня сигнал от самолёта поступал исправно: из районов каждой очередной точки. Вначале задул обычный для этого времени северозападный ветер. Но к ночи взъярился не на шутку, достигнув почти ураганной силы. От последней, самой близкой к грачёвской «командировке» заимки сигнал НЕ ПОСТУПИЛ. А это означало, что загруженный под завязку самолёт потерпел аварию. В лучшем случае сел где-либо у берега и, скорее всего, повредил свой радиомаяк.

Глава 11

Допрос в ОГПУ

Едва прервавшись, пурга стонала в мачтах радиостанции ещё трое суток. Ей вторили воем голодные волки. Метеобудки обходили по канатам втроём и с карабинами. Выход в тайгу Нил Аркадьевич запретил. Связались с Иркутском: доложили о пропаже самолёта. На дрезине выехала целая комиссия ОГПУ: содержимое самолёта представляло огромную ценность. Меха и золото доставлялись охотниками и старателями со всей прибайкальской тайги на заимки и «командировки» метеостанций.

Вооружённая экспедиция вышла по льду к месту предполагаемого падения самолёта. Идти надо было более 20 километров. В обозе были сани для предполагаемого груза и подкованные кони из рыбохозяйства. Поисковики на конях разошлись на расстоянии видимости, охватив полосу до двух километров. Путь сверяли с картой предполагаемого курса самолёта. К утру следующего дня отыскали полузанесённый снегом самолёт. Его кабина была сделана по типу «штабной лимузин» и почти осталась целой. Но лётчик и чекист погибли, как видно, при падении. Вероятней всего, что самолёт швырнуло порывом ветра и он рухнул на лёд. Лишь сугроб спас фюзеляж от разлома, да и высота, судя по всему, была не более десятка метров. Но кто-то из экспедиции, а это был сотрудник ОГПУ, обнаружил в фанерном боку отверстие. Оно было явно пулевым. Потом-то расследовали, что кровь в кабине вытекла из раненного о дверь чекиста.

Из полученных сведений выдвинули версию, что маршрут самолёта якобы отслеживали. А знали трассу наш Нил Аркадьевич и, возможно, ещё кто-то. Начались допросы. Странным в этой истории было лишь то, что все ценные грузы были НЕТРОНУТЫМИ. Ушла с товарами дрезина. Следователи разъехались по трассе У-2 допрашивать свидетелей. Лишь намного позже, когда обследовали в Иркутске трупы авиакатастрофы, эксперты убедились: отверстие от пули годичной давности. А выпустил пулю дежурный по аэродрому по вороне, севшую справить нужду на крыло тогда ещё новенького У-2. Но, промахнувшись, офицер продырявил фюзеляж. Дырку замазал клеем с опилками. Сознался лишь на допросе. А сопровождавший лётчика чекист поранился об окантовку двери. Следствие на том и закрыли: «Замёрзли от переохлаждения при потере сознания».

Но один из следователей попридержался в ведомстве Грачёва по поводу допризывника Акимова Алексея, 1915 года рождения. (По предъявленным документам). Следователь ОГПУ был удивительно добрым дядькой и Алексей решился поведать ему свою дурацкую историю. Сказал, что мечтает попасть на флот. Но если всё откроется, то не видать ему флота: ведь на самом деле парню только 19 лет. Но дядя Егор успокоил: «Еге, сынку, да ить уже года полтора, как туды берут с двадцати! Так что тебе уж куда как пора! В Новом-то году тебе аккурат 20 и будет! А документы мы тебе выправим, Стёпка Дерябин, 1915 года. Да заодно в ваш райком отпишем. Вот мать-то обрадуется! А завтречка попрощаешься с Грачёвым и его мужиками. Дельный народ, нашенский! Учёному своему привет: хвалил тебя. Иди ужинай, да спать! Поутру отпишем тебя в наш отряд ОГППУ. Понюхаешь пороху».

Стёпку направили на медкомиссию и определили, что он годен не просто на флот, а на ПОДВОДНЫЙ ФЛОТ! И к вечеру призывника вызвали в ОГПУ, где его ждал дядя Егор. «Здравствуй, Степан Дерябин, нелегал из Поволжья! Садись, допрос тебе чинить буду по всей форме. На-ко вот, сынок, бумагу с ручкой, да отпиши подробно родной матери пару строк. Что да как. Про органы токмо не судачь, не надобно. Завтра отъезжает наша фельдъегерская почта аж до Москвы с заездом в Самару, да в теперешний, Ульяновск, который твой Симбирск.

«Маманя, родненькая, здравствуй! Я на станции случаем попал в вагон к вербованным. Да приписали к чужой фамилии. А сознаваться было боязно: а ну, да возвернут, а то и в каталажку. Но всё уладилось. Нашлись добрые люди и документ сызнова выправили настоящий. И возрастом мне теперича можно на службу. Прошёл строгую комиссию. Так что не горюй, я напрямки еду на флот во Владивосток. Определяют в подводную лодку на комендора. Это вроде как при пушке буду. В церкови за меня молиться Святому Николаю – он благоприятствует морякам. Братовьям и сестричкам большой привет. Приеду на службу-отпишу. Твой сын Стёпка».

Через месяц Авдотью вызвали в ОГПУ. Она обмерла от страха, хотя грехов за собой не знала. Там сидел ладный офицер в фуражке лётчика, как у её Захара. Он встал ей навстречу: «Здравствуйте, мамаша! Вот вам письмо от сына Степана. Он теперь определён на Тихоокеанский флот!» Дуся так и грохнулась на скамейку у входа. Она зарыдала и плечи её затряслись. Офицер подал ей воды: «Не плачь, мать, хорошего сына вырастила для Родины!».

А уж на следующий день все деревенские и заводские от Канавы до Верхней Часовни узнали новость, что у тётки Авдотьи сын нашёлся. А Дуся ходила сама не своя от радости: «Мой младшенький, любимый Стёпушка, сынок отыскался!» Она была готова этой вестью делиться без устали, показывая казённое письмо с почерком родного сына. Мать ликовала: в её душе ВСЯ семья была в сборе!

А Степан этим часом был определён временно до эшелона при ОГПУ стажёром. Здесь был паёк и настоящая служба: надо было отлавливать и уничтожать белогвардейскую контру. Научили ручному бою и владеть шашкой. Стрелял Степан (уже не Алексей!) Дерябин ещё в ОСОВИАХИМе. Дали боевого коня Красика, едва объезженного и горячего. Вскоре конь полюбил неразговорчивого, но ласкового чекиста. Так что ко времени призыва на флот уже оперативник ОГПУ был настоящим красноармейцем.

Часть третья

Запомни, браток!

Глава 12

КВЖД не отдадим!

Вскоре Степан уже ехал мимо родных скалистых гор, к коим успел привыкнуть, как и к нескончаемой таёжной глухомани. Стоял март, почти самый трескучий и морозный в Забайкалье. Предыдущая, прошлогодняя поездка в вагоне-теплушке была явно экзотичней теперешней. Тогда было начало лета и, если что докучало пассажирам теплушек, так это паровозный дым и извечные гудки ночью. Тогда на остановках рвали траву, причём в основном лопухи. Сие служило в пути туалетной бумагой, о существовании которой мало кто был сведущ. Но дыра с сиденьем в задней части вагона была по-прежнему и в этом вагоне. Над ней же висел рукомойник. Об него без привычки стукались головой и матерились, вставая с сиденья. Для устойчивости страждущего была прибита в бок вагона труба, дабы при качке и поворотах не снесло на пол. И ещё: всё жидкое выдувало вовнутрь. В лицо, если умывался и в штаны и на спину присевшему облегчиться. Дверь открывали лишь на длинных перегонах и по ходу поезда: проветрить и сходить по малой нужде. Так что красотами любовались лишь на станциях и снаружи вагона. Делали это опять-таки сидя на корточках, чтобы успеть справить всяческую гигиену и заскочить в вагон. Дрова запихивали под нижние нары. Буржуйка в центре была оббита железом вокруг корытцем и присыпана песком. Ночью дежурил дневальный, но он чаще тоже спал. Так что утром в вагончике был «колотун-бабай», как заметил призывник киргиз Разибай. Его упорно звали матерно: «Разъе. ай», но парень этого не замечал и смеялся вместе со всеми.

Уже в Чите Стёпка узнал, что волжане едут через два вагона и тоже по спецнабору во Владивосток. Там были Колька Ведмеденко из Часовни и Лёха Семихин из родной Канавы. Долго им потом пришлось отбрёхиваться, что они «из Канавы». Гордо утверждали, что из Ульяновска, где сам Ленин родился.

От Читы ехали всё ближе к китайской границе. Ехали без приключений, хотя Степан-то знал цену этой тишине. Бандиты отсиживались по глухим зимникам и не следили по тайге без особой нужды. Но поезда-добыча верная и малоопасная. На одной из станций на верхних полках у окон расположились красноармейцы, двое с пулемётом. Ожидали нападения банд семёновцев и хунхузов. Перед дверьми в козлах стояли ещё пять трёхлинеек – ровно по числу членов ОСОВИАХИМ, обученных стрельбе и штыковой атаке. Но ребята всё больше крутились возле пулемёта. Видеть-то они его видели и раньше, а вот чтобы так, да потрогать…До самого Агинского ехали с комфортом, если не считать треклятый нужник. Пулемётчик рассказывал про японцев и их новое государство Манчжоу-го. Про настоящую войну, развязанную японцами. Не последняя роль уделялась обслуживающему персоналу КВЖД. Поощрялись любые бандитские вылазки и прежде всего – хунхузов. Наши даже песню разучили.

Вьются рельсы вдалеке

И колечком кружит дым.

Мы свою КВЖД

Никому не отдадим!

Мы дрались и будем драться,

Хоть не хочем воевать.

Мы заставим Чжана сдаться

И права наши признать!

Ночью солдаты-пограничники несли службу на совесть: «Пост сдал! Пост принял!». Свистел паровоз, скрипели от морозной колеи колёса, беспрестанно отстукивая: «Та-та-тук; та-та-тук! Тук-ты, тук-ты-тук!» Шёл март 1933 года. Поезд подминал морозные вёрсты КВЖД. Последние три вагона были с призывниками. Но точно в таких же «теплушках» перевозили скот, коней, провизию – лакомую добычу хунхузов[1].

А вообще-то хунхузы по уголовным понятиям-обыкновенные отморозки. Они не гнушались ни одним из видов преступлений, даже тех, которые были «табу» среди самых отъявленных «мокрушников» и насильников. Это были китайцы, корейцы, беглые каторжане всех национальностей, а в годы советской власти ещё и белобандиты.

Степан проснулся глубокой ночью от давно не слышанного стука конских кованных копыт о мёрзлую землю. Часовой красноармеец спал сидя у чугунки, обняв винтовку. «Ах ты, чунь лапчатый! Это ты так «пост принял?» Тут же пнул засоню ногой: «Вставай, в ружьё! Буди всех! Бандиты!!» В вагоне было загалдели, но опытный в общении с бандитами Дерябин сдавленно крикнул: «Всем молчать! К бою! Если это хунхузы, то вырежут всех! Драться насмерть!»

Отодвинули дверь, выставили рамку окна. Холод ввалился туманом. В свете луны были видны мчащиеся к вагону всадники. Сверкали глаза и оскал зубов. От коней валил пар. Раздался резкий свист и сразу несколько преследователей кинули гранаты: под колёса, на крыши вагонов, на автосцепки. От грохота окончательно вскочили все. «Стрелять метко! Беречь патроны!» – Это уже крикнул пулемётчик, дав первую очередь через окно по ближайшим конникам. Стрельнул и Степан. У него и было-то всего пять патронов. Поравнявшись с дверью хунхуз хлестнул плёткой по щели. Кнут обернулся вокруг засова и стал как бы абордажем: рукоять-то опоясана у запястья… Бандит кошкой было вскочил в вагон. Но из темноты в него упёрся штык трёхлинейки Степана. «Пусти, бля, убью!» – Рванулся было вовнутрь всадник. Степан сделал шаг назад, как на учениях и всадил штык в овчину полушубка. На штыке же втащил труп вовнутрь. Но целая лавина конников на скаку распахнули дверь настежь. «Шалишь, не впервой!» – Мелькнуло в голове Дерябина. Луна осветила вагон. Бандиты скопились в проходе, мешая друг другу. Мороз обжигал парню руки, но он быстро выхватил маузер из кобуры убитого и почти всю обойму всадил в беснующихся у засова бандитов. Мигом выхватил из ножен убитого шашку, снял папаху и полушубок, ленту патронов сунул за пазуху. «Оружие хватайте! Перебьют ведь!» И кинул кому-то внутрь свою винтовку. Из сапога бандита достал кинжал. Почти тут же полосонул шашкой по рукам очередного хунхуза. От грохота взрывов не все поняли, что их вагон и все задние сбавляют ход… «Неужели сцепку вагона взорвали, суки!?» – Догадался не только Степан, но и все в проснувшиеся. В темноте искали кто что: шинели, винтовки, шапки…

Тем временем конники неслись неисчислимо к останавливающимся вагонам. Дверь уже была распахнута во всю ширь. «Всем прочь от двери!! Ложись!!»Благим матом заорал пулемётчик и дал очередь по прущейся в вагон ораве бандитов. Ранил кого-то из своих. Но это был верный приём бывалого бойца-пограничника. Промедли он на секунду – было бы не то что поздно, а и бесполезно. На счету хунхузов это был далеко не первый абордаж вагонов с призывниками. До Харбина доезжали разве что половина пассажиров: их забирали в рабы или для выкупа. Остальных попросту резали, забирая еду и оружие, деньги.

Видя безуспешность взятия третьего от хвоста вагона, бандиты ринулись к двум последним. В среднем вскоре перестал строчить пулемёт: пожалел, видно пограничник своих двух-трёх, вот и полегли все! Вскоре вагоны, скрипнув последний раз о промёрзшие рельсы чугунными парами, остановились. Парни успели разоружить с десяток втащенных убитых уже в вагоне. Немало нападавших лежало прямо у колёс. Некоторые орали и даже стреляли бог весть куда. Их тут же добивали. Захлёбывался в собственной крови и один из наших. Кто-то надрывно блевал от вида крови и срыва нервов, впервые увидев смерть. Человек десять затихли навеки. Было хотели помочь раненым, но опять навалились разбойники. Только теперь наши работали более слаженно: очередь из пулемёта, а затем штыками и шашками. Но нападающих было слишком много, да и пьяные, они лезли прямо на рожон. Наши «максимы» были переделаны под патроны трёхлинейки Мосина, но и они явно кончались. Как видно, гранаты у нападавших тоже иссякли, иначе уже разнесли бы наш «укрепвагончик» и без того светившийся бесчисленными дырами. В предпоследнем, среднем вагоне молчали все: «Убиты или безоружные». Оставшиеся в живых хунхузы совещались в сторонке под тенью елей. На таком расстоянии прицельно стрелять, хотя и в лунную ночь – бесполезно. Сберегая патроны, замолкли. Кто похрабрее, вылазили наружу и собирали из-под вагона оставшееся у убитых оружие.

Озлобленные грабители слишком много потеряли, чтобы подарить сопротивлявшимся жизнь. Это все подспудно понимали. Жилы стыли от почти реального осязания быть разрубленным шашкой или зарезанным ножом. В сознании ещё свежи кровь и хруст костей боя. Все хотели жить, впрочем, как и те, кому это заказано навеки. А они лежали рядом. Тела их закоченели. А ещё вчера они пели про КВЖД…Мы догадывались, что хунхузы послали за подмогой и боеприпасами. Жить оставалось часа два-три. Светало. В щель двери вагона вполз киргиз-призывник Разибай: «Эй, гдэ тымно, давай таскай патрона, граната! Второй Максима карапчил (утащил) мало недопёр. Памагай маленько, друга! И мой курсак (живот) сапсем прапал. Дай пожрать! Помирай скучно!» Тут парень вывалил гору патронов, добытых из второго, предпоследнего вагона. Там вырезали почти всех и сразу. Вот патроны и остались. Да и у вагона с десяток трупов валялось. Сделали ещё вылазку, собрали всё, что смогли. Тяжелее всего было снимать полушубки с окаменевших покойников. Волки рвали тела погибших, орудуя почти вплотную с нашими бойцами. Было страшно видеть, как они грызли в клочья ещё вчера живых наших товарищей. Как могли, приоделись в трофейные кожухи потеплее, разделили патроны, оружие. Надежда одна: на другой состав с охраной. Встречного почему-то не было. Так что из всего вагона за нами уцелел лишь Коля Ведмеденко. Его выбросило из вагона взрывом гранаты. А уже под вагоном переоделся в полушубок хунхуза и переполз в задний вагон. Там тоже ещё оборонялись.

Но бандиты, как видно, разогретые спиртным, решили сами добить солдат и призывников. Со свистом и дикими криками они вылетели из-под заиндевевших елей. Не ожидали всадники, что по ним ударят сразу три пулемёта, едва они окажутся у цели. Но спохватились хунхузы поздно. Задние напирали на было повернувших авангардных и уже всем скопом были политы свинцовым дождём. До полусотни всадников ускакали, как видно – насовсем. Оставшиеся безлошадные хунхузы заметались по снегу. Замолкли пулемёты и слышались лишь отдельные прицельные винтовочные выстрелы.

Офицер пограничник из замыкающего вагона с криком: «За мной, в атаку!» – вывел всех способных воевать для уничтожения врагов. Степан бежал рядом с Колькой. В руке была шашка, в другой – маузер. Кинжал сунул за голенище – так надёжней. Сошлись молча: кололи штыками, стреляли, рубили шашками. Озверевшие бандиты спьяну сами лезли под пули и на штыки. Последнее, что запомнил Стёпка – это перекошенное усатое лицо белогвардейского есаула. Парень заученно, с оттяжкой опустил шашку прямиком под кадык. Он даже услышал хруст перерубаемого хряща…И всё. В его голову угодила пуля из маузера беляка. Но, как часто тогда бывало, калибр пули был явно винтовочный и выстрел оказался слабым. Его хватило, чтобы пробить папаху и набить здоровенную шишку чуть выше виска. А всего в живых осталось ровно треть призывников и половина гвардейцев-пограничников. Их, почти пустые вагоны взял толкачом подоспевший паровоз. А уж от Харбина до Владивостока ехали с шиком в пассажирском вагоне с отоплением и проводником. Всех поили как господ чаем с сахаром и в подстаканниках. На границе китайский служащий преподнёс каждому призывнику по веточке багульника и стопке китайской водки, настоянной на женьшене. Из почти сотни ребят живыми во Владивосток прибыли менее полусотни. Остальные были варварски растерзаны не без участия «любезных» чиновников. Здесь же они проявляли чудовищное лицемерие на грани издевательства. Правда водку выпили в знак помин душ наших погибших товарищей. Пусть земля Манчжурии будет вам пухом! В 1935 году советские поезда по КВЖД уже не ездили официально. В Приморье бушевала ранняя весна.

Глава 13

Одели по робе

Шишка у Стёпки сошла на нет. Помог кусок медяшки и чайник кондуктора, вроде латунный. Нашлась и бодяга. Винтовки и пулемёты, документы убитых сдавал офицер пограничник. Какой-то начальник зачитал приказ о поощрении «Храбро отстоявших в бою революционное имущество КВЖД.» Но ничего не сказал о том, что более половины из них полегли на поле боя «за имущество!». Трофейные полушубки, шашки, винтовки, карабины и кинжалы приказали сдать в арсенал. Отобрали у Дерябина и маузер, пригрозив гауптвахтой. Колю и Степана, да ещё человек пять забрал лихой морской старшина подводник с непомерно широкими плечами. Был у него и выпирающий из форменной голландки животик. Кто-то пошутил: не пузо ли у подводника? Но тот молча подошёл к наиболее рослому и так «взял его на животик», что бедолага отлетел метра на два. «Запомни, браток, у подводников всё, что выше ремня – грудь!!» Шутник извинился, вставая и отряхиваясь. Всех подстригли, пропарили в бане, осмотрел врач. Часа два обмундировывали «по робе». Брюки и роба были такими жёсткими, что стояли сами по себе. У яловых ботинок шнурки были кожаные. «Прогары разносите в учебке! Кому жмут, поменяю сейчас! Ушиваться будете в ротах!» – Объявил баталер. Одетые в робы не по размеру парни скорее напоминали огородное пугало и хохотали друг над другом. Робы скрипели как свадебные сапоги. Потом всех усадили в грузовик и повезли на пристань, где их ждал паром на остров Русский.

Такого великолепия выросшие в деревнях юноши отродясь не видели. Дворцы, дома в несколько этажей, кабаки, рестораны, всякие непонятные дома с шикарными вывесками, обилие шикарных колясок… И пахло, пахло багульником, он цвёл и от этого все сопки становились розовыми. Воздух был неимоверно чист и имел привкус аптеки. Это был запах любого города у моря: йодный аромат морской капусты и просолённых кораблей. На рейде грозно заострялись форштевни боевых кораблей. У Степана захватывало дух: сбывалась его многолетняя мечта: мечта детства и юности. Лохматой головой зарослей показался остров русский. Ещё недавно он был оккупирован корейскими огородниками. Но их довольно быстро переадресовали. Вряд ли их можно отыскать и сегодня. Разве что на Камчатке у посёлка Елизово.

На приближении 2-3-х кабельтовых среди зелени вырисовывались грани бетонных сооружений. Будто мураши копошились люди. Были среди них и те, кто остался для Степана как враг.

Глава 14

Пушка

«Справа по одному бегом марш! Стой, вашу в душу мать! Назад! Приставить ногу. Вот ты, салага неотёсанный, где у тебя «право»!

– Тута вот…Ну, ежели как если, то туды ближе. А?

– На! Ух ты, зелень подкильная! Ты и кто за тобой – колонна. Те, кто плечами стоят – шеренга. Ты, слизь гальюнная, – правый в шеренге и по команде «справа по одному-марш!» должен проснуться и бежать куда надо!

– А куды, ведь скрозь «справа»? А бежать мне?

– Вот я тте по едалам вдоль салазок и справа…А? Хошь, аль сам сообразишь? Марш!!!» – Правофланговый призывник, прикрывая скулу, рванул вдоль дорожной канавы. За ним послушно остальные. Лишь замешкался курсант следующей колонны, как старшина засучил рукав. Намёк был мгновенно понят. Таким же «макаром» выполнили ещё команду: «Направляющий, приставить ногу!» Со стороны строй напоминал гнилую колесницу на квадратных колёсах. Они спотыкались, теряли ногу на счёт «раз, два, три». А коли старшой вздумывал гаркнуть; «Кру-у-гом марш!» – То тут творилась куча-мала у пивного киоска. К обеду добрались до столовой у казармы, преодолев около полукилометра. Робы намокли от пота так, что перестали скрипеть.

– Запомните, братки: море любит сильных! А сильные любят пожрать! Справа по одному на камбуз марш! На сей раз команду исполнили даже с опережением: очень хотелось есть. Селёдка, борщ, каша – «шрапнель» и компот из сухофруктов (позже он станет деликатесом).

– Всем встать! Выходить строиться! – Рявкнул «полюбившийся» нам старшина.» Пойдём посмотрим пушку. Потом даю на завтра сутки на приведение в размер рабочей формы одежды. Иголки и йод выдаст баталер. Размеры в уставе и у баталера. Но Грицюк малоразговорчивый, так что иголки не ломать и дурных вопросов не задавать.» Глядя на его надвинутый лоб и пудовые кулаки с ним беседовать не хотелось. Метров 300 до пушки шли так, что захотелось ещё заскочить на камбуз. Шли строем «с выкрутасами». Старшина манипулировал строем «туда-сюда-обратно», добиваясь чёткости шага: «Вы, мальцы, ещё щенки неразумные. Вот даже шагать не умеете. А я вас научу шагать с закрытыми глазами. На лодке-то завсегда ночь. А коли повыключать плафоны и аварийку, то забудешь, где у мамки сиська. Вот и смекайте. Лодки ваши на заводе строятся, а учиться будете на железе и дереве. Вёсел на всех хватит. Туды вашу тётю по утряне! Ха-ха! Ша-а-гом марш! Соколики!»

Догадливые захватили из столовки-камбуза в карманы хлеба. Дойдя до пушки все попадали на траву. Одно запомнил Степан, что пушка тяжёлая и из неё стреляют. А ночью снилась родная база на Байкале и вкусный омуль. Весь следующий день, как и пообещал ротный главстаршина Овчинников, «новосёлы» ушивали простиранную робу по своему «организму». Кто не имел практики шитья иглой по полубрезенту, те, понурив голову, шли к баталеру за йодом. На просьбу дать напёрсток, слышали: «Те здесь чё, шляпная для модисток? Кру-гом! Пшёл!!» И получал ускоряющий пинок в зад. Но йод дал сразу едва не с поллитра: «Зря не пачкайтесь. Не лазарет!» Утром «для разгрузки» чистили картошку на всю школу. Исколотые иголками пальцы опять просочились кровью. Зато ноги праздновали отдых в теперь уже почти разношенных ботинках.

Глава 15

Много пушек

Картошку чистили весь день, но наелись «мослов» с кусками мяса и жирными мозгами. А чайник с компотом кок выдал уже на половине задания. «Жить можно!» – Подумал Степан, ложась после отбоя спать. С утра делали зарядку и купались в солёной до ужаса бухте Аякс. Но прозрачность её просто пугала: глубина в три-пять метров казалась полуметровой. «Братки, слушай сюда! Кто не умеет плавать, подь ко мне! Здесь глубина не для лодки, но утонуть в три роста за секунду, что пальцы обос…ть! Учить плавать буду сам. Хотя на подлодке этот балет не пригодится. Тонуть будем вместе и весело…Из отсека за борт не сиганёшь.» И действительно: уже к концу недели плавать научились все. Да и плавать-то в морской воде куда проще, чем в пресной. И Степан просто восторгался, ныряя за ракушками и звёздами.

После завтрака пошли на склады. Вот там пушек-пулемётов была тьма-тьмущая. Одни надо было разбирать-собирать, запоминая название деталей и узлов. Изучил один тип, зовёшь старшину и сдаёшь. А коли сдал – получи другую, посложнее. Уже в другом отсеке склада стояли новенькие ящики с орудиями и пулемётами: их надо было расконсервировать для отправки на завод. Там их установят на палубы лодок. В обед каша «шрапнель» шла за милую душу. А от «изученных» пушек болели все до единой мышцы.

Но на следующий день, как и всю неделю мы упражнялись с пушками на скорость. «Запомните, братки, в океане подручной тёти не будет! Сам заряжай, сам стреляй без промаха. А не дай бог повредят орудие, либо тебя самого, то сам и ремонтируйся! Усвоили?! А теперь для крепости сна на спортплощадку бегом марш!!». Бегали по «отсекам» и отжимались на турнике до изнеможения. «Так вот, братки, чем больше шишек набьёте здесь, тем меньше их будет у вас на лодке. Становись!» Овчинников ещё не закончил команду, как все стояли в строю не шевелясь. Старшина дважды повторять не любил. А вот раз пять-семь и на время – другое дело. Уж лучше – раз…Нередко Степану с горечью думалось: «Господи, да когда же оно будет – это море!» А оно, как бы в насмешку синело и переливалось в лучах солнца до самого горизонта. А там время от времени появлялись и исчезали контуры кораблей. Некоторые подходили и становились на рейде под разгрузку. Тогда всю школу поднимали по учебной тревоге и шли на баржах «на учебные стрельбы»: «бери больше и кидай дальше». А кидали – разгружали арматурное железо, механизмы и пушки «батареи К.Е. Ворошилова». Это были форты Южный, Русских и Поспелова. Каждый состоял из сообщающихся многокилометровых укреплений.

Глава 16

Любовь к морю

Ряд пушек имел калибр 305 мм. И вес снаряда 470 кг. Нетрудно представить размеры ствола и других устройств пушек-гигантов. Работали в основном ночами. Еду доставляли прямо на корабль. Но в этот день Степан обратил внимание на плавкран и платформы на рельсах. Узкоколейка вела в тоннель. Завтрак был куда сытнее воскресного. На построении объявили, что курить будет нельзя всю ночь. Спать с обеда и до 22–00. Какое-то напряжение витало в воздухе. Парни это чувствовали и вечерами они делились мыслями с Колей, воспоминаниями о доме. Дело в том, что бегая «пятёрку» на физзарядке и купаясь в бухте, они видели сотни, а то и больше людей, выходящих на какие-то подземные работы. И было понятно, что их даже ночной труд был куда более лёгким. А однажды…в числе главенствующих над измождёнными людьми Стёпа увидел «старшого» Осипа Неведрова. Тот, почувствовав на себе взгляд, обернулся. Запала его злорадная ухмылка браконьера, выследившего добычу. Дерябина ударило в холодный пот от гадкого предчувствия.

Суперснаряды, а это были они, разгружали тремя партиями. Одна готовила такелаж груза на корабле, другие принимали и укладывали почти полутонные снаряды на плашкоут(плоскодонная баржа) в деревянные козлы. Третьи сгружали на береговую площадку, где стояла та самая платформа на рельсах. В неё укладывали четыре стальные чушки. В тоннель груз ввозили лебёдками уже штатные грузчики-такелажники. Буквально каждое движение контролировали инструкторы. Пот заливал глаза. Даже двухмесячная тренировка оказалась недостаточной. К рассвету все качались от усталости и тряслись руки. С восходом солнца все купались в бухте. В казарме ополаскивались пресной водой, иначе кожа просто скрипела от соли. Корабль девственно стоял на рейде, соблюдая секретность. Всего надо было выгрузить около 15 тысяч снарядов с каждого рейса. Их предполагалось два. Каждый снаряд мог потопить авианосец, для эсминца было достаточно двух (маневренность). Точность попадания орудий 1,5–2,0 метра от цели. Через день стали разгружать и днём, укутывая контейнеры брезентом. Через неделю выгрузили всё. Дали два дня отдыха «с перерывом на обед». Степан впервые в жизни понял, – что такое счастье. А Овчинников заключил: «Запомните, братки, ещё при Нахимове считали, что любовь к морю возникает при невыносимой службе на берегу!»

Глава 17

Опять допрос

На второй день Овчинников сказал: «Курсант Дерябин, к 9-00 в штаб отряда! Дежурный объяснит. Форма одежды – рабочая.» Сердце заколотилось в предчувствии неладного. Вспомнился Неведров.

Так оно и вышло: курсанта препроводили к оперативнику ОГПУ. Постучав, Степан вошёл: «Товарищ следователь, курсант Дерябин по Вашему приказанию прибыл!»

– Садись, Алёша! А может Степан? Как тебя величать?

– С-степан я, Дерябин…Бумаги мне… Я не хотел!

– Ну да ладно, раз не хотел. А то, что в гвардии пограничников присягу принимал, тоже «не хотел» сказать?! Как на флот попал? На секретную батарею? А?! Говори, сволочь, не то сразу к стенке, контра поганая! Какая твоя настоящая фамилия, кем завербован?

– Я случайно… Меня в вагон запихали без документов. Из Канавы я! А этот, который Неведров пригрозил в ГПУ сдать.

– Вот я те щас сделаю канаву два на метр и без креста. Кто завербовал…» – Допрос длился всю ночь. Степан потерял всякое чувство уверенности. Ему стало обидно, что какой-то гадине верят, а ему, Стёпке, комсомольцу – не верят. Но, как говорят: «Бог есть!» К концу недели, после трёхдневного перерыва его вызвал «гражданин Селезнёв, старший следователь ОГПУ» Дерябина вёл конвойный. И тут парня будто молнией сразило: пред кабинетом сидели и улыбались его родные земляки: Ведмеденко и пропавший Семихин из Канавы.

– Гражданин следователь…

– Да ладно тебе. Садись, намаялся по своей скромности! Чего же про земляков не сказал? А то ведь дело совсем круто оборачивалось! Пей вот чай! Да не бойся, всё позади. Да и бумаги твои пришли из Иркутска. Вот тут Егор Силантьевич лично тебе письмо прислал и поздравление: сержанта тебе присвоили и благодарность от ОГПУ за отвагу в борьбе с белоказаками. Да ты, оказывается, у нас стрелянный воробей! А отмалчиваешься…Собирайте с Колей аттестаты и с завтрашним катером отправляетесь на лодку. Она пока на заводе. Изучать будете. И на вот тебе старшинские погоны. По-флотски ты – старшина второй статьи. Поздравляю!! Привет Овчинникову! Настоящий балтиец-подводник. Встретитесь ещё!»

Вышел в коридор и тут же попал в обьятия друзей детства. Жаль только: едва встретились, как снова надо расставаться с Лёшей Семихиным, шедшим на надводные корабли.

Глава 18

Как пахнет лодка

С вечера парни уложили свои вещаттестаты: от кальсон до шинели. Зашёл попрощаться Лёшка. А после завтрака с утречка земляки в сопровождении прибывшего старшины Сероштана отправились на пирс. «Ну, братки, простите, ежели что не так! Видно время настало беспокойное: разинешь варежку – зуб вырвут! Так что не зевай, Фомка, – на то и ярмарка! А может ещё и встретимся. Балтийцы ноне в цене!» Так напоследок напутствовал наш ротный Овчинников.

Рабочие-кроты угрюмо шли в своё подземелье. Степан почувствовал на миг нечто холодное и противное, будто жабу за шиворот сунули. Да, это был тот же Неведров, но уже с киркой и лопатой. «Есть же бог на свете!» – Снова с облегчением подумал старшина Дерябин.

Катер оттарахтел до Малого Улиса, где стояло до десятка подлодок. Сероштан пояснил: «Определим жить в переходном составе и работать на заводе. Собирать лодки будете! Али сдрейфили по незнанке?

Не боись, там наши братки будут с Балтики, а то и вовсе с «Королевского» – Черноморского флота. Месяца через три изучите всё от носового торпедного до дейдвуд-сальника. Это который вал герметизирует при выходе за борт на винт. Завтракать – ужинать будете здесь. Обедать – на заводе. А сейчас Ведмеденко – в казарму, а старшина Дерябин со мной.» По пути Сероштан объяснил, что старшины живут отдельно по четверо в комнате. «А ты где корефан лыки заработал? Тут или по дороге?»

– В командировке бандюганов били. – Так договорились на допросе с опером Селезнёвым.

Уже утром взводный главстаршина Сероштан представил нового командира отделения старшину второй статьи Степана Ильича Дерябина. Затем по трапу на борт «трамвайчика» и на долгожданный завод. Открылась бухта Золотой Рог, показав прибрежный Владивосток и судоремонтный завод. Здесь недолгий развод на работы и выделение «огнеопасной» группы на обеспечение сварки. Степан неуклюже спустился в отсек своей лодки, получив нелестный отзыв «сапог». Пришлось тренироваться спускаться на руках и со свистом. Пригодились шлюпочные мозоли.

Лодка была уже загружена дизелями валолиниями и торпедными аппаратами. Теперь всё это нужно было обвязывать трубопроводами и кабелями морского исполнения. Ох, как пригодился Степану завод и умение читать чертежи! Воздух в лодке сообщался с цеховским: выхлопы дизелей, дым сварки и какой-то особый привкус стали. Съёмные листы ещё не приваривали.

Глава 19

Дальневосточному подплаву быть!

Прошло лишь десять лет, как из Приморья окончательно изгнали белогвардейцев. Из последних сил, но «нашенский Владивосток» и Приморье закрепились за страной Советов. Хотя здесь завязался поистине «змеиный узел», в котором не понять: идут «любовные игры» или смертельная схватка с намерением нанести ядовитый укус. Япония, Китай, Мандчжурия, США, Англия – все были завязаны и далеко не «полюбовно» в эдаком узле. Германия вершила свою политику в Европе. Каждая из названных стран ни в коем случае не хотела выйти из дальневосточной интриги, не урвав свой шмат интересов. Шла жесткая подковёрная борьба за Дальний Восток. Взаимоотношения стояли на грани войны. О доверии между соперниками не могло быть и речи. Особенно злостно цеплялась за любую возможность расширить свои владения Япония. Ею были сфабрикованы территориальные претензии прежде всего к Китаю с Манджурией. Затем немалые аппетиты у завоевателей остались на земли Приморья и Сибири. Не прочь они же были урвать у США Гаваи, а там махнуть к южноамериканцам, ненавидящих янки. Так было с чего: флот Японии превосходил любой на Тихом океане. Как видно из «скромности» наследники самураев в свои планы включали земли России до Байкала включительно.

Советское Правительство лихорадочно осознавало нарастающую опасность и в спешном порядке латало дыры царского флота, полученные в русско-японской войне 1905 года. Вот почти все бывшие «рыбы», коими именовались субмарины при самодержавии: испанская «Форель», американские «Щука» (это не тип «Щ»!» и «Сом», «Осётр», «Кефаль», «Бычок», «Палтус» и «Плотва». Затем дошло и до «Чилима». Одним словом – гнали количество. Да и лодками, тем более подводными их назвать трудно. Выстрелив носовые торпеды, судно делало «а-ля на гузно», то есть дифферент до 90° на корму. А чтобы разойтись матросам в отсеке, следовало одному стать «раком», другому проползти по его спине. Диаметр отсека равнялся трём метрам. Это был ад между трубами и кабелями, какая уж тут автономность! Япония «харчилась» такими же подлодками в Америке. У них своей базы судостроения недоставало.

Советам же следовало как можно быстрее и без лишнего шума: а) изготовить и доставить субмарины во Владивосток; б) обеспечить лодки классными спецами с Балтики и Чёрного моря; в) обучить недостающий личный состав; г) собрать и испытать привезённые по Транссибирской магистрали разобранные лодки. И, самое главное, это было ОБЕСПЕЧИТЬ МАКСИМАЛЬНУЮ СЕКРЕТНОСТЬ И ОПЕРАТИВНОСТЬ. Параллельно всем имеющимся боевым кораблям строжайше предписывалось: «Не входить в конфликты с ВМФ Японии».

А поэтому денно и нощно шли литерные поезда на восток. Три-четыре вагона с грузовыми платформами и бирками: «Посевной материал». Далее следовал вагон с командирским составом и три – с рядовыми краснофлотцами экипажей этих лодок. И было немало склок и скандалов по первоочередному пропуску, ремонту и заправке литерных с «посевным материалом». Впереди состава шла дрезина с пулемётчиками и гвардейцами ОГПУ. Поезда немедля разгружали и собирали на Хабаровском Мехзаводе и судостроительном № 202, ныне – Дальзаводе. С надводными кораблями было сложнее и поэтому их получали путём вооружения сугубо штатских пароходов. Туда же попала бывшая царская яхта, известная сегодня как «Красный вымпел», стоящий у штаба Краснознамённого Тихоокеанского флота, наряду с подлодкой С-56 – свидетельницей событий тех лет. Требовался принципиально новый подводный флот. И, если опытные, высококвалифицированные моряки пытались направить стезю возрождения флота по пути модернизации, то партийные верха наряду с органами уже НКВД расценивали иначе. По принципу: «Пусть будет уголь плохой, но много!» И продолжали финансировать строительство лодок серии «М» и «Щ». Лишь перед самой войной с Германией перешли на более автономные, высоковооружённые субмарины «Л» и «С». А пример показала сама Германия!

Восток же кишел инцидентами, порой несуразными, но поучительными. История донесла один из них со Щ-11. Ей довелось в надводном положении нос к носу выйти к японским миноносцам. Те мгновенно сыграли боевую тревогу. Отступать, погружаться – поздно. В рубке штурман и замполит. Офицер без шума приказал изготовить носовые торпедные аппараты. Вода – нейтральные. Наглеют японцы: «Куда идёте?» (По-русски.) Ответить нечего, выручает замполит в рупор: «Идём по своему назначению!» Японцы давят на психику: «Как долго будете следовать этим курсом?» – Опять замполит: «Пока не изменим!» Но японцы намеренно давят: «Когда измените?». Ответ не менее «дипломатичный»: «Сами не знаем!»

Оценив идиотизм ситуации и, дабы «не потерять лицо», с эсминца рявкнули: «Просим передать привет Советскому Правительству!» И с лаконичным: «Спасибо, обязательно!» лодка опять погрузилась в туман. Но были прецеденты куда серьёзнее и можно представить, насколько сложной и опасной была служба моряков. Мир на Востоке буквально был в их руках. Им зачастую хотелось влепить наглым япошкам торпеду, но они знали, что от их выдержки зависит мир на Западе. А он был ОЧЕНЬ нужен нищей и маловооружённой Республике Советов.

Немцами был с успехом запущена ПЯТАЯ колонна дезинформации, выкосившая практически всех дееспособных военачальников. Во многом наши войска и военная промышленность были деморализованы. Любое высказывание о недостатках нашего оружия, а тем более о тактике и стратегии И.В. Сталина считались преступлением на уровне измене Родине. Кара наступала немедленно. Немцам в последующем эти деяния расчистили путь к Москве и к Волге.

Часть четвёртая

Азиатская эскадра

Глава 20

Пусть хреновые, но много. А людей у нас хватит!

Степан, даром, что с Николаем были в одном экипаже, а виделись разве что на пирсе. Да и то при построении на зачитку приказов. Моря, походы были непрекращающимися. Автономность у подлодок была мизерной и делало походы бесконечными. Даже при переходе на «Щуку» комендор ощутил себя некой элитой команды: его работа стала заметной. А то не успеешь прицелиться, как «Всем вниз! Срочное погружение!» Лодка не могла состязаться ни с одним надводным кораблём ни по каким параметрам… Разве что по глубине погружения. А Лёша Семихин, так тот вообще осел где-то на эсминце. Вся троица остались на сверхсрочную. И не потому, что служба мёдом показалась, а скорее всего из-за молодёжи. Они-то начинали с нуля, когда спали, вжавшись в трубопровод. Когда, выстрелив торпеду, все валились набок, когда с дифферентом уходили на глубину…Когда их бомбили японские минзаги, шедшие под флагом сейнеров.

Молодёжь…их же потопят в первом же бою! А кому воевать?! За пять лет, кои по сроку следовало Дерябину, он научился очень даже многому. Как-то сказал командиру: «Тащ командир, на кой чёрт я таскаю в загашнике эти снаряды! На учения я трачу по штуке на мишень, а на бой и десятка за глаза, а там – «всем вниз»…

– Ты, дурья башка, до старшины дошёл, а ума не нажил. Ты покрути башней: инда ляпнул – тут и решётка! Да тебя за такой трёп…ущучил, «Канава заволжская»! А не то сходишь у меня на берег! Женился бы, вон, как твой земляк Семихин. Как вышел на сверхсрочную, так и обабился! Говорит, – сына ждут! Иди, Степан, да не мели. Время сейчас больно смутное…»

А по Улису прошёл трёп, будто новые лодки идут, где будут коечки поспать и место для бачка, чтоб смачно отобедать. Говорят, будто чисто по немецкому проекту, даже на испытаниях участвовали. Хотя в итоге получился «суп из топора»: дизеля – наши, приборы управления – наши. Да и вообще, везде наш «левша» поработал. Даже на относительно новых «Щуках» наши краснофлотцы внесли немало изменений, вошедших в заводскую документацию Николаевского, Ленинградского и Горьковского судостроительных заводов. После Русско-Японской войны 1905 года международным соглашением России запретили иметь подводный флот и его модификации в акватории Дальнего Востока. И никто другой, как Япония не отслеживали исполняемость этого документа. Отсюда шли составы «посевных материалов» один за другим, охраняемые пулемётами и ОГПУ (НКВД).

Всего с 8.04.1933 г по 5.07.1943 г. Из Николаева и Ленинграда «засеяно» в моря и Тихий океан 34 подлодки только серии «М». Не будем спорить: что было «клепать» целесообразней. Как по-русски говорят: хренового угля, но много. Судите сами, что это были за «лодки».

– Водоизмещение подводное – (ВИП) 197 т.

– Двигатель надв. хода дизель (1*W) 1 двиг. 685 л.с. (подводный – электродвигатель)

– Скорость полная надводная (СПН) 8,6 узлов.

– Скорость полная подводная (СПП) 6,8 узлов

– Дальн. плав. в подв. полож. (ДПлП) 5,2 мили

– Дальн. плав. в надв. полож. (ДПлН) 400 миль

– Глубина погружения ГлПгр.) 50 метров

– Автономность – (Автон.) 10 суток.

– Экипаж __ – (Чел.) 19 чел.

О какой войне на таких лодчонках можно вести речь? Выйти чуть подальше за остров Русский и не шевелиться. Позже, если найдётся дурак и сунется к базе ближе, чем на 150 миль, то всплыть и успеть сделать залп. А коли промазал, то быстренько переодевайтесь в чистое: ибо сейчас же вас потопят, как котёнка в ведре. Хотя есть примеры, когда из сотни экипажей «самоубийц» кто и довоёвывал все четыре года. Но чего это стоило! Ведь 5 узлов – это почти пешком! А про 50 метров глубины и говорить смешно! Ту же мину для них на верёвке смайнать запросто, причём с ялика. Тут и вся вам «автономка», извините. Но побаивались япошки наших «камикадзе»: а ну, да пальнут сдуру! Это же русские, их вообще понять невозможно. У них даже перед смертью произносят не священное имя, вроде «микадо», а такое завернут, что и стрелять задумаешься. И это ещё до точного перевода на любимый богом поэтический японский язык.

Так что опасались за время войны нападать на наш Дальний Восток обладатели солнцеподобного флага.

Часть пятая

Война народная

Глава 21

С чем воевать будем?

С большой опаской комиссары рассказывали об иностранных подлодках и кораблях. Скорость, водоизмещение, вооружение, шумы. Другое дело – Западный фронт, где «советское всепобеждающее оружие» на носило «удар за ударом» и… отступало всё ближе к Волге. Нам же, находящимся в роли сапёра с противотанковой гранатой под гусеницей «Тигра» «вести с фронтов» удивляли и расстраивали. Заявления об отправке на фронт ложились командирам пачками. А тем не менее через весь Союз к нам следовали новёхонькие лодки типа Л «Ленинец», а потом и вовсе С: «Сталинец». Там немцы освоили потопление гражданского, а заодно и военных кораблей до небывалого уровня. Причём сочетали это с линкорами и авианосцами. А к ним следовало строить адекватные субмарины. Постоянно совершенствуя их по скорости и вооружению. Пока речь шла лишь об обороне на Балтийском, Чёрном и отчасти на северных морях, то наши подводники, зачастую идя на самопожертвование, громили с переменным успехом немецкий флот. Но уже не могли одолеть подручных адмирала Деница. Он ЛИЧНО встречал из боевого похода КАЖДУЮ лодку. Немецкие субмарины ПОСТОЯННО совершенствовались. Мы ограничивались «самоделкиными», командование всё ещё предпочитало «большую кровь». Как тот же Клемент Ефремович Ворошилов, едва не дошедший до маразма в своей идее воевать против танков «легендарной кавалерией». Стали всё чаще доставлять на сборку лодки серии «С» и «Л». Кто-то в курилке у казармы ляпнул, что те дают 20 узлов походя в надводном положении. Может и так, но почему нас держат в тылу, когда там бьются на смерть подводники, надводники, авиация, партизаны, женщины авиаторши…Степан к этому времени сменил три экипажа: осваивался в базе на «Малютке» у пирса трюмным. Это было на втором году. На третий год «перешёл» на другой пирс на Щуку.

Как бы рассуждал любой подводник, даже не будь он штурманом, боцманом, либо командиром? На какой подлодке он предпочёл бы воевать сегодня и вообще? Если, не особо задумываясь, туту же ответит: «На своей, я её знаю с закрытыми глазами буквально. А завтра на более маневренной, быстроходной, вооружённой, глубоководной. Ведь по сути что есть бой? Настичь (уйти от) цель (и), поразить её и уйти глубже, дальше и быстрее. Для этого работает совместно весь цельный организм от трюмного до командира. И весь ЭКИПАЖ должен ощущать шкурой любое действие командира. И отвечать мгновенно, зная, что от каждого движения его пальца зависит ЖИЗНЬ всего ЭКИПАЖА. Здесь нет панибратства. Здесь есть КРОВНОЕ БРАТСТВО и долг перед РОДИНОЙ.

Каждое погружение есть добровольная подписка на вероятную смерть. Возможно именно этим отличается моряк-подводник от надводника. И подобное происходит из похода в поход, из года в год, пока он служит. Случались истории даже в именитых соединениях немецкого адмирала Деница, когда его подопечные писали завещания; «Считать меня похороненным на кладбище в Германии, в городе Энске. Земля на кладбище и памятник оплачены. Счёт№…»

Как видим, война подходила с одной стороны к моральному истощению (у немцев с союзниками), с другой стороны грозила банальным предательством. Союзники России стали её страшиться.

Представим силу оружия воюющих сторон

Если германские подлодки в надводном и подводном положении развивали 17,8 /8,3 узлов в час, соответственно, то США 20 и 10; Япония 24/9: русские 21/10,3 миль в час. По глубине погружения лидировали США, явно блефуя на 150 метрах. Автономность понятие тоже условное за счёт консервации продуктов и регенерации воздуха. Так что русские субмарины грозили и нырнуть глубже, взять торпед побольше (до 20 шт.). А вот глубина тоже являлась явным блефом; «Не ныряй за мной: утонешь!» Наши могли лишь добавить: «Утонем вместе!» И ныряли на 150 метров не страшась.

Так что Стёпка, Колян и одессит-балтиец Костя далеко за полночь пили хозяйский «самгорит» и не пьянели, приходя к подъёму флага.

Но вскорости «вечёрки» пришлось убавить насовсем. Посыпались мешками приказы даже на краскомов и помполитов. Появились штрафбаты, где «только кровью можно искупить…»Так что положение на фронте усугублялось до непонятности. Надвигалась война с Японией. Резко ухудшалась обстановка на Северном флоте.

Часть шестая

Решающий момент

Глава 22

С кем воевать будем!?

Как гром средь ясного неба прояснилась весть. О ней говорили допреж. За неё было посажено немало обоюдно: за разглашение государственной тайны. Но, вроде, загремело и за вредительство, «способствующее проникновению…» Даже дураку было ясно, что в Приморье японцев стало «пруд пруди». На каждой железнодорожной стрелке денно и нощно стояли часовые. Увольнения отменили. Ввели ночные патрули. У лодок «Ленинцев», прибывших ещё в 1938 году установили патруль и укрыли брезентом. А возле С-54-ой, пришедшей аккурат под новый 1940 год, установили строжайшую охрану и даже еду им отдельно носил камбузный наряд. Как только прибыли ночью и под прикрытием пологами и брезентом то же самое произошло с самого момента сборки. Был установлен строжайший контроль, отдельный для каждой из шести лодок. За ними сразу укрепилось прозвище «секретные азиаты». То и дело под конвоем членов экипажа водили в штаб МГБ. Время от времени туда же препровождали матросов и старшин из других экипажей. Даже с «Ленинцев», ранее служивших на «Щуках» и «Малютках». Как бы там ни было, но прояснилось, что формируют экипажи на Северный флот. Брали добровольцев, отличников, спецов. КТО НЕ ЗАЛЕТАЛ ПО ПЬЯНКАМ И ГУБЕ. Но таких почти не было.

Очень многое из событий в ВМФ довоенного РСФСР, а возможно и почти нынешнего времени вызывало если не вопросы, то откровенные недоумения. Настолько всё запутали в стремлении к тому самому культу личности. Судите сами: привлекаем к строительству субмарин оголтелых фашистов. Будто Испании нам было мало, чтобы убедиться в их нелояльности хотя бы к нам, стране Советов. Так мы ещё возьми, да заключи Пакт Молотова-Риббентропа. Разве что по истечению веков, единственный Пётр I снискал более-менее приличную историческую славу. Хотя немцы более чтут Бисмарка.

А в преддверии войн, по логике того же покера, либо вовсе «подкидного» и вовсе противники должны держать свои «козыря» не иначе, как «в рукаве». Именно для того, чтобы хлобыстнуть «козырной картой» противника если не по носу, то в лобешник, да со смаком. Так нет же, на «субмарине века» Д-1 «Декабрист», способной нести по сути оружие будущего, ракеты, Сталин со своим бомондом на верхней палубе, включая Командующего ВМФ РККА Г. Кузнецова, шествуют по практически секретному Беломорканалу. Истории было позволено в ключевых моментах подменить фамилию именитого флотоводца. Даже на раритетном фото его имя не упоминается. Хотя живые свидетели утверждают, что переходом по каналу командовал он с командиром лодки В.П. Карпуниным. Пусть мы принципиально и не собирались делать документальный мемуар. Хотя на фото обложки изображены С.М. Киров, И.В. Сталин и К.Е. Ворошилов. А спиной (почему-то) снят именно Н.Г. Кузнецов. Доклад Сталину, как то и положено по уставу, делает командир лодки Д-1.

Почему на обложку поместили даже не Героя Советского Союза И. Кучеренко, командира С-51, и не самого героя книги старшину – комендора первой статьи подводника Степана Дерябина? Да просто всё: сам замысел похода, комплектование Северного флота, вся предтеча событиям, лишь частично описанные в повести зависели в большей части как от одного человека, личности, в отдельности, так и от всего нашего советского народа в целом. А Степан Ильич, герой подводник – лишь один из миллионов, случайно попавшийся автору. В принципе, как и та фотография с обложки(которая тоже имеет свою далеко не безынтересную историю).

Так вот история с Д-1, яркая изначально, утухла одномоментно и далеко не исчерпана по сей день. С одной стороны восхвалять наше оружие – одно, но сболтнуть врагу о тайне оружия – другое. Хотя, если по-честному, то рабочие чертежи на Д-1 «позаимствованы» у итальянцев. Но многим стоило жизни даже просто положительно отозваться о любой технике врага.

Но зато «перенимали» опыт ведения войны в виде загранотрядам, стреляя по своим же. Судить проще, а по тем временам, когда стоял вопрос жизни или смерти миллионов…Прошли десятилетия, но так до конца не выяснено: кто в этой войне мог быть прав. Да и самом деле, правда одна: «кто к нам с мечом придёт, от меча и погибнет!».

Может с веками выпестуется более филигранная правда: «земля для всех». А то и вовсе: «Вселенная для всех». Но «вернёмся к нашим баранам».

Все шесть субмарин прибыли во Владивосток, пройдя сборку и ходовые испытания а на заводах в Хабаровске и заводе 202 во Владивостоке.

Глава 23

К бою, походу!

Степан принимал все пушки на всех лодках. Кому, как не ему их и принимать! Он ведь из них палил по мишеням со стендов ещё там, на Русском. По его замечаниям слали рекламации на завод-изготовитель. Его боготворили и ненавидели: он знал пушки до виртуозности, а коли ему доводилось сдавать орудие, то не приведи бог! Командиры пришедших лодок испрошали у «Ивана Грозного»(Это было прозвище командира лодки «С-51» каплея Ивана Кучеренко) его пушкаря-комендора «малость пострелять – пристрелять как сами пушчёнки, так и комендоров на верность глаза и «мандраж». Последнее придумал сам первостатейный старшина. Дерябин: он стоял у орудия лодки на контркурсе (встречном курсе). «Стреляли» выбросками, то есть оплетенными грузилами на шёлковых (типа парашютных) фалах. Потом шли в закрытую бухту, которую «комендорской мелочи и знать не положено», – так отзывался штурман из рубки. Да им оно и без надобности. Зато там Степан давал жару «рылом в свиное корыто», как говаривали в их деревушке Канаве. Командиры лодок, как видно, увлеклись учебными атаками и стрельбой по мишеням. Погода ухудшалась, видимость не тянула и на милю. Решили поставить мишени на плашкоуты и стрелять «сходу» и на ходу. Шли в надводном, туман сгущался. Азарт нарастал. И вдруг… не более, чем в полумиле вырос силуэт субмарины. Был едва слышен шелест волн из-под её форштевня. Лодка с Дерябиным шла в кильватер «противнику», когда вдруг почти лоб в лоб вышел фактический противник! Кто он, и какие наши действия при строжайшей секретности присутствия наших лодок в акватории Японского моря? Внезапный противник упредил нашу растерянность: застопорил ход и почти камнем погрузился. Таким мастерством могли обладать только японцы. Последовала команда «Боевая тревога!» Машинам дали полный ход и пошли курсом к базе в надводном положении: надо было быстрее оторваться от «некто»… Иначе противник мог запросто дать торпедный залп. Но, как видно, попривыкнув к нашим лодкам класса «М» и «Щ», визави сами опешили, впервые увидев перед собой «Сталинца». С тем и разошлись. Это поведал комендор. А в штабе флота сделали свои выводы. В места предстоящих учений, испытаний высылали несколько эсминцев и торпедных катеров. Учения и ходовые не прекращались до самого выхода на переход с учётом оперативной обстановки обеих океанов предстоящего похода. Похода сверхсекретного, суперзначимого, глобального. Впереди каждый экипаж ждал тяжелейший поход и главное в их судьбе – Великая Отечественная война. И самое главное – субмарины были нужны на северном театре морской войны.

С-51 9-бис серия. Заложена 29 апреля 1937 года. На заводе № 189 (Балтийский завод) в Ленинграде. Секциями перевезена во Владивосток, где собрана на заводе № 202 (Дальзавод). 30 августа 1940 года спущена на воду и 30 ноября 1941 года вступила в строй. 6 декабря 1941 года вошла в состав Тихоокеанского флота. Командиром лодки назначен капитан-лейтенант (затем капитан 3 ранга, 2 ранга) Кучеренко Иван Фомич. Вступили в состав Северного флота 24.01.1943 года.

5 НОЯБРЯ 1942 ГОДА совместно с «С-54», «С-55» и «С-56» начала переход с Тихого океана на Север. Командовал переходом находящийся на борту «С-51» командир дивизиона ПЛ, Герой Советского Союза капитан 1 ранга Трипольский.

С-54 9-бис серия. Заложена 24. 11. 1936 года. Спущена на воду 59111938 года. Вступила в строй 31.12.1940 года. Худшего срока сдачи корабля не придумаешь! Командир Д.К. Братишко. Первый и седьмой отсеки – торпедные и жилые личного состава, шестой отсек электромоторный с двумя и электрогенераторами для зарядки аккумуляторов. Пятый отсек – дизельный. Третий – центральный. Во втором отсеке аккумуляторные батареи и жильё офицеров.

С-55 9-бис вступила в строй 25.07.1941 года. Командир Д.М. Сушкин. Погиб весь экипаж 52 человека у берегов полуострова Шпицберген 04.21.1943 года без вести.

С-56-бис вступила в строй 20.10.1941 года. Командир Г.И. Щедрин. Прибыла на Северный флот 9.03.1943 года.

Л-15-15-8. Дата закладки 5-11.1935 г. на судостроительном заводе в городе Николаеве. 6.12.1936 г. – спуск на воду. Дата вступления в строй 6.11.1938 года. Надводная скорость 15 узлов, подводная – 4 узла. Командир лодки В.И. Комаров. Экипаж с лодкой отправлены на службу на Северный флот. 25.05.1943.

Л-16-8. Спущена на воду 9.07.1937. Вступила в строй 9.12.1938 года. Командир Д.Ф. Гусаров. 25.08.1942 года весь экипаж погиб предположительно от японской торпеды при переходе на Северный флот.

Сие, прямо скажем – хуже, чем статистика: родился, то-сё… Но и это выколупывыл по архивам. Легче удавиться: жизнь (фамилию) каждого матроса, офицера находил со скрежетом зубов. И по разным источникам. Большинство не сыскал, то уж не взыщите… Ищут сапёров, лётчиков…Я ищу участников перехода. Пусть опубликованные мной фамилии подводников тоже станут им венками памяти. Книга переживёт журнал, газету…а, возможно, многих из нас.

Глава 24

Гибель Л-16. Скорбим

24 сентября 1942 года, с соблюдением мер осторожности, скрытности в нашей бухте Крашенинникова собрался узкий круг офицеров лодок и экипажей Л-15 и Л-16. Отмечали «отходную» экипажей, во имя благополучного перехода. Даже пили не традиционное «шило», а завзятое сухое вино. Экипаж Л-16, как оказалось, пил на собственных поминках.

Предпоходовый ремонт субмаринам сделали на СРЗ им. Ленина. По отзывам механиков Л-15 ремонт сделали качественно: до самого Полярного дизеля работали без задоринки. Шли в кильватер старшему на переходе: им был назначен капитан 3 ранга Д.Ф. Гусаров. 29 сентября лодки пересекли 180 и это означало, что корабли вошли в акваторию Западного полушария. Сигнальная и наблюдательные вахты были усилены двумя подошедшими американскими наблюдателями. Здесь дело было пошло веселее: наши подлодки встретил американский сторожевик у самого острова Уналакша. Благополучно приняли швартов.

1 октября в базе ВМФ США Датч-Харбор. Русских здесь встретили традиционно по-американски: шумно и со спиртным. Советские моряки блюли традиции ВМФ Страны Советов: лишнего не болтали, «за воротник» не позволяли. Сколько не урезонивали шумную компанию хозяев, ничего не вышло. Среди «встречающих» были лица очень даже азиатских начертаний, а то и вовсе гражданских, но откровенную трепотню унять не удалось. Стало даже известно, что следом ожидаются ещё более оснащённые четыре подлодки. 5 октября 1942 года поход было продлился…но всего на три дня. На выходе из бухты их поджидала скорее всего японская субмарина, а может – две как наблюдал лейтенант И. Жуйко с Л-15. Итог сказался на туту же: Л-16 была торпедирована и потоплена. Л-15 едва избежала идущей на неё торпеды. Далее Л-15 следовала одна в сопровождении ВМФ США.

Глава 25

Большому походу быть

Тем временем во Владивостоке спешно и, как казалось, в полной тайне готовился поход следующих четырёх лодок. Все означенные лодки сгруппировали у швартовой стенки Дальзавода. У одного трапа с пришвартованному к ним ПСК (катер) для круглосуточного проживания ИТР и рабочих. Шла деффектовка механизмов и спешная подготовка к докованию с целью проверки и возможного ремонта корпуса и наружных механизмов, рулей, винтов. Док покрыли пологами. Намеченные работы сделали в рекордные сроки. Каждые сутки отсутствия лодок на Северном флоте обходились десятками потопленных немцами транспортов. А это техника, машины, боеприпасы, провиант, горючее и так далее. Северный фронт ОЧЕНЬ ЖДАЛ наши субмарины. В начале октября Созван оперативный штаб ТОФ. 5 октября было приказано экипажам С-54 и С-55 (Д.К. Братишко и Л.М. Сушко) выйти в исключительно штормовое Японское море. На следующие сутки по тому же маршруту, но в ещё более бушующий Татарский пролив вошли двумя бортами С-51 и С-56, где командовал переходом Герой Советского Союза Капитан 1 ранга Трипольский Александр Владимирович. Провожали все члены Военного Совета ТОФ во главе с командующим ВВС СФ Губановым Г.П., на него возлагались нынешние обязанности Командующего ТОФ.

Сложность похода заключалась в его начале. Через пролив Лаперуза соваться было нельзя без лоцманских «услуг», предоставляемые (особенно советским судам) очень неохотно. А шествовать в Охотское море по над берегом скалистого острова Сахалина было откровенным безумием. Проводили лодки наши суда с опытными капитанами. Шли исключительно в надводном положении до самой Камчатки. Шторм смилостивился при выходе в открытый океан. Да по сути-то запаса подводного хода было от силы на шесть часов. Надеялись на базу в Рыбачьем, где можно сделать замену аккумуляторов для безопасного (относительно) хода к американской базе Датч-Харбор, то есть до «хвостика» полуострова Аляска. А уже оттуда, под прикрытием ВМФ США, вдоль побережья-до самого Сан-Франциско. Обеспечение, охрану и ремонт по базам американцы обеспечивали. Нам же следовало добраться до Панамского канала.

Глава 26

Письмо Степана домой

Здравствуйте родная матушка, земной поклон на погост батюшке. Здравствуйте милые сестрички и братовья! Пишу прямо с отсека подлодки. Раньше писать пока не разрешали. А теперь всё едино «Куды ты с лодки денесси: она наскрозь железная». Сиречь письмо писать дозволяют. Коли не потопнем, то дойдёт. Теперича я при пушке, тоись артеллерист. Только вся холера в том, что я подводный. Вы такой потехи ещё не зрели. Токмо не вру я. Мы двигаемся под водой, а потом бьём оттеда торпедюкой. А я тем временем взбегаю наверх, сиречь на палубу и оттедова стреляю по всяким врагам. Может с фронта, если останусь жив, то напишу ещё чего можно. А пока я несу вахту. Это вроде сторожа при амбаре, только с пушкой, в гидрокостюме. Без него погибель чистая. А ещё я прицеплен к пушке, чтобы не смыло. Палуба скрозь железная и обледенелая и места для меня меньше, чем в нашем огороде в сортире. Только поливает с небес ливень ливнем, льдяшки режут по щекам. Стоим по четыре часа и зрим за горизонтом. Где усмотрим супостата, так сигнальщику знак даёшь. И тут уж бойся, чтобы свои же не утопили при погружении. А коли команда будет, то надо вести бой снарядами и наверх выскакивает подсменный комендор. А то может торпедюкой прямо с надводного положения. И это в любую бурю, что похуже, чем на Волге в самую круговерть. И главное, – чтобы не попали в тебя, а ты-попал. Это как на масленку мужики дрекольем. Токмо здеся и взаправду убить могу. Но я меткий. Всё! Сменщик мой идёт – пора на вахту. Целую, ваш Стёпка Дерябин. Привет всем деревенским! Девкам – тоже.

Глава 27

Письмо Кате, душеньке моей из Одессы

Катюша, родная, здравствуй! Был я на Балтике, а теперь – глаза на лоб полезут?! Думала я опять подался на какую кативасию? Так ну нет! Тут не Одесса, могут что поинтереснее, типа харакири с двумя мечами. Так что я тот же Костя – «боцман на рулях». Вахта через два – на третий. Корешей, что по молодости на Фонтанке. Теперь уж по-серьёзному. Только у нас веселее: если утонем, то все скопом и без свистулек. За вахту наобнимаешься с маховиками, да так, что твоя талия пушинкой покажется. Построю я нам с тобой домик с прицепом эдак на пятерых и шаланду с парусом на всё семейство. А крыша в доме у нас будет из черепицы, щё грек Ёся лепил и стенки на веранде из винограда. Эх, а какой у нас чудный палисад с кабачками, да дынями…Чуешь, а Катюша? И киндеров мы зробим много, як на привозе. Вот токмо довоюем толком! Видно австрияки недокумекали, що кроме москалей есть и одесситы, коих как евреев: раз породил, а потом не остановишь! Нам токмо палисад у моря и что полегче под парусом. Фу, зараза, мотает же в нашей керосинке! А вонища от цего соляру – не боже мой! А ведь не поверишь, – через Америку шкарябаемся. Писать разрешили: «Пишите, хоть Нептуну, один хрен, пока не придём в Россию, – никуда ваши письма не дойдут!» Он сказал правду: «Мы идем на Север, в Полярный. Там идёт большая война. Нам хотят помочь разные страны против фашистов: Англия, Америка другие страны: кто чем. Никому не нужен фашизм. Я же был в Испании и тоже помогал народу против этой заразы. Вот и нам помогают американцы, канадцы, панамцы и ещё другие страны в проходе наших кораблей. Случись чего, я бы тоже, Костя из Одессы, не посрамил свою Россию. Все ненавидят фашизм. И вы держитесь! Не сдавайте Одессу! Нам в ней жить, а не фрицам! Мы обязательно придём и будем бить фрицев, будем бить ихних рейховских ….. прости, была авария. Идём через цунами. Это такая хреновина, типа колуна. Когда наша лодка посерёдке, а по краям валы из волн. А то и вовсе гильотина: хрясь, вот и со Святыми на упокой. Но мы тута все вместе. За Единый Советский союз и нашу Родину. Будем биться, Катенька, за вас во веки! Побёг делать трубу. Допишу потом. Твой Костик.»

Малость приписка: в перископе дриснула чейная-то лодка. КэП сыграл боевую. Мой корефан комендор Степан был на верхней палубе у пушки. Он у нас стреляет из своей пушки метче охотника в тайге. Он и успел пальнуть по перископу: те еле утекли дай бог ноги! В базе токмо узнали, что пуляли по американцам.

Те просили показать дизель «Что за дизель у вас? Мы едва от вас оторвались! И комендор у вас супер: весь перископ нам расколотил!» Пока, милая моя Катюша! Пойду ухаживать за своими механизмами. Шторм всё расхлябал и рули плохо слушаются. Может в базе подремонтируемся. А за перископ на нас америкосы не сердятся: «Сами виноваты, прозевали вашего комендора! А что у вас за дизель? Дьявол? Мы вас сразу потеряли…» Наш движок давал 22 узла, а это быстрее нашего грузовика в колхозе! Это спасение наших лодок, ведь мы должны идти в надводном положении. Негров здесь более, чем на Дерибасовской в Одессе.»

Шторм в тропиках хуже сороковых широт. Мотает троих по рубке. Упаси бог кого захотеть сходить до ветра по-большому! Полный гидрокостюм воды и дерьма. Лучше терпеть до отсека. По телу пошли чирияки. В отсеках духота, а люки не отдраить: заливает напрочь. Нам сказали, что в связи с гибелью Л-16 все четыре лодки пропустят через Панамский канал под охраной и одну за другой. На переходе от Перл-Харбора не повезло С-56: вырвало неизвестной торпедой кусок лёгкого корпуса по корме. В Сан-Франциско миновали плавучий маяк и Золотые ворота. В этом порту русских ожидал очень дружественный приём. Русское консульство провели русскую группу в честь Годовщины Октябрьской революции. Не обошлось и без инцидентов с пьяным подводником ПЛ США. Но в целом нас завалили соками, фруктами и оказали всемерную медицинскую помощь. А уж этого добра наши нахватали по всей коже.

До самого Панамского канала и вдоль его наши лодки сопровождали спецы ВМФ, подменяли наших парней на вахтах, на время лечения. Парни чувствовали себя как на курорте. Но радио слушали круглосуточно.

Глава 28

Не уйти на глубину

Степан изредка видел свои лодки по горизонту и тут же дублировал сигнальщику в рубку. Был приказ строжайше не обнаруживать себя. Изредка видели створные огни американцев. Но это лучше знали сигнальщики: а вдруг это японцы! Комендору вообще мало когда был виден горизонт. Его то и дело накрывало волнами и било задницей об палубу.

Если сравнить со средними боевыми кораблями (5–7 тыс. тонн водоизмещения), то ПЛ военных лет были в пределах 1,5 тыс. тонн водоизмещения. Она едва умещалась в размахе волн. Лодку так втыкало в приличную волну, что оголялись винты и ревели выхлопные трубы дизелей. Корпус трясло и Степан намертво цеплялся за пушку. Временами казалось, что лодка, нырнув в волну, более не вернётся назад. Сердце охватывал ужас. Жду, не дождусь конца вахты, чтобы отогреться в дизельном отсеке и тут же заснуть. На моё место шёл другой комендор. У чертей в аду веселее. Скорее бы добраться в Лос-Анжелес. Там хотя уже тропики и теплее. Когда горизонт был почище, то вахту нёс в рубке у пулемёта. Но хрен редьки не был слаще: било рёбрами о борта рубки. Вжимало в обрешётку так, что обдирало колени. Не помогал даже гидрокостюм. Становилось с каждым часом душнее: заходили в тропики. Скоро Сан-Франциско. Плавучий маяк, Золотые Ворота, празднование Октябрьской Революции. Помощь во всём и даже по вахте и лечению. Прошли Коко-Соло – американскую базу. Идём к Кубе. Это для нас сплошной лазарет. Никакая таблеточная терапия не сравнится с местным траволечением. Даже помполит не запрещал заговоры, мази, отвары… К Кубе мы вышли повеселевшими.

Эйфория лилась бесконечно! Мы попали в рай цветов, песен, танцев… Ром, вина лились рекой, девушки обвивали нас своими смуглыми руками, прижимались объёмными персиями. Парни сходил с ума.

Увещевания, а тем более после такого похода были бесполезными. Но, как видно, никаких венерических болезней не предвиделось: «Остров любви держал марку! «Проводы «Рашен маринер» были не менее страстными под куполом южных звёзд и Южного Креста. Прошли Багамы, вышли в Атлантику. Шли почти в притирку к американскому побережью и почти конвоем по бортам. За Бермудами стало заметно холодать. Врач упредил команду не переохлаждаться. Корабли сопровождения шли почти борт о борт. Моряки свистели нам, смеялись. Со многими из нас они перезнакомились и смеялись: «Здорова – Дерюга, Стефана, привет боцман – Кулак – Овчина!! Дело-то было ещё в том, что по настоянию американцев ещё в Датч-Харборе нам всем дали имена-фамилии иносказательные: Тому же Дерябину Степану присвоили Стефана Дерюгу. И всем в таком же духе. Степан облачился в гидрокостюм. Ад на цепи и ныряние под волны возобновились. Многие несли вахту в шапках: голова дороже.

Глава 29

Галифакс. Хрисмус

В «собачью вахту» ошвартовались в Галифаксе. Это хотя и не Куба, но уже пахнет русским духом. Даже русского мата наслушаешься. И в курилке вместе «линяли»: они – от закона божия, а мы – от политзанятий. Командам устроили Рождество – Хрисмус. Гуляли до утра. Пили пиво и втихаря – виски, а то и по-нашему «шило» (спирт). Здесь уже всё было по-русски. Даже воздух морозный. Щемило сердце: скоро в бой. Всем экипажам подарили по Хрисмусу (ДУКовский полный мешок, плюс $32 доллара. Там было буквально всё: свитера и штаны из верблюжьей шерсти, по банке буженины, кто подводники, те знают прорезиненный мешок для выброски мусора из лодки в океане. Это где-то литров под триста. Так вот мешок набивали «под жвак», то есть под завязку. Это была тёплая одежда с ног до головы, еда и выпивка недели на две. Самое обидное было то, что по приходе в Мурманск с нас всё было взыскано как по милицейскому протоколу: от белья до газировки – колы.

До Мурманска шли почти полностью в подводном положении. Всплывали лишь на связь. Получая кодовый знак «квадрат такой-то чист», всплывали и шли, даже драпали по 22 узла. Шли противолодочными зигзагами. Мотало в рубке всех до полусмерти. В центральный отсек сваливались почти без сознания. Мы были нужны на фронте, а фронту была позарез нужна помощь союзников. Хотя сами мы нужны были матерям, жёнам, невестам, Родине. Никто из экипажа Героя Советского Союза «Ивана «Грозного-Кучеренко» не погиб. Подводники гибнут все вместе. Поведано и записано со слов ветерана Великой Отечественной войны, старшины-комендора Дерябина Степана Ильича, старожила Заволжского района Ульяновска. По собранным документам, архивам.

Материалы, документы, архивы собирал от участников похода, а ныне покойных подводников, Ветеран подводного флота ТОФ, Холодной войны, писатель-маринист Союза писателей Украины Граждан Валерий.

Примечания

1

«краснобородый» – кит.

Content

Валерий Граждан
Военные приключения комендора-подводника старшины Дерябина

Часть первая Выжить

Глава 1 Родился в канаве

Глава 2 Царёв мост

Глава 3 Революции надо патроны

Глава 4 Голодные глаза смерти

Глава 5 Стройки, ОСОВИАХИМ

Глава 6 Будь готов!

Часть вторая Славное море…

Глава7 Последний взгляд

Глава 8 Чего рот раззявил?

Глава 9 Мир Байкала

Глава 10 Пропавшее достояние

Глава 11 Допрос в ОГПУ

Часть третья Запомни, браток!

Глава 12 КВЖД не отдадим!

Глава 13 Одели по робе

Глава 14 Пушка

Глава 15 Много пушек

Глава 16 Любовь к морю

Глава 17 Опять допрос

Глава 18 Как пахнет лодка

Глава 19 Дальневосточному подплаву быть!

Часть четвёртая Азиатская эскадра

Глава 20 Пусть хреновые, но много. А людей у нас хватит!

Часть пятая Война народная

Глава 21 С чем воевать будем?

Часть шестая Решающий момент

Глава 22 С кем воевать будем!?

Глава 23 К бою, походу!

Глава 24 Гибель Л-16. Скорбим

Глава 25 Большому походу быть

Глава 26 Письмо Степана домой

Глава 27 Письмо Кате, душеньке моей из Одессы

Глава 28 Не уйти на глубину

Глава 29 Галифакс. Хрисмус

Примечания