Владимир Богомолов

Сочинения в двух томах

II том: Сердца моего боль

К читателю

В апреле 2001 года перед неизбежной серьезной операцией на позвоночнике (до этого четыре месяца Владимир Осипович был практически обездвижен — так жестоко военное прошлое напомнило о себе) он сказал, вспомнив слова Эфенди Капиева: «Если так случится и я умру, то смерть получит лишь мой труп, мои кости, но сердца своего я смерти не отдам». Всю боль своего сердца он отразил в своем творчестве и передал читателям.

Память его сердца всю жизнь хранила горький след войны.

Постоянно испытывая острое чувство нравственной ответственности перед не вернувшимися с войны сверстниками, друзьями молодости, В.О. Богомолов писал о том, о чем не мог, не имел права не написать.

Все его произведения — ответ на «заказ» собственной совести.

В книгу «Сердца моего боль» наряду с повестями «Иван» и «Зося», вошедшими в классику русской и мировой литературы двадцатого века, включены получившие также широкую известность рассказ «Первая любовь», цикл «Короткие рассказы», повесть «В кригере» и произведения, ранее никогда не публиковавшиеся, из оставленного творческого наследия: девять рассказов-миниатюр, написанных В.О. Богомоловым в 1956— 1967 годы, повесть «Академик Челышев», главы и фрагменты из двух больших, многоплановых и сложных произведений: книги «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…» и романа «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…».

Над романом «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» В.О. Богомолов работал, по своему обыкновению, долго — почти три десятилетия, считал, что это произведение станет главным в его творческой биографии, но, к сожалению, при жизни не успел окончательно завершить его и подготовить к изданию. Это было обусловлено несколькими причинами. Вопервых, критерий законченности произведения всегда определялся потрясающей требовательностью В.О. Богомолова к себе: он не уставал многократно переделывать написанное, поскольку всегда был неудовлетворен результатом своей работы. Во-вторых, в 90-х годах, когда после августовской борьбы за власть развал Советского Союза повлек за собой не только экономические, но в первую очередь и общественно-политические потрясения, Владимир Осипович посчитал публикацию романа несвоевременной. «Написанное и частично переосмысленное из-за подкинутой жизнью драматургии должно вылежаться до созревания», — говорил он.

О будущем романе Владимир Осипович еще в 1995 году сказал: «Это большой (более 60 печатных листов) роман, написанный в основном от первого лица. Несмотря на название, это отнюдь не мемуарное сочинение, не воспоминания, а, выражаясь словами литературоведов, «автобиография вымышленного лица». Причем не совсем вымышленного: волею судеб я почти всегда оказывался не только в одних местах с главным героем, а и в тех же самых положениях: в шкуре большинства героев романа я провел целое десятилетие, а коренными прототипами главных героев (основных персонажей) были близко знакомые мне во время войны и после нее офицеры.

Это роман не только об истории человека одного с автором поколения и шестидесятилетней жизни России — это реквием по России, по ее природе и нравственности, реквием по трудным деформированным судьбам нескольких поколений — десятков миллионов моих соотечественников. До чего это время ужасающе живо для меня!»

Есенинская строка, взятая В. Богомоловым в качестве названия романа, пожалуй, лучше всего объясняет, о чем эта книга. Роман «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…», как задумывал автор, состоит из нескольких книг. В настоящем издании публикуются главы и фрагменты из книг «Германия, замри!», «Тогда, в июне…», «На Дальнем Востоке», «Там, на Чукотке…». Действие в них разворачивается в 1945 году в Германии и на Дальнем Востоке (Камчатка, Чукотка).

Главные герои — трое молодых офицеров: девятнадцатилетний старший лейтенант Василий Федотов, командир разведроты стрелковой дивизии, и два его друга — адъютант старший батальона капитан Владимир Новиков и командир роты старший лейтенант Михаил Зайцев.

В.О. Богомолов так характеризовал своих героев: «Это молодые, успешные боевые офицеры, романтики в душе, но смелые и мужественные в поступках; баловни судьбы, которым, несмотря на трехлетнее пребывание на фронте, ранения и контузии посчастливилось закончить войну без увечий. Они живут в ощущении радости предстоящей, но еще неизвестной им мирной жизни. Весь мир лежит у их ног, судьба улыбается им в тридцать два зуба, и каждый, как им кажется, держит бога за бороду».

В первой книге — «Германия, замри!» — глазами главного героя Василия Федотова увидены и переданы события последнего месяца войны — форсирование Одера, последнего водного рубежа перед взятием Берлина. В.О. Богомолов, чтобы ввести читателя в реалии того времени, скупой художественный текст насыщает документами.

Они представлены как отдельными главами — «Документы апреля 1945 года», «Вот и кончилась война» и т. д., — так и вкраплениями в художественный текст. Документы есть как подлинные — выписки из приказов и приказы командующих фронтами, армиями, командиров корпусов, дивизий, так и стилизованные автором в виде «политдонесений», «писем», «выступлений на собраниях и политинформациях». Средствами официального документа с его жестким лаконизмом и строгой регламентированностью В. Богомолов погружает читателя в исторически достоверное описание обстановки и событий того времени, они позволяют понять и оценить происходившее во всей его грандиозности, разносторонности, глубине и взаимосвязях. Как и во всех произведениях В. Богомолова, и в этом романе документы служат средством эмоционального нагнетания, усиления психологического напряжения перед стремительно и неукротимо надвигающимися конкретными романными событиями. Они подобраны с особенной тщательностью, как умел сделать только В. Богомолов, играют важнейшую роль в этом эпическом романе и читаются с неменьшим интересом и напряженностью, чем собственно повествовательные главы.

Глава «В субботу, 26 мая 1945 года» — это завязка сюжета и начало развития романного действия. «Вечер в Левендорфе» — отправная точка, откуда будет прослежена автором судьба его героев. Маховик трагедии в романе раскручивается постепенно, и колесо истории со всей чудовищной силой наваливается, подминая героя и его друзей, неумолимо разрушая их жизненные планы, приводя к трагической гибели друзей («Как молоды мы были…»), а главному герою — ломает офицерскую судьбу («В кригере», «Там, на Чукотке…»).

Последнее десятилетие вызывало у Владимира Осиповича двойственное отношение: «Я в последнее время стал с особенной остротой чувствовать и понимать то, что чувствовал уже давно: до чего я человек иного времени, до чего я чужд всем ее «пупам» и всей той новой твари временщиков, которая беспрестанно учит народ с их точки зрения «правильно жить», сами при этом хватают все ртом и жопой, плотоядно раздирая Россию на куски. Эти люди так называемой «новой жизни» правы в одном — к прежнему, к прошлому возврата нет. «Новое» уже крепко и нахраписто они внедряют в будни, и я физически ощущаю и вижу, как истончается и рвется хрупкая связь между людьми, властью и окружающим миром. Я все больше и больше отрешаюсь от него и ухожу в тот, с которым когда-то был связан я. Несоответствие между общественным положением человека и его нравственными принципами — вернейший признак попрания истины, болезни общества», — говорил он. И с горечью добавил: «Сегодня в России, скорее всего по недоумству, чрезвычайно много сделано для того, чтобы нация и культура, в том числе художественная литература и книгоиздание, оказались в положении брошенных под электричку. Пора наконец понять, что подобная «экономия» на науке и культуре, кроме резкого снижения интеллектуального и нравственного потенциала и неизбежной обвальной деградации, ничего России и русской литературе принести не может».

Случившаяся переоценка человеческих и исторических ценностей, попрание основополагающих нравственных принципов, глумление над такими понятиями как «патриот», «патриотизм», «Родина» и «служение Отечеству» заставили В.О. Богомолова отложить на время свое основное произведение — роман «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» — и обратиться к более актуальной для него в то время документальной книге «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…», фрагмент из которой впервые публикуется в настоящем издании.

Наряду с художественными произведениями в этой книге впервые представлены дневники, рабочие тетради и записные книжки В.О. Богомолова. В дневниках отсутствуют подробности личной жизни, интимные переживания, главный их сюжет — информация об учебе, самообразовании, о встречах с различными людьми, о прочитанных книгах — нередко с краткими и точными собственными аннотациями на них. В них есть своя система, отражающая поступательность его жизненного пути, суть его творческой судьбы, так отличной от бытового существования.

В дневниках наглядно прослеживается процесс его превращения в художника, его быстрое и мощное интеллектуальное взросление, его умение вобрать в себя максимум классического литературного опыта.

На основе этих материалов нетрудно исследовать творческий метод В. Богомолова. Его литературные постулаты можно сформулировать так:

— изучение творческого метода крупнейших, в первую очередь русских, писателей, техники литературного труда и построения ими произведения;

— писать только о том, что знаешь сам и знаешь эти проблемы лучше всех;

— делать только то, что кроме тебя никто не сможет.

Владимир Осипович, всю жизнь исповедовавший принцип: главное для писателя — творчество и оценка его читателями, все остальное — ненужная суета, — вряд ли когда-либо предал бы дневники огласке.

И все же я решилась на публикацию, потому что в дневниках предстает неизвестный читателю В.О. Богомолов: честный, бескомпромиссный, духовно и нравственно богатый, много думающий и анализирующий, не корыстный и не суетный, ищущий и подгоняющий себя, всегда неудовлетворенный собой, но никогда не сомневающийся в выбранном пути и не останавливающийся ни перед какими трудностями.

В архиве В.О. Богомолова восемь записных книжек: он их вел в 1951— 1959 годы, в них он заносил и поразившую его картину природы, и детали обстановки, и любопытные жизненные факты, и характерные черточки людей, и подслушанные меткие слова и выражения, и цитаты, и подсказанные жизнью сюжеты, и просто мысли наедине с собой, раздумья, доверенные бумаге. К заметкам в своих записных книжках В.О. Богомолов обращался систематически, о чем в каждой из книжек — на вложенном отдельном листочке — помечал: «Смотрел и делал выписки» и даты.

Настоящая публикация — лишь небольшая часть записных книжек В. Богомолова. В нее вошло то, что не было использовано писателем в художественных текстах. Множество записей он оставлял на отдельных листочках, и это потребует в дальнейшем большой, скрупулезной работы по их систематизации.

В книге «Сердца моего боль» представлены отзывы, суждения и комментарии к каждому из ранее публиковавшихся произведений. Надеюсь, комментарии представят интерес для читателя: в них содержатся сведения об истории создания повестей и рассказов В. Богомолова, об их первых публикациях, последующей литературной судьбе, а также краткий обзор наиболее ярких и значительных отзывов на них критиков и читателей.

Мы познакомились с Владимиром Осиповичем в 1972-м, но в течение всего первого года нашего довольно тесного и частого общения я, далекая от литературной среды, и подумать не могла, что встречаюсь с известным писателем. Таким Владимир Осипович оставался и все последующие тридцать лет нашей совместной жизни — скромным в быту, несмотря на литературную славу, независимым, чуждым лести и похвалам, не нуждающимся ни в опеке, ни в покровительстве, ни в снисхождении. Он всегда «был, а не казался» и никогда в жизни не преступил однажды выработанных для себя нравственных и жизненных принципов.

В Москве, на Ваганьковском кладбище над могилой В.О. Богомолова возвышается обелиск. Талантливый скульптор Лазарь Гадаев сумел воплотить в строгой композиции «Момент истины» и философию, и бытие, и дух, и суть его творчества: две мраморные стелы, плотно прилегающие друг к другу — жизнь и творчество, — жесткими, острыми, как взрыв, как штык, как стилет, как олицетворение несгибаемой силы духа и твердости характера вершинами устремлены в небо.

«Тяжелый это груз — личность, которую носишь в себе». Эти слова Ромена Роллана в полной мере относятся и к Владимиру Осиповичу. Все, что ему было нужно, было в нем самом.

Р.А. Глушко Москва, 2007 г.

Повести и рассказы

Иван

(Повесть)

1

В ту ночь я собирался перед рассветом проверить боевое охранение и, приказав разбудить меня в четыре ноль-ноль, в девятом часу улегся спать.

Меня разбудили раньше: стрелки на светящемся циферблате показывали без пяти час.

— Товарищ старший лейтенант... а товарищ старший лейтенант... разрешите обратиться... — Меня с силой трясли за плечо. При свете трофейной плошки, мерцавшей на столе, я разглядел ефрейтора Васильева из взвода, находившегося в боевом охранении. — Тут задержали одного... Младший лейтенант приказал доставить к вам...

— Зажгите лампу! — скомандовал я, мысленно выругавшись: могли бы разобраться и без меня.

Васильев зажег сплющенную сверху гильзу и, повернувшись ко мне, доложил:

— Ползал в воде возле берега. Зачем — не говорит, требует доставить в штаб. На вопросы не отвечает: говорить, мол, буду только с командиром. Вроде ослаб, а может, прикидывается. Младший лейтенант приказал...

Я, привстав, выпростал ноги из-под одеяла и, протирая глаза, уселся на нарах. Васильев, ражий детина, стоял передо мной, роняя капли воды с темной, намокшей плащ-палатки.

Гильза разгорелась, осветив просторную землянку, — у самых дверей я увидел худенького мальчишку лет одиннадцати, всего посиневшего от холода и дрожавшего; на нем были мокрые, прилипшие к телу рубашка и штаны; маленькие босые ноги по щиколотку были в грязи; при виде его дрожь пробрала меня.

— Иди стань к печке! — велел я ему. — Кто ты такой?

Он подошел, рассматривая меня настороженно-сосредоточенным взглядом больших, необычно широко расставленных глаз. Лицо у него было скуластое, темновато-серое от въевшейся в кожу грязи. Мокрые, неопределенного цвета волосы висели клочьями. В его взгляде, в выражении измученного, с плотно сжатыми, посиневшими губами лица чувствовалось какоето внутреннее напряжение и, как мне показалось, недоверие и неприязнь.

— Кто ты такой? — повторил я.

— Пусть он выйдет, — клацая зубами, слабым голосом сказал мальчишка, указывая взглядом на Васильева.

— Подложите дров и ожидайте наверху! — приказал я Васильеву.

Шумно вздохнув, он не торопясь, чтобы затянуть пребывание в теплой землянке, поправил головешки, набил печку короткими поленьями и так же не торопясь вышел. Я тем временем натянул сапоги и выжидающе посмотрел на мальчишку.

— Ну, что же молчишь? Откуда ты?

— Я Бондарев, — произнес он тихо с такой интонацией, будто эта фамилия могла мне что-нибудь сказать или же вообще все объясняла. — Сейчас же сообщите в штаб пятьдесят первому, что я нахожусь здесь.

— Ишь ты! — Я не мог сдержать улыбки. — Ну а дальше?

— Дальше вас не касается. Они сделают сами.

— Кто это «они»? В какой штаб сообщить и кто такой пятьдесят первый?

— В штаб армии.

— А кто это — пятьдесят первый?

Он молчал.

— Штаб какой армии тебе нужен?

— Полевая почта вэче сорок девять пятьсот пятьдесят...

Он без ошибки назвал номер полевой почты штаба нашей армии. Перестав улыбаться, я смотрел на него удивленно и старался все осмыслить.

Грязная рубашонка до бедер и узкие короткие порты на нем были старенькие, холщовые, как я определил, деревенского пошива и чуть ли не домотканые; говорил же он правильно, заметно акая, как говорят в основном москвичи и белорусы; судя по говору, он был уроженцем города.

Он стоял передо мной, поглядывая исподлобья, настороженно и отчужденно, тихо шмыгая носом, и весь дрожал.

— Сними с себя все и разотрись. Живо! — приказал я, протягивая ему вафельное не первой свежести полотенце.

Он стянул рубашку, обнажив худенькое, с проступающими ребрами тельце, темное от грязи, и нерешительно посмотрел на полотенце.

— Бери, бери! Оно грязное.

Он принялся растирать грудь, спину, руки.

— И штаны снимай! — скомандовал я. — Ты что, стесняешься?

Он так же молча, повозившись с набухшим узлом, не без труда развязал тесьму, заменявшую ему ремень, и скинул портки. Он был совсем еще ребенок, узкоплечий, с тонкими ногами и руками, на вид не более десяти-одиннадцати лет, хотя по лицу, угрюмому, не по-детски сосредоточенному, с морщинками на выпуклом лбу, ему можно было дать, пожалуй, и все тринадцать. Ухватив рубашку и портки, он отбросил их в угол к дверям.

— А сушить кто будет — дядя? — поинтересовался я.

— Мне все привезут.

— Вот как! — усомнился я. — А где же твоя одежда?

Он промолчал. Я собрался было еще спросить, где его документы, но вовремя сообразил, что он слишком мал, чтобы иметь их.

Я достал из-под нар старый ватник ординарца, находившегося в медсанбате. Мальчишка стоял возле печки спиной ко мне — меж торчавшими острыми лопатками чернела большая, величиной с пятиалтынный, родинка. Повыше, над правой лопаткой, багровым рубцом выделялся шрам, как я определил, от пулевого ранения.

— Что это у тебя?

Он взглянул на меня через плечо, но ничего не сказал.

— Я тебя спрашиваю, что это у тебя на спине? — повысив голос, спросил я, протягивая ему ватник.

— Это вас не касается. И не смейте кричать! — ответил он с неприязнью, зверовато сверкнув зелеными, как у кошки, глазами, однако ватник взял. — Ваше дело — доложить, что я здесь. Остальное вас не касается.

— Ты меня не учи! — раздражаясь, прикрикнул я на него. — Ты не соображаешь, где находишься и как себя вести. Твоя фамилия мне ничего не говорит. Пока ты не объяснишь, кто ты, и откуда, и зачем попал к реке, я и пальцем не пошевелю.

— Вы будете отвечать! — с явной угрозой заявил он.

— Ты меня не пугай, ты еще мал! Играть со мной в молчанку тебе не удастся! Говори толком: откуда ты?

Он закутался в доходивший ему почти до щиколоток ватник и молчал, отвернув лицо в сторону.

— Ты просидишь здесь сутки, трое, пятеро, но, пока не скажешь, кто ты и откуда, я никуда о тебе сообщать не буду! — объявил я решительно.

Взглянув на меня холодно и отчужденно, он отвернулся и молчал.

— Ты будешь говорить?

— Вы должны сейчас же доложить в штаб пятьдесят первому, что я нахожусь здесь, — упрямо повторил он.

— Я тебе ничего не должен, — сказал я раздраженно. — И пока ты не объяснишь, кто ты и откуда, я ничего делать не буду. Заруби это себе на носу!.. Кто это — пятьдесят первый?

Он молчал, сбычась, сосредоточенно.

— Откуда ты?.. — с трудом сдерживаясь, спросил я. — Говори же, если хочешь, чтобы я о тебе доложил!

После продолжительной паузы — напряженного раздумья — он выдавил сквозь зубы:

— С того берега.

— С того берега? — Я не поверил. — А как же попал сюда? Чем ты можешь доказать, что ты с того берега?

— Я не буду доказывать. Я больше ничего не скажу. Вы не смеете меня допрашивать — вы будете отвечать! И по телефону ничего не говорите. О том, что я с того берега, знает только пятьдесят первый. Вы должны сейчас же сообщить ему: Бондарев у меня. И все! За мной приедут! — убежденно выкрикнул он.

— Может, ты все-таки объяснишь, кто ты такой, что за тобой будут приезжать?

Он молчал.

Я некоторое время разглядывал его и размышлял. Его фамилия мне ровно ничего не говорила, но, быть может, в штабе армии о нем знали? — за войну я привык ничему не удивляться.

Вид у него был жалкий, измученный, однако держался он независимо, говорил же со мной уверенно и даже властно: он не просил, а требовал. Угрюмый, не по-детски сосредоточенный и настороженный, он производил весьма странное впечатление; его утверждение, будто он с того берега, казалось мне явной ложью.

Понятно, я не собирался сообщать о нем непосредственно в штаб армии, но доложить в полк было моей обязанностью. Я подумал, что они заберут его к себе и сами уяснят, что к чему; а я еще сосну часика два и отправлюсь проверять охранение.

Я покрутил ручку телефона и, взяв трубку, вызвал штаб полка.

— Третий слушает. — Я услышал голос начальника штаба капитана Маслова.

— Товарищ капитан, восьмой докладывает! У меня здесь Бондарев. Бон-да-рев! Он требует, чтобы о нем было доложено «Волге»...

— Бондарев?.. — переспросил Маслов удивленно. — Какой Бондарев? Майор из оперативного, поверяющий, что ли? Откуда он к тебе свалился? — засыпал вопросами Маслов, как я почувствовал, обеспокоенный.

— Да нет, какой там поверяющий! Я сам не знаю, кто он: он не говорит. Требует, чтобы я доложил в «Волгу» пятьдесят первому, что он находится у меня.

— А кто это — пятьдесят первый?

— Я думал, вы знаете.

— Мы не имеем позывных «Волги». Только дивизионные. А кто он по должности, Бондарев, в каком звании?

— Звания у него нет, — невольно улыбаясь, сказал я. — Это мальчик... понимаете, мальчик лет двенадцати...

— Ты что, смеешься?.. Ты над кем развлекаешься?! — заорал в трубку Маслов. — Цирк устраивать?! Я тебе покажу мальчика! Я майору доложу! Ты что, выпил или делать тебе нечего? Я тебе...

— Товарищ капитан! — закричал я, ошарашенный таким оборотом дела. — Товарищ капитан, честное слово, это мальчик! Я думал, вы о нем знаете...

— Не знаю и знать не желаю! — кричал Маслов запальчиво. — И ты ко мне с пустяками не лезь! Я тебе не мальчишка! У меня от работы уши пухнут, а ты...

— Так я думал...

— А ты не думай!

— Слушаюсь!.. Товарищ капитан, но что же с ним делать, с мальчишкой?

— Что делать?.. А как он к тебе попал?

— Задержан на берегу охранением.

— А на берег как он попал?

— Как я понял... — Я на мгновение замялся. — Говорит, что с той стороны.

— «Говорит»! — передразнил Маслов. — На ковре-самолете? Он тебе плетет, а ты и развесил уши. Приставь к нему часового! — приказал он. — И если не можешь сам разобраться, передай Зотову. Это их функции — пусть занимается...

— Вы ему скажите: если он будет орать и не доложит сейчас же пятьдесят первому, — вдруг решительно и громко произнес мальчик, — он будет отвечать!..

Но Маслов уже положил трубку. И я бросил свою к аппарату, раздосадованный на мальчишку и еще больше на Маслова.

Дело в том, что я лишь временно исполнял обязанности командира батальона, и все знали, что я «временный». К тому же мне был всего двадцать один год, и, естественно, ко мне относились иначе, чем к другим комбатам. Если командир полка и его заместители старались ничем это не выказывать, то Маслов — кстати, самый молодой из моих полковых начальников — не скрывал, что считает меня мальчишкой, и обращался со мной соответственно, хотя я воевал с первых месяцев войны, имел ранения и награды.

Разговаривать таким тоном с командиром первого или третьего батальона Маслов, понятно, не осмелился бы. А со мной... Не выслушав и не разобравшись толком, раскричаться... Я был уверен, что Маслов неправ. Тем не менее мальчишке я сказал не без злорадства:

— Ты просил, чтобы я доложил о тебе, — я доложил! Приказано посадить тебя в землянку, — приврал я, — и приставить охрану. Доволен?

— Я сказал вам доложить в штаб армии пятьдесят первому, а вы куда звонили?

— Ты «сказал»!.. Я не могу сам обращаться в штаб армии.

— Давайте я позвоню. — Мгновенно выпростав руку из-под ватника, он ухватил телефонную трубку.

— Не смей!.. Кому ты будешь звонить? Кого ты знаешь в штабе армии?

Он помолчал, не выпуская, однако, трубку из руки, и вымолвил угрюмо:

— Подполковника Грязнова.

Подполковник Грязнов был начальником разведотдела армии; я знал его не только понаслышке, но и лично.

— Откуда ты его знаешь?

Молчание.

— Кого ты еще знаешь в штабе армии?

Опять молчание, быстрый взгляд исподлобья — и сквозь зубы:

— Капитана Холина.

Холин — офицер разведывательного отдела штабарма — также был мне известен.

— Откуда ты их знаешь?

— Сейчас же сообщите Грязнову, что я здесь, — не ответив, потребовал мальчишка, — или я сам позвоню!

Отобрав у него трубку, я размышлял еще с полминуты, решившись, крутанул ручку, и меня снова соединили с Масловым.

— Восьмой беспокоит. Товарищ капитан, прошу меня выслушать, — твердо заявил я, стараясь подавить волнение. — Я опять по поводу Бондарева. Он знает подполковника Грязнова и капитана Холина.

— Откуда он их знает? — спросил Маслов устало.

— Он не говорит. Я считаю нужным доложить о нем подполковнику Грязнову.

— Если считаешь, что нужно, докладывай, — с каким-то безразличием сказал Маслов. — Ты вообще считаешь возможным лезть к начальству со всякой ерундой. Лично я не вижу оснований беспокоить командование, тем более ночью. Несолидно!

— Так разрешите мне позвонить?

— Я тебе ничего не разрешаю, и ты меня не впутывай... А впрочем, можешь позвонить Дунаеву. Я с ним только что разговаривал, он не спит.

Я соединился с майором Дунаевым, начальником разведки дивизии, и сообщил, что у меня находится Бондарев и что он требует, чтобы о нем было немедленно доложено подполковнику Грязнову...

— Ясно, — прервал меня Дунаев. — Ожидайте. Я доложу.

Минуты через две резко и требовательно зазуммерил телефон.

— Восьмой?.. Говорите с «Волгой», — сказал телефонист.

— Гальцев?.. Здорово, Гальцев! — Я узнал низкий, грубоватый голос подполковника Грязнова; я не мог его не узнать: Грязнов до лета был начальником разведки нашей дивизии, я же в то время был офицером связи и сталкивался с ним постоянно. — Бондарев у тебя?

— Здесь, товарищ подполковник!

— Молодец! — Я не понял сразу, к кому относилась эта похвала: ко мне или к мальчишке. — Слушай внимательно! Выгони всех из землянки, чтобы его не видели и не приставали. Никаких расспросов и о нем — никаких разговоров! Вник?.. От меня передай ему привет. Холин выезжает за ним, думаю, часа через три будет у тебя. А пока создай все условия! Обращайся поделикатней, учти: он парень с норовом. Прежде всего дай ему бумаги и чернила или карандаш. Что он напишет — в пакет и сейчас же с надежным человеком отправь в штаб полка. Я дам команду, они немедля доставят мне. Создашь ему все условия и не лезь с разговорами. Дай горячей воды помыться, накорми, и пусть спит. Это наш парень. Вник?

— Так точно! — ответил я, хотя мне многое было неясно.

* * *

— Кушать хочешь? — спросил я прежде всего.

— Потом, — промолвил мальчик, не подымая глаз.

Тогда я положил перед ним на стол бумагу, конверты и ручку, поставил чернила, затем, выйдя из землянки, приказал Васильеву отправляться на пост и, вернувшись, запер дверь на крючок.

Мальчик сидел на краю скамейки спиной к раскалившейся докрасна печке; мокрые порты, брошенные им ранее в угол, лежали у его ног. Из заколотого булавкой кармана он вытащил грязный носовой платок, развернув его, высыпал на стол и разложил в отдельные кучки зернышки пшеницы и ржи, семечки подсолнуха и хвою — иглы сосны и ели. Затем с самым сосредоточенным видом пересчитал, сколько было в каждой кучке, и записал на бумагу.

Когда я подошел к столу, он быстро перевернул лист и посмотрел на меня неприязненным взглядом.

— Да я не буду, не буду смотреть, — поспешно заверил я.

Позвонив в штаб батальона, я приказал немедленно нагреть два ведра воды и доставить в землянку вместе с большим казаном. Я уловил удивление в голосе сержанта, повторявшего в трубку мое приказание. Я заявил ему, что хочу мыться, а была половина второго ночи, и, наверно, он, как и Маслов, подумал, что я выпил или же мне делать нечего. Я приказал также подготовить Царивного — расторопного бойца из пятой роты — для отправки связным в штаб полка.

Разговаривая по телефону, я стоял боком к столу и уголком глаза видел, что мальчик разграфил лист бумаги вдоль и поперек и в крайней левой графе по вертикали выводил крупным детским почерком: «...2... 4, 5...» Я не знал и впоследствии так и не узнал, что означали эти цифры и что он затем написал.

Он писал долго, около часа, царапая пером бумагу, сопя и прикрывая лист рукавом; пальцы у него были с коротко обгрызенными ногтями, в ссадинах; шея и уши — давно не мытые. Время от времени останавливаясь, он нервно покусывал губы, думал или же припоминал, посапывал и снова писал. Уже была принесена горячая и холодная вода, — не впустив никого в землянку, я сам занес ведра и казан, — а он все еще скрипел пером; на всякий случай я поставил ведро с водой на печку.

Закончив, он сложил исписанные листы пополам, всунул в конверт и, послюнив, тщательно заклеил. Затем, взяв конверт побольше размером, вложил в него первый и заклеил так же тщательно.

Я вынес пакет связному — он ожидал близ землянки — и приказал:

— Немедленно доставьте в штаб полка. По тревоге! Об исполнении доложите Краеву...

Затем я вернулся, разбавил воду в одном из ведер, сделав ее не такой горячей. Скинув ватник, мальчишка влез в казан и начал мыться.

Я чувствовал себя перед ним виноватым. Он не отвечал на вопросы, действуя, несомненно, в соответствии с инструкциями, а я кричал на него, угрожал, стараясь выпытать то, что знать мне было не положено: как известно, у разведчиков имеются свои, недоступные даже старшим штабным офицерам тайны.

Теперь я готов был ухаживать за ним, как нянька; мне даже захотелось вымыть его самому, но я не решался: он не смотрел в мою сторону и, словно не замечая меня, держался так, будто, кроме него, в землянке никого не было.

— Давай я спину тебе потру, — не выдержав, предложил я нерешительно.

— Я сам! — отрезал он.

Мне оставалось стоять у печки, держа в руках чистое полотенце и бязевую рубашку — он должен был ее надеть, — и помешивать в котелке так кстати не тронутый мною ужин: пшенную кашу с мясом.

Вымывшись, он оказался светловолосым и белокожим; только лицо и кисти рук были потемней от ветра или же от загара. Уши у него были маленькие, розовые, нежные и, как я заметил, асимметричные: правое было прижато, левое же топырилось. Примечательным в его скуластом лице были глаза, большие, зеленоватые, удивительно широко расставленные; мне, наверно, никогда не доводилось видеть глаз, расставленных так широко.

Он вытерся досуха и, взяв из моих рук нагретую у печки рубашку, надел ее, аккуратно подвернув рукава, и уселся к столу. Настороженность и отчужденность уже не проглядывали в его лице; он смотрел устало, был строг и задумчив.

Я ожидал, что он набросится на еду, однако он зацепил ложкой несколько раз, пожевал вроде без аппетита и отставил котелок; затем так же молча выпил кружку очень сладкого — я не пожалел сахара — чаю с печеньем из моего доппайка и поднялся, вымолвив тихо:

— Спасибо.

Я меж тем успел вынести казан с темной-темной, лишь сверху сероватой от мыла водой и взбил подушку на нарах. Мальчик забрался в мою постель и улегся лицом к стенке, подложив ладошку под щеку. Все мои действия он воспринимал как должное; я понял, что он не первый раз возвращается с «той стороны» и знает, что, как только о его прибытии станет известно в штабе армии, немедленно будет отдано приказание «создать все условия»... Накрыв его двумя одеялами, я тщательно подоткнул их со всех сторон, как это делала когда-то для меня моя мать...

2

Стараясь не шуметь, я собрался — надел каску, накинул поверх шинели плащ-палатку, взял автомат — и тихонько вышел из землянки, приказав часовому без меня в нее никого не пускать.

Ночь была ненастная. Правда, дождь уже перестал, но северный ветер дул порывами, было темно и холодно.

Землянка моя находилась в подлеске, метрах в семистах от Днепра, отделявшего нас от немцев. Противоположный, возвышенный берег командовал, и наш передний край был отнесен в глубину, на более выгодный рубеж, непосредственно же к реке выставлялись охраняющие подразделения.

Я пробирался в темноте подлеском, ориентируясь в основном по дальним вспышкам ракет на вражеском берегу, — ракеты взлетали то в одном, то в другом месте по всей линии немецкой обороны. Ночная тишина то и дело всплескивалась отрывистыми пулеметными очередями: по ночам немцы методично, — как говорил наш командир полка, «для профилактики», — каждые несколько минут обстреливали нашу прибрежную полосу и самую реку.

Выйдя к Днепру, я направился к траншее, где располагался ближайший пост, и приказал вызвать ко мне командира взвода охранения. Когда он, запыхавшийся, явился, я двинулся вместе с ним вдоль берега. Он сразу спросил меня про «пацана», быть может решив, что мой приход связан с задержанием мальчишки. Не ответив, я тотчас завел разговор о другом, но сам мыслями невольно все время возвращался к мальчику.

Я вглядывался в скрываемый темнотой полукилометровый плес Днепра, и мне почему-то никак не верилось, что маленький Бондарев с того берега. Кто были люди, переправившие его, и где они? Где лодка? Неужто посты охранения просмотрели ее? Или, может, его спустили в воду на значительном расстоянии от берега? И как же решились спустить в холодную осеннюю воду такого худенького, малосильного мальчишку?..

Наша дивизия готовилась форсировать Днепр. В полученном мною наставлении — я учил его чуть ли не наизусть, — в этом рассчитанном на взрослых, здоровых мужчин наставлении было сказано: «...если же температура воды ниже +15°, то переправа вплавь даже для хорошего пловца исключительно трудна, а через широкие реки невозможна». Это если ниже +15°, а если примерно +5°?

Нет, несомненно, лодка подходила близко к берегу, но почему же тогда ее не заметили? Почему, высадив мальчишку, она ушла потихоньку, так и не обнаружив себя? Я терялся в догадках.

Между тем охранение бодрствовало. Только в одной вынесенной к самой реке ячейке мы обнаружили дремавшего бойца. Он кемарил стоя, привалившись к стенке окопа, каска сползла ему на глаза. При нашем появлении он схватился за автомат и спросонок чуть было не прошил нас очередью. Я приказал немедля заменить его и наказать, отругав перед этим вполголоса и его самого, и командира отделения.

В окопе на правом фланге, закончив обход, мы присели в нише под бруствером и закурили с бойцами. Их было четверо в этом большом, с пулеметной площадкой окопе.

— Товарищ старший лейтенант, как там, с огольцом разобрались? — глуховатым голосом спросил меня один; он дежурил, стоя у пулемета, и не курил.

— А что такое? — поинтересовался я, настораживаясь.

— Так. Думается, не просто это. В такую ночку последнего пса из дома не выгонят, а он в реку полез. Какая нужда?.. Он что, лодку шукал, на тот берег хотел? Зачем?.. Мутный оголец — его хорошенько проверить надо! Его прижать покрепче, чтоб заговорил. Чтоб всю правду из него выдавить.

— Да, мутность есть вроде, — подтвердил другой не очень уверенно. — Молчит и смотрит, говорят, волчонком. И раздет почему?

— Мальчишка из Новоселок, — неторопливо затянувшись, соврал я (Новоселки было большое, наполовину сожженное село километрах в четырех за нами). — У него немцы мать угнали, места себе не находит... Тут и в реку полезешь.

— Вон оно что!..

— Тоскует, бедолага, — понимающе вздохнул пожилой боец, что курил, присев на корточки против меня; свет цигарки освещал его широкое, темное, поросшее щетиной лицо. — Страшней нет, чем тоска! А Юрлов все дурное думает, все гадкое в людях выискивает. Нельзя так, — мягко и рассудительно сказал он, обращаясь к бойцу, стоявшему у пулемета.

— Бдительный я, — глухим голосом упрямо объявил Юрлов. — И ты меня не укоряй, не переделаешь! Я доверчивых и добрых терпеть не могу. Через эту доверчивость от границы до Москвы земля кровью напоена!.. Хватит!.. А в тебе доброты и доверия под самую завязку, одолжил бы немцам чуток, души помазать!.. Вы, товарищ старший лейтенант, вот что скажите: где одёжа его? И чего он все ж таки в воде делал? Странно все это; я считаю — подозрительно!..

— Ишь, спрашивает, как с подчиненного, — усмехнулся пожилой. — Дался тебе этот мальчишка, будто без тебя не разберутся. Ты бы лучше спросил, что командование насчет водочки думает. Стылость, спасу нет, а погреться нечем. Скоро ли давать начнут, спроси. А с мальчишкой и без нас разберутся...

...Посидев с бойцами еще, я вспомнил, что скоро должен приехать Холин, и, простившись, двинулся в обратный путь. Провожать себя я запретил и скоро пожалел об этом; в темноте я заблудился, как потом оказалось, забрал правее и долго блукал по кустам, останавливаемый резкими окриками часовых. Лишь минут через тридцать, прозябнув на ветру, я добрался к землянке.

К моему удивлению, мальчик не спал.

Он сидел в одной рубашке, свесив ноги с нар. Печка давно утухла, и в землянке было довольно прохладно — легкий пар шел изо рта.

— Еще не приехали? — в упор спросил мальчик.

— Нет. Ты спи, спи. Приедут — я тебя разбужу.

— А он дошел?

— Кто — он? — не понял я.

— Боец. С пакетом.

— Дошел, — сказал я, хотя не знал: отправив связного, я забыл о нем и о пакете.

Несколько мгновений мальчик в задумчивости смотрел на свет гильзы и неожиданно, как мне показалось, обеспокоенно спросил:

— Вы здесь были, когда я спал? Я во сне не разговариваю?

— Нет, не слышал. А что?

— Так. Раньше не говорил. А сейчас — не знаю. Нервеность во мне какая-то, — огорченно признался он.

Вскоре приехал Холин. Рослый темноволосый красавец лет двадцати семи, он ввалился в землянку с большим немецким чемоданом в руке. С ходу сунув мне мокрый чемодан, он бросился к мальчику:

— Иван!

При виде Холина мальчик вмиг оживился и улыбнулся. Улыбнулся впервые, обрадованно, совсем по-детски.

Это была встреча больших друзей — несомненно, в эту минуту я был здесь лишним. Они обнялись как взрослые; Холин поцеловал мальчика несколько раз, отступил на шаг и, тиская его узкие, худенькие плечи, разглядывал его восторженными глазами и говорил:

— ...Катасоныч ждет тебя с лодкой у Диковки, а ты здесь...

— В Диковке немцев — к берегу не подойдешь, — сказал мальчик, виновато улыбаясь. — Я плыл от Сосновки. Знаешь, на середке выбился да еще судорога прихватила — думал, конец...

— Так ты что — вплавь?! — изумленно вскричал Холин.

— На полене. Ты не ругайся — так пришлось. Лодки наверху и все охраняются. А ваш тузик в такой темноте, думаешь, просто сыскать? Враз застукают! Знаешь, выбился, а полено крутится, выскальзывает, и еще ногу прихватило, ну, думаю, край! Течение!.. Понесло, понесло... не знаю, как выплыл.

Сосновка был хутор выше по течению, на том, вражеском берегу, — мальчика снесло без малого на три километра. Было просто чудом, что ненастной ночью, в холодной октябрьской воде, такой слабый и маленький, он все же выплыл...

Холин, обернувшись, энергичным рывком сунул мне свою мускулистую руку, затем, взяв чемодан, легко поставил его на нары и, щелкнув замками, попросил:

— Пойди подгони машину поближе, мы не смогли подъехать. И прикажи часовому никого сюда не впускать и самому не заходить — нам соглядатаи ни к чему. Вник?..

Это «вник» подполковника Грязнова привилось не только в нашей дивизии, но и в штабе армии: вопросительное «Вник?» и повелительное «Вникни!».

Когда минут через десять, не сразу отыскав машину и показав шоферу, как подъехать к землянке, я вернулся, мальчишка совсем преобразился.

На нем была маленькая, сшитая, как видно, специально на него, шерстяная гимнастерка с орденом Отечественной войны, новенькой медалью «За отвагу» и белоснежным подворотничком, темно-синие шаровары и аккуратные яловые сапожки. Своим видом он теперь напоминал воспитанника — их в полку было несколько, — только на гимнастерке не было погон; да и выглядели воспитанники несравненно более здоровыми и крепкими.

Чинно сидя на табурете, он разговаривал с Холиным. Когда я вошел, они умолкли, и я даже подумал, что Холин послал меня к машине, чтобы поговорить без свидетелей.

— Ну, где ты пропал? — однако сказал он, выказывая недовольство. — Давай еще кружку и садись.

На стол, застеленный свежей газетой, уже была выложена привезенная им снедь: сало, копченая колбаса, две банки консервов, пачка печенья, два каких-то кулька и фляжка в суконном чехле. На нарах лежал дубленый мальчиковый полушубок, новенький, очень нарядный, и офицерская шапка-ушанка.

Холин «по-интеллигентному», тонкими ломтиками, нарезал хлеб, затем налил из фляжки водку в три кружки: мне и себе до половины, а мальчику на палец.

— Со свиданьицем! — весело, с какой-то удалью проговорил Холин, поднимая кружку.

— За то, чтоб я всегда возвращался, — задумчиво сказал мальчик.

Холин, быстро взглянув на него, предложил:

— За то, чтобы ты поехал в суворовское училище и стал офицером.

— Нет, это потом! — запротестовал мальчик. — А пока война — за то, чтоб я всегда возвращался! — упрямо повторил он.

— Ладно, не будем спорить. За твое будущее. За победу!

Мы чокнулись и выпили. К водке мальчишка был непривычен: выпив, он поперхнулся, слезы проступили у него на глазах, он поспешил украдкой смахнуть их. Как и Холин, он ухватил кусок хлеба и долго нюхал его, потом съел, медленно разжевывая.

Холин проворно делал бутерброды и подкладывал мальчику; тот взял один и ел неторопливо, будто неохотно.

— Ты ешь давай, ешь! — приговаривал Холин, закусывая сам с аппетитом.

— Отвык помногу, — вздохнул мальчик. — Не могу.

К Холину он обращался на «ты» и смотрел только на него, меня же, казалось, вовсе не замечал. После водки на меня и Холина, как говорится, «едун напал» — мы энергично работали челюстями; мальчик же, съев два небольших бутерброда, вытер платком руки и рот, промолвив:

— Хорош.

Тогда Холин высыпал перед ним на стол шоколадные конфеты в разноцветных обертках. При виде конфет лицо мальчика не оживилось радостно, как это бывает у детей его возраста. Он взял одну не спеша, с таким равнодушием, будто он каждый день вдоволь ел шоколадные конфеты, развернул ее, откусил кусочек и, сдвинув конфеты на середку стола, предложил нам:

— Угощайтесь.

— Нет, брат, — отказался Холин. — После водки не в цвет.

— Тогда поехали, — вдруг сказал мальчик, поднимаясь и не глядя больше на стол. — Подполковник ждет меня, чего же сидеть?.. Поехали! — потребовал он.

— Сейчас поедем, — с некоторой растерянностью проговорил Холин. В руке у него была фляжка; он собирался, очевидно, налить еще мне и себе, но, увидев, что мальчик встал, положил фляжку на место. — Сейчас поедем, — повторил он невесело и поднялся.

Меж тем мальчик примерил шапку.

— Вот черт, велика!

— Меньше не было. Я сам выбирал, —словно оправдываясь, пояснил Холин. — Но нам только доехать, что-нибудь придумаем...

Он с сожалением оглядел стол, уставленный закусками, поднял фляжку, поболтал ею, огорченно посмотрел на меня и вздохнул:

— Сколько же добра пропадает, а!

— Оставь ему! — сказал мальчик с выражением недовольства и пренебрежения. — Ты что, голодный?

— Ну что ты!.. Просто фляжка — табельное имущество, — отшутился Холин. — И конфеты ему ни к чему...

— Не будь жмотом!

— Придется... Эх, где наше не пропадало, кто от нас не плакал!.. — снова вздохнул Холин и обратился ко мне: — Убери часового от землянки. И вообще посмотри. Чтоб нас никто не видел.

Накинув набухшую плащ-палатку, я подошел к мальчику. Застегивая крючки на его полушубочке, Холин похвастал:

— А в машине сена — целая копна! Я одеяла взял, подушки, сейчас завалимся — и до самого штаба.

— Ну, Ванюша, прощай! — Я протянул руку мальчику.

— Не прощай, а до свидания! — строго поправил он, сунув мне крохотную узенькую ладошку и одарив меня взглядом исподлобья.

Разведотдельский «додж» с поднятым тентом стоял шагах в десяти от землянки; я не сразу разглядел его.

— Родионов, — тихо позвал я часового.

— Я, товарищ старший лейтенант! — послышался совсем рядом, за моей спиной, хриплый, простуженный голос.

— Идите в штабную землянку. Я скоро вас вызову.

— Слушаюсь! — Боец исчез в темноте.

Я об ошел кругом — никого не было. Шофер «доджа» в плащ-палатке, надетой поверх полушубка, не то спал, не то дремал, навалившись на баранку.

Я подошел к землянке, ощупью нашел дверь и приоткрыл ее.

— Давайте!

Мальчик и Холин с чемоданом в руке скользнули к машине; зашуршал брезент, послышался короткий разговор вполголоса — Холин разбудил водителя, — заработал мотор, и «додж» тронулся.

3

Старшина Катасонов — командир взвода из разведроты дивизии — появился у меня три дня спустя.

Ему за тридцать, он невысок и худощав. Рот маленький, с короткой верхней губой, нос небольшой, приплюснутый, с крохотными ноздрями, глазки голубовато-серые, живые. Симпатичным, выражающим кротость лицом Катасонов походит на кролика. Он скромен, тих и неприметен. Говорит, заметно шепелявя, — может, поэтому стеснителен и на людях молчалив. Не зная, трудно представить, что это один из лучших в нашей армии охотников за «языками». В дивизии его зовут ласково: «Катасоныч».

При виде Катасонова мне снова вспоминается маленький Бондарев — эти дни я не раз думал о нем. И я решаю при случае расспросить Катасонова о мальчике: он должен знать. Ведь это он, Катасонов, в ту ночь ждал с лодкой у Диковки, где «немцев столько, что к берегу не подойдешь».

Войдя в штабную землянку, он, приложив ладонь к суконной с малиновым кантом пилотке, негромко здоровается и становится у дверей, не сняв вещмешка и терпеливо ожидая, пока я распекаю писарей.

Они зашились, а я зол и раздражен: только что прослушал по телефону нудное поучение Маслова. Он звонит мне по утрам чуть ли не ежедневно и все об одном: требует своевременного, а подчас и досрочного представления бесконечных донесений, сводок, форм и схем. Я даже подозреваю, что часть отчетности придумывается им самим: он редкостный любитель писанины.

Послушав его, можно подумать, что, если я своевременно буду представлять все эти бумаги в штаб полка, война будет успешно завершена в ближайшее время. Все дело, выходит, во мне. Маслов требует, чтобы я «лично вкладывал душу» в отчетность. Я стараюсь и, как мне кажется, «вкладываю», но в батальоне нет адъютантов, нет и опытного писаря: мы, как правило, запаздываем, и почти всегда оказывается, что мы в чем-то напутали. И я в который уж раз думаю, что воевать зачастую проще, чем отчитываться, и с нетерпением жду: когда же пришлют настоящего командира батальона — пусть он отдувается!

Я ругаю писарей, а Катасонов, зажав в руке пилотку, стоит тихонько у дверей и ждет.

— Ты чего, ко мне? — оборачиваясь к нему, наконец спрашиваю я, хотя мог бы и не спрашивать: Маслов предупредил меня, что придет Катасонов, приказал допустить его на НП и оказывать содействие.

— К вам, — говорит Катасонов, застенчиво улыбаясь. — Немца бы посмотреть...

— Ну что ж... посмотри, — помедлив для важности, милостивым тоном разрешаю я и приказываю посыльному проводить Катасонова на НП батальона.

Часа два спустя, отослав донесение в штаб полка, я отправляюсь снять пробу на батальонной кухне и кустарником пробираюсь на НП.

Катасонов в стереотрубу «смотрит немца». И я тоже смотрю, хотя мне все знакомо.

За широким плесом Днепра — сумрачного, щербатого на ветру — вражеский берег. Вдоль кромки воды — узкая полоска песка; над ней — террасный уступ высотой не менее метра, и далее отлогий, кое-где поросший кустами глинистый берег; ночью он патрулируется дозорами вражеского охранения. Еще дальше, высотой метров в восемь, крутой, почти вертикальный обрыв. По его верху тянутся траншеи переднего края обороны противника. Сейчас в них дежурят лишь наблюдатели, остальные же отдыхают, укрывшись в блиндажах. К ночи немцы расползутся по окопам, будут постреливать в темноту и до утра пускать осветительные ракеты.

У воды на песчаной полоске того берега — пять трупов. Три из них, разбросанные порознь в различных позах, несомненно, тронуты разложением — я наблюдаю их вторую неделю. А два свежих усажены рядышком, спиной к уступу, прямо напротив НП, где я нахожусь. Оба раздеты и разуты, на одном — тельняшка, ясно различимая в стереотрубу.

— Ляхов и Мороз, — не отрываясь от окуляров, говорит Катасонов.

Оказывается, это его товарищи, сержанты из разведроты дивизии. Продолжая наблюдать, он тихим шепелявым голосом рассказывает, как это случилось.

...Четверо суток назад разведгруппа — пять человек — ушла на тот берег за контрольным пленным. Переправлялись ниже по течению. Языка взяли без шума, но при возвращении были обнаружены немцами. Тогда трое с захваченным фрицем стали отступать к лодке, что и удалось (правда, по дороге один погиб, подорвавшись на мине, а язык уже в лодке был ранен пулеметной очередью). Эти же двое — Ляхов (в тельняшке) и Мороз — залегли и, отстреливаясь, прикрывали отход товарищей.

Убиты они были в глубине вражеской обороны; немцы, раздев, выволокли их ночью к реке и усадили на виду, нашему берегу в назидание.

— Забрать их надо бы... — закончив немногословный рассказ, вздыхает Катасонов.

Когда мы с ним выходим из блиндажа, я спрашиваю о маленьком Бондареве.

— Ванюшка-то?.. — Катасонов смотрит на меня, и лицо его озаряется нежной, необыкновенно теплой улыбкой. — Чудный малец! Только характерный, беда с ним! Вчера прямо баталия была.

— Что такое?

— Да разве ж война — занятие для него?.. Его в школу посылают, в суворовскую. Приказ командующего. А он уперся — и ни в какую! Одно твердит: после войны! А теперь воевать, мол, буду, разведчиком.

— Ну, если приказ командующего, не очень-то повоюет.

— Э-э, разве его удержишь! Ему ненависть душу жжет!.. Не пошлют — сам уйдет. Уже уходил раз... — Вздохнув, Катасонов смотрит на часы и спохватывается: — Ну, заболтался совсем. На НП артиллеристов я так пройду? — указывая рукой, спрашивает он.

Спустя мгновения, ловко отгибая ветви и бесшумно ступая, он уже скользит подлеском.

* * *

С наблюдательных пунктов нашего и соседнего справа третьего батальона, а также с НП дивизионных артиллеристов Катасонов в течение двух суток «смотрит немца», делая заметки и кроки в полевом блокноте. Мне докладывают, что всю ночь он провел на НП у стереотрубы, там же он находится и утром, и днем, и вечером, и я невольно ловлю себя на мысли: когда же он спит?

На третий день утром приезжает Холин. Он вваливается в штабную землянку и шумно здоровается со всеми. Вымолвив: «Подержись и не говори, что мало!» — стискивает мне руку так, что хрустят суставы пальцев и я изгибаюсь от боли.

— Ты мне понадобишься! — предупреждает он, затем, взяв трубку, звонит в третий батальон и разговаривает с его командиром капитаном Рябцевым.

— ...К тебе подъедет Катасонов — поможешь ему!.. Он сам объяснит... И покорми в обед горяченьким!.. Слушай дальше: если меня будут спрашивать артиллеристы или еще кто, передай, что я буду у вас в штабе после тринадцати ноль-ноль, — наказывает Холин. — И ты мне тоже потребуешься! Подготовь схему обороны и будь на месте...

Он говорит Рябцеву «ты», хотя Рябцев лет на десять старше его. И к Рябцеву и ко мне он обращается как к подчиненным, хотя начальником для нас не является. У него такая манера; точно так же он разговаривает и с офицерами в штабе дивизии, и с командиром нашего полка. Конечно, для всех нас он представитель высшего штаба, но дело не только в этом. Как и многие разведчики, он, чувствуется, убежден, что разведка — самое главное в боевых действиях войск и поэтому все обязаны ему помогать.

И теперь, положив трубку, он, не спросив даже, чем я собираюсь заниматься и есть ли у меня дела в штабе, приказным тоном говорит:

— Захвати схему обороны, и пойдем посмотрим твои войска...

Его обращение в повелительной форме мне не нравится, но я немало наслышан от разведчиков о нем, о его бесстрашии и находчивости, и я молчу, прощая ему то, что другому бы не смолчал. Ничего срочного у меня нет, однако я нарочно заявляю, что должен задержаться на некоторое время в штабе, и он покидает землянку, сказав, что обождет меня у машины.

Спустя примерно четверть часа, просмотрев поденное дело[1] и стрелковые карточки, я выхожу. Разведотдельский «додж» с кузовом, затянутым брезентом, стоит невдалеке под елями. Шофер с автоматом на плече расхаживает в стороне. Холин сидит за рулем, развернув на баранке крупномасштабную карту; рядом — Катасонов со схемой обороны в руках. Они разговаривают; когда я подхожу, замолкнув, поворачивают головы в мою сторону. Катасонов поспешно выскакивает из машины и приветствует меня, по обыкновению стеснительно улыбаясь.

— Ну ладно, давай! — говорит ему Холин, сворачивая карту и схему, и также вылезает. — Посмотрите все хорошенько и отдыхайте! Часика через два-три я подойду...

Одной из многих тропок я веду Холина к передовой. «Додж» отъезжает в сторону третьего батальона. Настроение у Холина приподнятое, он шагает, весело насвистывая. Тихий, холодный день; так тихо, что можно, кажется, забыть о войне. Но она вот, впереди: вдоль опушки свежеотрытые окопы, а слева спуск в ход сообщения — траншея полного профиля, перекрытая сверху и тщательно замаскированная дерном и кустарником, ведет к самому берегу. Ее длина более ста метров.

При некомплекте личного состава в батальоне отрыть ночами такой ход (причем силами одной лишь роты!) было не такто просто. Я рассказываю об этом Холину, ожидая, что он оценит нашу работу, но он, глянув мельком, интересуется, где расположены батальонные наблюдательные пункты — основной и вспомогательные. Я показываю.

— Тишина-то какая! — не без удивления замечает он и, став за кустами близ опушки, в цейссовский бинокль рассматривает Днепр и берега — отсюда, с небольшого пригорка, видно все как на ладошке. Мои же «войска» его, по-видимому, мало интересуют.

Он смотрит, а я стою сзади без дела и, вспомнив, спрашиваю:

— А мальчик, что был у меня, кто он все-таки? Откуда?

— Мальчик? — рассеянно переспрашивает Холин, думая о чем-то другом. — А-а, Иван!.. Много будешь знать — скоро состаришься! — отшучивается он и предлагает: — Ну что ж, давай опробуем твое метро!

В траншее темно. Кое-где оставлены щели для света, но они прикрыты ветками. Мы двигаемся в полутьме, ступаем, чуть пригнувшись, и кажется, конца не будет этому сырому, мрачному ходу. Но вот впереди светает, еще немного — и мы в окопе боевого охранения, метрах в пятнадцати от Днепра.

Молодой сержант, командир отделения, докладывает мне, искоса разглядывая широкогрудого, представительного Холина.

Берег песчаный, но в окопе по щиколотку жидкой грязи, верно, потому, что дно этой траншеи ниже уровня воды в реке.

Я знаю, что Холин — под настроение — любитель поговорить и побалагурить. Вот и теперь, достав пачку «Беломора», он угощает меня и бойцов папиросами и, прикуривая сам, весело замечает:

— Ну и жизнь у вас! На войне, а вроде ее и нет совсем. Тишь да гладь — божья благодать!..

— Курорт! — мрачно подтверждает пулеметчик Чупахин, долговязый, сутулый боец в ватных куртке и брюках. Стянув с головы каску, он надевает ее на черенок лопаты и приподнимает над бруствером. Проходит несколько секунд — выстрелы доносятся с того берега, и пули тонко посвистывают над головой.

— Снайпер? — спрашивает Холин.

— Курорт, — угрюмо повторяет Чупахин. — Грязевые ванны под присмотром любящих родственников...

...Той же темной траншеей мы возвращаемся к НП. То, что немцы бдительно наблюдают за нашим передним краем, Холину не понравилось. Хотя это вполне естественно, что противник бодрствует и ведет непрерывное наблюдение, Холин вдруг делается хмурым и молчаливым.

На НП он в стереотрубу минут десять рассматривает правый берег, задает наблюдателям несколько вопросов, листает их журнал и ругается, что они якобы ничего не знают, что записи скудны и не дают представления о режиме и поведении противника. Я с ним не согласен, но молчу.

— Ты знаешь, кто это там, в тельняшке? — спрашивает он меня, имея в виду убитых разведчиков на том берегу.

— Знаю.

— И что же, не можешь их вытащить? — говорит он с недовольством и презрительно. — На час дела! Все указаний свыше ждешь?

Мы выходим из блиндажа, и я спрашиваю:

— Чего вы с Катасоновым высматриваете? Поиск, что ли, готовите?

— Подробно сти в афишах! — хмуро бро сает Холин, не взглянув на меня, и направляется чащобой в сторону третьего батальона. Я, не раздумывая, следую за ним.

— Ты мне больше не нужен! — вдруг объявляет он, не оборачиваясь. И я останавливаюсь, растерянно смотрю ему в спину и поворачиваю назад, к штабу.

«Ну, подожди же!..» Бесцеремонность Холина раздражила меня. Я обижен, зол и ругаюсь вполголоса. Проходящий в стороне боец, поприветствовав, оборачивается и смотрит на меня удивленно.

А в штабе писарь докладывает:

— Майор два раза звонили. Приказали вам доложиться...

Я звоню командиру полка.

— Как там у тебя? — прежде всего спрашивает он своим медлительным, спокойным голосом.

— Нормально, товарищ майор.

— Там к тебе Холин приедет... Сделай все, что потребуется, и оказывай ему всяческое содействие...

«Будь он неладен, этот Холин!..» Меж тем майор, помолчав, добавляет:

— Это приказание «Волги». Мне сто первый звонил...

«Волга» — штаб армии; «сто первый» — командир нашей дивизии полковник Воронов. «Ну и пусть! — думаю я. — А бегать за Холиным я не буду! Что попросит — сделаю! Но ходить за ним и напрашиваться — это уж, как говорится, извини-подвинься!»

И я занимаюсь своими делами, стараясь и не думать о Холине.

После обеда я захожу в батальонный медпункт. Он размещен в двух просторных блиндажах на правом фланге, рядом с третьим батальоном. Такое расположение весьма неудобно, но дело в том, что и землянки и блиндажи, в которых мы размещаемся, отрыты и оборудованы еще немцами, — понятно, что о нас они менее всего думали.

Новая, прибывшая в батальон дней десять назад военфельдшер — статная, лет двадцати, красивая блондинка с ярко-голубыми глазами — в растерянности прикладывает руку к... марлевой косынке, стягивающей пышные волосы, и пытается мне доложить. Это не рапорт, а робкое, невнятное бормотание; но я ей ничего не говорю. Ее предшественник, старший лейтенант Востриков — старенький, страдавший астмой военфельдшер, — погиб недели две назад на поле боя. Он был опытен, смел и расторопен. А она?.. Пока я ею недоволен.

Военная форма — стянутая в талии широким ремнем, отутюженная гимнастерочка, юбка, плотно облегающая крепкие бедра, и хромовые сапожки на стройных ногах — все ей очень идет: военфельдшер так хороша, что я стараюсь на нее не смотреть.

Между прочим, она мне землячка, тоже из Мо сквы. Не будь войны, я, встретив ее, верно б, влюбился и, ответь она мне взаимностью, был бы счастлив без меры, бегал бы вечером на свидания, танцевал бы с ней в парке Горького и целовался где-нибудь в Нескучном... Но, увы, война! Я исполняю обязанности командира батальона, а она для меня всего-навсего военфельдшер. Причем не справляющийся со своими обязанностями.

И я неприязненным тоном говорю ей, что в ротах опять «форма двадцать»[2] , а белье как следует не прожаривается и помывка личного состава до сих пор должным образом не организована. Я предъявляю ей еще ряд претензий и требую, чтобы она не забывала, что она командир, не бралась бы за все сама, а заставляла работать ротных санинструкторов и санитаров.

Она стоит передо мной, вытянув руки по швам и опустив голову. Тихим, прерывистым голосом без конца повторяет: «Слушаюсь... слушаюсь... слушаюсь», — заверяет меня, что старается и скоро «все будет хорошо».

Вид у нее подавленный, и мне становится ее жаль. Но я не должен поддаваться этому чувству — я не имею права ее жалеть. В обороне она терпима, но впереди форсирование Днепра и нелегкие наступательные бои — в батальоне будут десятки раненых, и спасение их жизней во многом будет зависеть от этой девушки с погонами лейтенанта медслужбы.

В невеселом раздумье я выхожу из землянки, военфельдшер — следом.

Вправо, шагах в ста от нас, бугор, в котором устроен НП дивизионных артиллеристов. С тыльной стороны бугра, у подножия — группа офицеров: Холин, Рябцев, знакомые мне командиры батарей из артполка, командир минометной роты треть его батальона и еще два неизвестных мне офицера. У Холина и еще у двух в руках карты или схемы. Очевидно, как я и догадывался, подготавливается поиск, и проведен он будет, судя по всему, на участке третьего батальона.

Заметив нас, офицеры оборачиваются и смотрят в нашу сторону. Рябцев, артиллеристы и минометчик приветственно машут мне руками; я отвечаю тем же. Я ожидаю, что Холин окликнет, позовет меня — ведь я должен «оказывать ему всяческое содействие», но он стоит ко мне боком, показывая офицерам что-то на карте. И я оборачиваюсь к военфельдшеру.

— Даю вам два дня. Навести в санслужбе порядок и доложить!

Она что-то невнятно бормочет под нос. Сухо козырнув, я отхожу, решив при первой возможности добиваться ее откомандирования. Пусть пришлют другого фельдшера. И обязательно мужчину. До вечера я нахожусь в ротах: осматриваю землянки и блиндажи, проверяю оружие, беседую с бойцами, вернувшимися из медсанбата, и забиваю с ними «козла». Уже в сумерках я возвращаюсь к себе в землянку и обнаруживаю там Холина. Он спит, развалясь на моей постели, в гимнастерке и шароварах. На столе записка: «Разбуди в 18.30. Холин».

Я пришел как раз вовремя и бужу его. Открыв глаза, он садится на нарах, позёвывая, потягивается и говорит:

— Молодой, молодой, а губа-то у тебя не дура!

— Чего? — не поняв, спрашиваю я.

— В бабах, говорю, толк понимаешь. Фельдшерица подходя-явая! — Пройдя в угол, где подвешен рукомойник, Холин начинает умываться. — Если серьги вдеть, то можно... Только днем ты к ней не ходи, — советует он, — авторитет подмочишь.

— Иди ты к черту! — Выкрикиваю я, озлясь.

— Грубиян ты, Гальцев, — благодушно замечает Холин. Он умывается, пофыркивая и отчаянно брызгаясь. — Дружеской подначки не понимаешь... И полотенце вот у тебя грязное, а могла бы постирать. Дисциплинки нет!

Вытерев лицо «грязным» полотенцем, он интересуется:

— Меня никто не спрашивал?

— Не знаю, меня не было.

— И тебе не звонили?

— Звонил часов в двенадцать командир полка.

— Чего?

— Просил оказывать тебе содействие.

— Он тебя «просит»?.. Вон как! — Холин ухмыляется. — Здорово у вас дело поставлено! — Он окидывает меня насмешливо-пренебрежительным взглядом. — Эх, голова — два уха! Ну какое ж от тебя может быть содействие?..

Закурив, он выходит из землянки, но скоро возвращается и, потирая руки, довольный, сообщает:

— Эх и ночка будет — как на заказ!.. Все же господь не без милости. Скажи, ты в бога веруешь?.. А ты куда это собираешься? — спрашивает он строго. — Нет, ты не уходи, ты, может, еще понадобишься...

Присев на нары, он в задумчивости напевает, повторяя одни и те же слова:

Эх, ночка темна,

А я боюся,

Ах, проводите

Меня, Маруся...

Я разговариваю по телефону с командиром четвертой роты и, когда кладу трубку, улавливаю шум подъехавшей машины. В дверь тихонько стучат.

— Войдите!

Катасонов, войдя, прикрывает дверь и, приложив руку к пилотке, докладывает:

— Прибыли, товарищ капитан!

— Убери часового! — говорит мне Холин, перестав напевать и живо поднимаясь.

Мы выходим вслед за Катасоновым. Моросит дождь. Близ землянки — знакомая машина с тентом. Выждав, пока часовой скроется в темноте, Холин расстегивает сзади брезент и шепотом зовет:

— Иван!..

— Я, — слышится из-под тента тихий детский голос, и через мгновение маленькая фигурка, появившись из-под брезента, спрыгивает на землю.

4

— Здравствуй! — говорит мне мальчик, как только мы заходим в землянку, и, улыбаясь, с неожиданным дружелюбием протягивает руку.

Он выглядит посвежевшим и поздоровевшим, щеки румянятся, Катасонов отряхивает с его полушубочка сенную труху, а Холин заботливо предлагает:

— Может, ляжешь отдохнешь?

— Да ну! Полдня спал, и опять отдыхать?

— Тогда достань нам чего-нибудь интересное, — говорит мне Холин. — Журнальчик там или еще что... Только с картинками!

Катасонов помогает мальчику раздеться, а я выкладываю на стол несколько номеров «Огонька», «Красноармейца» и «Фронтовых иллюстраций». Оказывается, что некоторые из журналов мальчик уже видел — он откладывает их в сторону.

Сегодня он неузнаваем: разговорчив, то и дело улыбается, смотрит на меня приветливо и обращается ко мне, как и к Холину и Катасонову, на «ты». И у меня к этому белоголовому мальчишке необычайно теплое чувство. Вспомнив, что у меня есть коробка леденцов, я, достав, открываю ее и ставлю перед ним, наливаю ему в кружку ряженки с шоколадной пенкой, затем подсаживаюсь рядом, и мы вместе смотрим журналы.

Тем временем Холин и Катасонов приносят из машины уже знакомый мне трофейный чемодан, объемистый узел, увязанный в плащ-палатку, два автомата и небольшой фанерный чемодан. Засунув узел под нары, они усаживаются позади нас и разговаривают. Я слышу, как Холин вполголоса говорит Катасонову обо мне:

— ...Ты бы послушал, как шпрехает — как фриц! Я его весной в переводчики вербовал, а он, видишь, уже батальоном командует...

Это было. В свое время Холин и подполковник Грязнов, послушав, как я по приказанию комдива опрашивал пленных, уговаривали меня перейти в разведотдел переводчиком. Но я не захотел и ничуть не жалею: на разведывательную работу я пошел бы охотно, но только на оперативную, а не переводчиком.

Катасонов поправляет дрова и тихонько вздыхает:

— Ночь-то уж больно хороша!..

Он и Холин полушепотом разговаривают о предстоящем деле, и я узнаю, что подготавливали они вовсе не поиск. Мне становится ясно, что сегодня ночью Холин и Катасонов должны переправить мальчика через Днепр в тыл к немцам.

Для этого ими привезена малая надувная лодка «штурмовка», однако Катасонов уговаривает Холина взять плоскодонку у меня в батальоне. «Клевые тузики!» — шепчет он.

Вот черти — пронюхали!.. В батальоне пять рыбачьих плоскодонок — мы их возим с собой уже третий месяц. Причем, чтобы их не забрали в другие батальоны, где всего по одной лодке, я приказал маскировать их тщательно, на марше прятать под сено и в отчетности об имеющихся подсобных переправочных средствах указываю всего две лодки, а не пять.

Мальчик грызет леденцы и смотрит журналы. К разговору Холина и Катасонова он не прислушивается. Просмотрев журналы, он откладывает один, где напечатан рассказ о разведчиках, и говорит мне:

— Вот это я прочту. Слушай, а патефона у тебя нет?

— Есть, но сломана пружина.

— Бедненько живешь, — замечает он и вдруг спрашивает: — А ушами ты можешь двигать?

— Ушами?.. Нет, не могу, — улыбаюсь я. — А что?

— А Холин может! — не без торжества сообщает он и оборачивается: — Холин, ну-ка покажи — ушами!

— Всегда — пожалуйста! — Холин с готовностью подскакивает и, став перед нами, шевелит ушными раковинами; лицо его при этом остается совершенно неподвижным.

Мальчик, довольный, торжествующе смотрит на меня.

— Можешь не огорчаться, — говорит мне Холин, — ушами двигать я тебя научу. Это успеется. А сейчас идем, покажешь нам лодки.

— А вы меня с собой возьмете? — неожиданно для самого себя спрашиваю я.

— Куда с собой?

— На тот берег.

— Видали, — кивает на меня Холин, — охотничек! А зачем тебе на тот берег?.. — И, смерив меня взглядом, словно оценивая, он спрашивает: — Ты плавать-то хоть умеешь?

— Как-нибудь! И гребу и плаваю.

— А плаваешь как — сверху вниз? по вертикали? — с самым серьезным видом интересуется Холин.

— Да уж, думаю, во всяком случае не хуже тебя!

— Конкретнее. Днепр переплывешь?

— Раз пять, — говорю я. И это правда, если учесть, что я имею в виду плавание налегке в летнее время. — Свободно раз пять, туда и обратно!

— Силе-ен мужик! — неожиданно хохочет Холин, и они втроем смеются. Вернее, смеются Холин и мальчик, а Катасонов застенчиво улыбается.

Вдруг, сделавшись серьезным, Холин спрашивает:

— А ружьишком ты не балуешься?

— Иди ты!.. — раздражаюсь я, знакомый с подвохом подобного вопроса.

— Вот видите, — указывает на меня Холин, — завелся с полоборота! Никакой выдержки. Нервишки-то явно тряпичные, а просится на тот берег. Нет, парень, с тобой лучше не связываться!

— Тогда я лодку не дам.

— Ну, лодку-то мы и сами возьмем —что у нас, рук нет? А случ-чего позвоню комдиву, так ты ее на своем горбу к реке припрешь!

— Да будет вам, — вступается мальчик примиряюще. — Он и так даст. Ведь дашь? — заглядывая мне в глаза, спрашивает он.

— Да уж придется, — натянуто улыбаясь, говорю я.

— Так идем посмотрим! — берет меня за рукав Холин. — А ты здесь побудь, — говорит он мальчику. — Только не возись, а отдыхай.

Катасонов, поставив на табурет фанерный чемоданчик, открывает его — там различные инструменты, банки с чем-то, тряпки, пакля, бинты. Перед тем как надеть ватник, я пристегиваю к ремню финку с наборной рукоятью.

— Ух и нож! — восхищенно восклицает мальчик, и глаза у него загораются. — Покажи!

Я протягиваю ему нож; повертев его в руках, он просит:

— Слушай, отдай его мне!

— Я бы тебе отдал, но понимаешь... это подарок.

Я его не обманываю. Этот нож — подарок и память о моем лучшем друге Котьке Холодове. С третьего класса мы сидели с Котькой на одной парте, вместе ушли в армию, вместе были в училище и воевали в одной дивизии, а позже в одном полку.

...На рассвете того сентябрьского дня я находился в окопе на берегу Десны. Я видел, как Котька со своей ротой — первым в нашей дивизии — начал переправляться на правый берег. Связанные из бревен, жердей и бочек плотики миновали уже середину реки, когда немцы обрушились на переправу огнем артиллерии и минометов. И тут же белый фонтан воды взлетел над Котькиным плотиком... Что было там дальше, я не видел — трубка в руке телефониста прохрипела: «Гальцев, вперед!..» И я, а за мной вся рота — сто с лишним человек, — прыгнув через бруствер, бросились к воде, к точно таким же плотикам... Через полчаса мы уже вели рукопашный бой на правом берегу...

Я еще не решил, что сделаю с финкой: оставлю ее себе или же, вернувшись после войны в Москву, приду в тихий переулочек на Арбате и отдам нож Котькиным старикам, как последнюю память о сыне...

— Я тебе другой подарю, — обещаю я мальчику.

— Нет, я хочу этот! — говорит он капризно и заглядывает мне в глаза. — Отдай его мне!

— Не жлобься, Гальцев, — бросает со стороны Холин неодобрительно. Он стоит одетый, ожидая меня и Катасонова. — Не будь крохобором!

— Я тебе другой подарю. Точно такой! — убеждаю я мальчика.

— Будет у тебя такой нож, — обещает ему Катасонов, осмотрев финку. — Я достану.

— Да я сделаю, честное слово! — заверяю я. — А это подарок, понимаешь — память!

— Ладно уж, — соглашается наконец мальчик обидчивым голосом. — А сейчас оставь его — поиграться…

— Оставь нож и идем, — торопит меня Холин.

— И чего мне с вами идти? Какая радость? — застегивая ватник, вслух рассуждаю я. — Брать вы меня с собой не берете, а где лодки, и без меня знаете.

— Идем, идем, — подталкивает меня Холин. — Я тебя возьму, — обещает он. — Только не сегодня.

Мы выходим втроем и подлеском направляемся к правому флангу. Моросит мелкий, холодный дождь. Темно, небо затянуто сплошь — ни звездочки, ни просвета.

Катасонов скользит впереди с чемоданом, ступая без шума и так уверенно, точно он каждую ночь ходит этой тропой. Я снова спрашиваю Холина о мальчике и узнаю, что маленький Бондарев — из Гомеля, но перед войной жил с родителями на заставе где-то в Прибалтике. Его отец, пограничник, погиб в первый же день войны. Сестренка полутора лет была убита на руках у мальчика во время отступления.

— Ему столько довелось пережить, что нам и не снилось, — шепчет Холин. — Он и в партизанах был, и в Тростянце — в лагере смерти... У него на уме одно: мстить до последнего! Как рассказывает про лагерь или вспомнит отца, сестренку, — трясется весь. Я никогда не думал, что ребенок может так ненавидеть…

Холин на мгновение умолкает, затем продолжает еле слышным шепотом:

— Мы тут два дня бились — уговаривали его поехать в суворовское училище. Командующий сам убеждал его: и по-хорошему и грозился. А в конце концов разрешил сходить, с условием: последний раз! Видишь ли, не посылать его — это тоже боком может выйти. Когда он впервые пришел к нам, мы решили: не посылать! Так он сам ушел. А при возвращении наши же — из охранения в полку у Шилина — обстреляли его. Ранили в плечо, и винить некого: ночь была темная, а никто ничего не знал!.. Видишь ли, то, что он делает, и взрослым редко удается. Он один дает больше, чем ваша разведрота. Они лазят в боевых порядках немцев не далее войскового тыла[3] . А проникнуть и легализироваться в оперативном тылу противника и находиться там, допустим, пять — десять дней разведгруппа не может. И отдельному разведчику это редко удается. Дело в том, что взрослый в любом обличье вызывает подозрение. А подросток, бездомный побирушка — быть может, лучшая маска для разведки в оперативном тылу... Если б ты знал его поближе — о таком мальчишке можно только мечтать!.. Уже решено: если после войны не отыщется мать, Катасоныч или подполковник усыновят его...

— Почему они, а не ты?

— Я бы взял, — шепчет Холин, вздыхая, — да подполковник против. Говорит, что меня самого еще надо воспитывать! — усмехаясь, признается он.

Я мысленно соглашаюсь с подполковником: Холин грубоват, а порой развязен и циничен. Правда, при мальчике он сдерживается, мне даже кажется, что он побаивается Ивана.

Метрах в ста пятидесяти до берега мы сворачиваем в кустарник, где, заваленные ельником, хранятся плоскодонки. По моему приказанию их держат наготове и через день поливают водой, чтобы не рассыхались.

Присвечивая фонариками, Холин и Катасонов осматривают лодки, щупают и простукивают днища и борта. Затем переворачивают каждую, усаживаются и, вставив весла в уключины, «гребут». Наконец выбирают одну, небольшую, с широкой кормой, на трех-четырех человек, не более.

— Вериги эти ни к чему. — Холин берется за цепь и, как хозяин, начинает выкручивать кольцо. — Остальное сделаем на берегу. Сперва опробуем на воде...

Мы поднимаем лодку — Холин за нос, мы с Катасоновым за корму — и делаем с ней несколько шагов, продираясь меж кустами.

— А ну вас к маме! — вдруг тихо ругается Холин. — Подайте!..

Мы «подаем» — он взваливает лодку плоским днищем себе на спину, вытянутыми над головой руками ухватывается с двух сторон за края бортов и, чуть пригнувшись, широко ступая, идет следом за Катасоновым к реке.

У берега я обгоняю их — предупредить пост охранения, повидимому, для этого я и был им нужен.

Холин со своей ношей медленно сходит к воде и останавливается. Мы втроем осторожно, чтобы не нашуметь, опускаем лодку на воду.

— Садитесь!

Мы усаживаемся. Холин, оттолкнувшись, вскакивает на корму — лодка скользит от берега. Катасонов, двигая веслами — одним гребя, другим табаня, — разворачивает ее то вправо, то влево. Затем он и Холин, словно задавшись целью перевернуть лодку, наваливаются попеременно то на левый, то на правый борт, так что, того и гляди, зальется вода, потом, став на четвереньки, ощупывая, гладят ладонями борта и днище.

— Клевый тузик! — одобрительно шепчет Катасонов.

— Пойдет, — соглашается Холин. — Он, оказывается, действительно спец лодки воровать — дрянных не берет!.. Покайся, Гальцев, скольких хозяев ты обездолил?..

С правого берега то и дело, отрывистые и гулкие, над водой стучат пулеметные очереди.

— Садят в божий свет, как в копеечку, — шепелявя, усмехается Катаносов. — Расчетливы вроде и прижимисты, а посмотришь — сама бесхозяйственность! Ну что толку палить вслепую?.. Товарищ капитан, может, потом, под утро, ребят вытащим? — нерешительно предлагает он Холину.

— Не сегодня. Только не сегодня...

Катасонов легко подгребает. Подчалив, мы вылезаем на берег.

— Что ж, забинтуем уключины, забьем гнезда солидолом, и все дела! — довольно шепчет Холин и поворачивается ко мне: — Кто у тебя здесь в окопе?

— Бойцы, двое.

— Оставь одного. Надежного и чтоб молчать умел! Вник? Я заскочу к нему покурить — проверю!.. Командира взвода охранения предупреди: после двадцати двух ноль-ноль разведгруппа, возможно, — так и скажи ему: возможно! — подчеркивает Холин, — пойдет на ту сторону. К этому времени чтобы все посты были предупреждены. А сам он пусть находится в ближнем большом окопе, где пулемет. — Холин указывает рукой вниз по течению. — Если при возвращении нас обстреляют, я ему голову сверну!.. Кто пойдет, как и зачем — об этом ни слова! Учти: об Иване знаешь только ты! Подписки я от тебя брать не буду, но, если сболтнешь, я тебе...

— Что ты пугаешь? — шепчу я возмущенно. — Что я, маленький, что ли?

— Я тоже так думаю. Да ты не обижайся. — Он похлопывает меня по плечу. — Я же должен тебя предупредить... А теперь действуй!..

Катасонов уже возится с уключинами. Холин, подойдя к лодке, тоже берется за дело. Постояв с минуту, я иду вдоль берега.

Командир взвода охранения встречается мне неподалеку — он обходит окопы, проверяя посты. Я инструктирую его, как сказал Холин, и отправляюсь в штаб батальона. Сделав кое-какие распоряжения и подписав документы, я возвращаюсь к себе в землянку.

Мальчик один. Он весь красный, разгорячен и возбужден. В руке у него Котькин нож, на груди мой бинокль, лицо виноватое. В землянке беспорядок: стол перевернут вверх ногами и накрыт сверху одеялом, ножки табурета торчат изпод нар.

— Слушай, ты не сердись, — просит меня мальчик. — Я нечаянно... честное слово, нечаянно...

Только тут я замечаю на вымытых утром добела досках пола большое чернильное пятно.

— Ты не сердишься? — заглядывая мне в глаза, спрашивает он.

— Да нет же, — отвечаю я, хотя беспорядок в землянке и пятно на полу мне вовсе не по нутру.

Я молча устанавливаю все на места, мальчик помогает мне. Он поглядывает на пятно и предлагает:

— Надо воды нагреть. И с мылом... Я ототру!

— Да ладно, без тебя как-нибудь...

Я проголодался и по телефону приказываю принести ужин на шестерых — я не сомневаюсь, что Холин и Катасонов, повозившись с лодкой, проголодались не менее меня.

Заметив журнал с рассказом о разведчиках, я спрашиваю мальчика:

— Ну как, прочел?

— Ага... Переживательно. Только по правде так не бывает. Их сразу застукают. А им еще потом ордена навесили.

— А у тебя за что орден? — интересуюсь я.

— Это еще в партизанах...

— Ты и в партизанах был? — словно услышав впервые, удивляюсь я. — А почему же ушел?

— Блокировали нас в лесу, ну, и меня самолетом на Большую землю. В интернат. Только я оттуда скоро подорвал.

— Как — подорвал?

— Сбежал. Тягостно там, прямо невтерпеж. Живешь — крупу переводишь. И знай зубри: рыбы — позвоночные животные... Или значение травоядных в жизни человека...

— Так это тоже нужно знать.

— Нужно. Только зачем мне это сейчас? К чему?.. Я почти месяц терпел. Вот лежу ночью и думаю: зачем я здесь? Для чего?..

— Интернат — это не то, — соглашаюсь я. — Тебе другое нужно. Тебе бы вот в суворовское училище попасть — было бы здорово!

— Это тебя Холин научил? — быстро спрашивает мальчик и смотрит на меня настороженно.

— При чем тут Холин? Я сам так думаю. Ты уже повоевал: и в партизанах и в разведке. Человек ты заслуженный. Теперь тебе что нужно: отдыхать, учиться! Ты знаешь, из тебя какой офицер получится?..

— Это Холин тебя научил! — говорит мальчик убежденно. — Только зря!.. Офицером стать я еще успею. А пока война, отдыхать может тот, от кого пользы мало.

— Это верно, но ведь ты еще маленький!

— Маленький?.. А ты в лагере смерти был? — вдруг спрашивает он; глаза его вспыхивают лютой, недетской ненавистью, крохотная верхняя губа подергивается. — Что ты меня агитируешь, что?! — выкрикивает он взволнованно. — Ты... ты ничего не знаешь и не лезь!.. Напрасные хлопоты...

Несколько минут спустя приходит Холин. Сунув фанерный чемоданчик под нары, он опускается на табурет и курит жадно, глубоко затягиваясь.

— Все куришь, — недовольно замечает мальчик. Он любуется ножом, вытаскивает его из ножен, вкладывает снова и перевешивает с правого на левый бок. — От курева легкие бывают зеленые.

— Зеленые? — рассеянно улыбаясь, переспрашивает Холин. — Ну и пусть зеленые. Кому это видно?

— А я не хочу, чтобы ты курил! У меня голова заболит.

— Ну ладно, я выйду.

Холин подымается, с улыбкой смотрит на мальчика: заметив раскрасневшееся лицо, подходит, прикладывает ладонь к его лбу и, в свою очередь, с недовольством говорит:

— Опять возился?.. Это никуда не годится! Ложись-ка отдыхай. Ложись, ложись!

Мальчик послушно укладывается на нарах. Холин, достав еще папиросу, прикуривает от своего же окурка и, набросив шинель, выходит из землянки. Когда он прикуривает, я замечаю, что руки у него чуть дрожат. У меня «нервишки тряпичные», но и он волнуется перед операцией. Я уловил в нем какую-то рассеянность или обеспокоенность; при всей своей наблюдательности он не заметил чернильного пятна на полу, да и выглядит как-то странно. А может, мне это только кажется.

Он курит на воздухе минут десять (очевидно, не одну папиросу), возвращается и говорит мне:

— Часа через полтора пойдем. Давай ужинать.

— А где Катасоныч? — спрашивает мальчик.

— Его срочно вызвал комдив. Он уехал в дивизию.

— Как — уехал?! — Мальчик живо приподнимается. — Уехал и не зашел? Не пожелал мне удачи?

— Он не мог! Его вызвали по тревоге, — объясняет Холин. — Я даже не представляю, что там случилось... Они же знают, что он нам нужен, и вдруг вызывают...

— Мог бы забежать. Тоже друг...— обиженно и взволнованно говорит мальчик. Он по-настоящему расстроен. С полминуты он лежит молча, отвернув лицо к стенке, затем, обернувшись, спрашивает:

— Так мы что же, вдвоем пойдем?

— Нет, втроем. Он пойдет с нами, — быстрым кивком указывает на меня Холин.

Я смотрю на него в недоумении и, решив, что он шутит, улыбаюсь.

— Ты не улыбься и не смотри, как баран на новые ворота. Тебе без дураков говорят, — заявляет Холин. Лицо у него серьезное и, пожалуй, даже озабоченное.

Я все же не верю и молчу.

— Ты же сам хотел. Ведь просился! А теперь что ж, трусишь? — спрашивает он, глядя на меня пристально, с презрением и неприязнью, так, что мне становится не по себе. И я вдруг чувствую, начинаю понимать, что он не шутит.

— Я не трушу! — твердо заявляю я, пытаясь собраться с мыслями. — Просто неожиданно как-то...

— В жизни все неожиданно, — говорит Холин задумчиво. — Я бы тебя не брал, поверь: это необходимость! Катасоныча вызвали срочно, понимаешь — по тревоге! Представить себе не могу, что у них там случилось... Мы вернемся часа через два, — уверяет Холин. — Только ты сам принимай решение. Сам! И случ-чего на меня не вали. Если обнаружится, что ты самовольно ходил на тот берег, нас взгреют по первое число. Так случ-чего не скули: «Холин сказал, Холин просил, Холин меня втравил!..» Чтобы этого не было! Учти: ты сам напросился. Ведь просился?.. Случ-чего мне, конечно, попадет, но и ты в стороне не останешься!.. Кого за себя оставить думаешь? — после короткой паузы деловито спрашивает он.

— Замполита... Колбасова, — подумав, говорю я. — Он парень боевой.

— Парень он боевой. Но лучше с ним не связываться. Замполиты — народец принципиальный; того и гляди, в политдонесение попадем, тогда неприятностей не оберешься, — поясняет Холин, усмехаясь, и закатывает глаза кверху. — Спаси нас бог от такой напасти!

— Тогда Гущина, командира пятой роты.

— Тебе виднее, решай сам! — замечает Холин и советует: — Ты его в курс дела не вводи: о том, что ты пойдешь на тот берег, будут знать только в охранении. Вник?.. Если учесть, что противник держит оборону и никаких активных действий с его стороны не ожидается, так что же, собственно говоря, может случиться?.. Ничего! К тому же ты оставляешь заместителя и отлучаешься всего на два часа. Куда?.. Допустим, в село, к бабе! Решил осчастливить какую-нибудь дуреху, — ты же живой человек, черт побери! Мы вернемся через два... ну, максимум через три часа, — подумаешь, большое дело!..

...Он зря меня убеждает. Дело, конечно, серьезное, и, если командование узнает, неприятностей действительно не оберешься. Но я уже решился и стараюсь не думать о неприятностях — мыслями я весь в предстоящем...

Мне никогда не приходилось ходить в разведку. Правда, месяца три назад я со своей ротой провел — причем весьма успешно — разведку боем. Но что такое разведка боем?.. Это, по существу, тот же наступательный бой, только ведется он ограниченными силами и накоротке.

Мне никогда не приходилось ходить в разведку, и, думая о предстоящем, я, естественно, не могу не волноваться...

5

Приносят ужин. Я выхожу и сам забираю котелки и чайник с горячим чаем. Еще я ставлю на стол крынку с ряженкой и банку тушенки. Мы ужинаем: мальчик и Холин едят мало, и у меня тоже пропал аппетит. Лицо у мальчика обиженное и немного печальное. Его, видно, крепко задело, что Катасонов не зашел пожелать ему успеха. Поев, он снова укладывается на нары.

Когда со стола убрано, Холин раскладывает карту и вводит меня в курс дела.

Мы переправляемся на тот берег втроем и, оставив лодку в кустах, продвигаемся кромкой берега вверх по течению метров шестьсот до оврага — Холин показывает на карте.

— Лучше, конечно, было бы подплыть прямо к этому месту, но там голый берег и негде спрятать лодку, — объясняет он.

Этим оврагом, находящимся напротив боевых порядков третьего батальона, мальчик должен пройти передний край немецкой обороны.

В случае если его заметят, мы с Холиным, находясь у самой воды, должны немедля обнаружить себя, пуская красные ракеты — сигнал вызова огня, — отвлечь внимание немцев и любой ценой прикрыть отход мальчика к лодке. Последним отходит Холин.

В случае если мальчик будет обнаружен, по сигналу наших ракет «поддерживающие средства» — две батареи 76-миллиметровых орудий, батарея 120-миллиметровых минометов, две минометные и пулеметная рота — должны интенсивным артналетом с левого берега ослепить и ошеломить противника, окаймить артиллерийско-минометным огнем немецкие траншеи по обе стороны оврага и далее влево, чтобы воспрепятствовать возможным вылазкам немцев и обеспечить наш отход к лодке.

Холин сообщает сигналы взаимодействия с левым берегом, уточняет детали и спрашивает:

— Тебе все ясно?

— Да, будто все.

Помолчав, я говорю о том, что меня беспокоит: а не утеряет ли мальчик ориентировку при переходе, оставшись один в такой темноте, и не может ли он пострадать в случае артобстрела?

Холин разъясняет, что «он» — кивок в сторону мальчика — совместно с Катасоновым из расположения третьего батальона в течение нескольких часов изучал вражеский берег в месте перехода и знает там каждый кустик, каждый бугорок. Что же касается артиллерийского налета, то цели пристреляны заранее и будет оставлен «проход» шириной до семидесяти метров.

Я невольно думаю о том, сколько непредвиденных случайностей может быть, но ничего об этом не говорю. Мальчик лежит задумчиво-печальный, устремив взор вверх. Лицо у него обиженное и, как мне кажется, совсем безучастное, словно наш разговор его ничуть не касается.

Я рассматриваю на карте синие линии — эшелонированную в глубину оборону немцев — и, представив себе, как она выглядит в действительности, тихонько спрашиваю:

— Слушай, а удачно ли выбрано место перехода? Неужто на фронте армии нет участка, где оборона противника не так плотна? Неужто в ней нет «слабины», разрывов, допустим, на стыках соединений?

Холин, прищурив карие глаза, смотрит на меня насмешливо.

— Вы в подразделениях дальше своего носа ничего не видите! — заявляет он с некоторым пренебрежением. — Вам все кажется, что против вас основные силы противника, а на других участках слабенькое прикрытие, так, для видимости! Неужели же ты думаешь, что мы не выбирали или соображаем меньше твоего?.. Да если хочешь знать, тут у немцев по всему фронту напихано столько войск, что тебе и не снилось! И за стыками они смотрят в оба — дурей себя не ищи: глупенькие да-авно перевелись! Глухая, плотная оборона на десятки километров, — невесело вздыхает Холин. — Чудак-рыбак, тут все не раз продумано. В таком деле с кондачка не действуют, учти!..

Он встает и, подсев к мальчику на нары, вполголоса и, как я понимаю, не в первый раз инструктирует его:

— ...В овраге держись самого края. Помни: весь низ минирован... Чаще прислушивайся. Замирай и прислушивайся!.. По траншеям ходят патрули, значит, подползешь и выжидай!.. Как патруль пройдет — через траншею и двигай дальше...

Я звоню командиру пятой роты Гущину и, сообщив ему, что он остается за меня, отдаю необходимые распоряжения. Положив трубку, я снова слышу тихий голос Холина:

— ...будешь ждать в Федоровке... На рожон не лезь! Главное, будь осторожен!

— Ты думаешь, это просто — быть осторожным? — с едва уловимым раздражением спрашивает мальчик.

— Знаю! Но ты будь! И помни всегда: ты не один! Помни: где бы ты ни был, я все время думаю о тебе. И подполковник тоже...

— А Катасоныч уехал и не зашел, — с чисто детской непоследовательностью говорит мальчик обидчиво.

— Я же тебе сказал: он не мог! Его вызвали по тревоге. Иначе бы... Ты ведь знаешь, как он тебя любит! Ты же знаешь, что у него никого нет и ты ему дороже всех! Ведь знаешь?

— Знаю, — шмыгнув носом, соглашается мальчик, голос его дрожит. — Но все же мог забежать...

Холин прилег рядом с ним, гладит рукой его мягкие льняные волосы и что-то шепчет ему. Я стараюсь не прислушиваться. Обнаруживается, что у меня множество дел, я торопливо суечусь, но толком делать что-либо не в состоянии и, плюнув на все, сажусь писать письмо матери: я знаю, что разведчики перед уходом на задание пишут письма родным и близким. Однако я нервничаю, мысли разбегаются, и, написав карандашом с полстранички, я все рву и бросаю в печку.

— Время, — взглянув на часы, говорит мне Холин и поднимается. Поставив на лавку трофейный чемодан, он вытаскивает из-под нар узел, развязывает его, и мы с ним начинаем одеваться.

Поверх бязевого белья он надевает тонкие шерстяные кальсоны и свитер, затем зимнюю гимнастерку и шаровары и облачается в зеленый маскхалат. Поглядывая на него, я одеваюсь так же. Шерстяные кальсоны Катасонова мне малы, они трещат в паху, и я в нерешимости смотрю на Холина.

— Ничего, ничего, — ободряет он. — Смелей! Порвешь — новые выпишем.

Маскхалат мне почти впору, правда, брюки несколько коротки. На ноги мы надеваем немецкие кованые сапоги; они тяжеловаты и непривычны, но это, как поясняет Холин, предосторожность: чтобы «не наследить» на том берегу. Холин сам завязывает шнурки моего маскхалата.

Вскоре мы готовы: финки и гранаты Ф-1 подвешены к поясным ремням (Холин берет еще увесистую противотанковую — РПГ-40); пистолеты с патронами, загнанными в патронники, сунуты за пазуху; прикрытые рукавами маскхалатов, надеты компасы и часы со светящимися циферблатами; ракетницы осмотрены, и Холин проверяет крепление дисков в автоматах.

Мы уже готовы, а мальчик все лежит, заложив ладони под голову и не глядя в нашу сторону.

Из большого немецкого чемодана уже извлечены порыжелый изодранный мальчиковый пиджак на вате и темно-серые, с заплатами штаны, потертая шапка-ушанка и невзрачные на вид подростковые сапоги. На краю нар разложены холщовое исподнее белье, старенькие, все штопаные, фуфайка и шерстяные носки, маленькая засаленная заплечная котомка, портянки и какие-то тряпки.

В кусок рядна Холин заворачивает продукты мальчику: небольшой — с полкилограмма — круг колбасы, два кусочка сала, краюху и несколько черствых ломтей ржаного и пшеничного хлеба. Колбаса домашнего приготовления, и сало не наше, армейское, а неровное, худосочное, серовато-темное от грязной соли, да и хлеб не формовой, а подовый — из хозяйской печки.

Я гляжу и думаю: как все предусмотрено, каждая мелочь...

Продукты уложены в котомку, а мальчик все лежит не шевелясь, и Холин, взглянув на него украдкой, не говоря ни слова, принимается осматривать ракетницу и снова проверяет крепление диска.

Наконец мальчик садится на нарах и неторопливыми движениями начинает снимать свое военное обмундирование. Темно-синие шаровары запачканы на коленках и сзади.

— Смола, — говорит он. — Пусть отчистят.

— А может, их на склад и выписать новые? — предлагает Холин.

— Нет, пусть эти почистят.

Мальчик не спеша облачается в гражданскую одежду. Холин помогает ему, затем осматривает его со всех сторон. И я смотрю: ни дать ни взять бездомный отрепыш, мальчишкабеженец, каких немало встречалось нам на дорогах наступления.

В карманы мальчик прячет самодельный складной ножик и затертые бумажки: шестьдесят или семьдесят немецких оккупационных марок. И все.

— Попрыгали, — говорит мне Холин; проверяясь, мы несколько раз подпрыгиваем. И мальчик тоже, хотя что у него может зашуметь?

По старинному русскому обычаю мы садимся и сидим некоторое время молча. На лице у мальчика снова то выражение недетской сосредоточенности и внутреннего напряжения, как и шесть дней назад, когда он впервые появился у меня в землянке.

* * *

Облучив глаза красным светом сигнальных фонариков (чтобы лучше видеть в темноте), мы идем к лодке: я впереди, мальчик шагах в пятнадцати сзади меня, еще дальше Холин.

Я должен окликнуть и заговорить каждого, кто нам встретится на тропе, чтобы мальчик в это время спрятался: никто, кроме нас, не должен его теперь видеть — Холин самым решительным образом предупредил меня об этом.

Справа из темноты доносятся негромкие слова команды: «Расчеты — по местам!.. К бою!..» Трещат кусты, и слышится матерный шепот — расчеты изготавливаются у орудий и минометов, разбросанных по подлеску в боевых порядках моего и третьего батальонов.

В операции кроме нас участвуют около двухсот человек. Они готовы в любое мгновение прикрыть нас, шквалом огня обрушившись на позиции немцев. И никто из них не подозревает, что проводится вовсе не поиск, как был вынужден сказать Холин командирам поддерживающих подразделений.

Невдалеке от лодки находится пост охранения. Он был парный, но, по указанию Холина, я приказал командиру охранения оставить в окопе только одного — немолодого толкового ефрейтора Демина. Когда мы приближаемся к берегу, Холин предлагает мне пойти заговорить ефрейтора — тем временем он с мальчиком незаметно проскользнет к лодке. Все эти предосторожности, на мой взгляд, излишни, но конспиративность Холина меня не удивляет: я знаю, что не только он — все разведчики таковы. Я отправляюсь вперед.

— Только без комментариев! — внушительным шепотом предупреждает меня Холин. Эти предупреждения на каждом шагу мне уже надоели: я же не мальчик и сам соображаю, что к чему.

Демин, как и положено, на расстоянии окликает меня; отозвавшись, я подхожу, спрыгиваю в траншею и становлюсь так, чтобы он, обратившись ко мне, повернулся спиной к тропинке.

— Закуривай, — предлагаю я, достав папиросы и взяв одну себе, другую сую ему.

Мы присаживаемся на корточки, он чиркает отсыревшими спичками, наконец одна загорается, он подносит ее мне и прикуривает сам. В свете спички я замечаю, что в подбрустверной нише на слежавшемся сене кто-то спит, успеваю разглядеть странно знакомую пилотку с малиновым кантом. Жадно затянувшись, я, не сказав ни слова, включаю фонарик и вижу, что в нише — Катасонов. Он лежит на спине, лицо его прикрыто пилоткой. Я, еще не сообразив, приподнимаю ее — посеревшее, кроткое, как у кролика, лицо; над левым глазом маленькая аккуратная дырочка: входное пулевое отверстие...

— Глупо получилось-то, — тихо бормочет рядом со мной Демин, его голос доходит до меня будто издалека. — Наладили лодку, посидели со мной, покурили. Капитан стоял здесь, со мной говорил, а этот вылезать стал и только, значит, из окопа поднялся и тихо-тихо так вниз сползает. Да мы и выстрелов вроде не слышали... Капитан бросился к нему, трясет: «Капитоныч!.. Капитоныч!..» Глянули — а он наповал!.. Капитан приказал никому не говорить...

Так вот почему Холин показался мне несколько странным по возвращении с берега...

— Без комментариев! — слышится со стороны реки его повелительный шепот. И я все понимаю: мальчик уходит на задание и расстраивать его теперь ни в коем случае нельзя — он ничего не должен знать.

Выбравшись из траншеи, я медленно спускаюсь к воде.

Мальчик уже в лодке, я усаживаюсь с ним на корме, взяв автомат наизготовку.

— Садись ровнее, — шепчет Холин, накрывая нас плащ-палаткой. — Следи, чтобы не было крена!

Отведя нос лодки, он садится сам и разбирает весла. Посмотрев на часы, выжидает еще немного и негромко свистит: это сигнал начала операции.

Ему тотчас отвечают: справа из темноты, где в большом пулеметном окопе на фланге третьего батальона находятся командиры поддерживающих подразделений и артиллерийские наблюдатели, хлопает винтовочный выстрел.

Развернув лодку, Холин начинает грести — берег сразу исчезает. Мгла холодной, ненастной ночи обнимает нас.

6

Я ощущаю на лице мерное горячее дыхание Холина. Он сильными гребками гонит лодку; слышно, как вода тихо всплескивает под ударами весел. Мальчик замер, притаясь под плащ-палаткой рядом со мной.

Впереди, на правом берегу, немцы, как обычно, постреливают и освещают ракетами передний край, — вспышки не так ярки из-за дождя. И ветер в нашу сторону. Погода явно благоприятствует нам.

С нашего берега взлетает над рекой очередь трассирующих пуль. Такие трассы с левого фланга третьего батальона будут давать каждые пять-семь минут: они послужат нам ориентиром при возвращении на свой берег.

— Сахар! — шепчет Холин.

Мы кладем в рот по два кусочка сахара и старательно сосем их: это должно до предела повысить чувствительность наших глаз и нашего слуха.

Мы находимся, верно, уже где-то на середине плеса, когда впереди отрывисто стучит пулемет — пули свистят и, выбивая звонкие брызги, шлепают по воде совсем неподалеку.

— МГ-34, — шепотом безошибочно определяет мальчик, доверчиво прижимаясь ко мне.

— Боишься?

— Немножко, — еле слышно признается он. — Никак не привыкну. Нервеность какая-то... И побираться — тоже никак не привыкну. Ух и тошно!

Я живо представляю, каково ему, гордому и самолюбивому, унижаться, попрошайничая.

— Послушай, — вспомнив, шепчу я, — у нас в батальоне есть Бондарев. И тоже гомельский. Не родственник, случаем?

— Нет. У меня нет родственников. Одна мать. И та не знаю, где сейчас... — Голос его дрогнул. — И фамилия моя по правде Буслов, а не Бондарев.

— И зовут не Иван?

— Нет, звать Иваном. Это правильно.

— Тсс!..

Холин начинает грести тише — видимо, в ожидании берега. Я до боли в глазах всматриваюсь в темноту: кроме тусклых за пеленой дождя вспышек ракет, ничего не разглядишь.

Мы движемся еле-еле; еще миг, и днище цепляется за песок. Холин, проворно сложив весла, ступает через борт и, стоя в воде, быстро разворачивает лодку кормой к берегу.

Минуты две мы напряженно вслушиваемся. Слышно, как капли дождя мягко шлепают по воде, по земле, по уже намокшей плащ-палатке; я слышу ровное дыхание Холина и слышу, как бьется мое сердце. Но подозрительного — ни шума, ни говора, ни шороха — мы уловить не можем. И Холин дышит мне в самое ухо:

— Иван — на месте. А ты вылазь и держи...

Он ныряет в темноту. Я осторожно выбираюсь из-под плащпалатки, ступаю в воду на прибрежный песок, поправляю автомат и беру лодку за корму. Я чувствую, что мальчик поднялся и стоит в лодке рядом со мной.

— Сядь. И накинь плащ-палатку, — ощупав его рукой, шепчу я.

— Теперь уж все равно, — отвечает он чуть слышно.

Холин появляется неожиданно и, подойдя вплотную, радостным шепотом сообщает:

— Порядок! Все подшито, прошнуровано...

Оказывается, те кусты у воды, в которых мы должны оставить лодку, всего шагах в тридцати ниже по течению.

Несколько минут спустя лодка спрятана, и мы, пригнувшись, крадемся вдоль берега, время от времени замирая и прислушиваясь. Когда ракета вспыхивает неподалеку, мы падаем на песок под уступом и лежим неподвижно, как мертвые. Уголком глаза я вижу мальчика — одежа его потемнела от дождя. Мы с Холиным вернемся и переоденемся, а он...

Холин вдруг замедляет шаг и, взяв мальчика за руку, ступает правее по воде. Впереди на песке что-то светлеет. «Трупы наших разведчиков», — догадываюсь я.

— Что это? — чуть слышно спрашивает мальчик.

— Фрицы, — быстро шепчет Холин и увлекает его вперед. — Это снайпер с нашего берега.

— Ух, гады! Даже своих раздевают! — с ненавистью бормочет мальчик, оглядываясь.

Мне кажется, что мы двигаемся целую вечность и уже давно должны дойти. Однако я припоминаю, что от кустов, где спрятана лодка, до этих трупов триста с чем-то метров. А до оврага нужно пройти еще примерно столько же.

Вскоре мы минуем еще один труп. Он совсем разложился — тошнотворный запах чувствуется на расстоянии. С левого берега, врезаясь в дождливое небо у нас за спиной, снова уходит трасса. Овраг где-то близко; но мы его не увидим: он не освещается ракетами, верно, потому, что весь низ его минирован, а края окаймлены сплошными траншеями и патрулируются. Немцы, по-видимому, уверены, что здесь никто не сунется.

Этот овраг — хорошая ловушка для того, кого в нем обнаружат. И весь расчет на то, что мальчик проскользнет незамеченным.

Холин наконец останавливается и, сделав нам знак присесть, сам уходит вперед.

Скоро он возвращается и еле слышно командует:

— За мной!

Мы перемещаемся вперед еще шагов на тридцать и присаживаемся на корточки за уступом.

— Овраг перед нами, прямо! — Отогнув рукав маскхалата, Холин смотрит на светящийся циферблат и шепчет мальчику: — В нашем распоряжении еще четыре минуты. Как самочувствие?

— Порядок.

Некоторое время мы прослушиваем темноту. Пахнет трупом и сыростью. Один из трупов — он заметен на песке метрах в трех вправо от нас, — очевидно, и служит Холину ориентиром.

— Ну, я пойду, — чуть слышно говорит мальчик.

— Я провожу тебя, — вдруг шепчет Холин. — По оврагу. Хотя бы немного.

Это уже не по плану!

— Нет! — возражает мальчик. — Пойду один! Ты большой — с тобой застукают.

— Может, мне пойти? — предлагаю я нерешительно.

— Хоть по оврагу, — упрашивает Холин шепотом. — Там глина — наследишь. Я пронесу тебя!

— Я сказал! — упрямо и зло заявляет мальчик. — Я сам!

Он стоит рядом со мной, маленький, худенький, и, как мне кажется, весь дрожит в своей старенькой одежке. А может, мне только кажется...

— До встречи, — помедлив, шепчет он Холину.

— До встречи! (Я чувствую, что они обнимаются и Холин целует его.) Главное, будь осторожен! Береги себя! Если мы двинемся — ожидай в Федоровке!

— До встречи, — обращается мальчик уже ко мне.

— До свидания! — с волнением шепчу я, отыскивая в темноте его маленькую узкую ладошку, и крепко сжимаю ее. Я ощущаю желание поцеловать его, но сразу не решаюсь. Я страшно волнуюсь в эту минуту. Перед этим я раз десять повторяю про себя: «До свидания», чтобы не ляпнуть, как шесть дней назад: «Прощай!»

И, прежде чем я решаюсь поцеловать его, он неслышно исчезает во тьме.

7

Мы с Холиным притаились, присев на корточки вплотную к уступу, так, что край его приходился над нашими головами, и настороженно прислушивались. Дождь сыпал мерно и неторопливо, холодный, осенний дождь, которому, казалось, и конца не будет. От воды тянуло мозглой сыростью.

Прошло минуты четыре, как мы остались одни, и с той стороны, куда ушел мальчик, послышались шаги и тихий невнятный гортанный говор.

«Немцы!..»

Холин сжал мне плечо, но меня не нужно было предупреждать — я, может, раньше его расслышал и, сдвинув на автомате шишечку предохранителя, весь оцепенел с гранатой, зажатой в руке.

Шаги приближались. Теперь можно было различить, как грязь хлюпала под ногами нескольких человек. Во рту у меня пересохло, сердце колотилось как бешеное.

— Verfluchtes Wetter! Hohl es der Teufel…[4]

— Halte’s Maul, Otto!.. Links halten…[5]

Они прошли совсем рядом, так что брызги холодной грязи попали мне на лицо. Спустя мгновения при вспышке ракеты мы в реденькой пелене дождя разглядели их, рослых (может, мне так показалось потому, что я смотрел на них снизу), в касках с подшлемниками и в точно таких же, как на нас с Холиным, сапогах с широкими голенищами. Трое были в плащпалатках, четвертый — в блестевшем от дождя длинном плаще, стянутом в поясе ремнем с кобурой. Автоматы висели у них на груди.

Их было четверо — дозор охранения полка СС, боевой дозор германской армии, мимо которого только что проскользнул Иван Буслов, двенадцатилетний мальчишка из Гомеля, значившийся в наших разведдокументах под фамилией «Бондарев».

Когда при дрожащем свете ракеты мы их увидели, они, остановившись, собирались спуститься к воде шагах в десяти от нас. Было слышно, как в темноте они попрыгали на песок и направились в сторону кустов, где была спрятана наша лодка.

Мне было труднее, чем Холину. Я не был разведчиком, воевал же с первых месяцев войны, и при виде врагов, живых и с оружием, мною вмиг овладело привычное, много раз испытанное возбуждение бойца в момент схватки. Я ощутил желание, вернее, жажду, потребность, необходимость немедля убить их! Я завалю их как миленьких, одной очередью! «Убить их!» — я, верно, ни о чем больше не думал, вскинув и доворачивая автомат. Но за меня думал Холин. Почувствовав мое движение, он, словно тисками, сжал мне предплечье — опомнившись, я опустил автомат.

— Они заметят лодку! — растирая предплечье, прошептал я, как только шаги удалились.

Холин молчал.

— Надо что-то делать, — после короткой паузы снова зашептал я встревоженно. — Если они обнаружат лодку...

— Если!.. — В бешенстве выдохнул мне в лицо Холин. Я почувствовал, что он способен меня задушить. — А если застукают мальчишку?! Ты что же, думаешь оставить его одного?.. Ты что: шкура, сволочь или просто дурак?..

— Дурак, — подумав, прошептал я.

— Наверно, ты неврастеник, — произнес Холин раздумчиво. — Кончится война — придется лечиться...

Я напряженно прислушивался, каждое мгновение ожидая услышать возгласы немцев, обнаруживших нашу лодку. Левее отрывисто простучал пулемет, за ним — другой, прямо над нами, и снова в тишине слышался мерный шум дождя. Ракеты взлетали то там, то там по всей линии берега, вспыхивая, искрились, шипели и гасли, не успев долететь до земли.

Тошнотный трупный запах отчего-то усилился. Я отплевывался и старался дышать через рот, но это мало помогало.

Мне мучительно хотелось закурить. Еще никогда в жизни мне так не хотелось курить. Но единственно, что я мог, — вытащить папиросу и нюхать ее, разминая пальцами.

Мы вскоре вымокли и дрожали от холода, а дождь все не унимался.

— В овраге глина, будь она проклята! — вдруг зашептал Холин. — Сейчас бы хороший ливень, чтоб смыл все...

Мыслями он все время был с мальчиком, и глинистый овраг, где следы хорошо сохранятся, беспокоил его. Я понимал, сколь основательно его беспокойство: если немцы обнаружат свежие, необычно маленькие следы, идущие от берега через передовую, за Иваном наверняка будет снаряжена погоня. Быть может, с собаками. Где-где, а в полках СС достаточно собак, выученных для охоты на людей.

Я уже жевал папиросу. Приятного в этом было мало, но я жевал. Холин, верно услышав, поинтересовался:

— Ты что это?

— Курить хочу — умираю! — вздохнул я.

— А к мамке не хочется? — спросил Холин язвительно. — Мне вот лично к мамке хочется! Неплохо бы, а?

Мы выжидали еще минут двадцать, мокрые, дрожа от холода и вслушиваясь. Рубашка ледяным компрессом облегала спину. Дождь постепенно сменился снегом — мягкие, мокрые хлопья падали, белой пеленой покрывая песок, и неохотно таяли.

— Ну, кажется, прошел, — наконец облегченно вздохнул Холин и приподнялся.

Пригибаясь и держась близ самого уступа, мы двинулись к лодке, то и дело останавливаясь, замирали и прислушивались. Я был почти уверен, что немцы обнаружили лодку и устроили в кустах засаду. Но сказать об этом Холину не решался: я боялся, что он осмеет меня.

Мы крались во тьме вдоль берега, пока не наткнулись на трупы наших разведчиков. Мы сделали от них не более пяти шагов, как Холин остановился и, притянув меня к себе за рукав, зашептал мне в ухо:

— Останешься здесь. А я пойду за лодкой. Чтоб случ-чего не всыпаться обоим. Подплыву — окликнешь меня по-немецки. Тихо-тихо!.. Если же я нарвусь, будет шум — плыви на тот берег. И если через час не вернусь — тоже плыви. Ты ведь можешь пять раз сплавать туда и обратно? — сказал он насмешливо.

— Могу, — подтвердил я дрожащим голосом. — А если тебя ранят?

— Не твоя забота. Поменьше рассуждай.

— К лодке подойти лучше не берегом, а подплыть со стороны реки, — заметил я не совсем уверенно. — Я смогу, давай...

— Я, может, так и сделаю... А ты случ-чего не вздумай рыпаться! Если с тобой что случится, нас взгреют по первое число. Вник?

— Да. А если...

— Без всяких «если»!.. Хороший ты парень, Гальцев, — вдруг прошептал Холин, — но неврастеник. А это в нашем деле самая страшная вещь...

Он ушел в темноту, а я остался ждать. Не знаю, сколько длилось это мучительное ожидание: я так замерз и так волновался, что даже не сообразил взглянуть на часы. Стараясь не произвести и малейшего шума, я усиленно двигал руками и приседал, чтоб хоть немного согреться. Время от времени я замирал и прислушивался.

Наконец, уловив еле различимый плеск воды, я приложил ладони рупором ко рту и зашептал:

— Хальт... Хальт...

— Тихо, черт! Иди сюда...

Осторожно ступая, я сделал несколько шагов, и холодная вода залилась в сапоги, ледяными объятиями охватив мои ноги.

— Как там у оврага, тихо? — прежде всего поинтересовался Холин.

— Тихо.

— Вот видишь, а ты боялась! — прошептал он, довольный. — Садись с кормы, — взяв у меня автомат, скомандовал он и, как только я влез в лодку, принялся грести, забирая против течения.

Усевшись на корме, я стянул сапоги и вылил из них воду.

Снег валил мохнатыми хлопьями и таял, чуть коснувшись реки. С левого берега снова дали трассу. Она прошла прямо над нами; надо было поворачивать, а Холин продолжал гнать лодку вверх по течению.

— Ты куда? — спросил я, не понимая.

Не отвечая, он энергично работал веслами.

— Куда мы плывем?

— На вот, погрейся! — Оставив весла, он сунул мне в руки маленькую плоскую фляжечку. Закоченевшими пальцами, с трудом свинтив колпачок, я глотнул — водка приятным жаром обожгла мне горло, внутри сделалось тепло, но дрожь попрежнему била меня.

— Пей до дна! — прошептал Холин, чуть двигая веслами.

— А ты?

— Я выпью на берегу. Угостишь?

Я глотнул еще и, с сожалением убедившись, что во фляжечке ничего нет, сунул ее в карман.

— А вдруг он еще не прошел? — неожиданно сказал Холин. — Вдруг лежит, выжидает... Как бы я хотел быть сейчас с ним!..

И мне стало ясно, почему мы не возвращаемся. Мы находились против оврага, чтобы «случ-чего» снова высадиться на вражеском берегу и прийти на помощь мальчишке. А оттуда, из темноты, то и дело сыпали по реке длинными очередями. У меня мурашки бегали по телу, когда пули свистели и шлепали по воде рядом с лодкой. В такой мгле, за широкой завесой мокрого снега обнаружить нас было, наверно, невозможно, но это чертовски неприятно — находиться под обстрелом на воде, на открытом месте, где не зароешься в землю и нет ничего, за чем можно было бы укрыться. Холин же, подбадривая, шептал:

— От таких глупых пуль может сгинуть только дурак или трус! Учти!..

Катасонов был не дурак и не трус. Я в этом не сомневался, но Холину ничего не сказал.

— А фельдшерица у тебя ничего! — немного погодя вспомнил он, очевидно желая как-то меня отвлечь.

— Ни-че-го, — выбивая дробь зубами, согласился я, менее всего думая о фельдшерице; мне представилась теплая землянка медпункта и печка. Чудесная чугунная печка!..

С левого, бесконечно желанного берега еще три раза давали трассу. Она звала нас вернуться, а мы все болтались на воде ближе к правому берегу.

— Ну, вроде прошел, — наконец сказал Холин и, задев меня вальком, сильным движением весел повернул лодку.

Он удивительно ориентировался и выдерживал направление в темноте. Мы подплыли неподалеку от большого пулеметного окопа на правом фланге моего батальона, где находился командир взвода охранения.

Нас ожидали и сразу окликнули тихо, но властно: «Стой! Кто идет?..» Я назвал пароль — меня узнали по голосу, и через мгновение мы ступили на берег.

Я был совершенно измучен и, хотя выпил грамм двести водки, по-прежнему дрожал и еле передвигал закоченевшими ногами. Стараясь не стучать зубами, я приказал вытащить и замаскировать лодку, и мы двинулись по берегу, сопровождаемые командиром отделения Зуевым, моим любимцем, несколько развязным, но бесшабашной смелости сержантом. Он шел впереди.

— Товарищ старший лейтенант, а «язык» где же? — оборачиваясь, вдруг весело спросил он.

— Какой язык?

— Так, говорят, вы за «языком» отправились.

Шедший сзади Холин, оттолкнув меня, шагнул к Зуеву.

— Язык у тебя во рту! Вник?! — сказал он резко, отчетливо выговаривая каждое слово. Мне показалось, что он опустил свою увесистую руку на плечо Зуеву, а может, даже взял его за ворот: этот Холин был слишком прям и вспыльчив — он мог так сделать. — Язык у тебя во рту! — угрожающе повторил он. — И держи его за зубами! Тебе же лучше будет!.. А теперь возвращайтесь на пост!..

Как только Зуев остался в нескольких шагах позади, Холин объявил строго и нарочито громко:

— Трепачи у тебя в батальоне, Гальцев! А это в нашем деле самая страшная вещь...

В темноте он взял меня под руку и, сжав ее у локтя, насмешливо прошептал:

— А ты тоже штучка! Бросил батальон, а сам на тот берег за «языком»! Охотничек!

* * *

В землянке, живо растопив печку дополнительными минометными зарядами, мы разделись догола и растерлись полотенцем.

Переодевшись в сухое белье, Холин накинул поверх шинель, уселся к столу и, разложив перед собой карту, сосредоточенно рассматривал ее. Очутившись в землянке, он сразу как-то сник, вид у него был усталый и озабоченный.

Я подал на стол банку тушенки, сало, котелок с солеными огурцами, хлеб, ряженку и флягу с водкой.

— Эх, если бы знать, что сейчас с ним! — воскликнул вдруг Холин, поднимаясь. — И в чем там дело?

— Что такое?

— Этот патруль — на том берегу — должен был пройти на полчаса позже. Понимаешь?.. Значит, или немцы сменили режим охранения, или мы что-то напутали. А мальчишка в любом случае может поплатиться жизнью. У нас же все было рассчитано по минутам.

— Но ведь он прошел. Мы сколько выжидали — не меньше часа, — и все было тихо.

— Что — прошел? — спросил Холин с раздражением. — Если хочешь знать, ему нужно пройти более пятидесяти километров. Из них около двадцати он должен сделать до рассвета. И на каждом шагу можно напороться. А сколько всяких случайностей!.. Ну ладно, разговорами не поможешь!.. — Он убрал карту со стола. — Давай!

Я налил водки в две кружки.

— Чокаться не будем, — взяв одну, предупредил Холин.

Подняв кружки, мы сидели несколько мгновений в безмолвии.

— Эх, Катасоныч, Катасоныч... — вздохнул Холин, насупившись, и срывающимся голосом проговорил: — Тебе-то что! А мне он жизнь спас...

Он выпил залпом и, нюхая кусок черного хлеба, потребовал:

— Еще!

Выпив сам, я налил по второму разу: себе немного, а ему до краев. Взяв кружку, он повернулся к нарам, где стоял чемодан с вещами мальчика, и негромко произнес:

— За то, чтоб ты вернулся и больше не уходил. За твое будущее!

Мы чокнулись и, выпив, принялись закусывать. Несомненно, в эту минуту мы оба думали о мальчике. Печка, став по бокам и сверху оранжево-красной, дышала жаром. Мы вернулись и сидим в тепле и в безопасности. А он где-то во вражеском расположении крадется сквозь снег и мглу бок о бок со смертью...

Я никогда не испытывал особой любви к детям, но этот мальчишка — хотя я встречался с ним всего лишь два раза — был мне так близок и дорог, что я не мог без щемящего сердце волнения думать о нем.

Пить я больше не стал. Холин же без всяких тостов молча хватил третью кружку. Вскоре он опьянел и сидел сумрачный, угрюмо посматривая на меня покрасневшими, возбужденными глазами.

— Третий год воюешь?.. — спросил он, закуривая. — И я третий... А в глаза смерти — как Иван! — мы, может, и не заглядывали... За тобой батальон, полк, целая армия... А он один! — внезапно раздражаясь, выкрикнул Холин. — Ребенок!.. И ты ему еще ножа вонючего пожалел!..

8

«Пожалел!..» Нет, я не мог, не имел права отдать кому бы то ни было этот нож, единственную память о погибшем друге, единственно уцелевшую его личную вещь.

Но слово я сдержал. В дивизионной артмастерской был слесарь-умелец, пожилой сержант с Урала. Весной он выточил рукоятку Котькиного ножа, теперь я попросил его изготовить точно такую же и поставить на новенькую десантную финку, которую я ему передал. Я не только просил, я привез ему ящичек трофейных слесарных инструментов — тисочки, сверла, зубила, — мне они были не нужны, он же им обрадовался, как ребенок.

Рукоятку он сделал на совесть — финки можно было различить, пожалуй, лишь по зазубринкам на Котькиной и выгравированным на шишечке ее рукоятки инициалам «К. X.». Я уже представлял себе, как обрадуется мальчишка, заимев настоящий десантный нож с такой красивой рукояткой; я понимал его: я ведь и сам не так давно был подростком.

Эту новую финку я носил на ремне, рассчитывая при первой же встрече с Холиным или с подполковником Грязновым передать им: глупо было бы полагать, что мне самому доведется встретиться с Иваном. Где-то он теперь? — я и представить себе не мог, не раз вспоминая его.

А дни были горячие: дивизии нашей армии форсировали Днепр и, как сообщалось в сводках Информбюро, «вели успешные бои по расширению плацдарма на правом берегу...».

Финкой я почти не пользовался; правда, однажды в рукопашной схватке я пустил ее в ход, и, если бы не она, толстый, грузный ефрейтор из Гамбурга, наверное, рассадил бы мне лопаткой голову.

Немцы сопротивлялись отчаянно. После восьми дней тяжелых наступательных боев мы получили приказ занять оборону, и тут-то в начале ноября, в ясный холодный день, перед самым праздником, я встретился с подполковником Грязновым.

Среднего роста, с крупной, посаженной на плотное туловище головой, в шинели и в шапке-ушанке, он расхаживал вдоль обочины большака, чуть волоча правую ногу — она была перебита еще в финскую кампанию. Я узнал его издалека, сразу как вышел на опушку рощи, где располагались остатки моего батальона. «Моего» — я мог теперь говорить так со всем основанием: перед форсированием меня утвердили в должности командира батальона.

В роще, где мы расположились, было тихо, поседевшие от инея листья покрывали землю, пахло пометом и конской мочой. На этом участке входил в прорыв гвардейский казачий корпус, и в роще казаки делали привал. Запахи лошади и коровы с детских лет ассоциируются у меня с запахом парного молока и горячего, только вынутого из печки хлеба. Вот и сейчас мне вспомнилась родная деревня, где в детстве каждое лето я живал у бабки, маленькой, сухонькой, без меры любившей меня старушки. Все это было вроде недавно, но представлялось мне теперь далеким-далеким и неповторимым, как и все довоенное...

Воспоминания детства кончились, как только я вышел на опушку. Большак был забит немецкими машинами, сожженными, подбитыми и просто брошенными; убитые немцы в различных позах валялись на дороге, в кюветах; серые бугорки трупов виднелись повсюду на изрытом траншеями поле. На дороге, метрах в пятидесяти от подполковника Грязнова, его шофер и лейтенант-переводчик возились в кузове немецкого штабного бронетранспортера. Еще четверо — я не мог разобрать их званий — лазали в траншеях по ту сторону большака. Подполковник что-то им кричал — из-за ветра я не расслышал что.

При моем приближении Грязнов обернул ко мне изрытое оспинами, смуглое, мясистое лицо и грубоватым голосом воскликнул, не то удивляясь, не то обрадованно:

— Ты жив, Гальцев?!

— Жив! А куда я денусь? — улыбнулся я. — Здравия желаю!

— Здравствуй! Если жив, здравствуй!

Я пожал протянутую мне руку, оглянулся и, убедившись, что, кроме Грязнова, меня никто не услышит, обратился:

— Товарищ подполковник, разрешите узнать: что Иван, вернулся?

— Иван?.. Какой Иван?

— Ну мальчик, Бондарев.

— А тебе-то что, вернулся он или нет? — недовольно спросил Грязнов и, нахмурясь, посмотрел на меня черными хитроватыми глазами.

— Я все-таки переправлял его, понимаете...

— Мало ли кто кого переправлял! Каждый должен знать то, что ему положено. Это закон для армии, а для разведки в особенности!

— Но я для дела ведь спрашиваю. Не по службе, личное... У меня к вам просьба. Я обещал ему подарить... — Расстегнув шинель, я снял с ремня нож и протянул подполковнику. — Прошу, передайте. Как он хотел иметь его, вы бы только знали!

— Знаю, Гальцев, знаю, — вздохнул подполковник и, взяв финку, осмотрел ее. — Ничего. Но бывают лучше. У него этих ножей с десяток, не меньше. Целый сундучок собрал... Что поделаешь — страсть! Возраст такой. Известное дело — мальчишка!.. Что ж... если увижу, передам...

— Так он что... не вернулся? — в волнении проговорил я.

— Был. И ушел... Сам ушел...

— Как же так?

Подполковник насупился и помолчал, устремив свой взгляд куда-то вдаль. Затем низким, глуховатым басом тихо сказал:

— Его отправляли в училище, и он было согласился. Утром должны были оформить документы, а ночью он ушел... И винить его не могу: я его понимаю. Это долго объяснять, да и не к чему тебе...

Он обратил ко мне крупное рябое лицо, суровое и задумчивое:

— Ненависть в нем не перекипела. И нет ему покоя... Может, еще вернется, а скорей всего, к партизанам уйдет... А ты о нем забудь и на будущее учти: о закордонниках спрашивать не следует. Чем меньше о них говорят и чем меньше людей о них знает, тем дольше они живут... Встретился ты с ним случайно, и знать тебе о нем — ты не обижайся — не положено! Так что впредь запомни: ничего не было, ты не знаешь никакого Бондарева, ничего не видел и не слышал. И никого ты не переправлял! А потому и спрашивать нечего. Вник?..

...И я больше не спрашивал. Да и спрашивать было некого. Холин вскоре погиб во время поиска: в предрассветной полутьме его разведгруппа напоролась на засаду немцев — пулеметной очередью Холину перебило ноги; приказав всем отходить, он залег и отстреливался до последнего, а когда его схватили, подорвал противотанковую гранату... Подполковник же Грязнов был переведен в другую армию, и больше я его не встречал.

Но забыть об Иване — как посоветовал мне подполковник — я, понятно, не мог. И, не раз вспоминая маленького разведчика, я никак не думал, что когда-нибудь встречу его или же узнаю что-либо о его судьбе.

9

В боях под Ковелем я был тяжело ранен и стал «ограниченно годным»: меня разрешалось использовать лишь на нестроевых должностях в штабах соединений или же в службе тыла. Мне пришлось расстаться с батальоном и с родной дивизией. Последние полгода войны я работал переводчиком разведотдела корпуса на том же 1-м Белорусском фронте, но в другой армии.

Когда начались бои за Берлин, меня и еще двух офицеров командировали в одну из оперативных групп, созданных для захвата немецких архивов и документов.

Берлин капитулировал 2 мая в три часа дня. В эти исторические минуты наша опергруппа находилась в самом центре города, в полуразрушенном здании на Принц-Альбрехтштрассе, где совсем недавно располагалась «Гехайме-стаатс-полицай» — государственная тайная полиция.

Как и следовало ожидать, большинство документов немцы успели вывезти либо же уничтожили. Лишь в помещениях четвертого — верхнего — этажа были обнаружены невесть как уцелевшие шкафы с делами и огромная картотека. Об этом радостными криками из окон возвестили автоматчики, первыми ворвавшиеся в здание.

— Товарищ капитан, там во дворе в машине бумаги! — подбежав ко мне, доложил солдат, широкоплечий приземистый коротыш.

На огромном, усеянном камнями и обломками кирпичей дворе гестапо раньше помещался гараж на десятки, а может, на сотни автомашин; из них осталось несколько — поврежденных взрывами и неисправных. Я огляделся: бункер, трупы, воронки от бомб, в углу двора — саперы с миноискателем.

Невдалеке от ворот стоял высокий грузовик с газогенераторными колонками. Задний борт был откинут — в кузове изпод брезента виднелись труп офицера в черном эсэсовском мундире и увязанные в пачки толстые дела и папки.

Солдат неловко забрался в кузов и подтащил связки к самому краю. Я финкой взрезал эрзац-веревку.

Это были документы ГФП — тайной полевой полиции — группы армий «Центр»; относились они к зиме 1943/44 года. Докладные о карательных «акциях» и агентурных разработках, розыскные требования и ориентировки, копии различных донесений и спецсообщений, они повествовали о героизме и малодушии, о расстрелянных и о мстителях, о пойманных и неуловимых. Для меня эти документы представляли особый интерес: Мозырь и Петриков, Речица и Пинск — столь знакомые места Гомельщины и Полесья, где проходил наш фронт, — вставали передо мной.

В делах было немало учетных карточек — анкетных бланков с краткими установочными данными тех, кого искала, ловила и преследовала тайная полиция. К некоторым карточкам были приклеены фотографии.

— Кто это? — Стоя в кузове, солдат, наклонясь, тыкал толстым коротким пальцем и спрашивал меня: — Товарищ капитан, кто это?

Не отвечая, я в каком-то оцепенении листал бумаги, просматривал папку за папкой, не замечая мочившего нас дождя. Да, в этот величественный день нашей победы в Берлине моросил дождь, мелкий, холодный, и было пасмурно. Лишь под вечер небо очистилось от туч и сквозь дым проглянуло солнце.

После десятидневного грохота ожесточенных боев воцарилась тишина, кое-где нарушаемая автоматными очередями. В центре города полыхали пожары, и если на окраинах, где много садов, буйный запах сирени забивал все остальные, то здесь пахло гарью; черный дым стелился над руинами.

— Несите все в здание! — наконец приказал я солдату, указывая на связки, и машинально открыл папку, которую держал в руке. Взглянул — и сердце мое сжалось: с фотографии, приклеенной к бланку, на меня смотрел Иван Буслов...

Я узнал его сразу по скуластому лицу и большим, широко расставленным глазам — я ни у кого не видел глаз, расставленных так широко.

Он смотрел исподлобья, сбычась, как тогда, при нашей первой встрече в землянке на берегу Днепра. На левой щеке, ниже скулы, темнел кровоподтек.

Бланк с фотографией был не заполнен. С замирающим сердцем я перевернул его — снизу был подколот листок с машинописным текстом: копией спецсообщения начальника тайной полевой полиции 2-й немецкой армии.

«№... гор. Лунинец. 26.12.43 г. Секретно.

Начальнику полевой полиции группы «Центр»...

...21 декабря сего года в расположении 23-го армейского корпуса, в запретной зоне близ железной дороги, чином вспомогательной полиции Ефимом Титковым был замечен и после двухчасового наблюдения задержан русский, школьник 10—12 лет, лежавший в снегу и наблюдавший за движением эшелонов на участке Калинковичи — Клинск.

При задержании неизвестный (как установлено, местной жительнице Семиной Марии он назвал себя «Иваном») оказал яростное сопротивление, прокусил Титкову руку и только при помощи подоспевшего ефрейтора Винц был доставлен в полевую полицию...

...установлено, что «Иван» в течение нескольких суток находился в районе расположения 23-го корпуса... занимался нищенством... ночевал в заброшенной риге и сараях. Руки и пальцы ног у него оказались обмороженными и частично пораженными гангреной...

При обыске «Ивана» были найдены... в карманах носовой платок и 110 (сто десять) оккупационных марок. Никаких вещественных доказательств, уличавших бы его в принадлежности к партизанам или в шпионаже, не обнаружено... Особые приметы: посреди спины, на линии позвоночника, большое родимое пятно, над правой лопаткой — шрам касательного пулевого ранения...

Допрашиваемый тщательно и со всей строгостью в течение четырех суток майором фон Биссинг, обер-лейтенантом Кляммт и фельдфебелем Штамер, «Иван» никаких показаний, способствовавших бы установлению его личности, а также выяснению мотивов его пребывания в запретной зоне и в расположении 23-го армейского корпуса, не дал.

На допросах держался вызывающе: не скрывал своего враждебного отношения к немецкой армии и Германской империи.

В соответствии с директивой Верховного командования вооруженными силами от 11 ноября 1942 года расстрелян 25.12.43 г. в 6.55.

...Титкову... выдано вознаграждение... 100 (сто) марок. Расписка прилагается...»

Октябрь — декабрь 1957 г.

Первая любовь

(Рассказ)

Мы лежали, крепко прижавшись друг к другу, и земля не казалась нам жесткой, холодной и сырой, какой была на самом деле.

Мы встречались уже полгода — с тех пор как она прибыла в наш полк. Мне было девятнадцать, а ей — восемнадцать лет.

Мы встречались тайком: командир роты и санитарка. И никто не знал о нашей любви и о том, что нас уже трое...

— Я чувствую, это мальчик! — шепотом в десятый раз уверяла она. Ей страшно хотелось мне угодить: — И весь в тебя!

— В крайнем случае согласен и на девочку. И пусть будет похожа на тебя! — думая совсем о другом, прошептал я.

Метрах в пятистах впереди, в блиндажах и прямо в окопах, спали бойцы и сержанты моей роты. Еще дальше, за линией боевого охранения, освещаемой редкими вспышками немецких ракет, затаилась скрытая темнотой высота 162.

На рассвете моей роте предстояло совершить то, что неделю назад не смогла сделать рота штрафников, — захватить высоту. Об этом в батальоне пока знало только пятеро офицеров, те, кого вечером вызвал в штабную землянку майор, командир полка. Ознакомив нас с приказом, он повторил мне:

— ...Значит, помни: сыграют «катюши», зеленые ракеты, и ты пойдешь... Соседи тоже поднимутся, но высоту будешь брать ты!

...Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, и, целуя ее, я не мог не думать о предстоящем бое. Но еще более меня волновала ее судьба, и я мучительно соображал: что же делать?

— ...Я должна теперь спать за двоих, — меж тем шептала она окающим певучим говорком. — Знаешь, по ночам мне часто кажется, что наступит утро, и все это кончится. И окопы, и кровь, и смерть... Третий год уже — ведь не может же она продолжаться вечно?.. Представляешь: утро, всходит солнышко, а войны нет, совсем нет...

— Я пойду сейчас к майору! — Высвободив руку из-под ее головы, я решительно поднялся: — Я ему все расскажу, все! Пусть тебя отправят домой. Сегодня же!

— Да ты что? — Привстав, она поймала меня за рукав и с силой притянула к себе. — Ложись!.. Ну какой же ты дурень!.. Да майор с тебя шкуру спустит!

И, подражая низкому, грубоватому голосу командира полка, натужным шепотом медленно забасила:

— Сожительство с подчиненными не повышает боеспособность части, а командиры теряют авторитет. Узнаю — выгоню любого! С такой характеристикой, что и на порядочную гауптвахту не примут... Выиграйте войну и любите кого хотите и сколько хотите. А сейчас — запрещаю!..

Голос у нее сорвался, а она, довольная, откинулась навзничь и смеялась беззвучно, — чтобы нас не услышали.

Да, я знал, что мне не поздоровится. Майор был человеком самых строгих правил, убежденным, что на войне женщинам не место, а любви — тем более.

— А я все равно к нему пойду!

— Тихо! — Она прижалась лицом к моей щеке и после небольшой паузы, вздохнув, зашептала: — Я все сделаю сама! Я уже продумала. Отцом ребенка будешь не ты!

— Не я?! — Меня бросило в жар. — То есть как — не я?

— Ну какой же ты глупыш! — весело удивилась она. — Нет, не дай бог, чтобы он был похож на тебя!.. Понимаешь, в документах и вообще отцом будешь ты. А сейчас я скажу на другого!

Она была так по-детски простодушна и правдива, что подобная хитрость поразила меня.

— На кого же ты скажешь?

— На кого-нибудь из убывших. Ну, хотя бы на Байкова.

— Нет, убитых не трогай.

— Тогда... на Киндяева.

Старшина Киндяев, красивый беспутный малый, был выпивоха и вор, отправленный недавно в штрафную.

Растроганный, я откинул полу шинели и рывком привлек ее к себе.

— Тихо! — Она испуганно упер лась кулачками мне в грудь. — Ты раздавишь нас! — Она уже начала говорить о себе во множественном числе и по-ребячьи радовалась при этом. — Глупыш ты мой!.. Нет, это твое счастье, что ты меня встретил. Со мной не пропадешь!

Она смеялась задорно и беззаботно, а мне было совсем не до смеха.

— Слушай, ты должна пойти к майору сейчас же!

— Ночью?.. Да ты что?!

— Я тебя провожу! Объяснишь ему и скажи, что тебе плохо, что ты больше не можешь!

— Но это ж неправда!

— Я прошу тебя!.. Как ты будешь?.. Ты должна уехать! Ты пойми... а вдруг... А если завтра в бой?

— В бой? — Она вмиг насторожилась, очевидно все поняв. — Нет, это правда?

— Да.

Некоторое время она лежала молча. По ее дыханию — такому знакомому — я почувствовал, что она взволнована.

— Что ж... от боев не бегают. Да и не убежишь... Все равно, пока меня комиссуют и будет приказ по дивизии, пройдет несколько дней... Я пойду к майору завтра же. Решено?

Я молчал, силясь что-либо придумать и не зная, что ей сказать.

— Думаешь, мне легко к нему идти? — вдруг прошептала она. — Да легче умереть!.. Сколько раз он мне говорил: «Смотри, будь умницей!»... А я...

Всхлипнув, она отвернулась и, уткнув лицо в рукав шинели, вся сотрясаясь, беззвучно заплакала. Я с силой обнял ее и молча целовал маленькие губы, лоб, соленые от слез глаза.

— Пусти, я пойду, — отстраняя меня, еле слышно вымолвила она. — Ты проводишь?..

...Мы спускались в темную, сырую балку, где помещался батальонный медпункт, и я поддерживал ее сзади за талию, чуть начавшую полнеть. Я поддерживал ее обеими руками, страховал каждый ее шаг. Чтобы она не оступилась, не оскользнулась, не упала. Словно я мог уберечь ее, оградить от войны, от боя на заре, где ей предстояло бегать, падать и перетаскивать на себе раненых...

* * *

С тех пор прошло пятнадцать лет, но я помню все так, будто это было вчера.

На рассвете сыграли «катюши», неистово били минометы и дивизионная артиллерия, взлетели зеленые ракеты...

А когда взошло солнце, я с остатками роты ворвался на высоту. Спустя полчаса в немецкой добротной траншее командир полка и еще кто-то, поздравляя, обнимали меня и жали мне руки. А я стоял, как столб, как пень, ничего не чувствуя, не видя и не слыша.

Солнце... если б я мог загнать его назад, за горизонт! Если б я мог вернуть рассвет!.. Ведь всего два часа назад нас было трое...

Но оно поднималось медленно, неумолимо, я стоял на высоте, а она... она осталась там, позади, где уже лазали бойцы похоронной команды...

И никто, никто и не подозревал, кем она была для меня и что нас было трое...

1958 г.

Короткие рассказы

Кладбище под белостоком

Католические — в одну поперечину — кресты и старые массивные надгробья с надписями по-польски и по-латыни. И зелень — яркая, сочная, буйная.

В знойной тишине — сквозь неумолчный стрекот кузнечиков — не сразу различимый шепот и еле слышное всхлипывание.

У каменной ограды над могилкой — единственные, кроме меня, посетители: двое старичков — он и она, — маленькие, скорбные, какие-то страшно одинокие и жалкие.

Кто под этим зеленым холмиком? Их дети или, может, внуки?..

Подхожу ближе и уже явственно — шепот:

— …Wieczny odpoczywanie racz mu do 'с Pannie, a swiatlo4s 'с wiekuista niechaj mu swieci na wieki wiekow…[6]

А за кустом, над могилкой, небольшая пирамидка с пятиконечной звездочкой. На выцветшей фотографии — улыбающийся мальчишка, а ниже надпись:

ГВ. СЕРЖАНТ ЧИНОВ И.Н. 1927 — 1944 гг.

Смотрю со щемящей грустью на эту задорную, курносую рожицу и на старых-стареньких поляков и думаю: кто он им?..

И отчего сегодня, пятнадцать с лишним лет спустя, они плачут над его могилкой и молятся за упокой его души?..

1963 г.

Второй сорт

Он приезжает с некоторым опозданием, когда гости уже в сборе и виновница торжества, его двоюродная племянница, то и дело поглядывает на часы.

Моложавый, с крупной серебристой головой и выразительным, энергичным лицом, он, войдя в комнату и радушно улыбаясь, здоровается общим полупоклоном, представительный, почтенный и привычный к вниманию окружающих.

Для хозяев он — дядя Сережа или просто Сережа, а для гостей — Сергей Васильевич, и все уже знают, что он писатель, человек известный и уважаемый.

И подарок привезен им особенный: чашка с блюдцем из сервиза, которым многие годы лично пользовался и незадолго до смерти передал ему сам Горький. Эту, можно сказать, музейную ценность сразу же устанавливают на верхней полке серванта за толстым стеклом, на видном, почетном месте.

Сажают Сергея Васильевича рядом с именинницей во главе стола и ухаживают, угощают наперебой; впрочем, он почти от всего отказывается. Наверно, только из вежливости потыкал вилкой в горстку салата на своей тарелке да еще за вечер — с большими перерывами — выпивает рюмки три коньяку, закусывая лимончиком.

Он, должно быть, тяготится этой вынужденной ролью свадебного генерала, но виду не подает. Зная себе цену, держится с достоинством, однако просто и мило: улыбается, охотно поддерживает разговор и даже пошучивает.

А на другом конце стола не сводит с него глаз будущий филолог, студент первого курса, застенчивый белобрысый паренек из глухой вологодской деревушки.

В Москве он лишь второй месяц и, охваченный жаждой познания, ненасытно вбирает столичные впечатления, способный без устали целыми днями слушать и наблюдать. Попал он на именины случайно и, увидев впервые в своей жизни живого писателя, забыв о роскошном столе, о вине и закусках, забыв обо всем, ловит каждое его слово, и улыбку, и жест, смотрит с напряженным вниманием, восхищением и любовью.

По просьбе молодежи Сергей Васильевич негромко и неторопливо рассказывает о встречах с Горьким, о столь памятных сокровенных чаепитиях, под конец замечая с болью в голосе:

— Плох был уже тогда Алексей Максимович, совсем плох...

И печально глядит поверх голов на полку серванта, где покоится за стеклом горьковская чашка, и задумывается отрешенно, словно смотрит в те далекие, уже ставшие историей годы, вспоминает и воочию видит великого коллегу.

Окружающие сочувственно молчат, и в тишине совсем некстати, поперхнувшись от волнения, сдавленно кашляет будущий филолог.

Когда начинают танцевать, он после некоторых колебаний, поправив короткий поношенный пиджачок и порядком робея, подходит к Сергею Васильевичу и, достав новенький блокнот, окая сильнее обычного и чуть запинаясь, неуверенно просит автограф.

Вынув толстую с золотым пером ручку, тот привычно выводит свою фамилию — легко, разборчиво и красиво — на листке, где уже имеется редкий автограф: экзотическая, непонятно-замысловатая роспись Тони, африканского царька, а ныне — студента-первогодка в университете Лумумбы.

Уезжает Сергей Васильевич раньше всех. Его было уговаривают остаться еще хоть немного, но он не может («Делу — время, потехе — час... Да и шоферу пора на отдых...»), и, услышав это с огорчением, более не настаивают. Прощаясь, он дружески треплет вологодского паренька по плечу, целует именинницу и ее мать, остальным же, устало улыбаясь, делает мягкий приветственный жест поднятой вверх рукой.

Он уходит, и сразу становится как-то обыденно. А в конце вечера будущий филолог, находясь всецело под впечатлением этой необычной и радостной для него встречи, стоит у серванта, зачарованно уставясь на горьковскую чашку. Толстое стекло сдвинуто, и она, доступная сейчас не только глазам, манит его как ребенка — страшно хочется хотя бы дотронуться.

Наконец, не в силах более удерживаться, он с волнением, осторожно, как реликвию, обеими руками приподнимает ее. С благоговением рассматривая, машинально переворачивает и на тыльной стороне донышка видит бледно-голубоватую фабричную марку:

ДУЛЕВО 2с. — 51 г.

«Дулево... Второй сорт... 51-й год...» — мысленно повторяет он, в растерянности соображает, что Горький умер на пятнадцать лет раньше, и вдруг, пораженный в самое сердце, весь заливается краской и, расстроенный буквально до слез, тихо, беспомощно всхлипывает и готов от стыда провалиться сквозь землю — будто и сам в чем-то виноват.

...Дурная это привычка — заглядывать куда не просят. Дурная и никчемная...

1963 г.

Сосед по полате

— К вашему сведению, папиросами я недавно торгую, а до этого двадцать три года в органах прослужил, честно и безупречно! Двадцать три года с врагами боролся, и, заметьте, в самые трудные времена. Должность небольшую, конечно, занимал, но ответственность огромная... вот поседел даже... Я ведь не только нашего брата Савку, я ведь и начальство тоже оформлял — профессоров там всяких, да и генералов... Я хоть и не теоретик, но политику насквозь понимаю и на практике все могу... А когда эта бериевщина обнаружилась, меня и попросили. Двадцать три года, честно и безупречно, и вот пожалуйста — отблагодарили!.. Под самый корень подсекли, а позвольте узнать: за что?!. Говорят, по непригодности, а я и спрашиваю: как же двадцать три года был пригоден?.. Говорят, по недостаточной грамотности, мол, кругозор маловат, а я и спрашиваю: как же двадцать три года был достаточным?.. Тогда мне и заявляют: приказ министра! А я им и говорю: а если бы министр приказал меня расстрелять, вы бы расстреляли?.. Вот то-то и оно! И не потому, что пожалели бы, не-ет!.. Просто это было бы нарушение соцзаконности, а теперь за это кре-епенько бьют!..

1963 г.

Кругом люди

Она дремлет в электричке, лежа на лавке и подложив руку под голову. Одета бедно, в порыжелое кургузое пальтишко и теплые, не по сезону коты; на голове — серый обтерханный платок.

Неожиданно подхватывается: «Это еще не Рамень?» — садится и, увидев, что за окном — дождь, огорченно, с сердитой озабоченностью восклицает:

— Вот враг!.. Ну надо же!

— Грибной дождик — чем он вам помешал?

Она смотрит недоуменно и, сообразив, что перед ней — горожане, поясняет:

— Для хлебов он теперь не нужон. Совсем не нужон. — И с мягкой укоризной, весело: — Чай, хлебом кормимся-то, а не грибами!..

Невысокая, загорелая, морщинистая. Старенькая-старенькая — лет восьмидесяти, но еще довольно живая. И руки заскорузлые, крепкие. Во рту спереди торчат два желтых зуба, тонкие и длинные.

Поправляет платок и, приветливо улыбаясь, охотно разговаривает и рассказывает о себе.

Сама из-под Иркутска. Сын погиб, а дочь умерла, и родных — никого. Ездила в Москву насчет «пензии», причем, как выясняется, и туда и обратно — без билета.

И ни багажа, ни хотя бы крохотного узелка...

— Как же так, без билета? И не ссадили?.. — удивляются вокруг. — А контроль?.. Контроль-то был?

— Два раза приходил. А что контроль?.. — слабо улыбается она. — Контроль тоже ведь люди. Кругом люди!.. — убежденно и радостно сообщает она и, словно оправдываясь, добавляет: — Я ведь не так, я по делу...

В этом ее «Кругом люди!» столько веры в человека и оптимизма, что всем становится как-то лучше, светлее...

Проехать без билета и без денег половину России, более пяти тысяч километров, и точно так же возвращаться — уму непостижимо. Но ей верят. Есть в ней что-то очень хорошее, душевное, мудрое; лицо, глаза и улыбка так и светятся приветливостью, и столь чистосердечна — вся наружу, — ей просто нельзя не верить.

Кто-то из пассажиров угостил ее пирожком, она взяла, с достоинством поблагодарив, и охотно сосет и жамкает, легонько жамкает своими двумя зубами.

Меж тем за окном после дождя проглянуло солнышко и сверкает ослепительно миллионами росинок на траве, на листьях и на крышах.

И, оставив пирожок, она, радостная, сияющая, щуря блеклые старческие глаза, смотрит как завороженная в окно и восторженно произносит:

— Батюшки, красота-то какая!.. Нет, вы поглядите... 1963 г.

Участковый

— Утром я обход делаю, чтобы начальству доложить, что на участке — порядок. А тут дворник бежит. «Иди, — кричит, — Стратоныч, скорее в барак — нарушение!» Бегу во весь дух, а чего бежать — они уж холодные. Вот он шерлак-то, невежество наше! С одной поллитрухи все трое окочурились!.. А ведь какие мастера были!.. Краснодеревщики! Цены нет!.. И закуска у них почти вся не тронута, так на столе и стоит! И колбаска осталась, и стюдень, и селедочка!.. Ну разве ж не обидно?!.

1963 г.

Сосед по квартире

Лет семь назад пришел и важно, как бы оглашая секретную директиву, с оттенком доверительной конфиденциальности сообщил:

— Имеется указание, что дружбы между Лениным и Сталиным не было!

Побаиваются его не только в квартире, но и во всем квартале: он член каких-то комиссий, вхож к районным начальникам, ретив до ожесточения и жизнь проводит в борьбе.

— Это враки, что всех подобрали, — уверяет он. — Сколько еще по щелям попряталось!..

Не любит и презирает все человечество, инородцев же откровенно ненавидит. В обоснование чаще всего рассказывает, как тотчас после войны, будучи капитаном, замполитом в Германии, завтракал на веранде великолепной «буржуйской» виллы в пригороде Берлина и вдруг увидел в саду залезшего туда и присевшего по нужде под кустом солдата-нацмена. И, не без удовольствия вспомнив, в каком богатстве он тогда жил и что в то утро ел, вдруг, меняясь в лице, возмущенно и зло восклицает:

— Я, извините за выражение, кушаю, а он — ср..! 1963 г.

Сердца моего боль

Это чувство я испытываю постоянно уже многие годы, но с особой силой — 9 мая и 15 сентября.

Впрочем, не только в эти дни оно подчас всецело овладевает мною.

Как-то вечером вскоре после войны в шумном, ярко освещенном «гастрономе» я встретился с матерью Леньки Зайцева. Стоя в очереди, она задумчиво глядела в мою сторону, и не поздороваться с ней я просто не мог. Тогда она присмотрелась и, узнав меня, выронила от неожиданности сумку и вдруг разрыдалась.

Я стоял, не в силах двинуться или вымолвить хоть слово. Никто ничего не понимал; предположили, что у нее вытащили деньги, а она в ответ на расспросы лишь истерически выкрикивала: «Уйдите!!! Оставьте меня в покое!..»

В тот вечер я ходил словно пришибленный. И хотя Ленька, как я слышал, погиб в первом же бою, возможно не успев убить и одного немца, а я пробыл на передовой около трех лет и участвовал во многих боях, я ощущал себя чем-то виноватым и бесконечно должным и этой старой женщине, и всем, кто погиб — знакомым и незнакомым, — и их матерям, отцам, детям и вдовам...

Я даже толком не могу себе объяснить почему, но с тех пор я стараюсь не попадаться этой женщине на глаза и, завидя ее на улице — она живет в соседнем квартале, — обхожу стороной.

А 15 сентября — день рождения Петьки Юдина; каждый год в этот вечер его родители собирают уцелевших друзей его детства.

Приходят взрослые сорокалетние люди, но пьют не вино, а чай с конфетами, песочным тортом и яблочным пирогом — с тем, что более всего любил Петька.

Все делается так, как было и до войны, когда в этой комнате шумел, смеялся и командовал лобастый жизнерадостный мальчишка, убитый где-то под Ростовом и даже не похороненный в сумятице панического отступления. Во главе стола ставится Петькин стул, его чашка с душистым чаем и тарелка, куда мать старательно накладывает орехи в сахаре, самый большой кусок торта с цукатом и горбушку яблочного пирога. Будто Петька может отведать хоть кусочек и закричать, как бывало, во все горло: «Вкуснота-то какая, братцы! Навались!..» И перед Петькиными стариками я чувствую себя в долгу; ощущение какой-то неловкости и виноватости, что вот я вернулся, а Петька погиб, весь вечер не оставляет меня. До боли клешнит сердце: в задумчивости я не слышу, о чем говорят; я уже далеко-далеко... Я вижу мысленно всю Россию, где в каждой второй или третьей семье кто-нибудь не вернулся...

1963 г.

Зося

(Повесть)

1

Был я тогда совсем еще мальчишка, мечтательный и во многом несмышленый...

После месяца тяжелых наступательных боев — в лесах, по пескам и болотам, — после месяца нечеловеческого напряжения и сотен смертей, уже в Польше, под Белостоком, когда в обескровленных до предела батальонах остались считаные бойцы, нас под покровом ночи неожиданно сняли с передовой и отвели — для отдыха и пополнения в тылах фронта.

Так остатки нашего мотострелкового батальона оказались в небольшой и ничем, наверно, не примечательной польской деревушке Новы Двур.

Я проснулся лишь на вторые сутки погожим июльским утром. Солнце уже поднялось, пахло медом и яблоками, царила удивительная тишина, и все было так необычно, что несколько секунд я оглядывался и соображал: что же произошло?.. Куда я попал?..

Наш тупорылый «додж» стоял в каком-то саду, под высокой ветвистой грушей, возле задней стены большой и добротной хаты. Рядом со мной на сене в кузове, натянув на голову плащпалатку, спал мой друг, старший лейтенант Виктор Байков. Еще полмесяца назад и он и я командовали ротами, но после прямого попадания мины в командный пункт Витька исполнял обязанности командира батальона, а я — начальника штаба, или, точнее говоря, адъютанта старшего.

Я спрыгнул на траву и, разминаясь, прошелся взад и вперед около машины.

Сидя на земле у заднего ската и держа обеими руками автомат, спал часовой — молоденький радист с перебинтованной головою: последнюю неделю из-за нехватки людей мы были вынуждены оставлять в строю большинство легкораненых, впрочем, некоторые и сами не желали покидать батальон.

Я заглянул в его измученное грязное лицо, согнал жирных мух, ползавших по темному пятну крови, проступившей сквозь бинты; он спал так крепко и сладко, что я не решился — рука не поднималась — его разбудить.

Обнаружив под трофейным одеялом в углу кузова заготовленную Витькиным ординарцем еду, я с аппетитом выпил целую крынку топленого молока с ломтем черного хлеба; затем достал из своего вещмешка обернутый в кусок клеенки однотомник Есенина, из Витькиного — полпечатки хозяйственного мыла и, отыскав щель в изгороди, вылез на улицу.

Мощенная булыжником дорога прорезала по длине деревню; вправо, неподалеку, она скрывалась за поворотом, влево — уходила по деревянному мосту через неширокую речку; туда я и направился.

С моста сквозь хрустальной прозрачности воду отлично, до крохотных камешков, проглядывалось освещенное солнцем песчаное дно; поблескивая серебряными чешуйками, стайки рыб беззаботно гуляли, скользили и беспорядочно сновали во всех направлениях; огромный черный рак, шевеля длинными усами и оставляя за собой тоненькие бороздки, переползал от одного берега к другому.

Шагах в семидесяти ниже по течению, стоя по пояс в воде, спиной к мосту и наклонясь, сосредоточенно возились трое бойцов; в одном из них я узнал любимца батальона гармониста Зеленко, гранатометчика, только в боях на Днепре уничтожившего четыре вражеских танка. Тихонько переговариваясь, они шарили руками меж коряг и под берегом: очевидно, ловили раков или рыбу.

Около них на ветках ивняка сохло выстиранное обмундирование. Там же, на берегу, над маленьким костром висели два котелка; на разостланной шинели виднелись банка консервов, какие-то горшки, буханка хлеба и горка огурцов.

Бойцы были так увлечены, а мне в это утро более всего хотелось побыть одному — я не стал их окликать и, спустясь к речке по другую сторону дороги, пошел тропинкой вдоль берега.

День выдался отменный. Солнце сияло и грело, но не пекло нещадно, как всю последнюю неделю. От земли, от высокой сочной луговой травы поднимался свежий и крепкий аромат медвяных цветов и росы; в тишине мерно и весело, с завидной слаженностью трещали кузнечики.

Голубые, с перламутровым отливом стрекозы висели над самым зеркалом воды и над берегом; я было попытался поймать одну, чтобы рассмотреть хорошенько, но не сумел.

С удовольствием вдыхая чудесный, душистый воздух, я медленно шел вдоль берега, глядел и радовался всему вокруг.

Как может перемениться жизнь человека! Просто даже не верилось, что еще недавно я, изнемогая от жары, напряжения и жажды, сидел в пулеметном окопчике на высоте 114 (я стрелял лучше других и в бою, когда мог, всегда брался за пулемет) и короткими, отрывистыми очередями косил рослых, как на подбор, немцев, из танковой гренадерской дивизии СС «Фельдхерн-халле», перебегавших и упрямо ползших вверх по склону.

Как-то не верилось, что совсем недавно, когда кончились патроны, не осталось гранат и десятка три немцев ворвались на высоту в наши траншеи, я, ошалев от удара прикладом по каске и озверев, дрался врукопашную запасным стволом от пулемета; выбиваясь из сил и задыхаясь, катался по земле с дюжим эсэсовцем, старавшимся — и довольно успешно — меня задушить, а затем, когда его прикончили, зарубил немца-огнеметчика чьей-то саперной лопаткой.

Все это было позавчера, но оттого, что я сутки спал и только проснулся, оттого, что это были самые сильные впечатления последних дней, мне казалось, что бой происходил всего несколько часов тому назад.

Я не удержался, раскрыл на ходу томик и начал было вполголоса читать, однако тут же решил покончить сперва со всем малоприятным, но неизбежным. На небольшом песчаном пляжике я скинул сапоги, быстро разделся и дважды старательно выстирал грязные, пропитанные п 'отом, пылью, ружейным маслом и чьей-то кровью гимнастерку и шаровары, ставшие буквально черными портянки и пилотку. Затем, крепко отжав, развесил все сушиться на ветках орешника, спустился в воду и, простирнув самодельные плавки, начал мыться сам. Я намылился и со сладостным ожесточением принялся скрести ногтями голову и долго скоблил и тер все тело песком, пока кожа не покраснела и не покрылась кое-где царапинками. Последний раз я мылся по-настоящему недели три назад, и вода около меня, как и при стирке, сразу сделалась мутновато-темной.

Потом я плавал и, ныряя с открытыми глазами, гонялся в прозрачной воде за стайками мальков и доставал со светлого песчаного дна раковины и камешки; самые из них интересные и красивые я отобрал, решив, пока мы будем здесь находиться, составить небольшую коллекцию. Дома, в Подмосковье, у меня хранился в сенцах целый сундук всяких необычных камешков и раковин — собирать их я пристрастился еще в раннем детстве.

Немного погодя я вышел на берег, ощущая бодрость и приятную легкость во всем теле и чувствуя себя точно обновленным. Перевернув на ветках орешника быстро сохнувшие гимнастерку и шаровары, я со спокойной душой взял наконец книжку.

Я любил и при каждой возможности читал стихи, но Есенина открыл для себя недавно, когда в начале наступления, в развалинах на окраине Могилева, нашел этот однотомник; стихи поразили и очаровали меня.

На передовой я не раз урывками, с жадностью и восторгом читал этот сборничек, то и дело находя в нем подтверждение своим мыслям и желаниям; многие четверостишия я знал уже наизусть и декламировал их (чаще всего про себя) к месту и не к месту. Но отдаться стихам Есенина безраздельно, в покойной обстановке мне еще не доводилось. Я начал читать, то заглядывая в книжку, то по памяти; начал с ранних, юношеских стихотворений:

...Ах, поля мои, борозды милые,

Хороши вы в печали своей!

Я люблю эти хижины хилые

С поджиданьем седых матерей.

...Ой ты, Русь, моя родина кроткая,

Лишь к тебе я любовь берегу.

Весела твоя радость короткая

С громкой песней весной на лугу. Светлая речка в берегах, поросших ивняком, скошенный луг со стожками зеленого сена и молодыми березками на той стороне, золотистые ржи, уходящие к самому горизонту, и даже небо, светло-синее, с перистыми, прозрачно-невесомыми облаками, — все до боли напоминало исконную срединную Россию и больше того — подмосковную деревушку, где родилась моя мать и где прошло в основном мое детство. И потому все вокруг было удивительно созвучно стихам Есенина, его восторженной любви к родному краю, к раздолью полей и лугов, к русской природе и человеку. С волнением я читал, вернее, увлеченно декламировал, размахивая рукой и повторяя по два-три раза то, что мне более всего нравилось:

...Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И зверье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове...

Ах, до чего же хорошо, до чего же здорово!.. Я читал и читал, нараспев, взахлеб, растроганный до слез и забыв обо всем.

...Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне...

Очарованный, я был как в забытьи, и не знаю даже, почему обернулся — сзади меж двух орешин стояла и с любопытством смотрела на меня невысокая необычайно хорошенькая девушка лет семнадцати. Она не смеялась, нет; лицо ее выражало лишь любопытство или интерес, но в глазах — зеленоватых, блестящих, загадочных, — как мне показалось, прыгали смешинки. Я крайне смутился, и в то же мгновение она исчезла. Я успел разглядеть маленькие босые ноги и крепкую, ладную фигурку под полинялым платьицем, из которого она выросла; успел заметить корзинку в ее руке. Она появилась словно бы мимолетом и исчезла внезапно и неслышно, как сказочное видение. Понятно, я не верил в чудеса, и мне подумалось даже, что она спряталась в орешнике. Я проворно натянул шаровары — смешно же, наверно, я выглядел со своей декламацией, в самодельных, из портяночного материала плавках — и обошел весь кустарник, не обнаружив, однако, ни девушки, ни каких-либо видимых ее следов. В раздумье вернулся я на берег, раскрыл томик и начал было снова читать, но не мог — мне вроде чего-то не хватало. Ну что за чертовщина; собственно говоря, — чего?.. И вдруг со всей ясностью я осознал, что мне страшно хочется еще увидеть эту девушку, хоть на минутку, хотя бы одним глазком.

Я даже спрятался, присев под кустом, и прислушивался, надеясь, что, быть может, она появится. В самом деле, почему бы ей вновь не прийти сюда?.. Да что я ее, съем или обижу?..

По-весеннему радостно звучало тихое птичье щебетание; в траве по-прежнему весело и неумолчно стрекотали кузнечики; но ни звука шагов, ни шороха я, как ни силился, уловить не смог.

Единственно, что я вскоре различил, — негромкий, нарастающий шум мотора. Спустя какую-то минуту, оборотясь, я увидел медленно ехавший через мост «виллис»; в офицере на переднем сиденье я сразу узнал командира нашей бригады подполковника Антонова. Живо сообразив, какая получится неприятность, если подполковник застанет и часового и комбата спящими, я с лихорадочной быстротой оделся, натянул сапоги и, на ходу поправляя и одергивая еще влажные местами гимнастерку и шаровары, во весь дух помчался к деревне.

Грешным делом, я почему-то надеялся, что командир бригады проследует, направляясь в другой батальон, или же, не заметив наш «додж», проедет в конец деревни, и я успею добежать. Но увы... Выскочив на улицу, я увидел машину комбрига возле дома, где мы остановились.

Я не успел дойти до калитки, как со двора появился подполковник — высокий, молодцеватый, в свежих, тщательно отутюженных шароварах и гимнастерке с орденскими планками, в новенькой полевой фуражке и начищенных до блеска сапогах. Обтянутая черной глянцевитой лайкой кисть протеза недвижно торчала из левого рукава. Было ему лет тридцать пять, но мне в мои девятнадцать он казался пожилым, если даже не старым.

Он приказал водителю отъехать, отвечая на мое приветствие, молча поднял руку к фуражке и, окинув меня быстрым сумрачным взглядом, поинтересовался:

— Вас что, корова жевала?.. Погладить негде?.. — Он взял у меня книгу, с ловкостью двумя цепкими пальцами раскрыл, посмотрел и отдал обратно.

В ту же минуту из калитки, застегивая пуговицы воротничка, потирая глаза и оглядываясь по сторонам, торопливо вышел Витька, заспанный, без пилотки и без ремня, грязный и небритый.

— Чудесно! — сказал подполковник. — Комбат спит как убитый, начальник штаба почитывает стишата, а люди предоставлены сами себе! Охранение не выставлено, единственный часовой и тот спит! Кино! — возмущенно закричал он. — Безответственность!!! Немыслимая!!!

Витька недоуменно и растерянно посмотрел на меня. И только тут я вспомнил, что позапрошлой ночью, когда километрах в четырех от передовой мы грузились на машины, он приказал мне по прибытии на место выставить сторожевое охранение и набросать план действий в случае нападения противника. Однако люди валились с ног от усталости, а никакого наступления со стороны немцев не ожидалось (они ожесточенно сопротивлялись и даже контратаковали, но только накоротке — обороняясь). К тому же по дороге я убедился, что между передовой и Новы Двур, куда мы следовали, расположены части второго эшелона, что само по себе предохраняло от внезапного нападения. Успокоенный этим, я не смог более держаться, и сон мгновенно сморил меня.

Несомненно, я один был во всем виноват, но сказать об этом сейчас не решался: комбриг не любил, когда перед ним пытались оправдываться, и не терпел пререканий; считалось, что если он чем-либо недоволен, то лучше всего молчать. Виноват был я, а отвечать теперь в основном приходилось Витьке, причем я знал, что, как бы ему ни доставалось, в любом случае он и слова не скажет обо мне.

Мы стояли перед комбригом: я, вытянув руки по швам, покраснев и виновато глядя ему в лицо, а Витька — наклонив голову, как бычок, готовый ринуться вперед.

— В чем дело?! Объяснитесь! — после короткой паузы потребовал подполковник. — Может, война окончилась?.. — с самым серьезным видом язвительно осведомился он. — Тогда не хворые были бы и доложить, порадовать командование!..

И снова, помолчав, недовольно, с сердцем заявил:

— Воевать вы еще можете, но из боя вас выведешь и — ни к черту не годитесь! Один спит, другой стишками развлекается, а бойцы у вас на речке, посреди деревни, голышом, как на пляже, устроились! — с негодованием сообщил он. — И еще водку, наверное, пьют!

— Люди измучены, — хрипловатым голосом упрямо проговорил Витька, хотя делать это ему бы не следовало. — Они заслужили отдых...

— Это не отдых, а разложение! — раздражаясь, вскричал комбриг. — Вы неопытны и не понимаете азбучных истин! Бездействие, как и безделье, разлагает армию! Пока прибудет пополнение и техника, мы простоим, возможно, не менее полутора-двух месяцев. Вы что же, так и будете погоду пинать?! Да вы мне весь батальон разложите!.. С завтрашнего дня, — приказал он, — каждое утро два часа строевой подготовки со всем личным составом! И три часа занятий по уставам и по тактике — ежедневно!..

В глубине двора послышался резкий, неприятный скрип: створка ворот стоящей на задах большой риги приоткрылась, и оттуда, из темноты, появился лейтенант Карев — новоиспеченный командир роты, третий из уцелевших офицеров батальона. Ну надо же было ему в эту минуту вылезти! Долгоногий, худощавый юноша, он в одних шароварах стал на траве, жмурясь от яркого солнца, и, не видя нас, с удовольствием потянулся вверх руками, улыбаясь и выгнув грудь.

— Потягушеньки! — сдерживая негодование, с язвительной насмешливостью произнес подполковник. — Это просто кино! — яростно воскликнул он. — А план действий на случай нападения противника у вас есть?! О боевом обеспечении вы позаботились?..

Витька, засопев, одарил меня исподлобья мгновенным бешеным взглядом; злой желвак перекатывался на его похуделой щеке.

— Я вас спрашиваю обоих, — повторил подполковник, — о боевом обеспечении вы позаботились?!

— Я, т-товарищ подполковник, п-понимаете... — начал я, но тут же умолк.

— Плана нет, — со свойственной ему прямотой без обиняков сказал Витька угрюмо. — И боевого обеспечения тоже. Это безответственность и мой недосмотр. Я за это отвечаю.

— Я недоволен вами! — властно и зло объявил Витьке подполковник (эти три слова выражали у него крайнее неодобрение) и немного погодя обратился ко мне: — Вот вы развлекаетесь, а донесения, требуемые по выходе из боя, отправлены?.. Похоронные заполнены? Списки потерь составлены?

Чувствуя себя кругом виноватым, я, потупясь, молчал.

— Даю вам час времени, — сообщил нам подполковник. — Выставить охранение, навести порядок и доложить!

И после короткой паузы продолжал:

— Создайте людям все условия. Обед сегодня по усиленной раскладке. Получить и выдать всему личному составу по сто граммов водки. Но никаких пьянок и никаких женщин!..

Он вскинул руку к фуражке и вместо ожидаемого обычного «Выполняйте!», уже поворотясь и отходя, приказал:

— Отдыхайте!

Мы с Витькой, не двигаясь, наблюдали, как он быстрым и твердым шагом подошел к машине, сел, и тотчас «виллис», набирая скорость, покатился и скрылся за поворотом.

Витька перевел взгляд, посмотрел на меня, на томик Есенина в моей руке и, буквально дрожа от ярости, бешено выдохнул:

— Сюсюк!!!

И возмущенно, с непередаваемым презрением выкрикнул то, что уже не раз говорил мне, когда я читал стихи и упускал что-либо по службе:

— Пи-и-ижонство!.. А также гнилой сентиментализм!..

2

Минут десять спустя я сидел за столиком в саду и торопливо составлял требуемые документы. К сожалению, я почти не знал батальонного делопроизводства и к тому же с детства испытываю неприязнь ко всякому письму. Но оба писаря были убиты, и по необходимости мне предстояло несколько дней самой упорной писанины.

Прибыли вызванные по тревоге командиры подразделений — старшина-артиллерист и четверо сержантов, — подошел и лейтенант Карев. Не отрываясь от бумаг, я сообщил, что необходимо немедля выставить охранение, представить отчетность по трем формам, а также выделить наряд на полевую кухню и послать машину на бригадный обменный пункт. Как я и ожидал, они начали спорить меж собой и препираться: в одной роте осталось четырнадцать человек, а в другой лишь пять, из них двое раненых; люди отсыпаются, моются, стирают и сушат обмундирование и так далее и тому подобное. Начался шумный разговор, но Витька прикрикнул, и все мгновенно умолкли.

Он брился, стоя у машины, поглядывая в зеркальце и напевая про себя, вернее, мыча мотив какого-то воинственного марша, что было у него признаком дурного настроения. Я чувствовал себя перед ним виноватым и, составляя документы, спешил и старался вовсю.

Мне он не сказал больше ни слова, но его ординарцу Семенову — ушлому, редкой смелости, однако бесцеремонному бойцу — крепенько попало. Поставленный часовым возле штабной машины, Семенов вздумал грызть яблоки. В другой день Витька не обратил бы на это внимания, но тут он с чувством высказал Семенову все, что о нем думал, и пригрозил, что заставит «месяц на кухне картошку чистить».

Отдав необходимые приказания, я отпустил командиров подразделений и снова занялся донесениями, когда послышался звонкий приятный голосок, певший по-польски, и я не без волнения увидел ту самую девушку, что уже видел мельком в орешнике на берегу.

Она шла тропинкой через сад, раскачивая в руке плетеную корзинку, ловко и грациозно ступая маленькими загорелыми ногами — как бы чуть пританцовывая — и, словно не замечая нас, напевала что-то веселое.

Витька — он кончал завтракать, — опустив руку с куском хлеба, смотрел на девушку как зачарованный.

— Кто это? — прожевывая, с некоторой растерянностью спросил он Семенова, как только она скрылась за углом хаты. — Семенов, кто это?

— Как — кто? — обиженно сказал Семенов. — Хозяйкина дочь...

— Ясен вопрос, — медленно проговорил Витька и, поняв по его лицу и по голосу, какое впечатление произвела на него маленькая полька, я не на шутку огорчился.

Дело в том, что он был старше меня, несравненно молодцеватей и представительнее: он уже знал женщин и, более того, считал себя — да и мне казался — бывалым и лихим сердцеедом.

— Города берут смелостью, — серьезно и значительно говаривал он, — а женщин — нахальством.

При этом у него делалось такое лицо, словно он сподобился постичь что-то настолько таинственное и необъяснимое, чего ни мне, ни другим понять никогда не суждено.

Не знаю, где он это услышал, у кого позаимствовал, но он так говорил, и я тогда в это верил.

Теперь-то, спустя многие годы, мне совершенно ясно, что Витька не был бабником, да и нахальничать, наверно, не умел — это не соответствовало его характеру; просто легкий успех у двух-трех одиноких женщин, встреченных им на дорогах войны, вскружил ему голову и породил излишнюю мужскую самоуверенность. Но тогда я всего этого не понимал и, убежденный в его неотразимости и нисколько не сомневаясь, что в любом случае ему будет отдано предпочтение, помнится, болезненно огорчился, заметив впечатление, произведенное на него девушкой, которая мне так понравилась.

С хмурым лицом подписав уже готовое донесение, он по моей просьбе расписался еще на нескольких листах чистой бумаги, чтобы я и без него мог отправить наиболее срочные документы, и ушел в подразделения.

Вернулся он через несколько часов, уже после полудня. Все это время я, не разгибаясь, сидел над бумагами, по неопытности путаясь и переписывая документы, затем наконец отправил два донесения с мотоциклистом в штаб бригады и, получив в ответ приказание незамедлительно представить отчетность еще по пяти формам, а также донести «о всех мероприятиях по маскировке , сохранению военной тайны, ПВО, ПХЗ[7] и ПТО[8] », пришел в совершенное отчаяние. Та нескончаемая писанина, какая одолевает штабы, когда часть выводят из боя, и с которой в батальоне еле справляются три-четыре человека, навалилась на меня одного со всей своей силой и неумолимостью. С непривычки отнималась рука, болела и плохо соображала голова, я чувствовал, что не справлюсь, но поделать ничего было нельзя — любому бойцу или сержанту, кого я захотел бы привлечь себе в помощники, потребовался бы допуск к секретной работе; Витька же и Карев были заняты с людьми в батальоне.

В душе несомненно завидуя им и мечтая поразмяться: побродить с однотомником во ржах за деревней или поплавать, позагорать на речке, — я сидел как привязанный и писал, мучаясь и многое переделывая. Между тем Зося — так звали маленькую польку, — помогая матери, возилась по хозяйству. Ее ясный голосок слышался то у хаты, то на огороде, то совсем близко за моей спиной или где-нибудь сбоку.

Каждый раз, когда она, напевая и ловко уклоняясь от веток, проходила или пробегала через сад у меня перед глазами, я непроизвольно смотрел ей вслед и, проводив взглядом ее легкую фигурку, давал себе слово больше не отвлекаться и не обращать на нее внимания; однако спустя некоторое время она появлялась опять, и все повторялось.

Ее мать, пани Юлия, седоволосая, лет сорока пяти женщина, с моложавым добрым лицом и припухлыми, усталыми глазами, стирала в тени у хаты: затем они обе ушли на огород, откуда доносились их негромкие голоса: живой и веселый — Зоси и медленный глуховатый — матери.

В полдень пани Юлия принесла мне чуть ли не полную крынку парного тепловатого молока и, что-то сказав, поставила на стол. Я поблагодарил заученным «бардзо дзенкую» и, когда она ушла, с удовольствием выпил часть, оставив большую половину Витьке.

Он вернулся веселый и, как всегда, полный энергии и жажды деятельности. Приветливый — словно утром ничего не произошло и комбриг не ругал его по моей вине, — он подошел ко мне и выложил на стол два спелых желтоватых яблока — видно, кто-то угостил его, а он принес мне. Пока я их ел, он, присев рядом на корточки, с увлечением рассказал, какой богатый обед удалось организовать на батальонной кухне, и посмеялся, что кое-кто даже не пришел обедать — так хорошо здесь с продуктами и столь надоело бойцам котловое варево.

Тут же он предложил приготовить свое любимое блюдо — пельмени по-сибирски, — живо поднялся и послал Семенова на мотоцикле раздобыть муки и мяса, а сам, смахнув пыль с сапог, пошел в хату знакомиться с хозяевами.

Минут через пять я увидел его на дворе возле поленницы, — скинув ремень и гимнастерку, он колол дрова.

С малолетства привычный ко всякой крестьянской работе, ловкий, широкогрудый, обладая медвежьей, без преувеличения, силой, он легко и скоро разделался с небольшим штабелем — как семечки пощелкал — и помог пани Юлии уложить наколотые ровными четвертинками поленца. Потом в ожидании Семенова какое-то время сидел на виду во дворе и, тихонько пощипывая струны, сосредоточенный и важный, любовно настраивал свою гитару.

Это была его гордость и очень дорогая игрушка — захваченная в немецком генеральском блиндаже, инкрустированная перламутром, роскошная концертная гитара, изготовленная собственноручно знаменитым венским мастером Леопольдом Шенком, чье имя и фамилия вместе с тремя призовыми медалями были выведены золотом на нижней деке, в провале голосника.

Витька болезненно дорожил этим редкостным по красоте и звучанию инструментом и даже приятелям неохотно давал в руки, что не раз служило поводом для товарищеской подначки. Во время боев гитара хранилась на складе хозчасти батальона в специальном футляре, под замком, обернутая еще поверх для пущей предосторожности трофейными одеялами.

Я слышал, как подъехал Семенов и как Витька одобрил привезенное им мясо. Когда примерно через час я отправился к хате, чтобы подписать документы, стряпня была в полном разгаре.

Пани Юлия готовила салат из огурцов и редиски со сметаной, а Витька и под его руководством Семенов и Зося дружно и споро делали пельмени. На широкой кафельной плите уже что-то тушилось или жарилось.

Зося раскатывала нарезанное маленькими кружочками тесто в крохотные тонкие блиночки, а Семенов во второй или третий раз — для большей нежности — пропускал фарш через мясорубку.

Витька же, с головой, покрытой вместо поварского колпака чистым носовым платком, успевая приглядывать за помощниками, поправлять, поторапливать и подбадривать их, выполнял самые трудные и ответственные операции: кончиком финки проворно клал небольшие кусочки фарша на раскатанные блиночки, затем, подготовив таким образом несколько рядов, быстрыми, сноровистыми пальцами мгновенно защипывал края.

Я не стал заходить в хату: Витька, прямо на подоконнике подписав принесенные мною документы, поинтересовался:

— Еще много?

— Хватит, — промолвил я, уголком глаза незаметно наблюдая за старательными движениями Зосиных рук.

— Ты давай закругляйся! — распорядился он и, посмотрев на часы, с шутливой официальностью объявил: — В шестнадцать тридцать — обед по усиленной раскладке. Форма одежды — парадная; явка офицерского состава — обязательна! — Он весело приложил руку к носовому платку на голове. — Выполняйте!..

3

Я пришел последним, когда в большой, сравнительно прохладной комнате, за столом, по-праздничному уставленным едой и питьем, уже сидели и хозяева и гости. Кроме Карева, Семенова и меня, приглашены были, надо полагать хозяйкой, еще трое: худой, с тонким орлиным носом, вислыми, как у запорожца, усами и светлыми на загорелом лице глазами старик Стефан — двоюродный брат пани Юлии — и две женщины: рыжевато-седая, неулыбчивая соседка, за весь обед не сказавшая и пяти, наверное, слов и посматривавшая на нас недоверчиво, с очевидной настороженностью, и Ванда, молодая, красивая, с подбритыми бровями, сильным телом и высокой торчащей грудью.

Витька чинно помещался во главе стола. Возле него сидели с одного боку пани Юлия, а с другого — Стефан. Когда я вошел, старик рассказывал, как невесело и трудно жилось при немцах. Хотя наведывались они в Новы Двур нечасто, но внезапно и довольно опустошительно: рыская по хатам, ригам и погребам, забирали вещи и некоторые продукты: год тому назад, оцепив неожиданно деревушку, угнали всех мужчин от семнадцати до пятидесяти пяти лет, а отступая, увели лошадей — нещадно, до единой.

Последствия этого недавнего мародерства тревожили Стефана, пожалуй, более всего.

— Что делать, а?.. — озабоченно спрашивал он у Витьки. — Ни землю вспахать, ни дров привезти, что же теперь — капут?..

Он свободно, с незначительным акцентом говорил по-русски, нередко и к месту употребляя простонародные речения, старые присловицы и прибаутки. Как далее я узнал, многие годы он служил солдатом в царской армии, воевал еще с японцами, в Маньчжурии, а спустя десять лет — и с немцами, где-то в Галиции. Слушая, он тут же с ходу переводил; разговор за столом велся в основном с его помощью.

Я сел на свободное место между Стефаном и молчаливой полькой; напротив меня оказались Карев и Зося.

Она была в нарядной цветастой блузке с короткими рукавами; у шеи в небольшом вырезе виднелась тонкая серебряная цепочка, на каких носят нательные крестики. Впрочем, и блузку и цепочку я разглядел позднее: первое время — до того как немного охмелеть — я и глаз на Зосю не решался поднять.

Стол по военному времени был обильный и весьма аппетитный: тарелки с салатами и огурцами; вазочки, полные сметаны; два блюда с розоватыми, веером разложенными ломтиками сала; большущая, только что снятая с плиты сковорода молодого тушеного картофеля; горки щедро нарезанного, нашего армейского, а также хозяйкиного невешенного, домашней выпечки, светлого и пышного хлеба. Еще предстояли пельмени, придерживаемые Витькой как гвоздь обеда.

И питья тоже хватало: графины с бимбером — ароматным и очень крепким польским самогоном, пол-литра водки, полученной Семеновым на нас четверых, и высокие бутыли с коричневатой пенистой брагой.

На комоде за спиной Карева торжественно покоилась великолепная Витькина гитара; чуть выше на стене висело несколько фотографий, причем я обратил внимание на две большие, одинакового размера карточки чем-то весьма похожих мужчин — юноши и пожилого — в польской военной форме.

Витька налил бимбер в стаканы себе и Стефану и, передав графин Кареву, плеснул мне в рюмку немного водки, заметив при этом вскользь, что я не совсем здоров.

Это было неверно. Просто я не любил, да и не умел пить, и он наверняка побаивался, что я опьянею.

— За освобождение Польши! — поднимаясь со стаканом в руке, провозгласил он затем.

Мы выпили и принялись закусывать. Я проголодался, но, чувствуя себя несколько стесненно, ел маленькими кусочками, медленно и осторожно, стараясь не чавкнуть и правильно держать вилку, от которой совсем отвык.

Стефан продолжал рассказывать, как им жилось при немцах, как их обирали. Витька, с аппетитом уминая тушеный картофель, слушал его, не перебивая, но, думается, и без особого сочувствия: мы прошли Смоленщину и Белоруссию — порушенные города и спаленные дотла деревни, где в целой округе не то что коровы, но и кошки живой не сыщешь; мы видели такое страшное опустошение и обнищание, после которых Польша да и Западная Белоруссия, как бы они ни пострадали, могли нас только удивлять и радовать своим сравнительным достатком.

Витька не терпел, чтобы его называли «пан», как это принято в Польше, и здесь он уже успел провести разъяснительную работу: Стефан, обращаясь к нему или к кому-нибудь из нас, говорил «товарищ официэр» или же просто «товарищ».

Не знаю, подействовало ли на меня то небольшое количество водки, но, выпив затем в два приема еще около стакана браги и почувствовав себя чуть свободнее, смелее, я начал вскоре украдкой поглядывать на Зосю.

Нет, я не обманулся, мне ничуть не пригрезилось... Все было пленительно в этой маленькой девушке: и прекрасное живое лицо, и статная женственная фигурка, и мелодический звук голоса, и темно-зеленые сияющие глаза, и то радушие и вопрошающее любопытство, с каким она смотрела на нас.

Держалась она непринужденно и просто, как и подобает хозяйке. Помогая матери, угощала гостей, бегала в кухоньку за посудой, улыбалась и, чтобы поддержать компанию, даже пригубила бимбера — поморщилась, но глотнула. Потом, не скрывая заинтересованности, внимательно вслушивалась в русскую речь Стефана, будто старалась постичь, о чем он говорит и какое впечатление производят на нас его слова, не упуская при этом милым женским движением поправлять густые и непослушные каштановые волосы.

Иногда наши взгляды на мгновение встречались, и с невольным трепетом я ловил в ее глазах поощряющую приветливость, ласковость и еще что-то, волнующее, необъяснимое, причем мне подумалось, что до этой минуты никто и никогда не смотрел на меня так...

Карев, сын какого-то ленинградского профессора, самый из нас учтивый и предупредительный, успевал галантно ухаживать за женщинами: подкладывал им на тарелки закуску, предлагал хлеб и наливал брагу в стаканы. Понаблюдав, я решил последовать его примеру и, поддев большой ложкой горстку салата, хотел положить на тарелку Ванде, но она поспешно и весело воскликнула: «Дзенкуе! Не!..»[9] — подкрепив отказ энергичным жестом; на меня посмотрели, и, в смущении зацепив рукавом высокую вазочку со сметаной, я едва не опрокинул ее, тут же дав себе слово больше не вылезать.

Витька обычно легко сходился с людьми, особенно простыми, а тем более с крестьянами. И здесь спустя полчаса, выпив не один стакан бимбера, он уже обращался к Стефану приятельски, на «ты», дымил вместе с ним забористым самосадом, звучно смеялся, шутил и называл его доверительно, по-свойски — Степа.

Используя свое крайне скудное, как и у всех нас, знание польского языка — десятка три-четыре слов, — Карев пытался разговаривать с Зосей. Она слушала его с веселой, чуть лука вой улыбкой, смеялась неверному произношению, быстро и озорно что-то переспрашивала, и он, почти ничего не понимая, приподняв плечи, весьма комично выражал на лице преувеличенное недоумение и разводил руками.

Витька через Стефана тоже несколько раз обращался к Зосе со всякими пустячными вопросами, явно желая завязать беседу и познакомиться поближе; без удовольствия наблюдая за всем этим, я решил, что мне также надо обязательно с ней заговорить.

Я полагал даже, что имею некоторое преимущество. У меня в кармане лежал полученный только что из штаба бригады в одном-единственном экземпляре «Краткий русско-польский разговорник», который, очевидно, должен был облегчить общение с местными жителями, и, признаться, я возлагал немалые надежды на эту крохотную, размером с удостоверение личности, книжицу.

Достав ее потихоньку из кармана и поместив незаметно на коленях, я исподволь просмотрел все от начала и до конца. В ней было свыше тридцати коротеньких разделов, и, кажется, были предусмотрены все возможные случаи не только на земле, но и на воде или в воздухе. Я мог, например, без малейшего труда и промедления осведомиться о столь различных вещах: «Знаете ли вы, где скрываются оставшиеся немецкие солдаты и офицеры?.. Скажите, известно ли вам, где немцы заминировали местность?.. Прошу быстро показать, на каком пути стоят цистерны с горючим?..» Или: «Можно ли перейти реку вброд?.. Где?.. Могут ли переправиться танки?.. Сколько сброшено парашютистов?.. Где приземлились планеры?..»

Ну к чему мне была в тот час вся эта опросная лабуда?..

Из всех разделов наиболее соответствовал моему стремлению предпоследний — «Разговор на общие темы». К великой досаде, в нем оказалось всего лишь пятнадцать фраз, из них самыми невоенными и человеческими были: «Здравствуйте!.. Благодарю вас!.. Как вас зовут? (Но я с утра знал, что ее зовут Зося...) Пожалуйста, закурите... (Еще не хватало, чтобы я предложил ей закурить!) Как истинный поляк вы должны нам помочь в борьбе против нашего общего врага — немца... Где находится ближайшая аптека (больница, баня)?..»

Обескураженный, я спрятал книжечку в карман, сказав самому себе, что обойдусь и без нее.

Стефан — слушал ли он или говорил — своими умными, с хитринкой глазами внимательно присматривался к нам, как бы желая определить, что мы, «радецкие», за люди, насколько изменились русские за три без малого десятилетия с тех времен, когда он служил в царской армии, и, наверно, более всего хотел бы разведать и уяснить, чего от нас следует ждать.

Слегка, приятно опьянев и ободренный к тому же Зосиной приветливостью, я начал поглядывать на нее чуть длительнее, как вдруг она мгновенно осадила меня: посмотрела в упор, строго и холодно, пожалуй, даже с оттенком горделивой надменности.

Ошеломленный, я и представить себе не мог причины подобной перемены. Да что я такого сделал?.. Неужто позволил лишнее?..

А может, это была та самая игра, какую подсознательно уже многие века и тысячелетия ведет слабая половина рода человеческого с другой, более сильной?.. Не знаю. Если даже и так, то я в ту пору был еще слишком робок и неопытен, чтобы принять в ней участие.

Я терялся в догадках, впрочем, спустя какую-нибудь минуту Зося взглянула на меня с прежней веселостью и радушием, и я тотчас внутренне ожил и ответно улыбнулся.

Вскоре я заметил или мне показалось, что она поглядывает на меня чаще, чем на Витьку или Карева, и как-то особенно: ласково и выжидательно — словно хочет со мною заговорить либо о чем-то спросить, но, по-видимому, не решается. И всем существом своим я внезапно ощутил смутную, но сладостную надежду на вероятную взаимность и начало чего-то нового, значительного, еще никогда мною не изведанного. Я уже почти не сомневался: между нами что-то происходило!

Хмель развязал понемногу языки и растопил некоторую первоначальную сдержанность. Ванда, чему-то про себя усмехаясь, довольно откровенно посматривала на Витьку, что было с ее стороны безусловной ошибкой: по Витькиному убеждению, наступать полагалось мужчине, а женщинам следовало только обороняться; к тому же он не признавал в жизни ничего легкого, достающегося без труда и усилий.

Я снова поймал на себе загадочно-непонятный, но вроде бы выжидательный взгляд Зоси и буквально через мгновение ощутил легкое, как мне показалось, не совсем уверенное прикосновение к своему колену — у меня перехватило дыхание, а сердце забилось часто и сильно.

Надо было действовать! Не теряя времени, немедля!

«Смелостью берут города... — подбодрил я себя. — Не будь рохлей!.. Ну!..» И с внезапной решимостью я подвинул вперед ногу. В тот же миг Карев поморщился от боли — у него осколком была задета коленная чашечка, — взглянул под стол и, ничего не понимая, вопросительно посмотрел на меня.

Я сидел, сгорая от конфуза, но Зося, кажется, ничего не заметила, а если и заметила, то виду не подала. Немного погодя она что-то сказала Стефану, и он, улыбаясь, обратился ко мне:

— Товарищ молится Богу?

— Нет, почему? — удивился я.

— Зоська говорит, что товарищ на речке молился.

Так вот что ее интересовало! Только-то и всего?!

— Это не молитва... — Я покраснел и опечалился. — Совсем...

— Это стихи, — услышав и сразу сообразив, пояснил Витька и огорченно, с укоризной посмотрел на меня. — Вот видишь...

Было бы неверно сказать, что Витька не любил поэзию, — он ее просто не понимал.

— Чушь! — например, от души возмущался он. — Да где он видел розового коня?! Я же сам из крестьян! Навыдумывают черт-те что!

Стефан, должно быть, не знал или позабыл, что означает слово «стихи», и, повторив его медленно вслух, недоуменно пожал плечами.

— Ну, Пушкин... — еще более смутясь, проговорил я.

— А-а-а... — Он улыбнулся и сказал что-то Зосе.

Витька же, не упустив случая, заявил, что церковь — это опиум и средство угнетения трудящихся и что с религией и с Богом у нас в основном покончено. Если где и остались еще одиночные верующие, то это темные, несознательные старики, отживающие элементы, а молодежь-де такой ерундой не занимается, и девушка вроде Зоси — он показал на нее взглядом — постыдилась бы носить на шее цепочку с крестом...

Кажется, он не сказал ничего обидного, но, как только Стефан перевел, произошло неожиданное: Зося, вспыхнув, пламенно залилась краской, ее нежное, матово-румяное лицо в мгновение сделалось пунцовым, глаза потемнели, а пушистые цвета каштана брови задрожали обиженно, как у ребенка.

Я даже не без страха подумал, что она вот-вот расплачется, но она, с гневом и презрением посмотрев на Витьку, вдруг энергичным движением вытащила из-за пазухи цепочку с католическим крестиком и вывесила его поверх блузки, вскинув голову и с явным вызовом выпятив вперед грудь.

В ее лице, осанке и взгляде выразилось при этом столько чувства, столько негодования, гордости и нескрываемого презрения, что Витька подрастерялся. Бодливо наклоня голову, он посмотрел на меня, затем на Карева, словно ища поддержки или призывая нас в свидетели и как бы желая во всеуслышание заявить: «Вы видите, что она вытворяет?!»

Пани Юлия быстро, умоляющим голосом о чем-то просила Зосю, и Стефан, нахмурясь, тихо, нетвердо сказал ей несколько слов, очевидно предлагая спрятать крестик, однако Зося, пунцово-красная, разгневанная, уставясь прямо перед собой, сидела не двигаясь, только взволнованно поднималась маленькая грудь.

В напряженной тишине угрожающе сопел Витька, и, зная его, я, конечно, понимал, что стерпеть подобную демонстрацию и промолчать он будет просто не в состоянии.

— Кстати, у нас, в Советском Союзе, — вдруг послышался голос Карева, — свобода вероисповедания! И чувства верующих уважаются государством!

Он сказал это, ни к кому, собственно, не обращаясь, отчетливо и так громко, словно выступая перед большой аудиторией. Витька исподлобья посмотрел на него, сосредоточенно соображая, вероятно, смекнул, что в данном случае не следует выставлять принцип и что лучше уступить, и, наконец, пересилив себя, заговорил со Стефаном о хлебах.

Спустя буквально минуту он, словно ничего и не было, радушно беседовал с пани Юлией и Стефаном и даже улыбался, однако Зося успокоилась и отошла еще не скоро. Напрасно Карев старался отвлечь ее, рассмешить или как-то расшевелить — она сидела все еще оскорбленная, молчаливая и строгая, не замечая Витьки или, во всяком случае, не глядя в его сторону. Прошло порядочно времени, прежде чем она несколько смягчилась и начала улыбаться, однако крестик так и не убрала — он по-прежнему висел поверх блузки.

Между тем Витька, сварив в крепком мясном бульоне пельмени, сам разложил их на тарелки и показал, как надо их есть, хорошенько полив сделанным им по особому рецепту острым соусом из уксуса и горчицы. Готовил он необычайно вкусно, а пельмени по-сибирски были его коронным блюдом, и неудивительно, что, отведав, и пани Юлия, и гости отметили его кулинарное искусство и довольно быстро опустошили два больших блюда. Мне очень нравилась Витькина стряпня, и, наверно, я тоже съел несколько штук, но точно не знаю — в тот час мне было не до пельменей.

Все это время я то и дело поглядывал на Зосю, впрочем, думается, не больше, чем на Стефана или пани Юлию. Только на них я смотрел не стесняясь, преимущественно по необходимости, для маскировки, а на Зосю — украдкой, как бы мимолетом и невзначай, млея от нежности и затаенного восторга.

Даже когда я не смотрел на нее, я каждый миг ощущал ее присутствие и не мог думать ни о чем другом, хотя пытался прислушиваться к разговору, улавливал отдельные фразы и даже улыбался, если рядом смеялись.

Со мною творилось что-то небывалое. Еще никогда в жизни я не испытывал такого волнения при виде девушки или женщины, хотя влюблялся уже не раз, причем впервые, когда мне было всего пять или шесть лет и моей «пассии» примерно столько же. Последний же предмет моих сокровенных вздыханий, санитарка из соседнего батальона Оленька, была в начале наступления тяжело ранена и находилась где-то в тыловом госпитале, ничуть и не подозревая о моих чувствах.

Тогда, в юности, я частенько говорил стихами, справедливо полагая, что очень многие мысли и желания выражены поэтами несравненно лучше, ярче и точнее, чем это удалось бы мне. И сейчас в голове моей неотвязно вертелось:

Дорогая, сядем рядом, Поглядим в глаза друг другу...

Ах, если бы я смел сказать это Зосе, если бы я только мог и умел!..

Разговор по-прежнему велся главным образом между Витькой и Стефаном — хозяйственный, по-крестьянски обстоятельный и во многом непонятный для меня или Карева — о землях и пахоте, об урожаях, надоях и кормах. Беседовали они спокойно и неторопливо, пока Стефан не поинтересовался тем, о чем нас уже спрашивали и в других деревнях: будут ли в Польше колхозы и правда ли, что всех поляков станут переселять в Сибирь?

Витька — он был родом из-за Омска, — как и обычно в таких случаях, ужасно обиделся и оскорбился.

— Ты, Степа, говори, да не заговаривайся! — сбычась, рассерженно воскликнул он. — С чужого голоса поешь! Тебе Сибирь что — место каторги и ссылки?! Ты ее видел?.. Из окошка? Проездом?.. Да я свою Михайловку на всю вашу округу не променяю! — потемнев от негодования, запальчиво вскричал он. — На всю вашу Европу!.. С чужого голоса поешь! От немцев нахватался?! Позор!.. Я за такие байки любому глотку порвать могу — учти!..

Стефан — он был заметно под хмельком, — ошарашенный столь внезапным оборотом до того спокойного и дружелюбного разговора, приложив руку к груди, растерянно бормотал «пшепрашам паньства» и, как мог, извинялся. Остальные притихли, причем Зося с откровенной неприязнью смотрела на Витьку. Ощущая немалую неловкость, я тоже молчал, и снова находчиво и удачно вмешался Карев.

— Давайте выпьем за Михайловку, — весело предложил он, доливая в стакан Стефану, — и за Новы Двур!

Я уже достаточно опьянел, но попытаться заговорить с Зосей все никак не решался. Для смелости требовалось еще, и неожиданно для самого себя, взяв у Карева графин, я наполнил бимбером свой стакан из-под браги.

Витька, все еще нахохленный после разговора о колхозах и Сибири, посмотрел на меня с удивлением и очевидным недовольством, хотел что-то сказать, но засопел и промолчал.

До того дня мне никогда не доводилось выпивать сразу столько водки, а тем более неразбавленного самогона, и делать это, разумеется, не следовало. Однако меня подзадорило высказанное ранее Стефаном замечание, что, дескать, немцы слабоваты против нас — пьют крохотными рюмками, — на меня повлияло и присутствие Зоси, и стремление обрести наконец смелость, необходимую, чтобы заговорить с ней. Недовольство же Витьки показалось мне явно несправедливым — да что, в самом деле, я хворый, что ли?

Впрочем, отступиться было уже невозможно; я с небрежным видом — мол, подумаешь, эка невидаль! — поднял стакан и, улыбаясь, бодро посмотрел на Стефана и пани Юлию: «Сто лят, панове!..» Запомнилось, что пани Юлия глядела на меня задумчиво и грустно, подперев щеку ладонью, совсем как это делала моя бабушка. Я знал понаслышке, что такое бимбер, и все же не представлял, сколь он крепок — настоящий горлодер! Я ожегся и поперхнулся первым же глотком, в глазах проступили слезы, и, с ужасом чувствуя, что вот сейчас оконфужусь, я, еле превозмогая себя, умудрился выпить все без остатка и, лишь опустив стакан и заметив, что на меня смотрят, заметив внимательный и вроде насмешливый взгляд Зоси, закашлялся и покраснел, наверно, не только лицом, но даже спиной и ягодицами. Мне сразу сделалось жарко и неприятно; я сидел стесненный, ощущая ядреный самогон не только в голове, но и во всем теле, ничего не видя и не замечая малосольный огурец и кусок хлеба, которые совал мне сбоку Стефан, напевавший при этом:

Мы млодзи, мы млодзи, Нам бимбер не зашкодзи. Вемц пиймы го шклянками, Кто з нами, кто з нами!..[10]

Через несколько минут я понял, что совершил непоправимое, — и дернула меня нелегкая выпить эту свирепую гадость! Я пьянел стремительно и неотвратимо; все вокруг затягивало прозрачной пеленой — и стол, и лица людей я видел уже как сквозь воду. Снова вытащив разговорник, я начал его листать, однако вспомнил, что он бесполезен, и сунул назад в карман. В голове слегка шумело и путалось, но одна мысль ни на мгновение не оставляла меня: я должен — во что бы то ни стало! — заговорить с Зосей.

Я все-таки соображал, что она меня не поймет, и, поворотясь, крепко взял Стефана за руку — чтобы привлечь его внимание — и, сжимая ему ладонь, требовательно сказал:

— Прошу вас — переведите!

Затем, постучав кулаком по столу, прикрикнул на всех: «Минутку!» — и для внушительности строго уставясь Стефану в лицо и стискивая ему руку, громко, должно быть, чересчур громко продекламировал:

Дорогая, сядем рядом! Поглядим в глаза друг другу! Я хочу под кротким взглядом Слушать чувственную вьюгу!

Стефан и рта не успел раскрыть — недоумело улыбаясь, он смотрел на меня, — как слева оглушительно захохотал Семенов, и еще кто-то засмеялся.

— Сюсюк! — тотчас услышал я над ухом разгневанный голос Витьки. — Даже пить не умеешь! Погоны позоришь и Советский Союз в целом!.. Проводить тебя?!

— Не-е-ет! — замотав головой, громко и решительно заявил я.

Мне теперь и море было по колено. Я смотрел на Зосю, но уже не видел отчетливо: ее лицо двоилось, плясало, расплывалось, а мне было жарко и худо, спустя же какие-то полминуты начало основательно мутить.

Я поднялся и, удерживая равновесие, пошатываясь и на чтото натыкаясь, двинулся к дверям.

Карев догнал меня в сенях и, полуобняв, вывел на крыльцо, но мне это не понравилось, и я вывернулся, оттолкнув его.

— Я провожу вас...

— Не-ет! — сердито закричал я. — Сам!

И он послушно ушел.

Я постоял на крыльце, с облегчением вдыхая свежий воздух, обиженный на все и на всех, затем решил: «А ну их к черту!» — шагнул и полетел со ступенек вниз, больно ударясь обо что-то лицом.

Потом я оказался на задах, у риги, и Семенов — это был он, — держа меня под руку, презрительно говорил:

— Эх, назола! Всю рожу ободрал...

Он пригнул мою голову книзу, сунул мне в рот свои пальцы и, когда меня вырвало, вытирая руку о голенище, наставительно сказал:

— Газировочку надо пить. И не больше стакана — штаны обмочите...

* * *

Я очнулся поздним вечером в душной риге на охапке сена. Левая створка ворот была распахнута, и прямо перед моими глазами тихая нежная луна низко стояла над садом, а дальше, разбросанные в темно-синем небе, искрясь, трепетали десятки звезд.

Совсем рядом, чуть ли не задевая меня хвостами и тихонько повизгивая, возились, играя, какие-то собаки — три или четыре, — не обращая на меня ни малейшего внимания. Во рту было противно, голова разламывалась от боли, а руки, шея, лицо и даже тело под гимнастеркой и шароварами отчаянно чесались и горели — я весь был искусан блохами.

Откуда-то издалека доносилось запоздалое пение одинокого соловья, а около хаты слышались звуки Витькиной гитары, шарканье ног, веселые голоса и смех.

Играл Витька, откровенно сказать, неважно. Как правило, его умение сводилось к довольно заурядному и почти однообразному аккомпанементу, правда, он это объяснял тем, что гитара-то шестиструнная, а он, мол, привык к отечественной — семиструнной. Да и пел он средне, без особого таланта, но я его любил, и, должно быть, поэтому мне нравилось.

Сейчас он не пел, а бренчал что-то похожее на вальс — там, возле хаты, танцевали. И Зося тоже, наверное, танцевала; собственно говоря, а почему бы и нет?.. Там, несомненно, было весело; и ей, очевидно, тоже. Ну и пусть, и пусть...

Не жалею, не зову, не плачу, — убеждал я самого себя. — Все пройдет, как с белых яблонь дым...

Я лежал, прислушиваясь к смеху, шарканью и голосам, и мучился не только душевно: злые, неуемные блохи жалили меня, жгли как огнем.

Немного погодя в ригу, чуть прихрамывая и нетвердо ступая, пришел Карев. Он присветил фонариком и, увидев меня, необычным полупьяным голосом заговорил:

— Вы не спите?.. Пойдемте на воздух — здесь полно блох. Вас не кусают?

Я был нещадно искусан, но чувство обиды и противоречия еще не совсем оставило меня.

— Нет! — ощущая сильнейшую головную боль, упрямо сказал я. — Никуда я не пойду.

Карев, обычно молчаливый, подвыпив, становился словоохотливым и сейчас, взяв с сена свою шинель и встряхнув ее, продолжал:

— А какой все-таки молодчага наш командир батальона! Простоват, но орел орлом!.. Великая это вещь — обаяние силы! Вы заметили: они все смотрят на него восторженно и влюбленно!

— Так уж все?

— Клянусь честью — и старые и молодые! А со Степой он дважды целовался... Молодчага и хват, — воскликнул Карев восхищенно, — ничего не скажешь! Одного лишь бимбера выпил больше литра, и как стеклышко!.. А я вот еле держусь... И вы знаете, он бесконечно прав: женщинам нравятся сильные и решительные! До наглости самоуверенные, идущие напролом!.. А вот мы с вами слишком интеллигентны, чтобы пользоваться успехом... Никчемная интеллигентность, — раздумчиво и огорченно вздохнул он, — будь она трижды неладна!.. Тут, понимаете... с женщинами необходима боевая наступательная тактика, — он взмахнул сжатой в кулак рукой, — напористость, граничащая с нахальством!..

Я мог, конечно, разъяснить ему, что мой отец — потомственный рабочий, а мать — ткачиха, причем из бедной крестьянской семьи, и что сам я попал на войну со школьной скамьи, еще не успев стать интеллигентом, и что дело, по-видимому, в чем-то другом, но мне не хотелось говорить. И я лишь заметил, медленно и с трудом произнося слова:

— А я не ставлю себе целью кому-нибудь нравиться. Тем более женщинам. Меня это ничуть не волнует...

4

Я проснулся на рассвете с тяжеловатой головой и чувством огорчения и стыда за вчерашний вечер, за свою опьянелость и мальчишески-дурацкое поведение. Встал хмурый, а когда, умываясь возле машины, глянул в зеркальце и увидел на носу и на скуле багровые ссадины, — совсем расстроился. Однако сожалеть и предаваться угрызениям было некогда — не завтракая, я тотчас принялся за работу.

Когда поднялся Витька, я уже закончил донесения о мероприятиях по маскировке, ПВО и ПХЗ, дал ему подписать и отправил с мотоциклистом в штаб бригады.

Мы позавтракали у машины втроем — Витька, Карев и я, причем они, избегая разговора о вчерашнем и словно не замечая, что у меня окорябаны нос и скула, обсуждали план занятий с подразделениями по уставам и по тактике, интересуясь и моим мнением.

После их ухода, составив не без труда еще одно срочное донесение, я занялся похоронными.

Мне предстояло заполнить двести три совершенно одинаковых форменных бланка, вписав в каждый адрес, фамилию и инициалы одного из близких погибшего, а также воинское звание, фамилию, имя, отчество убитого, год и место его рождения, дату гибели и место захоронения.

Исполненный великолепным каллиграфическим почерком образец, присланный из штаба в качестве эталона, лежал передо мною, все нужные сведения также имелись, и, приступая, я почему-то мельком подумал, что это простая механическая работа, несравненно более легкая, чем составление неведомых мне отчетностей и донесений, — как же, однако, я ошибался!

Многих из убитых я знал лично, некоторые были моими товарищами, двое — друзьями. И, начав писать, я целиком погрузился в воспоминания: я как бы вторично проделывал восьмисоткилометровый путь, пройденный батальоном за месяц наступления, еще раз участвовал во всех боях, опять видел и переживал десятки смертей.

И вновь на моих глазах тонули в быстром холодном Немане автоматчики из группы захвата старшего лейтенанта Аббасова, веселого и жизнерадостного бакинца, часа два спустя — уже на плацдарме — раздавленного тяжелым немецким танком.

Опять я слышал, как, лежа с оторванными ногами на минном поле, кричал, истекая кровью, мой связной Коля Брагин, славный и привязчивый деревенский паренек, единственный кормилец разбитой параличом матери.

Я снова видел, как через пустошь на окраине Могилева, увлекая за собой бойцов и силясь преодолеть возрастную одышку, бежал впереди всех пожилой и мудрый человек, в прошлом инженер-механик, парторг батальона лейтенант Ломакин, и падал на самом всполье, разрезанный пулеметной очередью.

И, прокусив от страшной, нечеловеческой боли насквозь губу, еще раз корчился сожженный струёй из огнемета мой любимец и лучший боец, владивостокский грузчик Миша Саенко.

И, лежа на дне окопа с животом, распоротым осколком мины, тихонько стонал и в забытьи слабеющим, еле слышным голосом звал: «Ма-ма... Ма-ма... Ма-мочка...» — командир батареи Савинов, старый — по возрасту годный мне чуть ли не в дедушки — учитель математики из-под Смоленска, редкой душевности человек.

И снова... Опять... И вновь...

Все они, да и десятки других убитых были не посторонние, а хорошо знакомые и близкие мне люди. Заполняя извещения, я смотрел в тетради учета личного состава, листал уцелевшие красноармейские книжки, офицерские удостоверения, узнавал о некоторых из погибших что-то новое, подчас неожиданное, припоминал, и они явственно, словно живые, вставали передо мной, я слышал их голоса и смех — как это было совсем недавно — и еще раз переживал их гибель.

Пока их смерть была достоянием лишь батальона. Однако почти все они имели родных: матерей и отцов, жен и детей, имели родственников и, несомненно, друзей, где-то в городах и деревнях о них думали, волновались, ждали и радовались каждой весточке. И вот завтра полевая почта повезет во все концы страны эти похоронные, неся в сотни семей горе и плач, сиротство, обездоленность и лишения.

Страшно было подумать, сколько надежд и ожиданий разом оборвут эти сероватые бумажки с одинаковым стандартным сообщением: «...в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив мужество и героизм... был убит». Страшно было даже представить, — но что я мог поделать?..

Мне с самого начала, как только я занялся похоронными, не понравилось указанное в присланном образце официальноказенное обращение: «Гр-ке...» Третье или четвертое извещение, которое я заполнял, адресовывалось в Костромскую область матери моего друга Сережи Защипина, Евдокии Васильевне, милой и радушной сельской фельдшерице. Я ее знал: дважды она приезжала в училище и баловала нас редким по военному времени угощением, сдобными на меду домашними лепешками, и все звала меня после войны к себе в гости, на Волгу. И я почувствовал, что назвать ее «гр-ка» или даже «гражданка» я не могу и не должен. Уважаемая?.. Товарищ?.. Милая?.. Дорогая?.. Я сидел в нерешимости, соображая, вспомнил почему-то Есенина и после некоторого колебания вывел: «Дорогая Евдокия Васильевна!»

Посоветоваться мне было не с кем, а время шло, и я на свою ответственность после адреса и фамилии с инициалами стал всем без исключения писать «дорогая» или же «дорогой», а затем указывал полностью имя и отчество.

В строке «Похоронен» я везде писал «на поле боя», и эти три слова все время беспокоили меня.

Я помнил, как в самую распутицу первой военной весны мать, сколько ее ни отговаривали, отправилась пешком чуть ли не за двести километров разыскивать могилу Алеши, моего старшего брата, убитого где-то под Вязьмой, и как недели через две, так ничего и не найдя, она вернулась, измученная, больная, совершенно обезноженная и постаревшая сразу на много лет.

Я не сомневался, что многие из моих адресатов, многие из тех, кому я писал «дорогие», захотят, если не сейчас, то после войны, разыскать могилы близких им людей. Однако в ходе наступления мы оставляли убитых похоронным командам стрелковых дивизий, а потому не знали точно места захоронения, и указать его при всем желании я не мог.

Единственно, что после долгих размышлений я еще надумал — вписать в каждое из двухсот трех извещений перед «Ваш сын (муж, отец, брат...)» следующие слова: «С глубоким прискорбием сообщаем, что...»

Это также было, конечно, вольностью и отклонением от формы и образца, но я решил, что подобная отсебятина, смягчающая официальную сухость похоронных, желательна и просто необходима. Если же в штабе бригады не захотят заверить мою самодеятельность печатью, что ж, я перепишу все заново — в батальоне имелось еще тысячи две чистых бланков.

Часов в десять утра приехали поверяющие из бригады: начальник строевого отдела, немолодой, молчаливый и неулыбчиво-строгий капитан и инструктор политотдела, подвижной и шумный старший лейтенант, тоже в годах; увидев меня, он еще с улицы, достав из машины связку свежих газет и брошюр, громко и радостно закричал, что наши войска штурмом овладели городами Нарвой и Демблин (Иван-город). Нарва находилась где-то далеко на северо-востоке, под Ленинградом, а Демблин — где-то южнее Белостока и тоже неблизко; я никогда не был ни там, ни там, и эти с боями взятые города представились мне в ту минуту с чисто писарской, наверное, точки зрения — многими пачками похоронных. Я поднялся и доложил, с недовольством подумав, что теперь у меня отнимут немало времени, однако, к счастью, они сразу же отправились в подразделения. Похоронные заняли у меня не менее шести часов, причем я даже представить себе не мог, сколь разбитым, расстроенным и опустошенным буду чувствовать себя, по мере того как передо мной вырастала стопа заполненных извещений. Я писал, охваченный скорбными мыслями и воспоминаниями, и мог только позавидовать Витьке и Кареву: не ведая моих переживаний, они занимались с бойцами и оттуда, из-за деревни, где маршировали остатки батальона, доносились слова бодрой строевой песни:

Шко-ола мла-адших командиров

Ком-состав стра-не лихой кует.

Сме-ело в бой идти готовы

За-а трудящийся народ!

В сме-ертный бой идти готовы

За трудящийся народ!

Как и вчера, стоял чудесный солнечный день, жаркий, но не пеклый, и так славно, так изумительно пахло яблоками и медом. Как и вчера, Зося с утра возилась по хозяйству около хаты и на огороде, выполняя разную легкую работу, причем пани Юлия не однажды останавливала ее, стараясь по возможности все сделать сама. Я уже заметил, что она тщательно оберегает Зосю, как без меры, до баловства любимую дочку, единственную у матери, потерявшей в боях с немцами еще осенью тридцать девятого года сына и мужа.

Пробегая поутру через сад, Зося на ходу приветливо бросила мне: «Дзень добры!» — и я смущенно пробормотал ей вслед: «День добрый...» Я сидел, переставив стол так, чтобы густая, огрузлая ветвь яблони свисала у самого моего лба, прикрывая оцарапанное лицо.

Потом Зося еще много раз, напевая что-то игриво-веселое, проходила или пробегала мимо меня, то с маленьким ведерком — носила воду в бочки на огород, — то с цапкой или еще с чем-то.

Поглощенный похоронными, я уже не смотрел ей вслед, как вчера; я вообще почти не поднимал глаз и если видел ее мельком, то лишь случайно, непреднамеренно. Отвлекаться и обращать на нее внимание представлялось мне в то утро чуть ли не кощунственным неуважением к памяти погибших. Уверен, что, если бы она знала, чем я занят и что содержат эти сероватые бумажки, она бы не пела так радостно и не бегала бы через сад мимо меня.

Часа в два пополудни, заполнив последнюю похоронную, я послал часового с приказанием в пятую роту, предложив ему заодно пообедать самому и принести мне обед с батальонной кухни. Когда он ушел, я занялся было донесением, но затем, передумав, достал из планшетки однотомник, решив позволить себе короткую передышку.

Я огляделся: в саду и на дворе никого не было — начал читать и сразу же увлекся. Выйдя из-за стола, я с удовольствием декламировал то, что мне более всего нравилось, преимущественно по памяти, почти не обращаясь к тексту.

Я отчасти забылся, однако стоял лицом к хате и смотрел перед собой, чтобы вовремя заметить возвращение бойца.

Я читал с выражением и любовью, наслаждаясь каждой строкой и в душе радуясь, что часового еще нет и мне никто не мешает.

...Пусть порой мне шепчет синий вечер, Что была ты песня и мечта, Все ж кто выдумал твой гибкий стан и плечи — К светлой тайне приложил уста. Не бродить, не мять в кустах багряных...

Я стремительно обернулся на шорох — сбоку от меня, шагах буквально в десяти, под яблоней, держась рукою за ствол, стояла Зося.

Не знаю, что могла она ощущать, не понимая языка, но лицо у нее было сосредоточенное, взволнованное, словно она что-то переживала, а открытые широко глаза напряженно смотрели на меня. Возможно, ее захватила проникновенная мелодичность, прекрасное, подобное музыке, звучание есенинских стихов или она силилась догадаться, о чем в них говорилось, — не знаю.

Умолкнув на полуслове, я залился краской и, тотчас вспомнив о ссадинах, поспешно отвернулся, однако явственно расслышал, как у меня за спиною она тихо сказала: «Еще!» И попольски и по-русски это слово означает одно и то же.

Я совсем растерялся, по счастью, в эту минуту появился боец с двумя дымящимися котелками. Из-за ветви краем глаза я видел, как Зося, сняв с сучка небольшой, сверкнувший на солнце серп, медленно, гордо и вроде с недовольством пошла меж яблонь. Когда она скрылась в конце сада, я начал есть, положив перед собой раскрытый однотомник; впрочем, минут через пятнадцать я уже составлял очередное донесение.

Вскоре вернулись Витька и Карев. Настроение у них было приподнятое — поверяющие остались довольны батальоном. Как признался Витьке политотделец, они ожидали худшего, поскольку командир бригады приказал им бывать у нас чуть ли не через день, контролировать и помогать.

По моей просьбе Витька, присев с краю стола, за какиенибудь полчаса подписал все похоронные. При этом он не вздыхал, не раздумывал и вообще не проронил ни слова, однако по-своему переживал: наклоня голову и насупясь, тяжело, натужно сопел, то и дело, очевидно, встречая фамилии хорошо знакомых ему людей, морщился, как от кислого или от боли, сдавленно кряхтел и с ожесточением скреб пятернею затылок.

Закончив, так же молча поднялся, умылся возле машины и, уже вытираясь, позвал меня на обед, приготовленный пани Юлией. Мне не хотелось туда идти, и, поблагодарив, я показал под яблоню на порожние котелки — не настаивая, он и Карев ушли в хату.

5

После обеда Витька, прослышав, что в лесу неподалеку имеется заготовленный еще при немцах швырок, решил привезти по машине пани Юлии и Стефану.

Это было в его обычае.

— Мы не просто воины, а освободители, — не однажды с достоинством говорил он бойцам. — Кого мы освобождаем?.. Обездоленных!.. Мы обязаны, чем возможно, помогать им. Мы должны не брать, а давать...

Убежденный в этом, он, где бы мы ни стояли, в свободные минуты охотно помогал жителям: заготавливал для них топливо или вскапывал огороды, отрывал на пожарищах землянки и даже умудрялся складывать печи из старого битого кирпича. Я не сомневаюсь, что впоследствии эти люди нередко вспоминали его добрыми словами.

Еще он очень любил и также полагал делом чуть ли не государственной важности, насадив полный кузов ребятишек — тото бывало крику, визга и радости! — покатать их вдоволь с ветерком, хотя наш прежний, погибший две недели назад командир батальона не одобрял подобный, по его выражению, «не вызванный необходимостью расход бензина» и не раз указывал Витьке на это.

По распоряжению Витьки Семенов пригнал «студебеккер» минометной батареи. Я видел и слышал, как, стоя во дворе у машины, Витька расспрашивал Стефана о дороге и как тот убеждал его не ездить. По словам Стефана, леса вокруг буквально кишели немцами, пробирающимися из окружения к линии фронта; дня три назад на хуторе невдалеке они вырезали польскую семью, а позавчера в том самом лесу, куда собирался ехать Витька, обстреляли из чащобы наш санитарный автобус, убив водителя и фельдшера, а машину с ранеными сожгли.

И пани Юлия тоже упрашивала Витьку, и подоспевшая к ним Зося по-свойски грозила ему кулачком и что-то быстро, с возмущением говорила матери и Стефану, как я понял, требуя, чтобы они запретили Витьке ездить.

Однако все эти уговоры могли только подзадорить Витьку. Снисходительно, благодушно усмехаясь, он велел Семенову принести два автомата, запасные диски и штук шесть гранат, проверив мельком оружие, уселся за руль — Семенов поместился рядом — и поехал со двора. В самый последний момент Стефан, не на шутку рассерженный его упрямством, от души ругаясь по-польски и по-русски, поминая холеру, «дзябола», а также Витькиных родителей, уже на ходу вскочил сзади в кузов.

Я сидел под яблоней и писал, но мысленно находился в лесу с Витькой. Мне очень хотелось поехать с ним и чтобы на нас в самом деле обязательно напали — вот тогда бы я себя и проявил. Мне грезилось, как мы возвращаемся в деревню, причем я тяжело и опасно ранен, а в кузове, навалом, — убитые мною немцы. Нас встречают взволнованные Зося и пани Юлия, а Стефан и Витька наперебой рассказывают им, что если бы не я, то никто бы вообще не уцелел.

Смешно и нелепо, что я мог об этом мечтать, да и зачем было бы привозить из леса трупы врагов, но, помнится, я этого действительно сильно желал. Чтобы Зося — и не только она — на деле убедилась, что я не просто писаришка, не какой-нибудь юнец с окорябанным носом, способный лишь корпеть над бумажками и читать стихи, а мужчина и воин. Понятно, она видела награды у меня на гимнастерке, однако ордена получали и в штабах, перепадали они подчас тем же писарям, и потому мне очень хотелось наглядно проявить себя.

Я так размечтался, что испортил донесение о наличии инженерного имущества в батальоне, и пришлось все переделывать.

Витька с Семеновым и Стефаном вернулись часа через полтора, довольные и веселые, на машине, груженной выше бортов отменным березовым швырком. Пани Юлия тоже заулыбалась, но Зося негодовала по-прежнему. Как объяснял Витьке Стефан, она не желала дров, из-за которых кто-то мог погибнуть, и заявила, что они с матерью проживут и обойдутся и без этого швырка. Она столь темпераментно протестовала и выражала свое возмущение, что пани Юлия быстро сдалась, отказалась от дров и попросила Витьку увезти их на двор к Стефану.

Против обыкновения, Витька даже не попытался настаивать, машина туг же развернулась и уехала, пани Юлия и Зося ушли куда-то по своим делам, и я остался с злополучными бумажками. Несмотря на все мои старания и усилия, их вроде и не убывало, а мне так хотелось закончить наконец и со спокойной душой написать письмо матери.

Я трудился, не разгибаясь, меж тем Витька привез вторую машину дров, и, пользуясь отсутствием Зоси и пани Юлии, он с Семеновым и Стефаном проворно сбросили швырок и за минуту-другую сложили в поленницу возле риги.

Я помнил, что требуется сменить часового в саду, и, как только Семенов освободился, поставил его на пост. Стефана тем временем позвали — к нему приехали родичи, — и он ушел, еще раз поблагодарив Витьку и пригласив его зайти и распить со свояком бутылку бимбера. Витька обещал — малость погодя.

Прежде чем отогнать машину, он сидел на подножке и курил, в задумчивости оглядывая ровную поленницу, когда на дворе появилась какая-то нищенски одетая, жалкая и грязная старуха и обратилась к нему плачущим голосом.

Она запричитала, часто повторяя «ниц нема»[11] и показывая то на поленницу, то через улицу, на хилую хатенку, где, очевидно, она жила.

— Завтра, мамаша, завтра, — сразу поняв ее, заверил Витька. — Обязательно!

Я не сомневался, что он и ей завтра привезет дров, но она этого не понимала и продолжала плакать, стукая себя костлявой рукой по груди и упрямо повторяя «ниц нема».

— Вот чертова бабка, колись она пополам! — поднимаясь, в сердцах воскликнул Витька, не переносивший слез; он состроил свирепое лицо и, словно ища сочувствия, посмотрел в мою сторону, — как банный лист!

Сделав последнюю затяжку, он загасил каблуком окурок и живо взялся за дверцу кабины.

Я почувствовал, что он решил съездить сейчас же, причем один, а солнце уже садилось, и в лесу наверняка смеркалось, отчего опасность нападения намного возрастала. Поспешно собрав бумаги, я запер их в металлический ящик и, схватив из «доджа» свой автомат, бросился на двор.

— Ты куда?.. — высовываясь из кабины, удивленно спросил Витька. — За дровами?.. Ты давай с бумажками кончай! — распорядился он. — Я быстренько!

И, отжав сцепление, ходко поехал со двора, а я постоял, глядя ему вслед, подумал еще, что мне бы надо было проявить настойчивость и не отпускать его одного, и затем вернулся в сад.

Писать я уже физически не мог. Рука онемела и совсем отнималась; как я ни напрягал глаза, в смуром полусвете под яблоней буквы и строки различались с трудом; голова разламывалась и не соображала. К тому же Семенов, видимо недовольный тем, что я на весь вечер поставил его часовым, и уверенный, должно быть, в моем мягкосердечии и своей безнаказанности, набрал в подол гимнастерки яблок и, развалясь на сиденье «доджа», демонстративно, с невероятным хрустом жрал их и, швыряя огрызки, нагло и вызывающе поглядывал на меня.

Я ушел за деревню, и сразу же мысли о Зосе овладели мною. Произошло это не по моему желанию, а непроизвольно, и я, как мог, пытался перебороть себя.

Действительно, какое мне дело до этой Зоси?..

И собственно говоря, что она такое и что в ней особенного?.. Самая обыкновенная девчонка, каких в моей жизни — если, понятно, я уцелею — встретится еще немало. Причем, без сомнения, будут среди них и лучше и красивее.

Да и что может быть общего между мною — комсомольцем, убежденным атеистом — и какой-то католичкой? Что?! Ведь она, если вдуматься и назвать вещи своими именами, — религиозная фанатичка. И к тому же еще, должно быть, ярая националистка...

Царевич я. Довольно, стыдно мне Пред гордою полячкой унижаться...

Теоретически все было правильно и логично, но, увы, только теоретически. И напрасно я то заставлял себя думать о другом, то, наоборот, старался выискать в ней что-нибудь дурное, уговаривая себя и домысливая черт знает что.

Я шагал и шагал полями, не задумываясь, куда и зачем, и лишь очутясь на опушке большого угрюмого в наступающих сумерках леса, остановился, оглядываясь и соображая.

Догадка осенила меня, когда я случайно рассмотрел на песчаной дороге свежие рубчатые следы шин «студебеккера».

Очевидно, это был тот самый лес, куда ездил Витька за дровами, и все объяснялось несложно: я слышал, когда после обеда Стефан отвечал Витьке, как проехать к делянке с заготовленным швырком, запомнил его рассказ и теперь, в глубине души беспокоясь за Витьку, сам о том не думая, шел по этой дороге.

В лесу крепко пахло хвоей, было темно, душно и мрачновато. Я углубился, наверное, не более чем на пятьсот метров, когда увидел перед собой что-то очень черное, большое и не вдруг сообразил, что это — сожженный немцами наш санитарный автобус.

Подойдя, я не стал заглядывать внутрь — за полтора года я перевидел достаточно трупов, — а присел на корточки и, не без труда различив на обочине след «студебеккера», двинулся дальше.

Не помню точно, испытывал ли я страх в том зловещем, враждебном лесу, но не волноваться, безусловно, не мог. Если бы с Витькой что-либо случилось, я бы никогда не сумел простить себе, что отпустил его одного.

Я шел в глубь густого массива, пока не услышал где-то впереди шум мотора, и, определив, что машина движется мне навстречу, скользнул в сторону и спрятался за деревьями.

Минуты две спустя мимо меня, тускло присвечивая затемненными фарами, проехал «студебеккер», груженный швырком; Витька, настороженно всматриваясь в полумрак, сидел за рулем.

У меня и в мыслях не мелькнуло его окликнуть. Просто мне хотелось и я считал своим долгом в случае чего быть рядом с ним. Однако я не сомневался, что, если бы он меня теперь увидел, если бы он узнал или, может, сам догадался, что меня привело в лес беспокойство, тревога за его жизнь, он наверняка бы посмеялся и, думается, сказал бы без злости, но и не скрывая своего презрения, что-нибудь вроде: «Телячьи нежности!» или «Пижонство, а также гнилой сентиментализм!»

И еще, должно быть, крепенько отругал меня: ведь я был совершенно безоружен; выходя, я не предполагал, что окажусь в лесу, и даже пистолета с собой не взял.

Он проехал к деревне, а я немного погодя выбрался на дорогу и побрел следом, мимо сожженной машины, к опушке.

Помнится, я даже не ощутил особой радости, когда лес наконец кончился и чересполосица ржей снова окружила меня. Что хорошего обещал мне этот вечер и что ждало меня в деревне?..

Будто сочувствуя, сиротливо шелестела колосьями рожь, и, не переставая, с утомительной монотонностью стрекотали кузнечики.

Я добрел до околицы, когда совсем уже стемнело и первые звезды набрали яркость, а луна, утратив начальную желтизну, сделалась серебристой.

В ее призрачном сиянии распятый Христос страдал на высоком деревянном кресте; признаться, мне тоже было нелегко: тоскливо и одиноко.

Еще подходя, я услышал гитару — играл Витька. Он, конечно, уже успел сгрузить дрова, поставил машину, переоделся, поужинал и теперь отдыхал. Будучи человеком действия, он скоро и решительно сделал нужное дело, а я в это же время со своим томлением и переживаниями телепался, как цветок в проруби, никчемно и бесполезно.

Там, возле хаты пани Юлии, видимо как и вчера, собрались, чтобы потанцевать и повеселиться. Ну и ладно... А меня там не будет — я туда и не покажусь. И пусть Зося — да и не только она — думает, что меня это ничуть не волнует, что у меня есть дела поинтересней и поважнее, чем всякие танцы-шманцы, эмоции и ухаживания.

А Витька, аккомпанируя себе на гитаре, с чувством пел: Разбирая поблекшие карточки, Орошу запоздалой слезой Гимназисточку в беленьком фартучке, Гимназисточку с русой косой...

Вспоминаю, и кажется нелепым и неправдоподобным, что Витька, столь мужественный, сильный и цельный парень, не терпевший никаких сантиментов и нежностей, мог под настроение распевать подобную чувствительную дребедень. Нелепо и неправдоподобно, но, как говорится, из песни слова не выкинешь — было...

Вы теперь, вероятно, уж дамою, И какой-нибудь мальчик босой Называет вас, Боже мой, мамою, Гимназисточку с русой косой.

Ну и пусть... В невеселом раздумье я стоял у креста; идти в деревню, с кем-либо общаться и разговаривать мне не хотелось, и я не знал, что же теперь предпринять. Куда себя деть и чем заняться до сна?..

От ближних хат тянуло жильем и аппетитным запахом свежеиспеченного хлеба; я даже ощутил некоторый голод и не без грусти подумал, что, может, никто и не вспомнил, ужинал я или нет.

Постояв еще немного, я задворьем тихонько прошел к хате Стефана, где около крыльца размещалась батальонная кухня.

Из завешенного — для светомаскировки — дерюжкой окна доносилась русская и реже польская речь, но на дворе возле двухколесных автомобильных прицепов с полевыми котлами никого не было. Не желая звать повара — я узнал его по голосу, слышному из хаты, — я сам приподнял крышки и в одном из котлов обнаружил темный тепловатый чай, а в другом — остатки вкусно пахнувшей мясом и дымом каши.

Я посмотрел вокруг, однако ни черпака, ни ложки, ни котелка нигде не нашел. Тогда я подобрал малую саперную лопатку, обмыл ее водой из бочки, осторожно, чтобы не запачкаться, перегнулся в котел и зачерпнул ею изрядную порцию густого крупяного варева.

Это оказалась еще не совсем остывшая и удивительно вкусная гречневая каша, обильно сдобренная трофейным шпиком, свиной тушенкой и жареным луком. Присев на чурбачок у прицепа, я, орудуя щепкой, с аппетитом и большим удовольствием принялся есть, только теперь почувствовав, насколько проголодался.

В хате выпивали и были уже порядком под хмелем. Кроме повара, пожилого степенного ефрейтора Зюзина, называемого всеми в батальоне Фомичом, я узнал по голосу Стефана, а также Сидякина, молоденького ершистого автоматчика из пятой роты. Был там еще кто-то, очевидно свояк Стефана, говоривший мало и только по-польски.

Стефан все расспрашивал о колхозах, причем Фомич с пьяноватым спокойствием, растягивая слова, говорил:

— Ничего-о... Жить мо-ожно...

Сидякин же, наоборот, ссылаясь на свою деревню, ругался и с жаром советовал Стефану податься в город на заработки, поскольку, мол, толку все равно не будет.

— Не бо-ойсь... — успокаивая старика и невозмутимо противореча Сидякину, тянул нараспев Фомич. — Не пропадеешь...

Я немного отвлекся, слушая их разговор, и, должно быть, охотно посидел бы еще, но получалось, что я подслушивал, и потому, доев всю кашу, поддетую на лопатку, я попил воды и, так никем и не замеченный, вернулся на задворье.

Тем временем Витькино пение под гитару сменилось гармонью. Играл любимец батальона, гранатометчик Зеленко, играл с редким талантом и мастерством. Что бы он ни исполнял: украинскую народную песню или старинный вальс, чеканил ли озорную плясовую или строевой бравурный марш — приходилось лишь удивляться, как из старой, обшарпанной трехрядки с пробитыми и залатанными мехами ему удается извлекать такие чистые, мелодичные и берущие за душу звуки.

Вкусная сытная каша подкрепила меня не только физически, но и морально, я почувствовал себя бодрее и как-то увереннее. Зеленко играл, и меня неодолимо влекло туда — потихоньку я медленно подвигался задами к хате пани Юлии, где танцевали под гармонь. Спустя некоторое время я стоял в крапивнике за ригой, с волнением прислушиваясь к смеху и голосам, а трехрядка звала меня, все звала, подбадривая и будоража, и постепенно я склонился к мысли, что мне следует пойти туда и пригласить Зосю танцевать.

В самом деле, почему бы мне это не сделать?.. Да что я, рыжий, что ли?..

Я попытался увидеть себя со стороны и оценить строго, но объективно.

Я был не хлипкого телосложения, достаточно ловок и танцевал, во всяком случае, не хуже Витьки или Карева. Понятно, ссадины на лице не украшали меня, однако, в конце концов, это не так уж существенно и надо быть выше этого.

Возможно, я совсем не умел пить и у меня недоставало командных качеств, не хватало властности в обращении с подчиненными, но я отнюдь не был тряпкой или пижоном. Я воевал уже полтора года, имел ранения и награды, причем стрелял лучше других и, если верить донесениям и фронтовой газете, имел на личном боевом счету больше убитых немцев, чем ктолибо еще в батальоне.

«Смелостью берут города... — убеждал и настраивал я себя, расхаживая за ригой. — К черту интеллигентность!.. Под лежачий камень и вода не течет... Главное — боевая наступательная тактика! Напористость, граничащая с нахальством...»

И еще я мысленно повторял любимое Витькино изречение:

«Жизнь, как и быка, надо брать за рога, а не хватать за хвост!»

Вскоре я так основательно настропалил себя, что, отбросив все сомнения, уже ясно представлял себе, как подхожу к Зосе и, с кем бы она ни стояла, приглашаю ее танцевать. Приглашаю не интеллигентским наклоном головы, а как и подобает настоящему мужчине — повелительно, с силой и грубовато взяв ее за руку. Я уже надумал, что если кто-нибудь окажется рядом с нею — у меня на дороге, — то я как бы невзначай, мимоходом отодвину его плечом, точно так же, как это сделал на моих глазах Витька с одним лейтенантом-артиллеристом на танцах в деревушке за Могилевом.

Возбужденный, переполненный необыкновенной решимостью, я метался в крапивнике, чувствуя, что теперь уже никто и ничто меня не остановит — я пойду напролом, как танк!

Стремительным ударом всего корпуса я отшвыривал вероятного соперника и с такой яростью хватал воображаемую руку Зоси, что у меня даже мелькнуло опасение — как бы не переборщить!.. Ведь она юная и нежная девушка, и, если ее так схватить, она может, не выдержав, заплакать от боли или, оскорбясь, разгневаться, как вчера за обедом, когда Витька, не тронув ее и пальцем, всего-навсего указал взглядом на цепочку от крестика.

В конце концов я так себя распалил и так разошелся, что уже положительно не мог находиться в бездействии.

Было бы несолидно появиться с задворок, к тому же не мешало сначала смахнуть пыль с сапог, и я прошел к машине в сад.

Часовой — все тот же Семенов — полулежал в кузове на сене и лениво тянул «Темную ночь». Когда я приблизился, он, скосив глаза, посмотрел на меня, однако даже не приподнялся.

— Встать! — негромко, но твердо приказал я и, поскольку он и не шевельнулся, с силой рванул его за плечо и властным, железным голосом закричал: — Встать!!!

Недоумело глядя на меня, он поднялся в кузове (если бы он помешкал еще хоть две-три секунды, я, безусловно, выкинул бы его из машины) и хотел что-то сказать, но я, не дав ему и рта открыть, свирепо оборвал:

— Молчать!!! Вы что, на посту или у тещи на блинах?! Совсем обнаглел! Увижу еще хоть раз — заставлю месяц на кухне картошку чистить!.. — Я вскинул руку к пилотке. — Выполнять!..

Я еще никогда с ним так не разговаривал, понятно, он не ожидал и несколько опешил. Он послушно вылез из кузова, повесил себе на грудь автомат и, потирая плечо и невнятно, недовольно бормоча, отошел к яблоням.

Собственно, я ничуть не собирался его воспитывать, просто мне надо было достать бархотку из Витькиного вещмешка, на котором, как мне показалось, он лежал.

Не обращая более на него внимания, я снял пыль с сапог, щедро намазал их гуталином военного времени — черной вонючей мазью — и, как это делал Витька, старательно до блеска насандалил бархоткой.

Затем подтянул ремень еще на две дырочки, одернул тщательно гимнастерку, поправил погоны и пилотку и через щель в изгороди вылез на улицу.

Прежде чем, как я намеревался, с некоторой развязностью, непринужденно и решительно войти во двор, прежде чем начать действовать, я, чтобы бегло ознакомиться с обстановкой, стал незаметно у калитки за деревом.

На залитой лунным полусветом небольшой площадке перед крыльцом кружились парами под гармонь человек двадцать, в основном бойцы и сержанты батальона; часть из них танцевала «за дам». Женщин было всего три или четыре, и я сразу увидел Зосю.

Она танцевала с Витькой, доверчиво положив руку на его плечо. Он придерживал ее сзади за талию и, вальсируя, что-то ей говорил; не знаю, понимала ли она хоть слово, но она улыбалась или даже смеялась. Я напряженно всматривался, и спустя мгновение меня поразило, ударило в самое сердце неподдельно радостное, откровенно счастливое выражение ее бледного в серебристом свете лица.

Несомненно, ей было весело и даже радостно — ей и без меня было хорошо!..

Я ушел за хату и лег на сено в кузове, пытаясь как-то овладеть собою, успокоиться и собраться с мыслями.

Мне было тяжко, непередаваемо тяжко и больно. Не жалею, не зову, не плачу...

Нет — неправда!.. Не то!.. Совсем не то... В Хороссане есть такие двери, Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери. В Хороссане есть такие двери, Но открыть те двери я не смог.

«Не смог!..» Я лежал на спине, и перед моими глазами в темном глубоком небе ярко мерцали бесчисленные звезды, дрожали, лучисто помигивая, словно насмешничали и дразнились. Только звезды да еще луна, должно быть, знают, сколько в мире влюбленных и сколько среди них неудачников... Луна, конечно, солидней, тактичней и добродушнее; но звезды...

А может, они вовсе и не насмешничали?.. Может, наоборот, подбадривали меня, мол: «Не робей!.. Смелостью берут города... Иди!.. Дерзай!»?.. Может быть — не знаю... Однако лицо Зоси сказало мне больше, чем любые надежды, подбадривания и самовнушение; оно было нагляднее и несравненно убедительнее всех остальных доводов.

Мне еще долго не спалось; Семенов с автоматом наизготове, как и положено часовому, мерно расхаживал взад и вперед по саду. В глубине души у меня даже ворохнулось сожаление, что я так резко с ним обошелся. Возможно, следовало бы теперь сказать ему что-нибудь хорошее, одобрительное, но заговорить я не мог. К тому же мне было стыдно перед ним, как перед очевидцем моих энергичных приготовлений и моего незамедлительного возвращения.

Я лежал, чувствуя себя глубоко несчастным и обездоленным, а по ту сторону хаты танцевали под задорные звуки гармони, то и дело слышался смех, веселые восклицания, и, как мне казалось, я даже различал среди других звонкий и радостный голос Зоси.

Ей и без меня было хорошо!.. До боли, до муки ужасало сознание, что она даже не думает, не вспоминает обо мне, что через несколько недель мы двинемся дальше, а она останется со своей жизнью, созданная, несомненно, для кого-то другого; я же — буду ли убит или уцелею — в любом случае навсегда исчезну из ее памяти, как и десятки других посторонних, безразличных ей людей...

Я думал о несправедливости, о жестокости судьбы, и чем дальше, тем более обида и жалость к самому себе охватывали меня...

* * *

Я проснулся после полуночи от громкого разговора. В свете луны около машины стояли Витька и Семенов, причем Витька, к моему удивлению, был пьян.

— Товарищ старший лейтенант, я одеяло из хаты принесу, — неуверенно говорил Семенов, поддерживая его под руку. — И подушку...

— Отставить!.. Телячьи нежности, а также... Ты, Семенов, совсем разболтался... Азбучных истин не понимаете! — рассерженно бормотал Витька, с помощью ординарца забираясь в кузов. — Безделье разлагает армию... И никаких пьянок и никаких женщин!..

6

А на другой день, когда начало смеркаться, мы покидали Новы Двур.

Вечером перед самым ужином был получен совершенно неожиданный приказ: к утру быть восточнее Бреста, в районе станции Кобрин, где уже, оказывается, выгружалось маршевое пополнение и техника для нашей бригады.

Почти одновременно с приказом к нам на штабном бронетранспортере заехал комбриг.

— Дней пять на ознакомление, на выработку слаженности и взаимодействия и — в бой! — приподнятым, молодцеватым голосом объявил он. — Нас ждут на Висле! — обнимая за плечи меня и Витьку рукой и протезом, сообщил он с гордостью и так значительно, будто без нашего небольшого соединения ни форсировать Вислу, ни вообще продолжать войну было невозможно. — Хорошенького, ребята, понемножку. Отдохнули — надо и честь знать...

Все было правильно. Наступление продолжалось, фронту требовались подкрепления, где-то там наверху, очевидно в Ставке, перерешили, и потому полтора-два месяца предполагаемого отдыха обернулись для нас всего лишь тремя днями. Все было правильно, но получилось как-то очень уж неожиданно, я даже письма матери не успел написать. Да и какой, по существу, это был отдых — я трудился, почти не разгибаясь, с рассвета и дотемна.

Мы собрались за какие-нибудь полчаса.

Витька, развернув на коленях карту, сидел в головном «додже» рядом с водителем, угрюмый и молчаливый. Весь день он ходил сумрачный и мычал самые воинственные мелодии, а более всего: «В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем...» Поутру он несколько часов занимался с бойцами строевой подготовкой, был до придирчивости требователен и грозен.

От Карева в обед я узнал, что прошлым вечером, когда после танцев Витька попытался «по-настоящему» обнять Зосю, она взвилась как ужаленная и в одно мгновение разбила о его голову гитару — прекрасную концертную гитару собственноручной работы знаменитого венского мастера Леопольда Шенка.

— Так врезала, — не без восхищения сказал мне Карев, — вдребезг 'у!

Со стыда или от огорчения, обескураженный и, наверно, уязвленный Витька в полночь напился.

Понятно, для меня это было неожиданностью, впрочем, услышав, что она его ударила, я и не особенно удивился. В этой девчонке был норов и какая-то диковатая горделивость и независимость — я почувствовал это в первый же день.

Крестьяне нас провожали. К нашей машине подошли пани Юлия, Стефан и еще кто-то. И другие машины окружили провожающие и просто любопытные. Но Зоси нигде не было видно.

Пани Юлия принесла большой букет цветов и крынку сметаны. Витька, взяв букет и что-то пробормотав, тут же сунул его за спину в кузов и снова углубился в карту; принимая цветы, он даже не улыбнулся. Стефан притащил две тяжелые корзины и с ядреной солдатской прибауткой вывалил на сено в кузове яблоки и отборные зеленые огурчики. Он было заговорил, обращаясь к Витьке, но, не получив ответа, сразу умолк и, вынув аккуратно сложенную газету, оторвал ровный прямоугольничек и занялся самокруткой.

Последние запоздалые бойцы торопливо подбегали и влезали на машины. Распоряжаясь погрузкой, я инструктировал командиров и водителей, проверял размещение людей с оружием вдоль бортов и, беспокоясь, как бы чего не упустить, отдавал и повторял все необходимые приказания по боевому обеспечению марша.

Нам предстояло до рассвета, за какие-нибудь семь часов, с затемненными фарами и ориентируясь в основном по звездам, проделать почти двести километров, большей частью плохими рокадными проселками, в лесах, где, как предупреждал штаб бригады, полно было немцев, разрозненными группами прорывающихся на Запад, и где на каждом шагу мы могли подвергнуться обстрелу и нападению из темноты. Однако для маскировки передислокации бригаде предписывалось двигаться обязательно ночью, побатальонно — тремя автоколоннами — и по разным дорогам.

Витька с угрюмо-сосредоточенным видом рассматривал карту, а пани Юлия, стоя рядом и часто вздыхая, глядела на него растроганная, добрыми, благодарными глазами, глядела с такой любовью, сожалением и печалью, словно навсегда расставалась с близким и очень дорогим ей человеком.

Целиком полагаясь на меня, Витька ни во что не вмешивался и во время погрузки не проронил ни слова. Меж тем наступала минута, назначенная приказом для выезда, и следовало подать команду, а я медлил: мне страшно хотелось еще раз, хоть на мгновение, увидеть Зосю. Но она часа полтора назад куда-то убежала со своей корзинкой и, надо полагать, до сих пор не вернулась.

Чтобы помешкать и немного задержаться, я с озабоченным видом начал проверять пулемет, установленный на треноге в «додже», и занимался им несколько минут, однако Зося не появлялась. Тогда, презирая и проклиная себя в душе за слабоволие и неспособность преодолеть свои чувства, я опять обошел маленькую — восемь машин — колонну, снова инструктируя командиров и водителей; затем, возвратясь к «доджу», глянул незаметно на часы: тянуть долее было невозможно.

Стоя на обочине, я в последний раз с горечью и грустью посмотрел на хату пани Юлии и, решившись, громко скомандовал:

— Приготовиться к движению!

Затем, легко прыгнув в невысокий кузов, выпрямился, слушая передаваемую в хвост колонны команду, и в ту же секунду увидел Зосю.

Что-то крича, она со всех ног мчалась от хаты к нашей машине. Я мельком подумал, что ей, наверно, неловко перед Витькой за вчерашнее и, чтобы загладить свою излишнюю резкость, она решила попрощаться с ним и пожелать ему перед отъездом «сто лят» жизни, как того желали нам пани Юлия, Стефан и другие провожающие.

Задыхаясь от быстрого бега, она достигла нашей машины, но не бросилась, как я ожидал, к Витьке, а, наклоня голову, сунула мне через борт какой-то старый конверт и, показывая три пальца, что-то быстро проговорила.

— Три дня неможно смотреть! — хитровато улыбаясь, перевел Стефан.

Я покраснел и, плохо соображая, в растерянности машинально поблагодарил и присел на скамейку у борта. А Витька, кажется, даже не обернулся.

Мотор заработал сильнее, но машина не успела тронуться, как неожиданно Зося с напряженным, испуганным лицом — в глазах у нее стояли слезы! — вдруг обхватила меня руками за голову и с силой поцеловала в губы...

Я пришел в себя, когда мы уже выехали за околицу... До того дня меня еще не целовала ни одна женщина, разумеется кроме матери и бабушки.

Первой моей мыслью, первым стремлением было — вернуться! Хоть на минуту!.. Но где там... Как?..

Мы быстро ехали в наступающих сумерках, не включая до времени узких щелочек-фар, а полумрак все плотнел, сгущался, очертания дороги, отдельных кустов и деревьев расплывались и пропадали. Высокий чащобный лес темной безмолвной громадой тянулся по обеим сторонам, кое-где вплотную подбегая к дороге.

Настороженно глядя вперед и по бокам, я сидел на ящике у пулемета, машинально держа ладони на шероховатых ручках затыльника, готовый каждое мгновение привычным, почти одновременным движением двух больших пальцев, левым — поднять предохранитель, а правым — нажать спуск и обрушиться кинжальным, смертоносным огнем на любого возможного противника.

Я запретил на марше курить, шуметь и громко разговаривать, к тому же внезапная перемена подействовала несколько ошеломляюще, и на машинах сзади не слышалось ни голоса, ни лишнего звука.

В вечерней лесной тишине ровно, нешумно гудели моторы, шуршали шины, и только в нашем «додже» молоденький радист с перебинтованной головою — он так и не пожелал уйти в медсанбат, — пытаясь установить связь со штабом бригады, как и четверо суток тому назад, упорно повторял: «Смоленск»! «Смоленск»! Я — «Пенза»! Я — «Пенза»! Почему не отвечаете?! Прием...»

Мы двигались навстречу неизвестности, навстречу новым, для многих последним боям, в которых мне опять предстояло командовать, по крайней мере, сотней взрослых бывалых людей, предстояло уничтожать врага и на каждом шагу «являть пример мужества и личного героизма», а я — тряпка, слюнтяй, сюсюк! — даже не сумел, не решился... я оказался неспособным хотя бы намекнуть девушке о своих чувствах... Боже, как я себя ругал!

Витька, прямой и суровый, недвижно сидел рядом с водителем и смотрел перед собой в полутьму, где метрах в двухстах впереди ходко шел приданный нам комбригом в качестве головной походной заставы или же прикрытия его личный бронетранспортер. Витька смотрел в полутьму и, не переставая, мычал: «В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем...» Немного погодя, очевидно вспомнив, рывком обернулся и, задев локтем штырь антенны, схватил букет, поднесенный ему пани Юлией.

— Как на похороны! — в сердцах закричал он, сильным движением забрасывая цветы за кювет. — Телячьи нежности, а также... гнилой сентиментализм!..

И снова в настороженной тишине ровно шумели моторы, и радист упрямой скороговоркой вызывал штаб бригады.

— Что там в конверте? — шепотом приставал ко мне Карев. — Давайте посмотрим...

— То есть как это посмотрим? — заметил я строго и не без возмущения. — Ведь сказано: три дня!..

Однако я не удержался. В тот же вечер, на первом же привале, отойдя потихоньку в сторону, я накрылся в темноте плащ-палаткой и при свете фонарика распечатал заклеенный хлебным мякишем конверт. В нем оказалась завернутая в бумагу фотография Зоси — наверно, еще довоенный снимок красивой девочки-подростка с ямочками на щеках, короткими косицами вразлет и ласковым, наивно-доверчивым выражением детского лица.

А на обороте крупными корявыми буквами, размашисто, видимо второпях, было написано:

«Ja cie kocham, a ty spisz!..»[12]

7

Города действительно берут смелостью. Витька — Герой Советского Союза Виктор Степанович Байков — первым из нашей армии ворвался на улицы Берлина и навсегда остался там под каменным надгробием в Трептов-парке... А вот чем покоряют женщин, я и сейчас — став вдвое старше — затрудняюсь сказать; думается, это сложнее, индивидуальнее.

Был я тогда совсем еще мальчишка, мечтательный и во многом несмышленый — это было так давно!.. — но и по сей день я не могу без волнения вспомнить польскую деревушку Новы Двур, Зосю и первый, самый первый поцелуй.

Вижу ее как сейчас: невысокая, ладная и необычайно пленительная, раскачивая в руке корзинку, легко и ловко ступая маленькими загорелыми ногами — как бы пританцовывая, — она идет через сад, напевая что-то веселое... оскорбленная, пунцово-красная, разъяренная сидит за столом, высоко вскинув голову и вызывающе выпятив грудь с католическим серебряным крестиком на цветастой блузке... Представляю ее себе необыкновенно живо, до мелочей, до веснушек и точечной родинки на мочке крохотного уха... Представляю ее себе то подетски смешливой и радостной, то строгой и до надменности гордой, то исполненной удивительной нежности, кокетства и пробуждающейся женственности... Вижу ее и в минуту расставания — напряженное, испуганное лицо, дрожащие, как у ребенка, брови и слезы в уголках глаз...

Сколько раз за эти годы я вспоминал ее, и всегда она заслоняла других... Теперь она, наверно, уже не та, должно быть, совсем не такая, какой осталась в моей памяти, но представить ее себе иной, повзрослевшей, я не могу, да и не желаю. И по сей день меня не покидает ощущение, что я и в самом деле что-то тогда проспал, что в моей жизни и впрямь — по какойто случайности — не состоялось что-то очень важное, большое и неповторимое...

1963 г.

В кригере

(Повесть)

Автор предупреждает: армия — это сотоварищество совершеннолетних, зачастую не успевших получить достаточного воспитания мужчин, сообщество, где ненормативная лексика звучит не реже, чем уставные команды, и, к примеру, пятая мужская конечность там не всегда именуется птичкой или пиписькой, случаются и другие обозначения, отчего ни пуристам от литературы, ни старым девам, дабы не огорчать себя, читать этот текст не рекомендуется.

А для любви там, братцы... и для семейной жизни... Дунька Кулакова... белые медведицы и ездовые собаки!.. Если, конечно, поймаешь... и если не отгрызут...

(Из рассказа офицера-артиллериста на станции Владивосток в полдень 3 октября 1945 года.)

Штаб недавно образованного Дальневосточного военного округа должен был дислоцироваться на Южном Сахалине, во Владивостоке же, метрах в ста пятидесяти от железнодорожного вокзала на запасных путях, в пассажирских вагонах помещалась так называемая оперативная группа отдела кадров. Рядом с составом, на сколоченных из горбыля столиках, офицеры заполняли краткие анкеты; возникавший то и дело в тамбуре сухощавый немолодой старшина, малословный, недоступный и полный сознания значительности своей роли и положения, слегка наклонясь, забирал листки и личные документы и спустя некоторое время, выкликая воинское звание и фамилию, приглашал в вагон.

Зачисленные по прибытии во Владивосток в батальон резерва офицерского состава, мы размещались на окраине города, за Луговой, в походных палатках-шестиклинках, расставленных рядами прямо на склонах Артиллерийской сопки. Рано утром мы уходили и днями бродили по этому необычному оживленному портовому городу, с любопытством разглядывая тыловую гражданскую жизнь в различных ее проявлениях, чуждую для нас и непривлекательно скудную. Посидев однажды вчетвером в особторговском ресторане «Золотой рог», мы вылезли оттуда ошарашенные и травмированные душевно несусветными ценами, обилием красивых, шикарно одетых женщин и бессовестностью официантов и в дальнейшем обедали на станции, в столовой военного продовольственного пункта, где кормили из привычных, припахивающих комбижиром алюминиевых мисок, впрочем, довольно сносно; запомнилось, что там время от времени культивировались развлекательные моменты: молодых толстозадых подавальщиц желающие — те, кто понахальнее, — улучив минуту, хватали за ляжки и ягодицы.

После обеда мы часами толкались на путях около вагонов, в которых находились кадровики, прислушиваясь к разговорам да и расспрашивая сами.

Сведения, сообщаемые офицерами, уже получившими назначения на должности, оказывались разными и преимущественно малоутешительными. Так, стало известно, что вернуться назад для службы в европейской части страны, а тем более в одной из четырех групп войск за рубежом, было практически невозможно, делалось это лишь в порядке редчайшего исключения, но что конкретно требовалось для такой исключительности, какие мотивы и документы, никто толком не знал и объяснить не мог. В связи с близким окончанием навигации происходила поспешная переброска шести или семи стрелковых дивизий и горно-стрелкового корпуса на Чукотку, Камчатку, Курильские острова и Сахалин, причем в частях перед убытием все время возникал значительный некомплект командного состава — многие офицеры загодя, до отправки пароходами в отдаленные местности, проходили во Владивостоке гарнизонную медкомиссию и добивались ограничений и справок о противопоказаниях для службы на Севере, что давало возможность остаться на материке.

Вакантные должности заполнялись за счет переменного состава батальона резерва и оттого в палатках на Артиллерийской сопке разговоры до ночи вертелись главным образом вокруг получения новых назначений и возможных повышений, назывались при этом и лучшие по климату, бытовым условиям и близости к Владивостоку гарнизоны, куда правдами и неправдами следовало стараться попасть — Угольная, Раздольное, Уссурийск, Шкотово, Манзовка...

Настроение у большинства офицеров было однозначное. После четырех лет тяжелейшей войны и круглосуточного пребывания в полевых условиях, после четырех лет, проведенных в блиндажах, землянках, окопах, болотах, в лесах и на снегу, всем хотелось хорошей, негрязной, если и не полностью комфортной, то хотя бы с какими-то простейшими удобствами жизни в городах или обустроенных гарнизонах. Даже двойной оклад денежного содержания и двойная же выслуга лет, особый северный паек повышенной калорийности и ежедневные сто граммов водки — небывалые льготы, установленные только что специально для Чукотки, Камчатки и Курильских островов приказом Наркома Обороны, доводимым в обязательном порядке до всего офицерского состава, соблазняли на службу в отдаленные местности лишь немногих.

В бесконечных разговорах и на станции возле вагонов, где заседали кадровики, и вечерами в палатках более всего пугали Чукоткой и Курильскими островами, свирепыми пургами, нескончаемыми морозами и снегом — «двенадцать месяцев зима, а остальное — лето», — пугали отсутствием какого-либо жилья, даже землянок, и полным отсутствием женщин, которых, как к моему недоумению и растерянности обнаружилось, там будто бы заменяли белые медведицы. В частности, о Чукотке вслух сообщалось, что там «сто рублей не деньги, тысяча километров не расстояние, цветы без запаха, а белые медведицы — без огонька» или что там «жизнь без сласти, а медведицы без страсти...». Так, например, примелькавшийся за эти дни, всегда хорошо поддатый, худой, горбоносый старший лейтенант-артиллерист, якобы служивший на Чукотке, стоя на путях в окружении десятков офицеров, живописал поистине кошмарное тамошнее житие и в заключение взволнованно сообщил:

— А для любви там, братцы... и для семейной жизни... Дунька Кулакова[13] ... белые медведицы и ездовые собаки... Если, конечно, поймаешь... — говорил он, — и если не отгрызут... — для большей ясности он указал рукой на свою ширинку, зажмурив глаза, захлюпал носом и от отчаяния и безвыходности, прикрыв локтем лицо, жалобно, громко заплакал.

Перед тем я с еще тремя офицерами побывал во Владивостокском краеведческом музее, где разительное щемящее впечатление на меня произвел огромный стенд с дореволюционными фотографиями, озаглавленный «Сахалин — место каторги и ссылки!». На большей части снимков были изображены мрачного вида, с заросшими, недобрыми лицами полуголые мужчины с нательными крестами, прикованные цепями к тачкам, или долбящие в поте лица каменистый грунт киркомотыгами, или выворачивающие и перетаскивающие вдвоем-втроем валуны или обломки скал.

Экскурсовод, невысокая, с прокуренными желтыми зубами и хриплым голосом женщина в старенькой, лоснящейся сзади юбке и разваливающихся кожимитовых полуботинках, сообщила, что Антон Павлович Чехов в начале века посетил Сахалин и, как она сказала, «лучом либерального гуманизма высветил беспросветное положение жертв самодержавия». С ее слов следовало понимать, что эти люди на фотографиях были революционерами и еще более сорока лет назад боролись против царя за светлое будущее человечества.

Я стоял рядом с экскурсоводом и, слушая ее, рассматривал снимки на стенде с особым вниманием и волнением. В молодости дед провел на каторге девять лет, в доме об этом старались не вспоминать и, во всяком случае при мне, никогда не говорили, но однажды, в возрасте лет семи, я проснулся к ночи на полатях и прослушал рассказ бабушки дяшке Афанасию. Тогда-то я и узнал, что дед, отпущенный после русско-японской войны на побывку, угодил домой в Крещенье на престольный праздник, напился и вместе со всеми пошел на реку, на лед, драться с парнями из соседнего села и двух из них убил. Как говорила Афанасию бабушка, убил дед якобы только одного, а второго ему «навесили», чтобы вытащить сына сельского старосты, и грозило деду двадцать лет каторги, а дали двенадцать потому, что дед имел за войну два солдатских Георгиевских креста и к тому же убил он не ножом и не свинчаткой или дрекольем, а кулаком, и злого умысла будто бы не было — хотел «ошелоушить», но не рассчитал.

Я не имел реального понятия о том, что такое каторга, не представлял конкретно, в каких условиях находятся там люди и что они там терпят и переживают, и, хотя наказание дед отбывал не на Сахалине, а в Сибири, от жалости к нему при виде фотографий на стенде я ощутил душевную стесненность, а погодя защемило и сердце.

То, что люди на снимках, как рассказывала экскурсовод, были революционерами и борцами за светлые идеалы человечества, вызвало у меня из-за ряда обстоятельств немалые сомнения. У нескольких из них на груди, на предплечьях и даже на животе отчетливо смотрелись не раз виданные мною типичные воровские татуировки, вроде вопроса «Что нас губит?» и наколотого ниже ответа в виде карт, бутылки и женских ног, можно было разобрать и другие характерные для уголовников татуировки: «Нет счастья в жизни», «Не забуду мать-старушку», у одного, бородатого, весьма злобного мужчины, над левым соском было выколото сердце и рядом короткие предупреждения: «Не тронь!», «Разбито!». В ночном рассказе бабушки Афанасию мне врезалось в память, что дед, как убийца, был обязан с рассвета и до ночи носить кандалы и они до крови растирали ему ноги, так вот и большинство запечатленных на фотографиях работало в кандалах, причем у многих из них были жутковатые, угрюмо-злобные лица бандитов или убийц.

Когда при выходе из музея мы посмотрели по карте, то обнаружили, что остров Сахалин, куда при царе ссылали опаснейших преступников, совсем недалеко от Владивостока, для чего же тогда предназначалась Чукотка, которая была раза в четыре дальше, а главное — севернее?.. Туда-то, на самый край света, кого и за какие провинности отправляли?.. Если Сахалин — «место каторги и ссылки», чем же была Чукотка, место наиболее отдаленное и, судя по слухам и рассказам, чудовищное, гиблое?.. Я не боялся ни пург, ни морозов, был готов переносить любые лишения и опасности и в себе ничуть не сомневался, однако мысль о том, что в офицерском сообществе вблизи меня могут оказаться слабодушные, безвольные людишки, способные унизиться до Дуньки Кулаковой, способные опуститься до физической близости с белой медведицей или ездовой собакой и тем самым омерзотить честь и достоинство офицера, совершенно ужасала.

Отрадным или утешительным оказалось то, что, как выяснилось достоверно, личных дел офицеров, прибывших с Запада, в частности из Германии, в оперативной группе отдела кадров не было. И потому, заполняя анкету, я, после нелегких размышлений и колебаний, скрыл отравление метиловым спиртом со смертельным исходом у меня в роте и, естественно, не указал, что был за это отстранен от занимаемой должности и чуть не угодил «под Валентину»[14]. Также пошел я на подлог и в графе «Образование (общее)», написав «10 классов», хотя окончил всего восемь. Разумеется, я знал, что офицер не должен и, более того, не имеет права даже в мелочах обманывать командование и вышестоящие штабы, и решился на обман исключительно с чистой и высокой целью — попасть в Академию имени Фрунзе, слушателем которой я ощущал себя после сдачи предварительных экзаменов в казарменном городке на Эльбе, юго-восточнее Виттенберге, уже четыре с половиной месяца, причем с каждым днем все более и более.

Отдав заполненный с обеих сторон листок и личные документы старшине — он положил их в одну из стареньких дешевых папок, что были у него в руке, и унес, — я в ожидании вызова принялся расхаживать взад и вперед близ вагона, время от времени посматривая на тамбур. Внезапно сильнейшее волнение охватило меня. Мне вдруг пришло на ум то, о чем я, будь посообразительнее, мог бы подумать загодя: раньше или позже эта анкета по логике вещей должна попасть в мое личное офицерское дело, и тогда я с позором буду уличен в подлоге. Время тянулось мучительно долго, старшина появлялся несколько раз, выкликая офицеров, однако моя фамилия почему-то не называлась, и овладевшая мною душевная, а точнее, нравственная ломка усугубилась гадким предчувствием, что мои «художества» в анкете уже обнаружены и в вагоне меня ожидают небывалые неприятности.

Старшина возник в дверном просвете тамбура, наклонясь, взял анкеты и личные документы у трех офицеров, ожидавших его возле ступенек вагона, и, заглянув в бумажку, выкрикнул:

— Старший лейтенант Федотов!.. Капитан Дерюгин!..

В десятый, наверное, раз одернув шинель и поправив пилотку — моя фуражка пропала на складе в госпитале, — не забывая морально поддерживать себя и мысленно повторяя: «Аллес нормалес!.. Где наше не пропадало, кто от нас не плакал!» — я поднялся в тамбур, увидал широко, до упора, отведенный створный угол — для свободного проноса носилок, — сразу сообразил: «Кригер!» — и настроение у меня если и не упало, то подломилось, хотя какое это могло иметь значение для сути дела, для определения моей дальнейшей судьбы?..

Да, это был кригер, четырехосный со снятыми внутренними перегородками пассажирский вагон для перевозки тяжелораненых, оборудованный вдоль боковых стенок станками для трехъярусного размещения носилок, — в точно таком кригере[15]в сентябре прошлого года меня, пробитого пулями и осколками мин, умиравшего или, во всяком случае, отдававшего богу душу и по суткам не приходившего в сознание, везли из Польши, с висленского плацдарма в далекий тыловой госпиталь. Вторая половина вагона была отделена сверху до пола плащпалатками, и оттуда все время слышались голоса — там получали назначения командиры взводов.

В той половине, куда я попал, за маленькими обшарпанными однотумбовыми столиками сидело четверо офицеров. Позднее вспоминая и анализируя тот час, когда в кригере решалась моя дальнейшая судьба, я понял и уяснил, что все там делалось не с кондачка, все было продумано и предусмотрено, в частности, например, и такое немаловажное обстоятельство.

В послевоенное время фронтовиками — с целью добиться своего — частенько и не всегда обоснованно предъявлялись претензии, упреки или обвинения мужчинам, находившимся в тылу, в том числе и офицерам, для чего существовало вступление, исполняемое в порядке артиллерийской подготовки, с остервенением, на банально популярный мотив: «Мы четыре года кровь мешками проливали, из братских могил не вылезали, а вы здесь, гады, баб скребли — днем и ночью пистонили! — и водку под сало жрали!..»

Никому из находившихся в кригере кадровиков вчинить подобное было просто невозможно. У старшего — подтянутого, представительного подполковника с приятным, добродушнымлицом из правого рукава гимнастерки вместо кисти руки торчал обтянутый черной лайкой протез. Вид сидевшего влево от него коренастого темноглазого гвардии майора с зычным, громоподобным голосом был без преувеличения страшен: обгорелая, вся в багровых рубцах большая лобастая голова, изуродованная ожогом сверху до затылка и столь же жестоко сбоку, где полностью отсутствовало левое ухо — вместо него краснело маленькое бесформенное отверстие. И наконец, у сидевшего по другую сторону от подполковника загорелого, с пшеничными усами капитана глубокий шрам прорезал щеку от виска до подбородка и, видимо, из-за поврежденной челюсти рот со вставленными стальными зубами был неприглядно скошен набок, и говорил он, заметно шепелявя. На гимнастерках у всех троих имелись орденские планки и нашивки за ранения, у гвардии майора целых семь, из них две — желтые.

Четвертый офицер — старший лейтенант с бледным малоподвижным лицом, в гимнастерке с орденом Отечественной войны, красной нашивкой за легкое ранение и артиллерийскими погонами — помещался особняком от остальных, за столиком, стоявшим вправо от входа, торцом к окну и прикрытым от вызываемых в кригер плащ-палаткой. Именно ему старшина приносил и передавал тонкие засаленные папочки с анкетами и личными документами получавших назначение. Увидев у него в руке большую в черной оправе лупу, которой он пользовался, просматривая документы, я предположил, что он из контрразведки, и эта догадка сохранилась у меня в памяти.

Нас, вызванных, стояло посредине отсека, в затылок один за другим, четверо, и это тоже, очевидно, было продумано, чтобы передний, с которым беседовали, спиной ощущал стоящих сзади него, отвечал на вопросы коротко, по существу, не рассусоливал и не пускался в ненужные кадровикам сокровенные, вымогательные разговоры с выпрашиванием себе должности и места службы получше, да и делать это при свидетелях, братьях-офицерах, было, разумеется, несподручно.

Капитан со шрамом на щеке и перекошенным ртом зачитывал анкетные данные стоящего впереди офицера; за плащпалатками, в другой половине вагона, какой-то лейтенантик жалобно говорил о наследственной предрасположенности своей жены к туберкулезу и повторял: «Север ей противопоказан — категорически! Понимаете, категорически!» — в ответ послышалось недовольное: «Чем это подтверждается?» — и затем, чуть погодя, более энергичное и с раздражением: «Не задерживайте!.. Короче!..»

Через минуты, по сути, должна была решаться и моя судьба, и следовало предельно сосредоточиться для предстоящего ответственнейшего разговора и прежде всего для отстаивания своего права поехать в академию, а мне вдруг втемяшилась в голову какая-то бредовая муть, ну чистейшая мутяра, меня как зациклило: я напряженно соображал и никак не мог вспомнить, на каком именно станке — на втором или третьем от входа в кригер — помещались носилки, на которых год назад по дороге из Польши в тыловой госпиталь я отдавал богу душу, а он ее не брал и так и не принял, хотя все было подготовлено, и в вагоне для тяжелораненых я, как и другие безнадежные, был по инструкции предусмотрительно определен на нижний ярус, именуемый медперсоналом низовкой, или могильником, откуда труп легче было снять для оставления этапной комендатуре на ближайшей узловой станции для безгробового и безымянного казенного захоронения...

— ...Да на вас пахать можно! — послышался в другой половине вагона возмущенный повелительный голос. — А вы на здоровье жалуетесь!.. Уберите вашу бумажку — это муде на сковороде!..

Если в том отсеке кригера, где я находился, кроме ротных получали назначения также командиры батальонов, их заместители и начальники штабов, преимущественно капитаны и даже майоры, люди бывалые, в большинстве своем воевавшие и в Европе и в Маньчжурии, то в другой половине, за плащ-палатками, определялись судьбы, а точнее, места дальнейшей службы взводных командиров, в основном молоденьких офицеров, в том числе выпускников военных училищ, и, как я вскоре заметил, обращение и разговоры там были более напористыми и жесткими, если даже не грубыми, и заметно более короткими, анкетные данные там не зачитывались, все делалось стремительно и с непрестанным категорическим нажимом. Не знаю, сколько там было кадровиков, но громко и напористо звучали все время два властных командных голоса: один басовитый, заметно окающий и другой — звучный, охриплый баритон, причем оба они в качестве безапелляционного довода для утверждения своей правоты или опровержения то и дело возмущенно выкрикивали запомнившееся мне на всю жизнь словосочетание: «Это муде на сковороде!..», а хриплый голос настороженно спрашивал кого-то, произнося «ы» вместо «и»: «Вы что — мымоза?!» Естественно, в разговорах там, точнее в репликах кадровиков, время от времени там возникала и пятая мужская конечность в ее самом коротком российском обозначении.

Хотя большинство взводных по возрасту были старше меня, я испытывал к ним, как к меньшим по должности, сочувствие и жалость, однако ничуть тогда не представлял, что и спустя тридцать и сорок пять лет я не смогу без щемящего волнения смотреть на молоденьких лейтенантов: и спустя десятилетия в каждом из них мне будет видеться не только моя неповторимая юность — и в мирные годы, даже на улицах Москвы, в каждом из них мне будет видеться Ванька-взводный времен войны... безответный бедолага — пыль окопов и минных предполий...

Словно сбрендивший или чокнутый, я переводил глаза со второго от входа станка к третьему и обратно, безуспешно напрягал память и никак не мог припомнить, и тут майор с обгорелой одноухой головой, заметив мой ищущий, напряженный взгляд, перегнувшись, посмотрел вниз, влево от своего столика и, нервно дернув щекой, громогласно спросил:

— Что там?.. Крыса?

— Никак нет! — покраснев, будто меня уличили в чем-то нехорошем, отвечал я. — Виноват... товарищ майор...

В это как раз мгновение и прояснилось, будто осенило: я наконец определил, что носилки, на которых меня, тяжелораненого, везли с висленского плацдарма, помещались на нижних кронштейнах третьего, а не второго от входа станка, и очень захотелось посмотреть туда, вниз, однако, опасаясь, что майор снова заметит, я уже не решился.

Оба офицера передо мной жаловались на болезни жен, на ранения и контузии, ссылались на медицинские справки, находившиеся в их папочках, правда, назначения в европейскую часть страны или «в умеренный климат», как они просили, им получить не удалось, однако одного, более настойчивого, после ознакомления с его документами направили на гарнизонную медицинскую комиссию, второго же, которому предложили поначалу Камчатку, убедили согласиться на Южный Сахалин.

Но прежде чем он дал согласие, в другой половине вагона случился конфликтный, на повышенных тонах разговор, который не мог ни улучшить мне настроение, ни прибавить боевого духа.

— Это муде на сковороде!.. Вы кому здесь мозги засераете?.. — раздался там, за плащ-палатками, возмущенный охриплый баритон. — Вы годны к строевой службе без ограничений! Вот заключение!.. Вашим лбом башню тяжелого танка заклинить можно, а вы здесь хер-р-рувимой, прынцессой на горошине прикидываетесь!.. Климат не подходит!.. Вы что — стюдентка?.. — произнеся в последнем слове «ю» вместо «у», как это было принято среди офицерства в сороковые годы, настороженно и с явным презрением осведомился тот же властный, с хрипом баритон. — Может, вам со склада бузгальтер выписать, напиз.ник и полпакета ваты?.. Что, будем мэнструировать или честно выполнять свой долг перед Родиной?

— Виноват, товарищ капитан... — жалко проговорил за плащ-палатками сдавленный извиняющийся голос.

— Виноватыми дыры затыкают! А мы вас не в дыру посылаем, а в заслуженную ордена Ленина дивизию! Гордиться надо, а не базарить и склочничать!.. Курильские острова — наш боевой форпост в Тихом океане! Передовой рубеж! Это огромное доверие и честь для офицера! Гордиться надо! Гордиться и благодарить!.. Двойной оклад, двойная выслуга лет, паек — слону не сожрать! — и сто грамм водки в глотку — ежедневно!.. И какого же тебе еще хера надо?.. — переходя на «ты», доверительно и не без удивления спросил все тот же охриплый, повелительный баритон и после короткой паузы приказал: — Явитесь за предписанием завтра к пятнадцати ноль-ноль! Идите!..

...Наконец наступил и мой черед. Из замызганной папочки с моими документами капитан взял заполненный мною анкетный листок и шепелявой скороговоркой зачастил:

— Старший лейтенант Федотов... рождения — двадцать пятого, уроженец Московской области, русский, комсомолец... Общее — десять классов, военное — пехотное училище... Стаж на командных должностях в действующей армии... Командир взвода автоматчиков — четыре месяца... Командир взвода пешей разведки — девять месяцев... Командир разведроты дивизии — четыре месяца... Командир стрелковой роты — в Маньчжурии — один месяц... В плену и окружении со слов не был, на оккупированной территории не проживал... Со слов не судим, дисциплинарных и комсомольских взысканий якобы не имеет... Награжден четырьмя орденами, медаль «За отвагу» и другие... Ранения: три легких и одно тяжелое, контузии — две легких и одна тяжелая... Семейное — холост... Заключение от двадцать пятого сентября: годен к строевой службе без ограничений...

— Холост и годен без ограничений! — с явным удовлетворением повторил подполковник, протянув левую руку и забирая у капитана мою анкету. — Вот кому служить и служить — как медному котелку!

— Разрешите обратиться...

— Надо надеяться, что выпадением памяти, матки и прямой кишки не страдает и жалоб на здоровье нет... — перебив меня и ни к кому, собственно, не обращаясь, как бы рассуждая вслух, неторопливо и не без оттенка шутливости проговорил подполковник, просматривая мои анкетные данные.

— Так точно! — подтвердил я. — Разрешите доложить...

— Хорошая биография... — снова перебивая меня, заметил подполковник и, подняв голову, уточнил: — Перспективная!.. Есть соображение назначить вас командиром роты автоматчиков в прославленное трижды орденоносное соединение, — приподнятым голосом значительно проговорил он. — Служить там — высокая честь для офицеров, и с таким боевым опытом, как у вас...

— Разрешите, товарищ подполковник... В мае месяце... в Германии я сдал предварительные экзамены в Академию имени Фрунзе, прошел собеседование и...

— Не тормозите!.. — вскинув страшную обгорелую голову и глядя на меня мрачно и, более того, с неприязнью, вдруг недовольно воскликнул или даже вскричал майор. — Вы что — фордыбачничать?.. Кар-роче!

Я в то время еще не знал значения глагола «фордыбачить» — майор почему-то произносил «фордыбачничать», — только сообразил, что это нечто недостойное офицера, однако не использовать казавшуюся мне столь реальной возможность поехать в академию в Москву я просто не мог.

— Прошел собеседование и двадцать второго мая приказом командующего Семьдесят первой армии зачислен кандидатом в слушатели... — продолжал я, несколько сбитый недоброжелательным выкликом майора. — Я должен прибыть в академию!.. Меня там ждут...

— Вам сказано — кар-роче!!! — снова вскинув изуродованную голову, закричал майор возбужденно, с таким раздражением и неприязнью, что я осекся. — Вам объяснили, а вы опять?!!

— ...У меня мама инвалид первой группы... нуждается в постоянном уходе, — послышался за плащ-палатками в той половине кригера писклявый, совсем не офицерский, просительный голос очередного взводного. — Отец погиб, и она полностью одна... Понимаете — полностью! Прошу вас, товарищ капитан, душевно... по-человечески... Прошу оставить меня в Хабаровске или неподалеку от него, чтобы я мог...

— Вы здесь матерью не спекулируйте! — строго и недовольно зазвучал в той половине вагона окающий басовитый командный голос. — Вы не на базаре!.. О вашей мамочке райсобес позаботится — советская власть еще не кончилась!.. А ваша обязанность — не канючить здесь как майская роза и не шантажировать старших по званию чужой инвалидностью, а честно выполнять свой воинский долг!.. Лично вы годны к строевой службе без ограничений!.. Явитесь за предписанием завтра к пятнадцати ноль-ноль! Идите!..

В этот момент старшина, положивший на стол старшему лейтенанту документы очередных офицеров, взял у подполковника какую-то бумагу и, просматривая ее на ходу, поравнявшись со мной, вполголоса недовольно сказал, как в ухо дунул: «Не задерживайте!»

Позднее я сообразил, что в обеих половинах кригера это были отработанные в обращении уже с сотнями или тысячами офицеров безотказные конвейерные погонялки: резкое, отрывистое «Короче!», требовательное, приказное «Не задерживайте!» или «Не тормозите!», осаживающее, унизительное «Вы не на базаре!» и удивленно-возмущенное, наповал уличающее любого в тупости или наглости «Вам объяснили, а вы опять?!!». В нашей половине вагона подстегивали таким образом офицеров обгорелый майор — он делал это неприязненно, раздраженно и зло; капитан — сдержанно и устало, как бы по обязанности; и сухощавый старшина — строго и осуждающе, хотя ему-то по званию торопить нас, а тем более делать замечания не полагалось. Ни подполковник, ни разглядывавший в лупу наши документы старший лейтенант в этом участия не принимали, последний, как я заметил, расписывался или что-то помечал на анкетных листах, но за время моего нахождения в кригере, помнится, и слова не проронил.

Когда я сообщил, что меня ждут в академии в Москве, подполковник и усатый капитан дружно заулыбались, а старший лейтенант, отведя край плащ-палатки, с веселым интересом посмотрел на меня, только майор глядел по-прежнему мрачно, с откровенной неприязнью или, как мне показалось, даже с ненавистью. Затем подполковник, подперев подбородок левой целой рукой и не проронив ни слова, уставился в мою анкету, остальные офицеры тоже молчали.

— А чем это подтверждается? — подчеркнуто вежливо и доброжелательно наконец осведомился он. — У вас есть какойнибудь документ?

— Какой? — не понял я. — Я все отдал старшине.

— Любой. Подтверждающий, что вы зачислены кандидатом в слушатели.

— Был... Справка была... — покраснев, проговорил я. — Честное офицерское...

Я и сам понимал, сколь неубедительно все это выглядело. Я сказал о выданной мне справке, подтверждавшей мое абитуриентство, — в ней действительно удостоверялось, что, сдав предварительные экзамены, я оформлен кандидатом в слушатели Военной академии имени Фрунзе, и указывалось, где находится мое личное офицерское дело — откуда его можно затребовать. Но справки этой у меня уже не было: хранившаяся в правом кармане гимнастерки вместе с двумя или тремя красненькими тридцатирублевками, она пропала в медсанбате при дезобработке моего обмундирования в сухожаровой вошебойке. Разумеется, вытащили ее вместе с деньгами, а потом за ненадобностью уничтожили или выбросили; волнуясь, я объяснил, как и при каких обстоятельствах она исчезла, однако чувствовал и понимал, что ни один из кадровиков мне не верит и что без этой бумажки я никому ничего доказать не смогу...

— Так что же там прожаривали: вшей или документы? — оскаливая стальные зубы и заметно пришепетывая, весело спросил капитан со шрамом на щеке и, довольный, посмотрел на подполковника. — Чудеса да и только! Справочка ужарилась и сгинула без следа, а гимнастерка цела...

— Так точно! — вдруг в тупом отчаянии убито подтвердил я, хотя следовало бы промолчать.

— Старшой, кончай придуриваться! — задышал мне в затылок водочным перегаром молодой мордатый капитан с густо присыпанным пудрой или мукой багровым кровоподтеком на левой скуле. — Нас ждут белые медведицы... Кончай придуриваться!

Свой брат офицер, а туда же... Впрочем, каким он мог быть мне братом, недоумок, по пьянке схлопотавший фингал и тем самым позоривший офицерский корпус?.. В другой обстановке ему следовало бы вломить словами майора Елагина: «Вас не скребут, и не подмахивайте!» — но тут, презирая его не только душой, но и спиной и даже ягодицами, я проигнорировал его реплики, будто и не слышал.

В эту минуту старшина принес чай на черном расписном китайском подносе и поставил на столиках перед каждым из офицеров по полному стакану в металлическом подстаканнике и по блюдечку, в котором кроме двух крохотных кубиков американского сахара лежало по круглой маленькой булочке. Все четверо, опустив сахар в стаканы, принялись размешивать ложечками, лица у них смягчились и вроде даже потеплели, и я пожалел, что они занялись этим только сейчас, а не минут на десять раньше — может, тогда, подобрев после чаепития, они благосклоннее бы и без насмешливых улыбок начали и вели бы со мной не оконченный еще разговор.

— ...Курильские острова — наш боевой форпост в Тихом океане! — громко звучал за плащ-палатками все тот же властный хриплый баритон. — Передовой рубеж! Гордиться надо, а не базарить и склочничать!.. Двойной оклад, двойная выслуга лет, паек — слону не сожрать! — и сто грамм водки в глотку — ежедневно!.. И какого же тебе еще хера надо?!.

...Мне бы, молодому недоумистому мудачишке, радоваться, что я прошел такую войну и остался жив и годен к строевой службе без ограничений, мне бы радоваться, что я не убит гденибудь на Брянщине — под Карачевом, Клинцами или Унечей, а может, где-нибудь на Украине — севернее Киева, или под Житомиром, или намного южнее: под Малыми Висками или Лелековкой, или, может, где-нибудь в Белоруссии — под Оршей, Минском или Мостами, а может, где-нибудь в Польше — у Сувалок, под Белостоком или на Висле, а может, где-нибудь в Германии — под Цюллихау, на Одере, севернее Берлина или уже на подступах к Эльбе, или, наконец, в Маньчжурии — под Фуцзинем, Сансинем или Харбином... Мне бы, недоумку, радоваться, что я не убит в боях во всех этих местностях и еще в десятках или сотнях известных и безвестных населенных пунктах и за их пределами — в полях, лесах и болотах, — мне бы радоваться, что меня еще не сожрали черви, что мои кости не гниют и не белеют где-нибудь в канавном провале наспех кое-как отрытой братухи — безымянной и бесхозной, никому не нужной братской могилы, — и что из меня еще не вырос лопух или крапива, что я жив, здоров и полон силы и ловкости в движениях, и все мышцы упруги и необычайно выносливы, а прекрасные гормоны уже начали положенное природой пульсирование и будоражили кровь: еще весной наконец проклюнулось и время от времени меня охватывало скромное, стыдливое желание ощутить теплоту женского тела, причем не только снаружи, но и внутри, хотя волею судеб я находился в той стадии юношеского развития, когда это пушистое чудо... таинственный лонный ландшафт... самое сокровенное... неведомое пока тебе и потому особенно притягательное возникает только во сне — как сказочная фантасмагория — и пугает или поражает своей причудливой, нереальной фактурой, фантастичной формой и размерами, отчего просыпаешься в жаркой испарине и в полном обвальном разочаровании... Мне бы в этом кригере преданно есть глазами начальство, тянуться перед каждым из них до хруста в позвоночнике, выкрикивать лишь уставное: «Слушаюсь!.. Так точно!.. Слушаюсь!..» и при этом столь же преданно щелкать каблуками, а я, нелепый мудачишка, словно был не боевым офицером, а жалким штатским, недоделанным штафиркой, фраером в кружевных кальсонах, забыв один из основных законов не только для армии, но и для гражданской жизни: «Главное — не вылезать и не залупаться!» — пытался отстоять свое право учиться в академии и упорно, беззастенчиво залупался, рассусоливал и пусть без грубости, но фактически пререкался со старшими по званию и по должности, чего до сих пор никогда еще не допускал...

Усатый со шрамом капитан, подув на горячий чай, с явным удовольствием сделал глоток, отпил еще и после короткой паузы в задумчивости, будто припоминая что-то далекое, огорченно проговорил, поворачивая лицо к подполковнику:

— Удивительно узкий кругозор — полметра, не шире!.. Как он разведротой командовал — уму непостижимо!

Подполковник посмотрел на него, как мне показалось, сочувственно, однако ничего не сказал, и тотчас свирепый, мрачный майор, не поднимая от стакана одноухой, в багровых рубцах головы и ни к кому, собственно, не обращаясь, громогласно заметил:

— Нет ума — считай, калека!!!

Хотя никто из них и не взглянул на меня, разумеется, я сообразил, что оба высказывания относились ко мне лично и для офицерского достоинства являлись оскорбительными, а второе к тому же явно необоснованным: в то время как военноврачебной комиссией армейского эвакогоспиталя в Харбине я был признан годным к строевой службе без каких-либо ограничений, о чем имелось официальное заключение на форменном бланке с угловым штампом и гербовой печатью, майор облыжно причислил меня к калекам, вчинив при этом — на людях! — умственную неполноценность... За что?! Я понимал, что меня дожимают и, очевидно, дожмут. Монетка вращалась на ребре все медленнее и в любое мгновение могла улечься вверх решкой, а я был бессилен овладеть ситуацией и, как и в других случаях, когда жизнь жестоко и неумолимо ставила меня на четыре кости[16], ощущал болезненно-неприятную щемящую слабость и пустоту в области живота и чуть ниже.

Даже в эти напряженные минуты я достаточно реально оценивал обстановку и самого себя. Как известно, по одежке встречают, а выглядел я весьма непредставительно. Если в дивизионном медсанбате пропала только справка и немного денег, то при выписке из армейского госпиталя, куда нас перевели там же, в Харбине, обнаружилось исчезновение фуражки и сапог. Вскоре после того, как мы туда попали, в приступе белой горячки застрелился сержант, заведующий госпитальным вещевым складом, и на его самоубийство, очевидно, тут же списали как недостачу и растащили лучшее из офицерских вещей, что находились у него на хранении, — куда они девались, я догадывался, точнее, не сомневался... В Маньчжурии в победном сентябре, как и в Германии, пили много, ненасытно и рискованно, словно стараясь доказать невозможное — «Мы рождены, чтоб выпить все, что льется!..» Пищевого алкоголя не хватало, и оттого потребляли суррогаты, при остром недостатке, за неимением лучшего, травились принимаемыми по запаху за спиртные напитки различными техническими ядовитыми жидкостями: от довольно редких, как радиаторный антикоррозин «Мекол» или благородно отдававший коньяком «Экстенсин», до имевшихся в каждом полку этиленгликоля (антифриз) и самого безжалостного убийцы — метанола, называемого иначе древесным, или метиловым спиртом. Из всевозможных бутылок, банок, флаконов и пузырьков с непонятными иероглифами на красивых, ярких наклейках жадно потреблялись и бытовые, в разной степени отравные препараты — мебельные, кожевенные и маникюрные лаки, прозрачный голубой крысид и мозольная жидкость, принимаемая по цвету и фактуре за фруктовый ликер, — пару глотков этой неописуемой гадости пришлось выпить и мне, чтобы не обидеть соседа по госпитальной палате, капитана-артиллериста, отмечавшегосвой день рождения; хотя боли в животе мучили меня несколько суток, о том, что это средство от мозолей, я узнал лишь спустя неделю. В Фудидзяне, грязном, вонючем пригороде Харбина, где размещался медсанбат, спирт путем перегонки ухитрялись добывать даже из баночек черного шанхайского гуталина, в несметном количестве обнаруженного в одном из складов, — пахнувшее по-родному деревенским дегтем темное пойло именовалось «гутяк», очевидно по созвучию с коньяком. Однако лучшим, самым дорогим, а главное, безопасным алкоголем в Харбине осенью сорок пятого года безусловно считался ханшин — семидесятиградусная китайская водка заводского изготовления; ее выменивали у местных лавочников на советское военное обмундирование, особенно ценилось офицерское, и не было сомнений, что я оказался жертвой подобной коммерции. Так исчезла моя, сшитая еще в Германии, защитного цвета начальственная с матерчатым козырьком фуражка — самоделковая, полевая, какие носили в войну не только ротные и батальонные, но и полковые и даже дивизионные командиры, и пошитые там же стариком Фогелем из лучшего трофейного хрома великолепные сапоги с двухугольными тупыми носками и накатанными в рубчик рантами — такие сапоги в послевоенной армии выдавались генералам и полковникам. Взамен при выписке из госпиталя мне пришлось получить даже не суконную, а хлопчатобумажную пилотку и стоптанные, когда-то, очевидно, яловые, третьей, если не четвертой категории сапоги с короткими жесткими голенищами. Я был счастлив, что мне вернули мою серую фронтовую шинельку, столь дорогую мне шельму или шельмочку — я ее иначе не называл и по-другому к ней не обращался, — старенькую, потертую, с полевыми петличками и пуговицами защитного цвета, в нескольких местах пробитую пулями и двумя осколками и старательно заштопанную, побывавшую в Европе на Немане, на Висле, на Одере и на Эльбе, а в Азии — на Амуре и Сунгари и обманувшую всех: полтора года она не только верой и правдой служила мне, но и была поистине бесценным талисманом — полтора года я фанатично верил, что, пока она на мне или со мной, меня не убьют, и меня ведь действительно не убили; при выписке я обрадовался ее возвращению и, понятно, не пожелал бы никакой другой, однако представительного вида она опять же не имела и защитить меня в кригере от властной ведомственной воли кадровиков никак не могла. Естественно, внешне, по обмундированию, я выглядел не ротным командиром, прошедшим Польшу, Германию и Маньчжурию, не благополучным трофейно-состоятельным офицером-победителем, а скорее всего, захудалым Ванькой-взводным из тыловой, провинциальной или даже таежной гарнизы.

Монетка вращалась на ребре все медленнее и в любое мгновение могла улечься вверх решкой, а я был бессилен овладеть ситуацией, хотя говорил и делал все возможное и насчет академии ничуть не обманывал. Я стоял без преувеличения насмерть, но меня дожимали, вытесняли с занимаемой позиции, и надо было срочно от обороны переходить к наступлению, надо было атаковать — немедленно!

— Товарищ подполковник, разрешите... — сделав волевое, решительное лицо, громко, пожалуй излишне громко, проговорил, а точнее, выкрикнул я. — Меня ждут в академии, в Москве!.. Я не могу!!! Я должен туда прибыть!!! Я ведь зачислен — честное офицерское!..

— Вы что здесь себе позволяете?!! — вдруг возмущенно и оглушительно закричал обгорелый майор. — Фордыбачничать?! Вы кому здесь рожи корчите?! Какая академия?!! Вы что — ох..ели?!! Вам объяснили, а вы опять?!! — в сильнейшей ярости проорал он. — Вы что, на базаре?!! Чуфырло!!!

При этом у него дергалось лицо и дико вытаращились глаза, он делал судорожные подсекающие движения нижней челюстью слева направо, и мне стало ясно, что он не только обгоревший, но и тяжело контуженный, или, как их называли в госпиталях и медсанбатах, «слабый на голову», «чокнутый», «хромой на голову», «стукнутый» или даже «свободный от головы», что означало уж полную свободу от здравого мышления и любой ответственности. Я видел и знал таких сдвинутых, особенно меня впечатлил и запомнился Христинин в костромском госпитале, старшина-сапер, подорвавшийся в бою на мине и потерявший зрение и рассудок. Незадолго до моей выписки, где-то в середине декабря, при раннем замере температуры перед побудкой, еще в предрассветной полутьме, молоденькая медсестренка ставила ему градусник, нагнулась, а он, спросонок, возможно, приняв ее за немца и дико заорав, обхватил намертво обеими руками за голову и напрочь откусил кончик носа. Таких, как этот гвардии майор, я видел не раз и в медсанбатах, — я сразу сообразил, с кем имею дело, и потому внутренне сгруппировался и был наготове увернуться, если бы он по невменяемости запустил бы в меня стакан с горячим чаем. Я знал, что для таких, как он, откусить кому-нибудь нос или проломить без всяких к тому причин и оснований голову — пустяшка... все равно что два пальца обоссать.

Он заорал на меня с такой ошеломительной яростью, что в кригере вмиг наступила тишина, затем плащ-палатки посредине раздвинулись и оттуда, с той половины на эту, шагнул саженного роста, амбального телосложения капитан с орденами Александра Невского и Красной Звезды и гвардейским значком над правым карманом кителя. Его властное, красивое, с темными густыми бровями лицо дышало решимостью и готовностью действовать, и посмотрел он на меня с неприязнью, угрожающе и с невыразимым презрением. Подполковник, уловив или услышав движение за спиной, повернул голову, увидел и легким жестом левой целой руки сделал отмашку — капитан, помедля секунды, исчез за плащ-палатками, не сказав и слова, но одарив меня напоследок испепеляющим, полным неистовой гадливости или отвращения взглядом. На меня, награжденного четырьмя боевыми орденами, офицера армии-победительницы, поставившей на колени две сильнейшие мировые державы — Германию и Японию, он посмотрел, без преувеличения, как на лобковую вошь...

Позднее, вспоминая, я предположил — и эта догадка сохранилась в моей памяти, — что именно этот офицер столь напористо разговаривал повелительным хриплым баритоном в другой половине кригера с командирами взводов, заявив одному, что на нем «пахать можно», а другого уличив, что тот якобы прикидывается «хер-р-рувимой, прынцессой на горошине», и настороженно осведомлялся: «Вы что — стюдентка?..» — а затем впрямую навязывал сугубо женскую физиологию...

Меж тем подполковник, допив чай, отодвинул стакан и с удоволенным, как мне показалось, видом посмотрел в лежавшую перед ним на столе мою анкету.

— Василий... Степанович... — негромко проговорил он, слегка улыбаясь стеснительно и вроде даже виновато, — тут возникли элементы некоторого взаимного недопонимания, и мне хотелось бы внести ясность... Академия, поверьте, никуда не уйдет, и шансы попасть в нее у вас преимущественные! Набор будет и в следующем году, но сегодня... Давайте оценим обстановку объективно, учитывая не только личные интересы, но и государственные, как и положено офицеру... Армия сейчас переживает ответственнейший период перехода на штаты мирного времени. Ответственный и архисложный!.. К лицу ли нам оставить ее, бросить фактически на произвол судьбы в такой труднейший момент?.. Сделать это даже мне, — он приподнял от бумаг обтянутый черной лайкой протез на правой руке, напоминая о своей физической неполноценности, — не позволяют ни убеждения, ни совесть, ни честь! И вам, надеюсь, тоже!

Он говорил спокойно, мягко, благожелательно или даже дружелюбно, чем тут же снял, вернее, ослабил клешнившее меня внутреннее напряжение, хотя куда он клонит и что за этим может последовать, я еще не сообразил. Между тем подполковник после недолгой паузы спросил:

— Скажите, старший лейтенант... Ваше понятие о чести офицера?

— Честь офицера — это готовность в любую минуту отдать жизнь за Отечество! — немедля ответил я.

...Сколько раз и в своей дальнейшей офицерской жизни я с великой благодарностью вспоминал старика Арнаутова, еще осенью сорок третьего в полевой землянке на Брянщине просветившего меня... соплегона, семнадцатилетнего Ванькувзводного, — с его слов я исписал тогда половину самодельного карманного блокнотика разными мудрыми мыслями и потом выучил все наизусть. И позднее, в послевоенной службе, я неоднократно убеждался, что не только младшие, но и старшие офицеры, в том числе и полковники, не знали и слыхом не слыхивали даже основных первостепенных положений нравственных устоев, правил и законов старой русской армии, хотя обычно любили поговорить о преемственности и «славных боевых традициях». Сколько раз знание истин, известных когдато каждому поручику или даже прапорщикам, выделяло меня, возвышало в глазах начальников и офицеров-однополчан...

— Готовность в любую минуту отдать жизнь за Отечество... — с просветленным значительным лицом повторил подполковник и снова приподнял над столом обтянутый черной лайкой протез. — Отлично сказано! Откуда это?

— Это первая из семи основных заповедей кодекса чести старого русского офицерства.

— От-лично!.. Первую вы знаете, ну а, к примеру, третью?

— Не угодничай, не заискивай: ты служишь Отечеству, делу, а не отдельным лицам! — также без промедления и без малейшей запинки отвечал я.

— По-ра-зительно!.. — не без удивления протянул подполковник и посмотрел на шепелявого капитана; как я осмыслил или предположил, его взгляд, наверное, должен был сказать: «А ведь он не пальцем деланный!..» — Извечная мудрость русского офицерства! — приподнятым голосом сообщил он капитану и повернул лицо ко мне. — Вы что, и пятую или, к примеру, шестую заповедь тоже помните?

— Так точно!.. Обманывая начальников или подчиненных, ты унижаешь себя и весь офицерский корпус и к тем самым наносишь вред армии и государству!

— От-лично!.. — подполковник смотрел на меня с явным интересом, словно только теперь увидел и оценил, и я подумал, что он выделил меня среди других, и хотя выглядел я непредставительно, однако дела мои не так уж и плохи. — Отлично! — в задумчивости повторил он. — Весьма!.. По счастью, сегодня Родине требуется не ваша жизнь, а всего лишь честное выполнение вами воинского долга. Вы это понимаете?

— Так точно! — я тянулся перед ним до хруста в позвоночнике и преданно смотрел ему в глаза.

— Более всего армия сейчас нуждается в офицерах, прошедших войну, — продолжал он. — В первую очередь как воздух необходимы командиры рот и батальонов с хорошим боевым опытом. И потому ваше настойчивое стремление поехать в академию может быть расценено сегодня даже как дезертирство, пусть замаскированное, но — будем называть вещи своими именами — дезертирство!.. — сокрушенно проговорил он, и лицо его выразило такое огорчение, что мне стало его жаль; вместе с тем я ощутил к нему чувство признательности за столь своевременное предостережение: еще не хватало, чтобы меня заподозрили в дезертирстве... — С другой стороны, и ваш бесценный боевой опыт необходимо осмыслить и закрепить хотя бы годом службы и командования в послевоенной армии. Прежде всего для того, чтобы полностью раскрылись ваши офицерские способности и ваш, мне думается, незаурядный воинский потенциал! А весной подадите рапорт и с чувством выполненного долга отправитесь в академию...

— Быть может, с должности не ротного, а командира батальона, его заместителя или начальника штаба, что для дальнейшей службы весьма и весьма существенно! — с приветливорадостным оживлением внезапно вступился шепелявый капитан со шрамом, всего лишь минуты назад удивлявшийся, как я командовал ротой, и в раздумье определивший, сколь узок мой кругозор — «полметра, не шире»...

— И это не исключено! — доверительно улыбаясь, подтвердил подполковник. — Василий... — он снова глянул в мою анкету, — Степанович... Вам предлагается должность командира роты автоматчиков в прославленном трижды орденоносном соединении... ГээСКа, — посмотрев на капитана, пояснил он.

«ГээСКа»! Я сразу определил, что речь идет об известном гвардейском стрелковом корпусе, воевавшем на Западе и в Маньчжурии и дислоцированном теперь в Приморье, неподалеку от Владивостока, в старых, обустроенных, обжитых гарнизонах, где, как я слышал, даже младшие офицеры-холостяки жили в отменных условиях: всего по два-три человека в отдельной общежитской комнате. О таком назначении — если нельзя сейчас поехать в академию и требовалось еще месяцев десять прослужить на Дальнем Востоке — можно было только мечтать.

— Вы согласны? — спросил подполковник.

— Так точно!!! — щелкая каблуками и донельзя выпятив грудь, поспешно подтвердил я; при этом, сдерживая охватившую меня радость, я преданно смотрел в глаза подполковнику и тянулся перед ним на разрыв хребта.

— ГээСКа, — сказал он капитану, тотчас сделавшему какуюто пометку в лежавшем перед ним большом листе бумаги, и снова с явным дружелюбием посмотрел на меня. — Желаю дальнейших успехов в службе и личной жизни!.. Явитесь за предписанием завтра к семнадцати ноль-ноль! Идите!..

Козырнув и ловко «погасив» приветствие — мгновенно кинув правую ладонь по вертикали пальцами вниз, к ляжке, что выглядело весьма эффектно и считалось в молодом офицерстве особым шиком, я четко по уставу повернулся и даже умудрился «дать ножку» — отошел если и не строевым, то полустроевым шагом. От радости во мне все пело и плясало, я был переполнен теплыми чувствами и прежде всего безмерной благодарностью к однорукому подполковнику, этому замечательному боевому офицеру, истинному отцу-командиру, понявшему меня и оставившему перед академией на девять-десять месяцев в Приморье, вблизи Владивостока, города, сразу ставшего таким желанным. Я уже поравнялся с висевшим влево от прохода на видном месте под стеклом портретом Верховного Главнокомандующего Генералиссимуса И.В. Сталина и приближался к двери — позади меня кадровик с искалеченной челюстью шепелявой скороговоркой зачитывал анкетные данные мордатого капитана с припудренным фингалом под левым глазом, когда в той половине, за плащ-палатками, снова послышалось громко и возмущенно:

— Это муде на сковороде!!! Вы кому здесь мозги е..те?! Вы что — мымоза?! Может, вам со склада бузгальтер выписать, напиз.ник и полпакета ваты?.. Будем публично мэнструировать или честно выполнять свой долг перед Родиной?!.

Взмокший п 'отом от пережитых волнений, я вывалился из кригера с чувством величайшего облегчения — словно тяжеленную ношу наконец донес и сбросил, — слетел из тамбура как на крыльях... Офицеры, ожидавшие своей очереди внизу у ступенек, засыпали меня вопросами: «Ну что?», «Как там, старшой?..», «Куда запсярили?..»; от нетерпения один уже немолодой капитан даже ухватил меня за рукав. Мне очень хотелось этак небрежно, как бы между прочим, сообщить им всем, что лично меня не запсярили, а назначили, причем поблизости, в отличное место и к тому же — в гвардию, но я не стал рассусоливать и, легким движением высвободив локоть и уходя, сдержанно, с достоинством проговорил:

— Аллес нормалес!

Я ощущал сочувствие и некоторое превосходство. Всем этим людям предстояло толковище с кадровиками, тягостномучительное отстаивание своих интересов, выслушивание неприятных и оскорбительных слов и выражений, а у меня все было уже позади. Им светили Сахалин и Камчатка, Курилы и Чукотка, морозы и пурги, белые медведицы и ездовые собаки, а мне — Приморье неподалеку от Владивостока, большого культурного города, куда, в какой бы полк гвардейского стрелкового корпуса меня ни определили, я смогу приезжать по воскресеньям или в свободные дни — каждую неделю!.. Недаром же подполковник, наверняка со значением, а может, и с прямым намеком, пожелал мне успехов не только в службе, но и в личной жизни, что меня особенно впечатлило, как, впрочем, и его слова о моем бесценном боевом опыте, о перспективности моей биографии и моем «незаурядном воинском потенциале».

По рассказам Арнаутова я знал, что удачное назначение, так же как награду или получение очередного воинского звания, необходимо обмыть или, как говорили в старой русской армии, «забутылить», это было делом чести, и чем щедрее оказывалось угощение, тем достойнее выглядел офицер.

Чтобы устроить неб ольшой праздник пребывавшим в хмельной тоске и сильнейшем душевном раздрызге соседям по палатке, я отправился в центр города и в особторговском гастрономе на Ленинской улице по диковинным коммерческим ценам купил четыре бутылки водки, по килограмму свежей розовой ветчины и нарезанной тонкими, ровными ломтиками нежнейшей лососины — невиданный, истинно генеральский харч! — а также три длинных батона белого хлеба, на что ушла почти вся сумма полученного мною за сентябрь и октябрь денежного содержания, но это меня ничуть не заботило — в гвардии мне предстояло получать пятидесятипроцентную надбавку, почему бы ее не пропить с товарищами авансом за несколько месяцев вперед?.. С увесистым, красиво увязанным свертком я, как новогодний Дед Мороз, и, во всяком случае, ощущая себя победителем, прибыл на Артиллерийскую сопку, где мое назначение до полуночи обмывалось соседями по палатке, дважды бегавшими вниз к питомнику служебных собак НКВД близ Луговой, чтобы достать у барыг и добавить спиртного. Солдат-дневальный, подтапливавший и нашу железную печурку, был сразу отпущен до утра, и в зимней, поставленной внапряг походной шестиклинке с внутренним пристяжным наметом из ткани родного защитного цвета с шерстяным начесом царила атмосфера офицерского товарищества, непосредственности и откровения. Все четверо сопалаточников, не скрывая, завидовали мне и спьяна кричали, что я «родился в рубашке» и что мне «бабушка ворожит», хотя, разумеется, мне никто не ворожил, я и сам не мог понять, почему все так удачно сложилось. Получив назначения, они, продавая что возможно, и прежде всего трофейные тряпки, в безысходной тоске пили уже вторую неделю в ожидании парохода: трем из них предстояло отправиться в дивизию на северный курильский остров Парамушир, а четвертому — в отдельный стрелковый батальон на мысе Лопатка, и я не мог им не сочувствовать.

Назначенный командиром роты на Лопатку старший лейтенант Венедикт Окаемов, самый из нас образованный и культурный, — до войны артист областного театра в Курске или в Орле, как он не раз повторял, «русский актер в третьем поколении», — невысокий, но ладный и красивый, неуемный бабник, прозванный за мохнатые усы и бакенбарды Денисом Давыдовым, подняв стакан, после каждого тоста строгим трагическипроникновенным голосом возглашал: «За вас, друзья, за дружбу нашу мне все равно, что жизнь отдать или портки пропить!» — и при этом всякий раз на глазах у него от волнения выступали слезы. Под конец он свалился, но и лежа на спальном мешке, время от времени продолжал выкрикивать эту фразу, рвал на себе нательную рубаху, ожесточенно сучил ногами, словно стараясь оторвать болтавшиеся у щиколоток матерчатые завязки кальсон, и горько, неутешно плакал. Мне было его жаль прежде всего как жертву чудовищной несправедливости: выпив, он обычно, давясь слезами, чистосердечно рассказывал об открытых им темпоритмах, о системе перевоплощения актера, которую в юношеские годы, еще до войны, именно он придумал, разработал и по доверчивости показал известному режиссеру Станиславскому — тот пустил ее в дело и «сорвал бешеные аплодисменты», прославился на весь мир, а о жившем в провинции Венедикте Окаемове никто не вспомнил и словом даже не упомянули, хотя, разумеется, знали, кто начал перевоплощаться первым, а кто эту систему и темпоритмы попросту присвоил.

Откровенно предупредив о дурной наследственности, я выпил меньше всех, граммов двести пятьдесят за вечер, но тоже был растроган до слез и счастлив своей принадлежностью к лучшей части человечества — офицерскому товариществу, — и во всем мире, на всей земле самыми близкими людьми мне казались эти четверо офицеров, с которыми в одной палатке я провел около двух недель. В радостном обалдении я повторял про себя высказанное по поводу моего назначения старшим из нас, майором Карюкиным, замечательное в своей истинности и простоте суждение: «Владивосток — это вам не Чукотка, не Мухосранск и даже не Чухлома!» и от умиления все во мне пело и приплясывало. Помнится, я с кем-то обнимался, а Венедикт обслюнявил мне щеку и затылок, затем, ухватив сзади за плечо и, быть может, вообразив, что мы на сцене театра, или же находясь уже в полной невменухе, называл Любкой, жарко дышал мне в ухо: «Любаня... Солнышко мое!.. Юбку сними... И трусы! Живо!..», а затем уже в голос, с долгими выразительными паузами произносил руководительные, разные, в том числе и непонятные — заграничные или со скрытым смыслом — слова: «Ножки пошире... Па-аехали!.. Тэм-пера-мэнто выдай!.. Манжетку!.. Голос!.. Оттяни на ось!.. Еще!.. Мазочек!.. Пэз-дуто модерато!!! Массажец!.. Тики-так!.. По рубцу!.. Шире мах!.. Темпоритм!.. Держи манжетку!.. Осаживай!.. Люксовка!.. Форсаж!.. Волчок!.. Тэмпера-менто, сучка, тэмпера-менто!.. Голос!.. Манжетка!.. Подсос!.. Пэз-дуто модерато!!! Оттягивай!.. Тики-так!.. Форсаж!.. Крещендо, сучка, крещендо!!!»[17] И при этом, не обращая ни на кого внимания, левой рукой больно сжимал мне то мышцу груди, то ягодицу и в паузах между словами громко стонал двумя — вперемежку — голосами: своим и тонким, несомненно женским, причем стоило ему подать команду — «Голос!..» — как женщина заходилась сдавленными страстными стонами и рыданиями, бедняжка совершенно изнемогала, и получалось так пронзительно, так проникновенно, что в какое-то мгновение от жалости к ней мне стало не по себе.

Я понимал, что он — актер и это игра, бутафория, догадывался, что он, должно быть, показывает свою систему в действии. Офицеры, спьяна плохо соображая, что происходит, оживились только при слове «сучка» и обрадованно закричали: «Сучка!.. Сучка, бля!..» — ничуть не представляя, что роль сучки в этом эпизоде волею судеб отводилась мне. Я пытался улыбаться, хотя чувствовал себя весьма неловко — Венедикт все это выкрикивал, стонал, брызгал слюной и даже как бы от страсти скрипел зубами и рычал мне прямо в левое ухо, крепко ухватив меня правой рукой сзади за плечо, точнее, за основание шеи, а после возгласа «Мазочек!..» зачем-то провел указательным пальцем у меня под носом — будто сопли вытирал, — что мне особенно не понравилось и показалось оскорбительным. Проявляя выдержку, я ждал, когда он угомонится, и, к моему облегчению, вскоре после выкрика: «Крещендо, сучка, крещендо!!!» — он наконец отпустил меня и отполз в сторону, — потянулся к чьей-то кружке, но водки там не оказалось, опять выжрали все до капельки, и, явно огорченный, он повалился на спальный мешок и, закрыв глаза, вроде задремал, однако творческая мысль в нем не спала, вдохновение бодрствовало, и спустя минуты, надумав, он начал бурно дышать и снова принялся издавать громкие натужные стоны. Затем, неожиданно привстав на колени, потребовал тишины, выражаясь его же словами, «сделал высокое лицо», и строгим, торжественно-пьяным голосом объявил: «Уильям Шекспир!.. “Зов любви, или... Утоление печали”... Тр-р-рагический этюд... Испал-лняет... Вене-дикт Ака-емов!!!» — какое-то время важно, значительно помолчал, и, с нежностью взволнованно проговорив: «Любаня... Солнышко мое... Кысанька ненаглядная...» — он ухватил сзади за плечи шестипудового могучего сибиряка гвардии капитана Коняхина, перевоплощаясь, снова выдержал некоторую паузу и, свирепо вытаращив глаза, что, видимо, должно было выражать крайнее половое возбуждение, с перекошенным лицом и рыданиями в голосе, в жалобной отчаянной обреченности закричал ему в ухо: «С-сучка, держи п...у! Ка-а-ан-чаю!» — и в следующее мгновение заверещал как резаный, вероятно изображая кульминацию, отчего даже на моих пьяных сопалаточников напала дрыгоножка, а Венедикт, помедля, повалился на бок будто в изнеможении, но еще долго постанывал, пока не отключился и не захрапел.

Всю сермяжно-глобальную философию столь эмоционально выкрикнутых Венедиктом четырех слов, выражающих для значительной части человечества основополагающую суть отношений мужчины и женщины — своего рода момент истины, — я тогда по молодости не понял и не оценил, впрочем, остался в убеждении, что Венедикт только актер-исполнитель, и нисколько не усомнился в авторстве Шекспира — эту фамилию я слышал не раз или где-то читал, хотя кому она конкретно принадлежит, в то время не представлял.

Я был в меру поддатый, но не пьяный, свойственная молодости жажда познания заставила меня смотреть и слушать, ничего не упуская, и я намыслил и предположил, что темпоритм — это отдельный эпизод на сцене, а система перевоплощения — это правдивое откровенное воспроизведение жизни во всех ее проявлениях, в том числе и сугубо интимных. При такой очевидной абсолютной достоверности меня, помнится, озадачила резкая контрастность, некая полярная противоположность разных стадий в отношениях мужчины и женщины — начиналось все как бы за здравие, сугубо ласково и нежно: «Любаня... Солнышко мое!.. Кысанька ненаглядная...», а кончалось поистине за упокой — оскорбительной «сучкой» и другими грубыми и, более того, нецензурными выражениями. Такое хамство в обращении с женщиной — за что?! — понять было невозможно. Из рассказа сбитого над Вислой летчика, соседа по госпитальной палате в Костроме, я запомнил, что форсажем называется усиленная работа мотора при взлете, манжетка и подсос также относились к двигателям внутреннего сгорания, и я догадался или предположил, что эти сугубо технические термины в данном случае употреблялись с другим, скрытым смыслом. Значения же слов «крещендо», «тэмперамэнто» и «пэз-дуто модерато» я в те годы еще не знал, но без особых раздумий посчитал, что это иностранные матерные ругательства, как были, например, в Германии «фике-фике», «шванц» или «фице», по-русски они звучали вполне пристойно и более того — интеллигентно (произнося такие заграничные слова, особенно в России, невольно ощущаешь себя человеком с высшим образованием), а по-немецки — отборная матерщина.

Венедикт Окаемов впечатлил меня в юности своей необычностью и показался артистом незаурядного дарования, самородком сцены, и к тому же безусловно — первопроходцем, великим преобразователем театра, еще в молодости жестоко обездоленным одним из сильных мира сего, режиссером Станиславским, судя по фамилии, поляком или евреем. Боевой офицер, начавший воевать на Волге, под Сталинградом, и закончивший войну в Австрии, получивший кроме орденов пять ранений и тяжелую контузию, он давился слезами и плакал так искренне и так жалобно, что не жалеть его было невозможно. Разумеется, мы не могли не возмущаться, даже майор Карюкин, самый из нас степенный и немногословный, при упоминании фамилии Станиславского от негодования свирепо перекатывал желвак на загорелой мускулистой щеке и, помысля, тяжело выдавливал: «Ободрал, гад, парня!.. И систему, и ритмы спи..ил!.. Как липку ободрал!..» Сострадая, наверное, более других, я болезненно ощущал свое бессилие, переживал, что не в состоянии помочь восстановить справедливость. После двухнедельного пребывания в одной с Венедиктом палатке я, весьма далекий от мира искусства младший армейский офицер, командир роты автоматчиков, проникся пиететным, восторженным отношением к актерам, к этим наделенным искрой божьей лицедействующим чудикам или чудесникам — хоть и штатские, но до чего же шухарные, занятные мужики, позволяющие себе и вытворяющие то, что нормальному и в голову вовек не придет. У меня возникло убеждение, что именуемая трагическим этюдом и разыгранная Венедиктом с таким успехом сценка, вызвавшая приступ дрыгоножки у моих сопалаточников, наверняка была известной и популярной в театральной среде. Когда позднее я слышал по радио или читал о правительственных приемах в Москве, где среди других оказывались и деятели искусства, я сразу представлял себе, как там, при забутыливании на самом высоком кремлевском уровне, кто-либо из великих и знаменитых — Качалов, а может, Москвин или Козловский, вот уж истинные небожители! — поддав до стадии непосредственности или полной алкогольной невменухи, бегает по дворцовой зале, перевоплощаясь для исполнения известного шекспировского этюда «Зов любви, или Утоление печали» и затем, неожиданно ухватив сзади за шею какого-нибудь академика, генерала армии или даже маршала, громогласно кричит ему при всех: «Сучка, держи п...у! Кончаю!» — и, представив себе такое, находясь в отдаленном гарнизоне, за тысячи километров от столицы, обмирал от неловкости и стыда, от того чудовищно озорного, что там, возможно, происходило или, по причине актерской вседозволенности, могло происходить — в подобные минуты этот огромный миллионоликий мир, удивительный и с детства во многом непонятный, казался мне совершенно непостижимым. Запомнилось, что, когда я представлял себе знаменитых артистов на правительственных приемах в Кремле, они почему-то бегали там по роскошным дворцовым паркетам в одних подштанниках, — в точно таких новеньких хлопчатобумажных кальсонах с матерчатыми завязками, какие выдавались офицерскому составу во время войны и в первые послевоенные годы.

В памяти моей Венедикт Окаемов остался обаятельным озорником и выпивохой, человеком затейливым, заводным, с большими неуемными фантазиями не только по части Шекспира и системы Станиславского. Он тогда упорно высказывал намерение при первой возможности демобилизоваться, чтобы вернуться на сцену, и спустя годы и десятилетия проглядывая в газетах статьи или заметки о театральных постановках, я всякий раз вспоминал и надеялся встретить его фамилию среди актеров или режиссеров, но не доводилось, и со временем я склонился к мысли, что он, скорее всего, спился и сгинул, как в конце сороковых годов в России спились и тихо, без огласки, ушли из жизни два с половиной или три миллиона бывших фронтовиков, искалеченных физически или с поврежденной психикой.

На другой день с семнадцати ноль-ноль вместе с десятками офицеров я уже мок под дождем возле кригера, потом в крохотном купе у входа в вагон все тот же немолодой, отчужденно-строгий старшина, ткнув пальцем в раскрытую большую канцелярскую книгу, предложил мне расписаться в получении командировочного предписания; в тамбуре я заглянул в него, не веря своим глазам в растерянности перечел еще раз, осмыслил окончательно и был без преувеличения тяжело контужен, хотя сознание ни на секунду не потерял.

«Аллес нормалес!.. Не дрейфь!.. Прорвемся!.. Одолели засуху и сифилис одолеем!..» — по привычке, скорей всего машинально, подбадривал я самого себя, медленно и разбито, ватными поистине ногами спускаясь по ступенькам кригера, — даже в эту тяжелейшую минуту я не забыл о моральном обеспечении, о необходимости непрестанного поддержания боевого духа войск. Я не сломился, я держал удар и пытался держать лицо или физиономию, однако на душе у меня сделалась целая уборная — типовой табельный батальонный нужник по штату Наркомата Обороны ноль семь дробь пятьсот восемьдесят шесть, без крыши, без удобств и даже без сидений, на двадцать очковых отверстий уставного диаметра — четверть метра, — прорубленных над выгребной ямой в доскесороковке...

Спустя минуты в полнейшей прострации я брел по шпалам, удрученно повторяя про себя уже совсем иное: «Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал...», что наверняка соответствовало моему душевному состоянию и свидетельствовало о начальном осознании понесенного поражения.

Я был как оглушенный, как после наркоза в медсанбате или в госпитале, когда все вокруг будто в тумане, все плывет и слоится и еще не можешь до конца осмыслить, что же произошло и что последует и будет с тобой дальше, — вроде ты жив, а вот насколько невредим — это еще бабушка надвое сказала и, как резонно рекомендовалось молоденьким взводным в известной офицерской рифмованной присказке: «Ты после боя, что живой — не верь! Проверь, на месте ли конечности, и голову, и ..й проверь!..»

...Я очнулся от оглушающего гудка, стремительно прыгнул с путей под откос и, уже стоя внизу, разглядел в наступающих дождливых сумерках, как из кабины паровоза пожилой темнолицый машинист в черном замасленном ватнике что-то зло прокричал мне и погрозил кулаком. Мимо меня прогрохотал пассажирский поезд «Владивосток — Москва», на одном из вагонов я разглядел белый эмалированный трафарет «Для офицерского состава»... Именно там, в одном из залитых светом, за белоснежными занавесками купе мне бы следовало сейчас находиться, если бы сбылась моя мечта об академии. Именно там, в мягком или купейном вагоне, пребывали, направляясь в Москву, счастливчики, баловни судьбы, избранные офицеры и достойные их прекрасные нарядные женщины, обладавшие помимо безупречной анкеты, внешней и внутренней благовоспитанностью, выраженной линией бедра, ладными стройными ногами... да и все остальное у них было устроено, надо полагать, несравненно лучше, чем у женщин, предназначенных судьбой и природой для штатских... Как не раз говорил мне бывший штабс-ротмистр двенадцатого гусарского полка капитан Арнаутов: «Жена офицера должна быть красивей и грациозней самой красивой кавалерийской лошади!..» — старик многажды подчеркивал значение так называемого экстерьера в оценке женщины... И пахло там в купе не махрой и нестираными портянками, как в палатках на Артиллерийской сопке, пахло не казарменной плотью — «там дух такой, что конь зачахнет!» — а хорошими папиросами и сигаретами и дорогой, наверняка заграничной, парфюмерией. Это был особый изысканный мир, элитарная часть офицерского сообщества, куда кадровики, а может, жизнь или Его Всемогущество Случай не захотели меня впустить.

В забытьи я прошел от станции километра полтора, волею судеб или же движимый подсознательным инстинктом, а может, профессиональной офицерской целеустремленностью, я брел в направлении Москвы, однако до нее, судя по цифре на придорожном указателе, оставалось еще девять тысяч триста один километр...

Я был ошарашен, раздавлен и оскорблен в своих лучших чувствах и, пожалуй, более всего тем, как чудовищно провел или заморочил меня однорукий, по виду обаятельно-добродушный, благоречивый подполковник, к которому в этот день меня, естественно, уже не пригласили, а если бы по моему требованию и допустили, то что бы я мог ему сказать?.. Что он запудрил мне мозги и при его участии жизнь в очередной раз жестоко и несправедливо поставила меня на четыре кости?.. Я прошел войну и был не фендриком, не желторотым Ванькойвзводным — осенью сорок пятого, в девятнадцатилетнем возрасте я, разумеется, уже знал, «сколько будет от Ростова и до Рождества Христова», — вопрос, на который два года назад я не смог ответить майору Тундутову, — и знал, что жизнь непредсказуема и беспощадна, особенно к неудачникам. Как не раз напевал старик Арнаутов: «Сегодня ты, а завтра я!.. Пусть неудачник плачет...» Однако ни плакать, ни жаловаться я, как офицер в законе, или, как тогда еще говорилось о лучших, прошедших войну боевых командирах, «офицер во славу русского оружия», не мог и не имел права, это было бы унизительно для моего достоинства. Осенью сорок пятого я ощущал себя тем, кем определил и поименовал меня в столь памятный субботний вечер двадцать шестого мая в поселке Левендорф провинции Бранденбург, километрах в ста северо-западнее Берлина, командир второго отдельного штурмового батальона, стальной военачальник («Не выскочил сразу из окопа, замешкался, оступился — прими меж глаз девять грамм и не кашляй!»), легендарный подполковник Алексей Семенович Бочков, сказавший обо мне безапелляционно: «Штык!!! Русский боевой штык, выше которого ничего нет и быть не может!» И хотя приехал он тогда из Карловки — так именовали в то время Карлхорст — заметно поддатый и выпил за столом еще литра полтора водки и трофейного шнапса «Аквавит», отчего, естественно... (Я, разумеется, помнил, как в минуты отъезда Алексея Семеновича повело на женщин, буквально зациклило на физиологии, и как, уже поместясь на роскошное заднее сиденье новенького трофейного темно-синего «мерседес-бенца» и не без труда ворочая языком, он, словно мы с ним разговаривали не впервые, а были давно и близко знакомы, совсем по-товарищески доверительно советовал: «Ты эту... Наталью... через Житомир на Пензу!.. Ра-аком!.. Чтобы не выпендривалась и не строила из себя целку!.. Бери пониже и ты... в Париже!.. На-а-амек ясен?..» — и как потом, должно быть делясь жизненным опытом, видимо, на правах старшего по возрасту и по званию, наставлял меня и убежденно толковал совершенно непостижимое: «Была бы п...а человечья, а морда — хоть овечья!.. Рожу портянкой можно прикрыть!.. На-а-амек ясен?..» Я помнил, как, когда возвратился Володька Новиков с темной четырехгранной бутылкой немецкого «Медведелова» и баночками португальских сардин (подполковнику — для утренней опохмелки), тот, заподозрив Володьку в угодничестве и внезапно ожесточась, в ультимативной форме потребовал от нас «обеспечить плавками весь личный состав!» (об этом он озабоченно говорил и за столом), чтобы, когда придется купаться в Ла-Манше, мы «не позорили Россию своими мохнатыми жопами», и как затем отдал мне, стоявшему перед ним в полутьме у распахнутой дверцы машины по стойке «смирно», и обруганному им, обиженно державшемуся за моей спиной Володьке категорическое, нелепое и, по сути, абсурдное приказание, разумея годящуюся нам в матери госпитальную кастеляншу, добрую толстенную Матрену Павловну: «Вдуть тете Моте!.. По-офицерски!!! Чтобы потом полгода заглядывала, не остался ли там конец!.. Вдуть и доложить!.. Вы-пал-нять!!!»)

С каким неуемным волнением и откровенной преданностью я доложил тогда в полутьме подполковнику, что лично у меня плавки есть и я готов хоть сейчас — могу купаться даже в ЛаМанше и ничем Россию не позорить... И как же в тот момент мне хотелось внести ясность и ради истины сообщить ему, что вообще-то у меня... не мохнатая... Я, безусловно, понимал, что в минуты отъезда Алексей Семенович находился в состоянии алкогольной невменухи, и тем не менее ничуть не сомневался, что в сказанном обо мне его устами глаголила истина. В те годы я был настолько высокого мнения о себе как об офицере в законе, что и в мыслях не допускал возможности проявления какой-либо слабости, и мне, в очередной раз жизнью или злым роком брошенному в кригере на ржавые гвозди, оставалось лишь одно — в молчании стойко выдерживать удар судьбы и стараться на людях держать лицо или хотя бы физиономию.

Позднее я не раз думал, почему с такой легкостью согласился и столь поспешно заявил, а вернее, закричал: «Так точно!!!», даже не поинтересовавшись, куда конкретно меня собираются назначить и где находится ГээСКа... Почему?.. Прежде всего потому, что однорукий подполковник разговаривал со мною по-хорошему, доброжелательно или даже дружелюбно. В отличие от других кадровиков в обеих половинах кригера он ни разу не повысил голос, не говорил ничего обидного, оскорбительного, не кричал: «Вы что — на базаре?!» или «Вам объяснили, а вы опять?!» — не обзывал меня калекой, «мымозой» или «стюденткой» и не унижал предложением выписать со склада полпакета ваты и другие предметы женского туалета. Более того, он разговаривал со мной сугубо уважительно, дважды обращался по имени-отчеству, как, судя по рассказам, независимо от званий было принято в старом русском офицерстве, и я не мог себе представить, что столь доброжелательный боевой подполковник, потерявший в боях за Отечество правую руку, воспользуется моей недостаточной осведомленностью и кинет мне такую немыслимую подлянку.

ГээСКа, что я расшифровал как «гвардейский стрелковый корпус», подразумевая конкретный, дислоцированный тогда неподалеку от Владивостока, оказался вовсе не гвардейским, как я предположил, а «горно-стрелковым корпусом», что сокращенно тоже обозначалось ГээСКа, так что тут меня вроде и не вводили в заблуждение, я сам чудовищно обманулся. Единственное такого рода на Дальнем Востоке соединение, прибывшее месяца за два до того из Южной Германии, как раз в это время, в октябре сорок пятого, в связи с окончанием навигации тринадцатью крупнотоннажными пароходами — по четыре на каждую горно-стрелковую бригаду — поспешно перебрасывалось на Чукотку, куда и мне командировочным предписанием предлагалось немедленно убыть.

Насчет гвардейского корпуса я просчитался сам, однако подполковник, вопреки кодексу чести русского офицерства, намеренно обманывал меня. Свое согласие быть назначенным в злосчастный ГээСКа я высказал после того, как он заявил, что уже весной я могу написать рапорт и «с чувством выполненного долга» поехать в академию, хотя, согласно недавнего сентябрьского приказа Наркома Обороны номер шестьдесят один, офицеру надлежало прослужить в отдаленной местности, в данном случае на Чукотке, и, таким образом, только там выполнять свой долг, не менее трех лет, и до истечения этого срока сколько бы рапортов ни писалось, ни в какую академию я убыть не мог, и подполковник, безусловно, это знал.

Этот подполковник, к кому я ощутил такую симпатию, уважение и признательность, как позднее выяснилось, обманывал меня, стыдно сказать, даже в деталях, по мелочовке. Так, горно-стрелковая бригада, куда я попал, получив назначение на Чукотку, оказалась краснознаменной, ордена Александра Невского, и корпус, в состав которого она входила, тоже имел на знамени два боевых ордена, а он, чтобы приукрасить, не раз говорил мне о прославленном «трижды орденоносном» соединении, прибавляя тем самым еще одну награду.

Собственно, как оказалось, назначение в гвардейский стрелковый корпус вблизи Владивостока я сам себе придумал или вообразил, точнее, после вежливых обманных слов подполковника проникся иллюзорной надеждой и ничуть не сомневался, хотя покойный дед, с четырех- или пятилетнего возраста, воспитывая во мне недоверие к людям, в отсутствие бабушки как мужик мужику настойчиво внушал: «Надейся на печь и на мерина! Печь не уведут, а мерина не у.бут!» — в истинности и справедливости этих предупреждений мне довелось убеждаться впоследствии многократно.

Спустя десятилетия, в сотый, быть может, раз вспоминая и осмысливая происходившее в кригере при получении мною назначения, я вдруг осознал, что ведь и сам вел себя не лучшим образом: вопреки кодексу чести русского офицерства обманывал старших по должности и по званию, в частности, при заполнении анкеты скрыл отравление метиловым спиртом у себя в роте и последовавшее затем отстранение от занимаемой должности, а также прибавил себе два класса средней школы. Вообще-то получалось, что с одноруким подполковником мы как бы поквитались: он присочинил орден, а я — среднее образование, необходимое для поступления в академию. Только он соврал в разговоре, не оставив следов, да и свидетелей бы не нашлось, а я собственноручно нарисовал в анкете цифру «10», что было уже несомненным подлогом в официальном документе. Однако осознание собственной нечестности пришло ко мне уже в зрелом сорокалетнем возрасте и за давностью случившегося ни раскаяния, ни угрызений совести я не ощутил.

Какое-то время в неодолимом смятении я неприкаянно ходил под мелким дождем по темным мокрым улицам в окрестностях вокзала. Состояние душевного расстройства и подавленности перемежалось короткими приступами самобичевания, и в такие минуты, шагая по лужам, я обзывал себя всякими нехорошими словами, из них самыми мягкими были крайне для меня оскорбительные: соплегон... соплегонишка... Я винил себя за недоумство, за неопытность, за неумение или неспособность достичь поставленной цели. Удивительно, но в тот ненастный вечер и спустя несколько часов я еще не осознавал, что вселенная не перевернулась и ничего страшного не произошло, а просто жизнь, подобно корыстной женщине, всегонавсего в очередной раз вчинила мне — как выплюнула! — свой основной незыблемый принцип: «Твой коньяк — мои лимоны!..»

О возвращении в батальон офицерского резерва на Артиллерийскую сопку я не мог и помыслить. После вчерашнего шумного праздничного забутыливания с генеральской без преувеличения закуской — что я мог сказать и как бы объяснил соседям по палатке произошедшее?.. В лучшем случае они посчитали бы меня обалдуем или, как тогда еще говорилось, жертвой аборта.

Ночь я провел на станции, в зале ожидания офицерского состава на широченном облупленном подоконнике бок о бок с коренастым рыжеватым капитаном, летчиком, одетым в новенькую защитно-зеленоватую шинельку тонкого английского сукна. Он уже спал или дремал и, когда я присел рядом с ним, приоткрыв один глаз, посмотрел на меня и хмуро проговорил: «Пихота...» Мне отчетливо послышалось «и» вместо «е», а так как «пихать» и «пихаться» у нас в деревне, как и во многих местностях России, были глаголами определенного матерного значения, я, испытывая немалую обиду, довольно остро ощутил его недоброжелательность или пренебрежение и приготовился к дальнейшим проявлениям его неприязни и к себе лично, и к роду войск, который я представлял, однако ни словом, ни полувзглядом он меня больше не удостоил. Как и многие в те первые послевоенные месяцы, он еще не мог во сне выйти из боя, война для него по ночам продолжалась — он то и дело невыносимо скрипел зубами, стонал, дважды кому-то кричал: «Уткин, прикрывай!» — а под утро в отчаянии заорал: «Уходи, Уткин, уходи!!!» — и, с силой выкинув перед собой руки, чуть не сбросил меня с подоконника, а затем снова захрапел. Пребывая в тяжелейшем душевном расстройстве, я почти не спал и мучился всю ночь, однако нравственный или духовный стержень офицера в законе был во мне крепок и непоколебим, и к утру я полностью осознал, что все делалось правильно: для усиления обороноспособности происходила массовая передислокация войск в северные отдаленные районы, и личные интересы следовало подчинять интересам государства. Будучи офицером, я, безусловно, являлся государственной собственностью или, как еще говорилось в старой русской армии, казенным человеком и, если честью офицера в России испокон века являлась готовность в любую минуту отдать жизнь за Отечество, то главным моим жизненным предназначением в мирное время было беспрекословное выполнение воинского долга и приказов командования. Именно с этим убеждением туманным вечером одиннадцатого октября сорок пятого года в грязном и холодном грузовом трюме десятитысячника «Балхаш» — полученного по ленд-лизу транспорта типа «либерти» — на третьем, верхнем ярусе жестких, без какой-либо подстилки деревянных нар, с головой завернувшись в свою старенькую незабвенную шельму, ближе и роднее которой на всем необъятном пространстве от берегов Тихого океана и до самого Подмосковья у меня ничего и никого не было, и ощущая себя в этом огромном, недобром и непостижимом мире обманутым, безмерно одиноким и не нужным никому, кроме находившейся на моем иждивении бабушки и Отечества, я убыл из владивостокской бухты Золотой Рог для прохождения дальнейшей службы на крайний северо-восток Чукотки да и всей России, в район селения Уэлен, откуда, если верить справочнику, до ближайшей железнодорожной станции было шесть тысяч четыреста двадцать пять километров, а до Америки или, точнее, до Аляски — менее ста...

1986 г.

Комментарии, отзывы, суждения

«ИВАН»

В очерке «Автор о себе», который представлен в первом томе настоящего издания — «Момент истины», и в дневниковых записях, содержится история создания и публикации повести «Иван».

В.О. Богомолов пишет: «В Москву, где перед войной окончил семилетку, я вернулся в полной неопределенности. Если в армии на различных должностях я вполне соответствовал, то как найти свое место в гражданской жизни с таким образованием и принятым решением «не служить и не состоять», я совершенно не представлял.

Все это время я занимался самообразованием: очень много читал, в том числе и о войне, меня коробило от множества нелепейших несуразностей, особенно в художественной литературе, полагаю, именно это побудило написать повесть «Иван».

«…Зиму 1957 года я прожил за городом, в холодном, без фундамента доме — в Мозжинке, поселке научных работников. Дом не был приспособлен для постоянной жизни в зимнее время года. Поэтому еще в сентябре я отремонтировал печь и заготовил уголь. Глубокой осенью неожиданно ударили морозы до –30 оС. Тут я убедился, что тепло в доме не держится: уголь не горел, печь надо было топить круглые сутки. Самое ужасное — не было завалинки, дом продувало насквозь, и пришлось его со всех сторон закидать снегом до уровня окон. Донимал собачий холод. Работал за столом тепло одетый, в валенках, замерзали руки; чтобы согреться, выбегал во двор разбрасывать снег. Но работалось хорошо, и в декабре закончил рассказ «Иван».

Отвечая в последующем на многие интересующие читателей и критиков вопросы, В.О. Богомолов пояснял[18]:

«Рассказ «Иван» — это моя реакция на невежественные публикации о войсковой разведке; о ней писали очень неквалифицированно. Меня всегда коробило, что писали о войне люди, на ней не бывшие.

…«Иван» — произведение вовсе не документальное. Во время войны мне приходилось встречаться с десятками подобных мальчишек, однако Ивана Буслова, как такового, в природе не существовало. С одной стороны — это рассказ о трагической судьбе мальчика на войне, с другой — профессионально точное описание «зеленой тропы», переброски через линию фронта разведчика, юного героя повести.

…Главное для меня в «Иване» — это гражданственность, неприятие человеком (в данном случае двенадцатилетним мальчиком) зла и несправедливости, изображение ненависти ребенка к немецким захватчикам и его самого активного противодействия.

…Мальчик в «Иване» не объект жалости. Это мальчик-патриот, Воин и Гражданин, настолько ожесточенный, настолько ненавидящий захватчиков, что удержать его от участия в смертельной борьбе невозможно. Мужественные, суровые люди относятся к нему с любовью и нежностью не оттого, что он потерял мать, сестренку, отца, а потому, что, на каждом шагу рискуя жизнью, он умудряется делать больше, чем это удается взрослым разведчикам.

…Указание точных дат и места действия, «цитирование» немецкого документа — это всего-навсего художественный прием для того, чтобы убедить читателя в достоверности происходящего. После опубликования «Ивана» я впоследствии получил по запросу из Берлинского архива (через Леонарда Кошута, главного редактора издательства «Фольк унд Вельт». — Р. Г.) копии с реально существовавших подобных документов.

…Что касается образа Гальцева в рассказе, как писали, что в нем автор изобразил лирическое «я», — безусловно, в Гальцеве есть что-тоот автора, хотя в войну я был офицером разведки и свое «я», думается, поделил между Холиным и Гальцевым».

В очерке «Автор о себе» В.О. Богомолов рассказал и историю опубликования «Ивана»:

«4 апреля 1958 года я отправил почтой по экземпляру рукописи в редакции журналов «Юность» и «Знамя», ровно через месяц в один день мне сообщили о решении этих редакций опубликовать эту повесть. В «Знамени», чтобы опередить «Юность», вынули из корректуры десятки страниц, и досылом «Иван» был опубликован в июньском номере журнала. Это оказалось неожиданностью — перед тем «Ивана» через третьих лиц показали опытнейшему старшему редактору издательства «Художественная литература», кандидату наук, и он на листе бумаги написал сугубо отрицательный отзыв. Он обнаружил в «Иване» «влияние Ремарка, Хемингуэя и Олдингтона» и вчинил мне модное тогда обвинение «в окопной правде». Приговор его был безапелляционным: «Эту повесть или рассказ никто и никогда не напечатает». Этот вердикт по сей день хранится у меня в кабинете, рядом с полками, где хранятся 215 публикаций переведенного более чем на сорок языков «Ивана».

Но повесть был готов опубликовать и журнал «Юность». У меня сохранилась рукопись «Ивана» с пометками В. П. Катаева[19].

Об истории публикации повести «Иван» в своих статьях рассказали известные литературные критики:

«Вспоминаю историю теперь уже более чем 20-летнего знакомства с повестью «Иван» и ее автором Влад. Богомоловым. Повесть впервые появилась на страницах журнала «Знамя» и стала литературным дебютом Богомолова. Автор был скромен, нелюдим, порог редакции переступал неохотно и, пока решалась судьба рукописи, мне, ее представителю, назначил свидание в сквере, неподалеку от «Знамени», что в практике нашей работы с авторами было делом не совсем обычным, — вспоминал Б. Галанов. — На скамейке Тверского бульвара нам предстояло обсудить возможные замечания редакции. Впрочем, таковых не оказалось. Повесть была написана рукой мастера. И сразу же,с ходу, сдавалась в очередной номер журнала (решение о публикации было принято 5.05.58 года, а напечатана повесть «Иван» — в шестом номере журнала, досылом).

Школу ученичества Богомолов одолевал не на виду у читающей публики и в литературу входил без черновиков, а по тому, с каким пронзительным знанием войны, подробностей разведки и фронтового быта была написана эта повесть, можно было догадаться, что автор и сам побывал в шкуре своих героев и под дрожащим светом ракет, вместе с Холиным и Гальцевым, не раз скрытно переправлялся на сумрачный вражеский берег» («…Которым обязаны очень многие» // Знамя. 1979. № 5).

«Осенью 1957 г. никому не известный 30-летний ветеран войны, не имеющий никакого отношения ни к редакциям, ни к профессиональному литераторству, садится за стол и пишет повесть. Он посылает ее в журнал. Вернее, сразу в два журнала: по неопытности. Оба журнала, выловив рукопись, можно сказать, из самотека, решают ее печатать немедленно. Так появился писатель уникального опыта и уникального стиля» (Л. Аннинский. Богомоловский секрет // Дон. 1977. № 7—8).

«Рассказ «Иван» отличался такой художественной зрелостью, что критики единодушно посчитали автора уже вполне сложившимся, «состоявшимся» писателем.

Впервые В. Богомолов в литературе использовал документы и подстрочные примечания в качестве своего рода художественного приема» (Л. Лазарев. Главный герой — правда // Октябрь. 1975. № 3).

Критика сразу и безоговорочно признала появление «Ивана» событием первостепенной важности. Со страниц «Знамени» повесть шагнула в десятки сборников, антологий и хрестоматий, в «Библиотеку всемирной литературы».

В 1958—1967 годах в центральной печати появилось более 40 рецензий на нее (В. Бушин, Б. Галанов, В. Кожевников, Л. Соболев, Л. Аннинский, С. Львов, Л. Вольпе, Л. Лазарев, Ю. Бондарев, С. Баруздин и др.).

Позднее критик И. Дедков точно отметил главное достоинство повести: «Как бы мы уже ни жалели Ваню Буслова, как бы ни терзалось наше воображение о нем, тот бесстрастный документ словно вырвал мальчика из художественного контекста, сделав вдруг абсолютно реальным, так жившим и так погибшим, и боль наша стала нестерпимой. Словно не было ни рассказа такого, ни такого литературного персонажа, а была только эта жестокая недетская судьба, и была эта от начала и до конца подлинная, несомненная правда» (Он был совсем еще ребенок // Дружба народов. 1975. № 5).

Не случайно скупой на похвалы Эрих Мария Ремарк назвал «Ивана» одним из лучших произведений советской литературы о войне.

Это же отмечали и многие зарубежные критики, в частности, Ежи Путрамент писал:

«Рассказ «Иван» — одно из самых сильных антивоенных произведений, хотя здесь нет обычной для военной литературы канонады, грохота танков, гула самолетов. Это история двенадцатилетнего мальчика, чью семью уничтожили гитлеровцы. Психология этого мальчика, преждевременно повзрослевшего, и необычного труда его — его взял к себе на службу начальник разведки дивизии — это потрясающая смесь элементов психики взрослого человека с обрывками реакций ребенка» (Литература. 1976. 23 октября).

«Двадцать два года назад был написан «Иван», и ничто в том рассказе с тех пор не поблекло, не потеряло смысла. Ничто в нем не побуждает сегодня делать «скидку» на время, обстоятельства, литературную неопытность автора и т. п. А рассказ-то был первый, напечатанный В. Богомоловым. Первый — и сразу замеченный и заставивший запомнить имя нового писателя.

Теперь без «Ивана» наша «военная проза» непредставима.

…О «сыне полка», о краткой и бренной любви на войне, о приключениях разведчиков и контрразведчиков писали до Богомолова, и не раз. Но это не смутило его.

…Война у В. Богомолова нигде не изображена как б ой или бои; у него-то и стреляют мало, но какова война — сомнений не остается.

…Судьба Ивана Буслова не располагает к умилению, к рассуждениям о героизме; мешает возникающее сознание огромной неискупимой взрослой вины.

Кажется, помимо трагического исхода, нет ничего горестнее в этой истории, чем одиночество и отрешенность мальчика. Как, в сущности, далек он от всех, кто его любит, как недоступно одинок в своей беде! Он принадлежит миру мщения, ненависти, смертельного риска; оттуда все остальное, нормальное, — очень далеко, ненужно, не для него.

…Эту отрешенность чувствуют все, и никто не может ее преодолеть. Иногда, когда его никто не видит, мальчик играет: но большого желания выжить и жить у него нет; сначала он должен рассчитаться за близких, его «жжет» ненависть, и нет ничего вокруг, что было бы сильнее этой ненависти, что могло его остановить и оставить для жизни…

…Война останется войной, военные заботы — военными заботами, но повсюду у В. Богомолова, во всем, что написано, изображено им, присутствуют и внимательно смотрят широко открытые глаза, вбирающие весь дост упный им мир — без изъятия, без небрежения, без каких-либо шор. Да, они смотрят пристально и цепко, эти глаза не притерпелись к злу войны, не обвыклись среди беды и горя. В. Богомоловым открыта боль жизни, ввергнутой в войну. Им открыто и мужество человека, чувствующего эту боль вокруг и в себе и воюющего во имя возрождения человечности» (И. Дедков. Никто за нас это не сделает… // Литературная газета. 1979. 28 ноября).

С этой публикацией у Владимира Осиповича связаны неприятные воспоминания, и вызваны они были не статьей И. Дедкова, а сопровождавшей ее фотографией. Дело в том, что В. О. Богомолов фотографироваться не любил — это было известно многим друзьям и знакомым. На протяжении всей жизни он категорически отказывался от любых запечатлений, считая себя нефотогеничным, избегал даже любительских, и всегда, когда видел, что его снимают, отворачивался от объектива. Редко, но вынужденно он фотографировался только для документов — и на этих снимках он себе не нравился. Достаточно сказать, что даже своей матери — Надежде Павловне, — ничего не знавшей о его судьбе в течение шести лет и считавшей его погибшим в 1944 г., на просьбу выслать снимок — «…неужели ты не можешь сняться? Хочу увидеть тебя, какой ты стал», — он высылает фото из офицерского удостоверения. Получив письмо с долгожданной фотографией, Надежда Павловна в июне 1949 г. написала ему на Камчатку, где после войны он проходил службу: «Карточку твою я разглядывала через лупу, осталась очень довольна. Жалко, что не во весь рост»[20].

В архиве В.О. Богомолова кроме фотографий на документы сохранились всего несколько снимков раннего детства и отрочества, немногочисленные любительские и единственная — фотография военного времени.

Он вспоминал: «В марте 1943 г. в расположение дивизии прибыл не то фотограф, не то военный корреспондент, у которого было задание сделать фотографии командиров для газеты и представления их к награде за успешно проведенную операцию. После завершения съемок командиров он и нас снял — «по случаю». В 60-х годах фотограф (по фамилии, кажется, Альперт) провел ювелирную операцию: аккуратно вырезал мое лицо из группового снимка, значительно увеличил его — так и получился фотопортрет».

Владимир Осипович очень дорожил этой фотографией: на ней молодой, 19-летний В.О. Богомолов со смешной прической-ежиком и широко раскрытыми глазами, прямо и твердо смотрящими в объектив. Снимок вполне устраивал Владимира Осиповича, и до конца 70-х годов это была единственная фотография автора, которая публиковалась при издании произведений В.О. Богомолова. Эта же фотография открывает второй том настоящего издания «Сердца моего боль», на которой автор соответствует возрасту героев своих произведений, в том числе и героев романа «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…».

С выходом романа «Момент истины» издатели стали просить В.О. Богомолова сопроводить выпускаемые книги более современной фотографией.

Хочу повторить, что В.О. Богомолову претила сама мысль о публичности, а необходимость выставить свое изображение на всеобщееобозрение всегда вызывала у него не только неприятие, но даже болезненное чувство.

Он объяснял свою позицию так: «Я не женщина, которой можно любоваться, не голливудская или отечественная кинозвезда и не топмодель, которым в силу их профессии необходим пиар, и даже не обезьяна, строящая перед объективом умные, значительные и загадочные рожи», считал, что «фотография — это своего рода публичный стриптиз, сдирающий с человека защитный слой кожи перед глазами незнакомых людей».

Кстати, он был не одинок в подобном неприятии: нелюбовью к публичному тиражированию своего изображения в печати отличался и И.А. Бунин. Специально оставленная Владимиром Осиповичем в дневнике выписка из биографии писателя: «Бунин был до болезненности требователен к своей наружности, и портреты, печатавшиеся в газетах, его постоянно раздражали. В конце концов, он выбрал один, старый, 1923 года, и этот, по его настоянию, помещали постоянно» — станет в дальнейшем для В. Богомолова основанием для собственного подхода к этой проблеме. Он считал, что в любых книжных изданиях, независимо от года их выпуска, и газетных публикациях должна быть представлена одна, каноническая, фотография автора, а «не серия из его фотоальбома».

Вынужденный решать эту деликатную и одновременно чрезвычайно трудную для себя психологическую задачу, Владимир Осипович обратился не к профессиональным фотографам, а к своему другу Михаилу Арлазорову — профессору ВГИКа, доктору наук, писателю и сценаристу. М. Арлазоров (в домашних условиях) сделал несколько фотографий, но из этой «фотосессии» Владимир Осипович выбрал всего одну, которую с 1977 года при необходимости и представлял в издательства. Именно эта фотография опубликована в первом томе настоящего издания «Момент истины» и более всего знакома читателям: она сопровождала все публикации, посвященные памяти В.О. Богомолова.

Владимир Осипович полагал, что, удовлетворив запрос книгоиздателей представлением всего одной современной своей фотографии, он таким образом защитит себя и от произвольного, неуместного и неоправданного тиражирования своего изображения в средствах массовой информации.

Однако В.О. Богомолов не избежал огорчений и неприятностей, которые обрушились на него с неожиданной стороны и которые заранее нельзя было предвидеть: грубое вмешательство непредсказуемого «человеческого фактора» при репродукции фотографии в печати может изуродовать и изменить до неузнаваемости изображенного на ней человека.

Публикуя статью Игоря Дедкова «Никто за нас это не сделает…», посвященную творчеству В. Богомолова, редакция «Литературной газеты» без согласования с Владимиром Осиповичем сочла уместным в центре публикации поместить его фото под рубрикой «Штрихи к портрету». На перевернутой справа налево фотографии был изображен мужчина с пышной шапкой волос и бакенбардами а-ля Пушкин. Стилизованное изображение «восхитило» и раздосадовало В.О. Богомолова: его до глубины души возмутила небрежность, халатность, равнодушие, исполнительский «пофигизм» сотрудников фотоотдела газеты, в которой он печатался неоднократно. Он расценил это как проявление личного неуважения редакции газеты к себе, о чем незамедлительно известил главного редактора А.Б. Чаковского:

«Многоуважаемый Александр Борисович![21]

28 ноября с. г. «Литературная газета» опубликовала статью И. Дедкова о моих произведениях. О статье этой мне высказали хорошие слова более десятка человек, в том числе известные писатели, и ни один из них при этом не удержался, чтобы не высказать свое удивление по поводу опубликованной вместе со статьей фотографией.

Я еще не умер, живу в двух-трех километрах от «Литературной газеты» и, если бы ко мне обратились, без задержки представил бы в редакцию хорошую, четкую фотографию.

Вместо этого сотрудники фотоотдела газеты добыли где-то неясный отпечаток моей фотографии, перевернули сторону изображения,почему-то верхняя часть головы волею судеб физически отсутствует (макушка осталась за кадром), и произвольно, самым безобразным образом отретушировали всю фотографию (за исключением лба), исказив мое лицо, и более того, пририсовали мне целую шапку волос, хотя я всю жизнь стригусь очень коротко и ни разу в жизни такой шевелюры не имел. В результате получилось такое изображение в Вашей газете, которое вызвало недоумение не только у меня, но и у людей, знавших меня в лицо.

В. Быков, увидев его в «ЛГ», сказал: «Совсем не дружеский шарж».

Позволительно спросить: что представляло больший интерес для редакции и читателей — опубликование моей фотографии или же опубликование плодов безобразного самовыражения сотрудников фотоотдела «ЛГ», которое нельзя расценивать иначе чем произвол и хулиганство.

Убежден, что ни Вы, Александр Борисович, ни другие члены редколлегии «ЛГ» не были сознательно заинтересованы в публикации этого «не дружеского шаржа», или, как сказал другой писатель, «фотоколлажа».

Настоятельно прошу Вашего распоряжения фотоотделу редакции о немедленном уничтожении этой превращенной произвольной ретушью в карикатуру фотографии, чтобы предотвратить ее возможное вторичное использование.

Также настоятельно прошу Вашего распоряжения впредь никаких сопроводительных иллюстративных материалов обо мне в «Литературной газете» не печатать — это будет хоть какой-то гарантией, что я больше не окажусь объектом подобных оскорбительных действий.

С уважением Богомолов 4 декабря 1979 года

Р.S. Извините, что я посылаю это письмо по Вашему домашнему адресу. Я опасаюсь, что, если послать его в редакцию, оно будет передано в фотоотдел и все этим ограничится».

Поскольку все знали, какой требовательностью к себе и своей работе отличается В.О. Богомолов, как не принимает в людях, какие бы посты они ни занимали, снисходительности, безапелляционности, неуважения к личности, а главное — безразличия и равнодушия, позиция В.О. Богомолова была понята правильно: А.Б. Чаковский от имени редакции «Литературной газеты» принес Владимиру Осиповичу официальные извинения.

Замечу кстати, что этот «инцидент» не изменил взаимоотношений В.О. Богомолова с редакцией «Литературной газеты»: с некоторыми ее сотрудниками — с Ю.Д. Поройковым, Б. Галановым, Ириной Ху земи — он дружил многие годы, с другими — Г. Бочаровым, А.З. Рубиновым, Л.В. Колпаковым — поддерживал добрые, дружеские отношения.

Но с тех пор Владимир Осипович более ответственно и настороженно относился к публикациям своих фотографий в печати.

Передавая в издательство фотографию, он всегда аккуратно прокладывал ее картоном, чтобы не помялась, и на конверте крупным, твердым, очень характерным почерком писал: «Настоятельная просьба фото не ретушировать и при печатании не делать контрастным; по миновании надобности оригинал возвратить. Богомолов В.О.», особенно выделяя «не ретушировать», «не делать контрастным» и обязательно — «возвратить».

Многим редакторам, выпускавшим произведения В. Богомолова, памятно это обращение автора и предъявляемые требования при репродукции фотографии.

В 1961 году на студии «Мосфильм» режиссер А. Тарковский приступил к экранизации повести «Иван» по авторскому сценарию В. Богомолова.

В августе 1962 г. на XXIII Международном фестивале в Венеции фильм «Иваново детство» был удостоен главной награды — приза «Большой золотой лев».

За тридцать лет существования этого престижного кинофестиваля «Иваново детство» был первым советским художественным полнометражным игровым фильмом, удостоенным этой награды.

Получив широкое признание, он принес А. Тарковскому мировую известность[22] , но в Советском Союзе был тиражирован поначалу небольшим числом копий и — как элитарное кино — даже в кинотеатрах Москвы и Ленинграда в прокате находился всего несколько дней, а затем — как и все фильмы А. Тарковского — почти десятилетие оставался в забвении.

Сейчас трудно представить не только советский, но и мировой кинематограф без фильмов А. Тарковского вообще и «Иванова детства» в частности.

Следует заметить, что первая попытка экранизации «Ивана» предпринималась за два года до выхода фильма А. Тарковского «Иваново детство» режиссером Эдуардом Абаловым.

М.Г. Папава, тогда главный редактор Первого творческого объединения «Мосфильма», в нарушение авторского права, без согласия автора сценария и повести «Иван» В.О. Богомолова, внес в сюжет существенные изменения, которые полностью исказили смысл повести и пафос трагической судьбы ее героя.

Новый вариант сценария был превращен в чудовищный фарс: в угоду тогдашней конъюнктуре Иван не погибал, а каким-то чудом оставался в живых; по замыслу М.Г. Папавы и режиссера Э. Абалова, он вырос, стал передовиком производства и спустя пятнадцать лет после войны ехал с беременной женой поднимать целину. В.О. Богомолов, посмотрев отснятый «шедевр», сделал все, как всегда решительно, твердо, без всяких компромиссов, чтобы фильм был немедленно снят с производства.

Вот как вспоминал об этом он сам: «Минут сорок беседовал с министром культуры Е.А. Фурцевой, ведавшей тогда кинематографом, и ее заместителем Н.Н. Даниловым. Переубедить меня она не смоглаи в заключение сказала: «Вы жестокий человек и ничего светлого никогда не напишете!»

Светлым, по ее пониманию, было то, что Иван оставался в живых, ехал на целину с беременной женой, и то, что «перестук колес сливался в мощную симфонию созидательного труда» (так заканчивался сценарий в варианте Папавы и Абалова)».

Повесть привлекла внимание не только кинорежиссеров. За разрешением инсценировать «Ивана» к В.О. Богомолову обращались многие театры: Юного зрителя в Куйбышеве (1974) и Волгограде (1975), Ленинградский театр драмы и комедии (1982) и другие.

Но, ознакомившись с предложенными ему «сценическими редакциями», Владимир Осипович отвечал режиссерам, что «они убедили его в невозможности создания полноценной пьесы», и сообщал о своем категорическом возражении против театральной постановки «Ивана».

За 50 лет после создания повесть «Иван» переведена на 47 языков мира, опубликована более 230 раз общим тиражом свыше 25 миллионов экземпляров, причем в ряде зарубежных стран выдержала по 5—7 изданий.

Повесть была признана образцом классики советской и мировой литературы XX века и представлена в антологиях «Все шедевры мировой литературы, XX век (Русская литература)», «Шедевры русской литературы XX века. Проза» и «Мировая детская литература».

Повесть «Иван» включена в программу среднего образования (школа, училище, техникум, колледж) в качестве обязательного чтения к урокам русской литературы.

Повесть «Иван» еще долго будет жить в литературе и будет востребована, пока жива читающая Россия, которой дорога память об уходящем поколении участников той Великой Отечественной войны.

«ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ»

Первая публикация рассказа — в «Литературной газете» (1959. 17 января. № 8). В 1965 году В.О. Богомолов включил его в сборник рассказов «Сердца моего боль», а в последующем вводил во все переиздания однотомника «Роман, повести, рассказы». Неоднократно рассказ публиковался и в антологиях русского советского рассказа.

Критика отмечала: «…и во втором шаге литературного новичка нет и следа главной болезни новичков — многословия».

«Военные рассказы В. Богомолова, — отмечал писатель Юрий Бондарев, — настолько нравятся мне, что я не нахожу в них изъянов и недостатков и отношу их — к одним из лучших произведений, ибо в них звучит та мужественная правда и нежность, которая всегда высекает в сердце читателя соучастие… Рассказ «Первая любовь» особенно близок мне» (Взгляд в биографию. М., 1971).

Михаил Кузнецов, выделив стержень антивоенного пафоса рассказа, дал ему точное определение: «любовь, войной убитая». «Рассказ «Первая любовь», — писал он, — поражает не «открытием темы», нет, а другим — необычайной сжатостью маленькой трагедии, почти математической ее лаконичностью и точностью. Это рассказик всего-то на пять страниц книжечки карманного формата, но сколько в нем густоты, душевной простоты!» (Мастерская Владимира Богомолова // Наш современник. 1976. № 5).

Позднее Игорь Дедков напрямую связал написанный рассказ с военной биографией автора: «Боль жизни, терзаемой войной, резче всего обнаруживает себя в рассказе В. Богомолова «Первая любовь», — через гибель или несбыточность молодых надежд. И спустя пятнадцать лет его герой помнит «все так, будто это было только вчера». Так пронзительно показать, и так сказать, что любая жизнь, особенно молодая, расцветающая, и война — несовместимы, мог только тот писатель, который сам прошел войну в возрасте своих героев» (Никто за нас это не сделает // Литературная газета. 1979. № 48).

Все произведения В.О. Богомолова были объектом не только пристального внимания и интереса маститых критиков, писателей и литературоведов, но стали предметом научных исследований. В частности, М.Б. Лоскутникова в диссертации «Творчество В. Богомолова второй половины 50-х — начала 60-х годов и проблема трагического в русской советской прозе о Великой Отечественной войне» (1988), анализируя коллизии любви и войны, отраженные в произведениях В. Катаева, В. Кожевникова, К. Симонова, Э. Казакевича, П. Павленко в 40—50-е годы и в повестях конца 50-х годов Ю. Бондарева, Г. Бакланова, В. Быкова, сделала вывод: «Рассказ В. Богомолова “Первая любовь” был практически первым среди произведений, утверждавших бессмертие человеческой души: так обнаженно, конкретно, с непередаваемой болью в рассказе показано непреходящее значение нравственной ценности и понимания невосполнимости утраты. Писатель В.О. Богомолов является одним из тех, чье творчество ознаменовало второе рождение советской прозы о Великой Отечественной войне».

И читателей рассказ «Первая любовь» не оставил равнодушными. Некоторые даже были убеждены, что автор поведал трагическую историю своей первой любви.

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

После опубликования повести «Иван» и рассказа «Первая любовь» В.О. Богомолов проявил себя в самом лаконичном жанре прозы — миниатюре.

Подступаясь к самому трудному из видов прозаического изображения, В.О. Богомолов в дневниках и записных книжках определяет для себя положения, которым должен следовать в работе над коротким рассказом, чтобы развить свой собственный стиль:

«— Я должен четко представлять: что хочу показать в рассказе и для чего хочу показать?

— В литературном творчестве труднее всего дается сжатость, диктуемая размером (объемом) рассказа;

— новелла-миниатюра — очень гибкое и острое оружие. Рубленая проза не должна быть самоцелью — только смысл, выраженный ясно и лаконично;

— каждая мысль должна стать образом;

— начало рассказа должно быть обязательно простым и лишено всякой вычурности;

— показывать, а не сообщать свои мысли и наблюдения; идея, мораль, призыв, лозунг должны быть растворены в действии, в образе, в примере, должны вытекать из них;

— язык — максимально простой, ясный, точный; всеми силами выдавливай многословную дребедень;

— постоянно ищи новые, броские, выразительные мысли и образы;

— при работе над текстом и в 5-й, и в 20-й раз — стараться максимально сконцентрироваться на том, чтобы убрать все лишнее, отказаться от подробностей, хотя бы великолепных, если они не бьют в цель и ничего не прибавляют к общему впечатлению — выпаривать текст, фразу — тогда соли (смысла) будет больше;

— с фразой расставаться не раньше, чем вложишь в нее все совершенство в смысле точности и естественности. Буду часами думать над каждой строкой — это уж моя страсть!

— Конец рассказа лучше оборвать, чем наговорить лишнего, чтобы не получилось так, как сказала одна девочка, 13 лет: «Очень странно, пока читаешь, очень увлекательно, даже уши горят, а потом словно смородины объелась. Кислятина!» Устами ребенка глаголет истина!

— Ежедневным тренингом настраиваться на работу, для чего использовать психологические приемы:

перед началом работы — произвести ревизию души;

просыпаясь поутру — посмотри на полку книг с любимыми классиками и думай о том, как ты мал и ничтожен, и вместо утренней физзарядки заряжайся интеллектуально, чтобы не стать добросовестной посредственностью или умственным лилипутом».

В 1963 г. В.О. Богомолов записывает в дневнике: «Написал цикл из семи рассказов. Рассказиками-миниатюрами доволен».

Журнал «Новый мир» (1964. № 8) опубликовал пять миниатюр из цикла «Короткие рассказы»: «Кладбище под Белостоком», «Второй сорт», «Кругом люди», «Сосед по палате», «Сердца моего боль».

А.Т. Твардовский, тогда главный редактор «Нового мира», прочитав их еще в рукописи, сразу отметил, какие они разные: в каждой свой ритм, свои интонация, композиция, движение сюжета, своя неповторяющаяся художественная задача и «особая тонкость письма» — и поздравил автора с успешным овладением самым трудным жанром — рассказом-миниатюрой.

В 1965 году издательство «Советская Россия» выпустило сборник произведений, который В.О. Богомолов назвал «Сердца моего боль»: помимо повестей «Иван», «Зося», рассказа «Первая любовь» и коротких рассказов, опубликованных в «Новом мире», в него вошли две новые миниатюры: «Сосед по палате», «Участковый».

В последующем рассказы из книги «Сердца моего боль» в различных подборках — по два — четыре, но среди них обязательно «Сердца моего боль» и «Кладбище под Белостоком» — В.О. Богомолов включал в разные сборники и однотомники.

Критики были единодушны:

«“Сердца моего боль” — это девиз В.О. Богомолова, его общественное и эстетическое кредо, определяющее его творчество» (М. Кузнецов. Мастерская Владимира Богомолова // Наш современник. 1965. № 5).

«Рассказы написаны необыкновенно плотно, без малейших пустот и зазоров, все детали выверены и «пригнаны». Степень художественной концентрации, умение извлечь из минимума текста максимум образной выразительности так высоки в них, что они близки к стихотворению в прозе, — писал Л. Лазарев. — «Сердца моего боль» — это ключ к творчеству Богомолова: неутихающая боль сердца, чувство неоплатного долга, не дающая покоя память о тех, кто отдал жизнь. И читатель ощущает эту неутихающую боль сердца автора. В даровании В. Богомолова столько обаяния и самобытности, что маленький сборник «Сердца моего боль» — одна из лучших книг о войне» (Рассказы В. Богомолова «Сердца моего боль» // Новый мир. 1965. № 1).

И много лет спустя Вл. Гусев еще раз подчеркнул и выделил основной стержень, присутствующий в каждом рассказе: «Пафос рассказов В. Богомолова — это пафос ответственности, побуждение автора очень высокого порядка — «до боли клешнит сердце» — это чувство ЕГО личного бесконечного долга перед всеми, кто погиб на войне, и перед теми, чьи близкие не вернулись с войны» (Память и боль сердца. // Новый мир. 1981. № 9).

Возвращаясь к «м 'астерским коротким рассказам» В. Богомолова спустя восемнадцать лет после их публикации, А. Акимов отмечал: «У прозы Богомолова свое, ни на кого не похожее лицо. И дело здесь не только в жизненном материале, документальности, но и в самой манере говорить о жизни и воспроизводить ее. В каждом из своих рассказов В. Богомолов прикасается к главным смыслам и ценностям, превращая их в притчу с лаконизмом и обнаженностью этической мысли. В каждом из них присутствует такая глубина, которая всегда будет заставлять задуматься» (В кн. Роман, повести и рассказы В. Богомолова. Л., 1981).

В жанре короткого рассказа В. Богомолов работал постоянно. В его архиве сохранились несколько рассказов и миниатюр, написанные им в разные годы. Они включены в настоящее издание в раздел «Из творческого архива В.О. Богомолова»: «А может, это и не вы…», «Пиво», «Один из многих», «Случай в госпитале (Орлов)», «Отец», «Ожидание (Мать)», «Воспитание чувств (Философия)», «Неподкупная (Хлынова)», «Наддай! (На Волге)».

«ЗОСЯ»

Над повестью «Зося» В.О. Богомолов работал несколько лет, о чем в дневниках имеются скупые записи:

«…разработал сюжетную канву повести» (зима 1955 г.).

«…работал над повестью, двигается очень медленно, буквально на несколько строк. Однако экспозиция героев разрастается сверх меры! Не дай Бог, моя повесть будет грешить многословием» (1958 г.).

«…посмотрел повесть — и не нравится, надо переделать несколько главок» (сентябрь 1959 г.).

В папке «Заметки и справочные материалы к рукописи “Зося”» В.О. Богомолов оставил несколько выписок для себя при работе над этой повестью:

Основные моменты:

— обрабатывая сюжет — сохранить местный колорит: подробности, тон, оттенок времени, природу, местность, когда действие происходит;

— психология героев, вышедших из жестокого боя живыми;

— выжить — большое счастье — эмоциональная перестройка;

— внешность героини должна вырисовываться из деталей: указать только характерные черты: глаза, волосы, может быть, родинку на лице, остальное — в движении, действии;

— в конце повести ввести «элемент ложной развязки»: ситуация разрешается как будто, но какое-то обстоятельство (внешнее) возникает — и все меняется;

— в тексте использовать любовные стихи или любовное письмо со штампом «Просмотрено военной цензурой»;

— использовать для усиления или контраста документ, помнить, что «факт — еще не правда, а только сырье, нельзя жарить курицу вместе с перьями».

Детали лета

…В задумчивой тишине слышится неистовое стрекотание кузнечиков, и быстролетные ласточки неутомимо реют над полем.

…Июльские дни тихи, ясны, сухи, жарки и душисты.

…Простор и тишина.

…Не меркнет синь бездонно-глубокого неба. Сияние лазурного неба.

…Рассветает… Звезды тускнеют и тают в синем небе.

…Сияющий простор.

…Ярка еще сочная листва.

…Необъятное (неоглядное) раздолье лугов.

…А кругом — жужжание пчел, стрекот кузнечиков.

…Скошенное сено дышит пряным ароматом.

…Отцветают косогоры. Прибрежные заросли еще буйно ботвятся пышной зеленью.

…Тихоструйная вода.

…Над стеклянной гладью.

…Игриво резвятся верховодки, плотвички.

…Бойкие (прыткие) рыбки.

…Запах яблок и меда.

Справочный материал

Гитара: В России гитара появилась во второй половине 18 века, ее вместе с мандолиной занесли к нам итальянцы; они дали нам гитару в трех видах: сначала четырехструнную, потом пяти- и, наконец, шестиструнную. В начале 19 века в России, именно в Москве, изобретена была семиструнная гитара.

Из гитарных мастеров прошлого наиболее известными были в 19-м столетии великие мастера — Шерцег, Штауфер, Битнер, Шенк.

Стихи — «Стихотворения», Сергей Есенин, Москва, 1934 год[23].

Книжка среднего формата, страниц 368.

Отобрал: Не бродить, не мять в кустах багряных стр. 48 Не жалею, не зову, не плачу стр. 122 Дорогая, сядем рядом стр. 137 Мы теперь уходим понемногу стр. 154 В Хороссане есть такие двери стр. 218 Это все, что зовем мы родиной стр. 204

Работу над повестью «Зося» В.О. Богомолов завершил в 1963 г. Первая публикация состоялась в журнале «Знамя» (1965. № 1), и затем повесть всегда включалась автором во все сборники рассказов и однотомники; неоднократно — в антологии «Русский советский рассказ» и «Повести и рассказы о Великой Отечественной войне».

В 1965 году, вскоре после опубликования повести и первых откликов на нее, В.О. Богомолов сказал в интервью о том, что побудило его к ее написанию:

«Людям сейчас очень нужны чувства, большие, чистые, добрые и прежде всего между мужчиной и женщиной. Во имя этого написана «Зося».

Рассказчик дорог мне не только своей нравственной чистотой, мечтательностью и лиризмом, но в первую очередь тем, что он воин, имеющий на личном боевом счету «больше убитых немцев, чем ктолибо в батальоне».

Хотя действие происходит на фронте, в батальоне, остатки которого после тяжелых боев выводят на отдых, тема войны меня занимала меньше, чем в предыдущих моих произведениях — «Иване» и рассказе «Первая любовь».

О чем этот рассказ? И о первой любви, и о нравственной чистоте, и о «красоте человечности», и о том, что в жизни «не состоялось чтото очень важное, большое и неповторимое…» (О прошлом во имя будущего // Вопросы литературы. 1965. № 5).

На появление нового произведения В.О. Богомолова откликнулись многие критики:

«“Зося” встречена критикой с вниманием, какого не часто удостаиваются и большие по объему романы; в нем — чистота нравственного чувства и звучит музыка» (Л. Лазарев. Повесть В. Богомолова «Зося». // Новый мир. 1965. № 2).

«Образ Зоси написан так, что заставляет вспомнить известное прошлым векам, но ныне почти утраченное искусство словесного изображения женской красоты. В этом образе — воспоминание о собственной юности, предчувствие настоящей любви, которой еще не было, тяготение ко всей красоте мира. Эту красоту заслонила война, чтобы в мгновение боевой паузы позволить ей промелькнуть видением прелестной девушки» (Л. Львов. Верность традиции и верность себе // Новый мир. 1965. № 4).

«“Зося” по силе живописи, эмоциональному воздействию не уступает «Ивану». Война предстает в несколько своеобразном аспекте — это как бы «свет отраженный». Рассказ ясный и емкий, в нем много эмоций и мысль его о невозможности — пока идет война — насладиться тем земным, что естественно человеку» (И. Козлов. Дни нашей жизни // Наш современник. 1966. № 2).

Писатель Василь Быков в одном из личных писем (от 6 января 1975 г.) В.О. Богомолову высказал свое отношение:

«Более всего мне близок своей мягкостью, лиризмом и тонкостью письма твой рассказ “Зося”. Я бы лично дал бы тебе за него самую высокую литературную премию.

…Я очень, очень люблю весь рассказ, а за фразу — Я це кохам, а ты спишь — отдельную награду».

Критики были единодушны, отмечая достоинства литературного языка в «Зосе»: чистоту и тонкость художественного письма, лирические интонации, особую музыкальность повествования, искусство словесного портретного изображения.

«“Зося” — это элегия: здесь воздух, шелест ветвей и трав, музыка, стихи, пленительность юного чувства, мягкий, чуть грустный свет НЕСБЫВШЕГОСЯ. У В. Богомолова — необычная легкость и прозрачность красок, очаровательность лирической интонации, повесть отличается редкой чистотой художественных линий.

В. Богомолов ни на миллиметр не поступился точностью — именно так и должен был тогда, в 1944 году, смотреть на девушку его герой. Зося естественна и обаятельна, она олицетворение победы человеческого над войной» (Мих. Кузнецов. Иван, Зося, Таманцев и другие // Наш современник. 1976. № 5).

«Читая “Зосю”, слышишь, как сопровождает ее ненавязчивая музыка. Как бы фоном, под сурдинку. Это даже не любовь — прелюдия. Первый внешний миг, овеянный поэзией Есенина. “Зося” — классика русской литературы, особенная удача В. Богомолова» (Вл. Приходько. Читая «Зосю» // Московская правда. 1998. 24 марта).

В рецензиях и критической литературе, посвященных повести и во много раз превысивших ее объем, подчеркивались удачи литературных приемов, использованных В.О. Богомоловым в «Зосе», в частности, введение в текст стихов С. Есенина, так усиливших поэтичность повествования.

Во многих читательских письмах, хранящихся в архиве В.О. Богомолова, эта повесть из военного времени называется «стихотворением в прозе», «задушевной песней», «тончайшей новеллой о невысказанных чувствах».

Но есть в архиве одно необычное и трогательное письмо из Польши. Его прислала дочь, записавшая воспоминания своей матери, которая искренне считала, что повесть «Зося» написана о ней (стиль и орфография оригинала сохранены):

«Моя мать знает Зосю только из Вашей повести, но она думает, что Зося есть она. В приложении я шлю Вам «Признания Зосии»[24], которые я написала на просбу и настроения моей матери, на основе ей воспоминаний. По мнению моей матери Вы наверное знаете Михася и Вы расскажете ему все то, что во время войны моя мать не успела ему сказать. Юлия Георгина. 5 июня 1979 г.».

Свой экранный эквивалент герои повести В.О. Богомолова «Зося» нашли в одноименном советско-польском фильме, снятом на студии им. Горького тогда еще очень молодым режиссером Михаилом Богиным.

Зрители и киноведы высоко оценили достоинства фильма — он сохранил всю поэтику и лиризм повести, чему в немалой степени способствовала замечательная игра исполнителей главных ролей — Юрия Каморного и великолепной польской актрисы Полы Раксы.

На Московском международном кинофестивале в 1967 г. фильм «Зося» получил приз, а Пола Ракса, передавшая своей игрой «неизведанное очарование несостоявшегося романа», была названа лучшей иностранной исполнительницей 1967 года (по данным опроса журнала «Советский экран»).

Фильм называли лирическим и проникновенным, определив как нельзя лучше понимание «Зоси»: «очищение любовью, духовным светом от вынужденной жестокости».

«“Зося” — это фильм-поэма о любви. Поэзия фильма рождена из лирического подтекста рассказа, из контраста между жестокостью смертельного сражения, требующего высшего напряжения, суровой воли, и нежностью, чистотой человеческих чувств. Любовь, показанная в фильме, подобна маргаритке под грозовым ветром» — так отозвался о фильме польский киновед Ежи Плажевский.

Владимир Осипович очень хорошо принял фильм, а с Михаилом Богиным всю жизнь поддерживал теплые, дружеские отношения.

В 1967 г. В.О. Богомолов был награжден орденом «Знак Почета», как кинодраматург (за авторские сценарии фильмов «Иваново детство» и «Зося»).

В 1968 г. в Министерстве культуры РСФСР родилась идея создания оперы по мотивам повести «Зося». Для написания музыки, согласно министерскому го сзаказу, был выбран композитор М. Вайнберг, автор либретто — А. Медведев. Требовалось еще согласие автора В.О. Богомолова на использование текста его произведения.

На официальный запрос Министерства культуры РСФСР[25] В.О. Богомолов направил начальнику репертуарно-редакционной коллегии И.Г. Болдыреву свое письмо-согласие:

«Против создания композитором М. Вайнбергом и либреттистом А. Медведевым оперы по моему рассказу «Зося» (разумеется, без искажения содержания и основных образов) я не возражаю и не претендую на материальное вознаграждение при ее создании. Богомолов. 7 сентября 1968 г.»

Не являясь поклонником оперного искусства, очень далекий по складу характера от его восприятия (он этого никогда и не скрывал), В.О. Богомолов с трудом себе представлял, как на основе литературного произведения рождается опера — особый жанр музыкального искусства.

Обеспокоенный упорным молчанием А. Медведева, за два года не ответившего ни на одно из трех писем В.О. Богомолова, который интересовался, как идет работа над либретто (впоследствии выяснилось, что А. Медведев и не собирался знакомить автора «Зоси» с результатом своей переделки его произведения), Владимир Осипович в 1970 г. был вынужден официально затребовать от репертуарно-редакционного отдела Министерства культуры РСФСР текст либретто оперы, чтобы высказать свои соображения еще до написания музыки.

В. Богомолов отдавал себе отчет, что либретто в определенной мере будет отличаться от литературного произведения, но полагал, что отличия эти будут обусловлены и продиктованы только спецификой и условностью жанра.

Он не зря беспокоился: знакомство с присланным ему текстом либретто оперы под названием «Встречи — разлуки» повергло его в шок.

А. Медведев самовольно, без согласия автора «Зоси» внес в либретто существенные изменения, грубо исказившие не только содержание произведения и его сюжет, но даже основные образы.

В своем подробном письме в Минкульт и ВААП[26] В.О. Богомолов изложил все несуразности, привнесенные в сюжет либреттистом:

«Если в рассказе из двух главных героев погибал один — Виктор Байков, причем героически погибал в бою, то в либретто — погибает главный герой, рассказчик, причем не в бою, а в тылу, нелепо, случайно наступив на мину. Главный, еще живой, герой, читающий стихи Пушкина и Есенина, оглуплен до идиотизма, всерьез спрашивает откуда-то взявшегося «кто такой Кампанелла?» и «кто такая Мадонна?», «наверно, артистка, да?». Описание помощи польским крестьянам выглядит просто смехотворно: Виктор, услышав, что клочок земли у хозяев «не вспахан», «не засеян», обещает помочь, а на «шестнадцать ноль-ноль» назначает обед. Спустя 10 строчек в либретто узнаем, что за это время — обед еще не успели приготовить! — а хозяевам уже и землю вспахали, и «дрова привезли, накололи», и «крышу починили». Чем вспахали, как вспахали, а главное — для чего? Ведь в тексте прямо говорится: «коня нет, плуга нет, семян нет…». Непонятно также, зачем пахать в июле — для зяби рано, для яровых — поздно. Количество похоронных извещений, которые должен заполнить герой с 203 возросло до 320! — и так далее в таком же духе».

В заключение В.О. Богомолов сообщал: «Естественно, я не могу согласиться с тем, чтобы сюжетные линии и образы повести «Зося» были использованы в столь нехудожественном, компилятивном сочинении и это художественно-беспомощное сочинение стало либретто оперы».

Пермский театр оперы и балета, который собирался начать работу над оперой «Встречи — разлуки», после ознакомления с отзывом В. Богомолова на либретто А. Медведева от постановки оперы отказался.

Но не тут-то было! В 1972 г. всплывает очередной вариант либретто того же А. Медведева, но под другим названием — «Янка» (или «Белых яблонь дым»), которое, кроме смены названия, ничем не отличалось от предыдущего варианта — «Встречи — разлуки».

В договорно-правовом отделе ВААП был проведен сравнительный анализ обоих либретто: оперы «Зося» («Встречи — разлуки») и оперы

«Янка» (или «Белых яблонь дым»), а также авторского текста повести «Зося». Установив имеющиеся искажения содержания и образов повести «Зося», а также идентичность обоих либретто и невыполнение, таким образом, требований, изложенных В.О. Богомоловым в письме в Министерство культуры 1968 г., ВААП потребовало наложить запрет и на исполнение оперы «Янка».

В августе 1974 г. В.О. Богомолову стало известно, что Ленинградский Малый театр оперы и балета готовит к 30-летию Победы новый спектакль и уже приступил к репетиции оперы «Зося». В сентябре 1974 г. директор театра и главный режиссер уведомили и успокоили В. Богомолова, что постановка оперы «будет осуществлена по новому, переработанному либретто» все того же А. Медведева, и любезно объяснили ему: «Либретто — всего лишь «чертеж», не более. Все решает музыка! Иной раз слово или ремарка, малозаметные в тексте, способны обрести в музыке и масштабность, и глубину».

4 декабря 1974 г. официальным письмом, а 27 декабря — телеграммой руководство театра уведомило ВААП — копия В. Богомолову:

«В соответствии с требованиями Управления музыкальных учреждений, ВААП и намерениями В. Богомолова запретить исполнение готовящейся к постановке оперы «Зося» (условное название «Янка» — муз. Вайнберга, либретто Медведева) подтверждаем, что авторы создали новое оригинальное либретто оперы».

Чтобы не быть голословными и не брать на себя ответственность за оценку нового варианта либретто как «оригинального», к письму был приложен, безусловно заранее организованный и подготовленный, отзыв драматурга Елены Гальпериной, члена Союза писателей СССР:

«Я читала очень внимательно либретто, несколько раз слушала музыку. На мой взгляд, это произведение ярко талантливое, оригинальное, как по музыке, так и по своей драматургии. Опера пленяет лиризмом, светлым жизнеутверждающим тоном. Глубоко волнуют образы советских солдат и польских крестьян, которых судьба однажды сводит вместе, ставит лицом к лицу. И люди, никогда не знавшие друг друга, осознают свое глубокое духовное родство в тяжелую годину войны.

Автор либретто придумал и новые оригинальные сюжетные ходы, таковы интересные превращения героини сначала в девушку-сибирячку, а потом в ленинградскую школьницу.

Такова тема поэтической увлеченности героя и возвышенная тема Мадонны, проходящая через всю оперу.

Сильнейшее впечатление производит, будучи помещен в финал, дуэт героини с погибшим героем»[27].

Тем не менее, превратив польскую девушку Зосю (Янку) в «девушку-сибирячку», а потом — в «ленинградскую школьницу», А. Медведев, автор «оригинального» (пятого по счету) либретто, не устранил в нем других ляпов. И вновь В. Богомолов категорично потребовал от руководства театра полностью исключить из либретто даже использование мотивов своего рассказа.

13 марта 1975 г. пришла телеграмма от директора театра В.Д. Баринова:

«В канун выпуска спектакля по Вашему требованию внесены коррективы в либретто, из него исключены семь страниц текста (с. 3—9), таким образом авторы оперы «Мадонна и солдат» (новое название) полностью отказались от использования мотивов Вашего рассказа. Мы будем рады, если Вы найдете возможным быть свидетелем завершения нашей большой работы».

А уже 18 марта 1975 г. состоялась премьера оперы «Мадонна и солдат». Как писали газеты, композитор М. Вайнберг «посвятил ее братству советского и польского народов».

В коротенькой газетной статье от 5 апреля 1975 г. был опубликован отклик композитора Д. Шостаковича: «Опера “Мадонна и солдат” — это яркое, талантливое музыкальное сочинение композитора М. Вайнберга. Музыка не безмятежна, в ней слышатся раскаты войны, на многих эпизодах лежит отсвет суровых, подчас трагических, событий, когда крестьянка Анна, потерявшая мужа и сына, летней ночью слышит в саду пение соловья и восклицает, почти кричит: «Замолчи, соловей, мне больно, больно…» В постановке есть и незначительные издержки: многие сцены происходят в ночи, на сцене малосвета и временами было плохо слышно исполнителей, что говорят герои…»

Так Зося не стала оперной дивой, но это потребовало от В.О. Богомолова огромного нервного напряжения.

А повесть «Зося», переведенная на более чем 30 языков и изданная многомиллионными тиражами, надеюсь, будет еще долго жить в литературе и радовать читателя соприкосновением с прекрасным, согреет лиризмом авторской интонации и позволит заново пережить то, что не может и никогда не должно быть забыто.

«В КРИГЕРЕ»

После длительного молчания — с момента выхода романа «В августе сорок четвертого…» прошло почти двадцать лет — в 1993 году В.О. Богомолов публикует повесть «В кригере».

В беседах с критиками и в интервью журналистам В.О. Богомолов объяснял это так:

«Долгое время я работаю над романом о многих десятилетиях жизни человека моего поколения и шести десятилетиях жизни России. Действие книги заканчивалось примерно в 1989 г. Однако после августовских событий 1991 года роман невольно въехал в начало девяностых годов. Было бы непростительной ошибкой упустить такую учиненную и подкинутую жизнью драматургию, как распад Советского Союза, нарастающий развал России и армии, разрушение экономики и обнищание десятков миллионов россиян, обесчеловечивание общества и успешно осуществленную криминализацию всей страны.

Происходившие процессы требовали тщательного осмысления, отчего, не оставляя работы над романом, я поднял сюжетные наброски и решил доделать их текстуально и запустить в обращение несколько небольших произведений — повестей, в которых дается представление о героях романа, но совершенно не раскрывается его содержание и форма, поэтому они могут существовать как самостоятельные произведения.

Таковой является повесть «В кригере», я называю ее «офицерской повестью». Написанная от первого лица, она не является ни вымышленным сочинением, ни воспоминанием. Волею судеб в шкуре основных персонажей романа я физически провел свыше четверти века и почти всегда оказывался не только в одних местах с главным героем, но и в тех же самых положениях.

Действие повести происходит глубокой осенью 1945 года во Владивостоке, в отделе кадров Дальневосточного Военного Округа, где офицеры, прошедшие войну в Европе с Германией и в Азии с Японией (Маньчжурией), получают назначения для прохождения дальнейшей службы, определившие их судьбу и даже жизнь. Для изображения специфичности армейской среды, тональности коллизий и эмоциональности речевой окраски персонажей мне было не обойтись без использования богатой русской лексики: в тексте встречаются крепкие выражения. Надо учитывать, что армия — это не консерватория и даже не пединститут, а боевое содружество здоровых, вполне совершеннолетних мужчин, которые в жизни (даже в современной армии) редко выражаются литературным языком.

Коренными прототипами основных персонажей были близко знакомые мне во время войны и после нее офицеры.

«В кригере» сохранены подлинные фамилии офицеров военного времени, с которыми я служил: П.И. Арнаутова, А.С. Бочкова, И.Н. Карюкина, М. Коняхина и Венедикта Окаемова».

Владимир Осипович прекрасно знал места, в которых оказались персонажи его повести и романа: с конца сентября 1945 года он проходил службу в Дальневосточном военном округе — сначала в Хабаровске и Владивостоке, а с декабре 1945 года — на Сахалине и Камчатке. На Большую землю он вернулся в последних числах декабря 1948 года на военном корабле — тральщике Камчатской военной флотилии (последний грузо-пассажирский пароход «Чукотка» из-за начавшихся штормов, простояв в порту две недели, так и не вышел в плавание до весны).

Владимир Осипович часто вспоминал места, где ему пришлось служить. Обладая феноменальной памятью, он подробно, в деталях рассказывал о многих эпизодах из своей жизни на Камчатке, Сахалине, Курилах, острове Парамушир, Владивостоке и Хабаровске. Несмотря на экстремальные условия службы в тех, как тогда говорили, богом забытых местах, на краю света (выживание — а не служба — в суровых палаточных условиях), его воспоминания о том времени и людях, с которыми ему пришлось служить и общаться, всегда отличались особой теплотой.

Многих сослуживцев он помнил по именам и фамилиям и спустя десятилетия предпринимал усилия по их розыску, чтобы узнать, как сложилась в дальнейшем их судьба.

Работая над романом «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…», где одно из действий разворачивается на Дальнем Востоке и Чукотке, Владимир Осипович по памяти восстанавливал облик улиц Владивостока 1945 года (в архиве сохранился набросанный его рукой чертеж с расположением и названием улиц: Луговая — конечная остановка; вдоль бухты Золотой Рог — ул. Ленинская, от нее вверх по сопке карабкаются дома с узкими улочками и т.д.), собирал фотографии и рисунки гаваней Владивостока: бухты Золотой Рог, портовой Кошки 40-х годов прошлого века. Камчатка навсегда сохранилась в его памяти пургами, снежными заносами, бездорожьем, японскими фанзами. И еще — обмороженными пальцами рук и ног.

Зная о ностальгической любви Владимира Осиповича к Камчатке, художник-любитель Валерий Болтромеюк в 1997 году подарил ему свою написанную маслом картину: пароход в бухте и заснеженные сопки (работа — замечательная; окантованная, она висит в кабинете Владимира Осиповича). На обороте надпись: «Вл. Осиповичу на память о Вашей любимой Камчатке».

В архиве сохранилось и коротенькое письмо: «Дорогой Владимир Осипович!

Ни до, ни после Камчатки я за кисть больше не брался. А тогда был в каком-то восторженном помрачении. Как будто перенес солнечный удар.

Буду рад, если эта картинка не омрачит Ваших воспоминаний об этом крае. Это — бухта Лаврова».

Повесть «В кригере», как фрагмент романа «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…», была написана В.О. Богомоловым еще в 1986 году. Но как самостоятельное произведение повесть вначале в сокращенном варианте под названием «Твой коньяк — мои лимоны» была напечатана в газете «Калейдоскоп» (18 июля 1993 г.) и газете «Сегодня» (27 июля 1993 г.), полный вариант ее текста В. Богомолов представил в журнал «Новый мир», и, как он вспоминал, «повесть ушла в производство в тот же день, как мною была представлена рукопись». Повесть «В кригере» опубликована в журналах «Новый мир» (1993. № 8) и «Честь имею» (1993. № 10—12). С 1994 года она обязательно входит в состав однотомника произведений В. Богомолова.

Предваряя текст публикации, редакция журнала «Честь имею» поместила свой комментарий:

«Каждое произведение Владимира Богомолова становится событием в литературе. Между публикациями — романа «Момент истины», имевшего ошеломительный успех, и повестью «В кригере» — долгое молчание: писатель не спешил напомнить о себе во что бы то ни стало, печатал лишь то, что выдерживало его строжайший суд, что отвечало жестким требованиям к себе, к литературному делу. Уровень этих требований проверен временем: богомоловская проза несет в себе «момент истины», не устаревает и не подвергается переоценкам.

Автор неуклонно следует принципу — «писать лишь о том, что знаешь досконально». И, изведав жизнь в разных ее проявлениях — от самых светлых до самых мрачных, грязных, жестоких, он не стремится сгладить трагические противоречия мира, не боится шокировать читателей «крутыми выражениями», беспощадностью оценок.

Писатель знает, что есть такая жестокая правда жизни, которую нельзя даже пытаться «причесать» или «пригладить» — она должна предстать во всей своей суровой и страшной наготе.

Такова и новая повесть В. Богомолова».

В последовавших за публикациями откликах на эту повесть ее причисляли к «третьей волне» военной прозы, где «писатель спешит сказать свою последнюю правду о войне, об армии, о времени и о себе»; характеризовали как «блистательную прозу, которая читается залпом»; в ней видели «художественный образ времени». Критики соотносили повесть «В кригере» с нравственным постулатом ее героя — «Береги честь смолоду!» и «Честь офицера — это готовность в любую минуту отдать жизнь за Отечество» — с «офицерской» прозой Куприна, размышлениями Лермонтова и Толстого о русской офицерской традиции; подчеркивали особую современность повести, «пророчески показавшей причины — общее бесправие в тоталитарном режиме и заложенные тогда основы бесправия рядовых и беспредел начальников любого ранга в армии, со временем многократно усиленные до жестокости и уродливых форм, — приведшие к развалу самой сильной в мире армии».

«Рассказ хорош и светлой грустью по мальчишкам сороковых годов, и точно переданной атмосферой кригеров, и каким-то грозовым ощущением.

Репутация писателя В. Богомолова уникальна. Его имя ни разу не возникало в «очерняющих» контекстах, на которые столь щедры были многие. В. Богомолов в литературе — вроде эталона или символа неучастия в мышиной беготне, недостижимой степени свободы» (Л. Перкина. После двадцати лет молчания В. Богомолов опубликовал новую повесть // Литературная газета. 1993. 6 октября).

«Повесть В. Богомолова «В кригере» обособлена от потока литературной макулатуры, заполонившего журналы и газеты. Это — вещь в себе, глоток воздуха и ошеломляющее впечатление. В повести Богомолова поражает точность — и это не черта его характера, а эстетическая характеристика, литературный прием, он не позволяет себе сфальшивить ни в чем и ненавидит эту фальшь в других и в критике. В. Богомолов — мастер старой школы, «писатель в законе», не подвластный сиюминутным веяниям моды. В. Богомолов — еще и «офицер в законе», из тех, что спасали Отечество, невзирая на конъюнктуру. Так же непоколебимо, как он служил Отечеству, он служит и литературе — настоящий профессионал прозы» (В. Бондаренко. Честь офицерская // Литературная Россия. 1993. № 42—43. 26 ноября).

«Литература — это правда, и назначена рассказывать, как оно было на самом деле и каков был истинный глагол времени.

В повести «В кригере» В. Богомолов — один из последних могикан, староверов, хранителей древностей, былого и дум — представляет не пир победителей, а драму офицеров. Нигде нет сбоя интонации. Точность «вещных» деталей, непосредственность психологических движений окрашены той светлой ироничностью, которая дается при взгляде из зрелых годов на детство и юность, сколь бы горестными они ни были.

Как и во всех произведениях В. Богомолова, и в этом присутствует боль сердца автора, выраженная словами героя: «Спустя тридцать и сорок пять лет я не могу без щемящего волнения смотреть на молоденьких лейтенантов», автору видится в них «Ванька-взводный времен войны… безответный бедолага — пыль войны и минных предполий…». В его повести ощущается грядущее роковое поражение поколения фронтовиков — пыль войны, пыль державы, пыль партии» (А. Бочаров. Времена прошедшие, но не ушедшие // Литературное обозрение. 1994. № 5/6).

«Очередное произведение В. Богомолова — бесспорная классика «военной прозы». Стержень творчества В. Богомолова — показ трагизма служения Отечеству, несмотря на жесткое давление, откуда бы оно ни исходило. …Вся страна оказалась в таком «кригере» и до войны, и во время, и после нее…» (А. Тимофеев. Моменты обмана и истины // Завтра. 1994. № 10).

«Страшную, талантливую повесть написал В. Богомолов, впрочем, каждая новая встреча с этим писателем — шоковая. Жестко, точно, до болезненности ощутимо передана тоска молодого существа, которому уготована нелюдская доля. Сухо, но, как всегда у В. Богомолова, филигранно «прописано» миропонимание героя — смесь цинизма (это от раннего опыта) и романтических мечтаний о блистательном офицерстве. Сцена, где четыре покалеченных войной кадровика унижают мальчишек-лейтенантов, дурят их, давят, чтобы сломить робкое сопротивление и загнать в дыру, где сгинет их молодость, — это сцена преисподней, ничего страшней в нашей литературе не было» (Т. Блажнова. Огонь по своим на поражение // Книжное обозрение. 1995. № 10).

В.О. Осипов, писатель, директор издательства «Раритет», анонсируя в 1995 году повесть для перевода и зарубежных изданий, подчеркнул:

«Яркая, беспощадная, правдивая повесть проникнута юмором, насыщена точными деталями времени; русские офицеры-победители показаны с такой достоверностью, языковой точностью, какой еще не было ни в советской, ни в зарубежной прозе».

Использование автором в тексте «крепких выражений, специфической лексики было воспринято критиками неоднозначно: кто-то был задет «ненормативной лексикой и грубоватостью», но большинство отмечало, что «язык произведения — не эпатация автора и вряд ли могут шокировать виртуозно-матерные сочетания и реплики персонажей»; в повести отражен «солдатский интим необычайно яркой тональности: энциклопедически точно, предельно лаконично автор дает неуставное определение армии».

Об особенностях языка как инструмента, использованного в этой повести В. Богомоловым, говорили многие критики:

«В. Богомолов — прозаик в высшей степени современный, что проявляется на уровне интонации и на уровне синтаксиса. Тщательность выделки фразы сочетается у него с абсолютной речевой естественностью.

…Выход повести совпал с оживленными спорами о допустимых пределах использования «ненормативной» лексики. Мат — это материал, одна из полосок языкового спектра, одна из лексических красок, и никаких количественных нормативов быть не может — все дело в общей художественной мотивированности. У Богомолова — каждый персонаж разговаривает (в том числе и матерится) по-своему, индивидуально, а из зоны авторской речи мат выведен совершенно» (Вл. Новиков. В кригере и вокруг себя: проза В. Богомолова в контексте времени и культуры // Независимая газета. 1993. 21 октября).

«Повесть «В кригере» В. Богомолова — это «песнь» в современном литературном потоке, запечатлевшая биографию поколения, на котором отпечаток большого времени и больших народных судеб, что имеет непреходящую ценность.

В. Богомолов отстаивает свободу в своей — языковой — области, где у него наибольшие возможности. В повести — человеческие страсти своеобразного мужского коллектива — художественный блеск и волнует и удивляет. В повести — прямое дыхание истины. Интуиция писателя заставляет взглянуть в лицо самым мучительным сомнениям, обострившимся до крайности» (А. Корнеев. Нас предупреждают. Хотя, наверное, с опозданием // Газета «24». 1993. 22 октября).

«Писатель силой своего таланта вновь вернул нас памятью к войне как высшему проявлению человеческого духа, а это так важно для нашего разжиженного, духовно аморфного, бесстержневого времени. Немало великолепных мест. И не в матерщине их ценность» (Г. Добыш. Для прохождения дальнейшей службы..: О новой повести Влад. Богомолова // Modus vivendi. 1994. № 17).

Свое мнение о ненормативной лексике В.О. Богомолов изложил в статье «С матом по жизни», опубликованной в «Общей газете» (1994. 11—17 марта). (См. настоящее издание, стр. 399 этого тома. — Прим. ред.)

Замечу, что попытка перевода повести на английский язык (по заявке издательства «Раритет») так и не увенчалась успехом: передать лексические особенности текста оказалось невозможно.

И последнее, как личное отступление: повесть очень современна, особенно для юношей, которым предстоит служить в армии, и особенно для тех молодых людей, которые выбрали в жизни военную профессию.

А каково служить в армии сегодняшним парням? Как жаль, что для каждого из них не находится своего Арнаутова — старого русского офицера — с исторически сложившимися простыми истинами и заповедями об офицерской чести, в которые надо так же просто, без затей непоколебимо верить: «Не угодничай, не заискивай, ты служишь Отечеству, делу, а не отдельным людям!»

Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…

Я разделяю понятия Отечество, Россия и Государство.

В . Богмолов

Фрагмент из одноименной  книги

«Новое виденье войны»,

«Новое осмысление»

или «Новая мифология»?

Очернение с целью «изничтожения проклятого тоталитарного прошлого» Отечественной войны и десятков миллионов ее живых и мертвых участников как явление отчетливо обозначилось еще в 1992 году. Люди, пришедшие перед тем к власти, убежденные в необходимости вместе с семью десятилетиями истории Советского Союза опрокинуть в выгребную яму и величайшую в многовековой жизни России трагедию — Отечественную войну, стали открыто инициировать, спонсировать и финансировать фальсификацию событий и очернение не только сталинского режима, системы и ее руководящих функционеров, но и рядовых участников войны — солдат, сержантов и офицеров.

Тогда меня особенно впечатлили выпущенные государственным издательством «Русская книга» два «документальных» сборника, содержащие откровенные передержки, фальсификацию и прямые подлоги. В прошлом году в этом издательстве у меня выходил однотомник, я общался там с людьми, и они мне подтвердили, что выпуск обеих клеветнических книг считался «правительственным заданием», для них были выделены лучшая бумага и лучший переплетный материал, и курировал эти издания один из трех наиболее близких в то время к Б.Н. Ельцину высокопоставленных функционеров.

Еще в начале 1993 года мне стало известно, что издание в России книг перебежчика В.Б. Резуна («Суворова») также инициируется и частично спонсируется (выделение бумаги по низким ценам) «сверху». Примечательно, что решительная критика и разоблачение этих фальшивок исходили от иностранных исследователей: на Западе появились десятки статей, затем уличение В. Резуна во лжи, передержках и подлогах продолжилось и в книгах, опубликованных за рубежом; у нас же все ограничилось несколькими статьями, и когда два года назад я спросил одного полковника, доктора исторических наук, почему бы российским ученым не издать сборник материалов, опровергающих пасквильные утверждения В. Резуна, он мне сказал: «Такой книги у нас не будет. Неужели вы не понимаете, что за изданием книг Суворова стоит правящий режим, что это насаждение нужной находящимся у власти идеологии?» Как мне удалось установить, заявление этого человека соответствовало истине, и, хотя проведенные экспертизы (компьютерный лингвистический анализ) засвидетельствовали, что у книг В. Резуна «разные группы авторов» и основное назначение этих изданий — переложить ответственность за гитлеровскую агрессию в июне 1941 года на Советский Союз и внедрить в сознание молодежи виновность СССР, и прежде всего русских, в развязывании войны, унесшей жизни двадцати семи миллионов только наших соотечественников, эти клеветнические публикации по-прежнему поддерживаются находящимися у власти в определенных политико-идеологических целях.

В предлагаемых вниманию читателей главах из моей одноименной новой книги рассматриваются роман Г. Владимова «Генерал и его армия» (журнал «Знамя», 1995, № 4 и 5) и его статья «Новое следствие, приговор старый» (там же, № 8) и еще четыре издания: два содержащих фальсификацию и прямые подлоги «документальных» сборника, выпущенных в 1992 году, и пасквильные сочинения В.Б. Резуна («Суворова») и И.Л. Бунича.

О гуманном набожном Гудериане

В романе Г. Владимова из всех персонажей с наибольшей любовью и уважением, точнее, пиететом изображен немецкий генерал Гейнц Гудериан. Вот он, истинный отец-командир, «гений и душа блицкрига», ночью в заснеженной лощине, вблизи передовой, обращается с короткой речью и беседует с боготворящими его солдатами, для них он идол, и, естественно, даже рядовые обращаются к нему на «ты»: «Прикажи атаковать, Гейнц!.. Десять русских покойников я тебе обещаю!..» Вот он, нежный, любящий супруг, уже в Ясной Поляне в кабинете Льва Толстого, сидя за столом великого писателя, пишет проникновенное письмо любимой жене Маргарите, а затем читает роман «Война и мир», проявляя при этом в мыслях удивительно высокий интеллектуальный и нравственный уровень, и, растроганный, умиляется поступку «графинечки» Ростовой, приказавшей при эвакуации из Москвы «выбросить все фамильное добро и отдать подводы раненым офицерам». А вот и совсем другая краска: смело и независимо, как с подчиненным, он говорит по телефону с командующим группой армий «Центр» генерал-фельдмаршалом фон Боком, «прерывает дерзко вышестоящего» и, «не дослушав, кладет трубку». Он такой, он может, он и самому фюреру, если надо, правдой-маткой по сусалам врежет; к тому же набожен и чист не только телом, но и душою, помыслы его возвышенны, и даже, дописывая боевой приказ, он произносит вслух: «Да поможет мне Бог». На двенадцати журнальных страницах воссоздан образ — замечу, самый цельный из всех в романе — мудрого, гуманного, высоконравственного человека, правда в мыслях и самооценках не страдающего скромностью, впрочем, возможно, это сделано для большей жизненной достоверности персонажа. Неудивительно, что литературные критики из тусовочной группировки захлебывались от восторга, усмотрев в образе Гудериана одну из составляющих «нового видения войны» — мол, в Совдепии, при коммунистах, целых полвека гитлеровских генералов мазали исключительно черной краской, а они, оказывается, были славными, благородными, замечательными людьми, не менее культурными, воспитанными и милыми, чем, например, Шелленберг, Гиммлер, Борман, Мюллер, Кальтенбруннер в «Семнадцати мгновениях весны», сериале, положившем начало эстетизации нацистской формы и нацистской символики в СССР, в том числе и в России.

Возникает Гудериан и в статье Г. Владимова «Новое следствие, приговор старый» («Знамя», 1994, № 8), причем личность этого «могущественного человека» оказывается здесь еще более многогранной. Автор высказывает сожаление, что Гудериан не встретился и не взял себе в союзники... генерала-перебежчика А.А. Власова. Оказывается, «у Гудериана была своя идея: как вывести Германию из войны... предполагалось открыть фронты американцам, англичанам и французам и все немецкие силы перебросить на Восточный фронт... Если уже была оговорена демаркационная линия, то силы коалиции, не встречая сопротивления, дошли бы до нее и остановились — давши Германии оперативный простор для войны уже на одном лишь фронте!».

Вот как славненько было придумано, и о нас ведь не забыли! Гудериан во главе гитлеровского вермахта и генерал Власов с дивизиями РОА при невмешательстве США, Англии и Франции объединенными силами навалились бы на Россию — сколько бы еще унтерменшей, гомо советикус, этих восточных недочеловеков положили бы в землю!.. Минутку — а фюрер где же? Его куда дели? По убеждению Г. Владимова, Гудериан должен был и мог бы сказать своему вождю: «А вы, мой фюрер, предстанете перед международным трибуналом». Вот, оказывается, где собака была зарыта — «душа и гений блицкрига», носитель «прусских традиций», ко всему прочему, был еще и антигитлеровцем, антифашистом и в Ставке фюрера находился, судя по статье, на задании — чтобы, улучив момент, схватить шефа и водворить его на скамью подсудимых.

Кто же он был, Гейнц Гудериан, — в жизни, а не в сочинительстве? Обратимся к фактам его биографии, которые остались за пределами романа и статьи Г. Владимова... В ночь на 21 июля 1944 года, едва оправясь от покушения, Гитлер назначает «верноподданнейшего Гейнца» начальником Генерального штаба сухопутных войск (ОКХ). В приказе по случаю вступления в должность Гудериан, очевидно в силу своих «антифашистских» убеждений, писал: «Каждый офицер генерального штаба должен быть еще и национал-социалистским руководителем. И не только из-за знания тактики и стратегии, но и в силу своего отношения к политическим вопросам и активного участия в политическом воспитании молодых командиров в соответствии с принципами фюрера». Спустя трое суток — 24 июля — с благословения Гудериана в немецком вермахте, в основном беспартийном, воинское отдание чести было заменено нацистским приветствием с выбрасыванием руки — «Хайль Гитлер!»: весной предшественник Гудериана Цейтцлер и другие генералы отговорили фюрера от этого нововведения. Одновременно Гитлер в знак особого доверия назначил Гудериана вместе с генерал-фельдмаршалами Кейтелем и Рундштедтом, как наиболее преданных ему людей, членами «суда чести», учрежденного Гитлером «для изгнания негодяев из армии». Уволенные генералы и офицеры автоматически пропускались через «народный» трибунал не менее фанатичного сатрапа Фрейслера и так же автоматически приговаривались к смертной казни; как правило, она осуществлялась двумя придуманными лично фюрером способами повешения: на рояльных струнах — «для замедленного удушения» жертвы или «как на бойне» — крюком под челюсть. В своих мемуарах Гудериан вскользь упоминает о своем участии в «суде чести», сделав оговорку о своей якобы пассивности, однако быть пассивным там было невозможно: заседания судов «чести» и «народного», так же как и сам процесс казни, снимались кинооператорами, и сюжеты эти по ночам показывались Гитлеру в его Ставке «Вольфшанце». Видевшие эту хронику немцы свидетельствуют — и Гудериан, и Рундштедт, и Кейтель со злобными лицами буквально «выпрыгивали из своих мундиров», демонстрируя под объективами кинокамер свою ненависть к противникам фюрера, хотя «судили» они в большинстве своем невиновных и непричастных к заговору людей, многих из которых Гудериан знал по четыре десятилетия и больше — еще по совместному обучению в кадетских корпусах в Карлсруэ и в Гросс-Лихтерфельде под Берлином. Всего через «суд чести» было отправлено на казнь 56 немецких генералов и свыше 700 офицеров; еще 39 генералов в преддверии «суда чести» покончили жизнь самоубийством, а 43 погибли при различных «несчастных случаях» и таким образом тоже уклонились от позорной смерти.

Будучи начальником Генштаба ОКХ, Гудериан с 1 августа по 2 октября 1944 года руководил подавлением Варшавского восстания, координировал действия эсэсовских частей БахЗалевского и соединений 9-й армии; выполняя директивное распоряжение — «...расстреливать всех поляков в Варшаве, независимо от возраста и пола... Пленных не брать... Варшаву сровнять с землей...» — давал конкретные указания о нанесении бомбовых ударов по кварталам города, занятым восставшими, и деловые рекомендации, как выдавливать повстанцев из зданий — выжигать огнеметами. При подавлении восстания погибло 200 000 поляков, а Варшава была превращена в руины. Активное участие вермахта в этой чудовищной карательной акции зафиксировано и в сотнях немецких документов, в частности в широко известном приказе командующего 9-й армией, поздравившего с победой 3.10.44 г. от себя и от имени командующего группой армий «Центр» «всех солдат сухопутных сил, войска СС, авиации, полиции и всех других, кто с оружием в руках участвовал в подавлении восстания». В бытность начальником Генштаба ОКХ Гудериан по поручению Гитлера координировал с рейхсфюрером СС Гиммлером и его штабом карательные действия не только в Польше, но и в других странах, и наверняка, если бы ему после войны это вчинили, он бы сказал: «Я это делал не по собственной инициативе, а выполняя должностные обязанности, точно так же, как этим занимались и мои предшественники генералы Гальдер и Цейтцлер, да и другие высшие чины вермахта — Кейтель, Йодль, Варлимонт...»

Поскольку Г. Владимов в своей статье высказывает недоверие к советским источникам и архивам, сообщаю, что все приведенные выше факты взяты исключительно из западных, «чистых» изданий (в частности, из книг: F. Schlabrendorff. Offiziere gegen Hitler. Zurich. 1951; P. Carell. Unternehmen Barbarossa. Frankfur t a/M., 1963; I. Fest. Hitler. Verlag Ullstein. GmbH, Frankfurt a/M. — Berlin — Wien, 1973).

В своем интервью («Вечерняя Москва», 21 марта 1995 г.) Г. Владимов уверяет, что, работая над образом Гудериана, он изучил «все, что написано о нем»; совершенно непонятно, почему же он не заметил, а точнее, в упор проигнорировал все изложенные выше факты и свидетельства, большая часть которых взята из книг, впервые опубликованных в Западной Германии, где проживает писатель. И советские, и немецкие документы неопровержимо подтверждают, что из всех вторгшихся на нашу территорию немецких армий самый кровавый и разбойный след в 1941 году оставили: 6-я общевойсковая генерал-фельдмаршала фон Рейхенау, а из танковых — 2-я генерала Гудериана.

Вернемся, однако, в начало декабря 1941 года, когда командный пункт Гудериана действительно находился в Ясной Поляне. Следы пребывания генерала и его подчиненных в музееусадьбе вскоре получили мировую огласку и позднее попали в материалы Нюрнбергского процесса (документ 51/2): «В течение полутора месяцев немцы оккупировали всемирно известную Ясную Поляну... Этот православный памятник русской культуры нацистские вандалы разгромили, изгадили и, наконец, подожгли. Могила великого писателя была осквернена оккупантами. Неповторимые реликвии, связанные с жизнью и творчеством Льва Толстого, — редчайшие рукописи, книги, картины — были либо разорваны немецкой военщиной, либо выброшены и уничтожены...» (Под «изгадили» подразумевалось устройство в помещениях музея-усадьбы конюшни для обозных лошадей, а под осквернением могилы Толстого имелось в виду сооружение там нужника солдатами полка «Великая Германия». Когда сотрудницы музея притащили немецкому офицеру Шварцу дрова, чтобы он не топил печку книгами и личной мебелью писателя, он им сказал: «Дрова нам не нужны, мы сожжем все, что связано с именем вашего Толстого».)

Нет, это не «большевистская агитка» — на советской территории вандализм гитлеровцев впервые засветился именно в Ясной Поляне, они там так чудовищно наследили, что на другой день после освобождения туда привезли иностранных журналистов, приехали кинооператоры и фотокорреспонденты — их снимки появились в газетах многих стран мира. О личном «гуманизме» Гудериана той морозной зимой впечатляюще свидетельствуют такие, к примеру, пункты из приказа, доводимого за его подписью частям 2-й танковой армии в ночь на 22 декабря: «...5. У военнопленных и местных жителей беспощадно отбирать зимнюю одежду. 6. Все оставляемые населенные пункты сжигать». О личном «гуманизме» Гудериана свидетельствует и его приказ «Пленных не брать!», которому немцами впоследствии давалось такое прагматическое «оправдание»: танкисты «железного Гейнца» рвались вперед, они делали иногда по 60 — 80 километров в сутки, и у них не было ни времени, ни людей для того, чтобы собирать и охранять пленных. В листовке, распространяемой в те месяцы ротами пропаганды 24-го, 46-го и 47-го танковых корпусов группы Гудериана, геббельсовской листовке, получившей известность по набранному крупным шрифтом лозунгу «Бей жида-политрука, рожа просит кирпича!», сообщалось: «Все командиры и бойцы Красной Армии, которые перейдут к нам, будут хорошо приняты и по окончании войны отпущены на родину»; однако, когда советские военнослужащие попадали в плен к танкистам Гудериана, их расстреливали. И об этом самом карателе и палаче Г. Владимов в своей статье умиленно пишет: «Как христианин, он не мог поднять руку на безоружного» (?!).

Должен огорчить литературных критиков, пришедших в восторг от «авторских находок» и «замечательной психологической точности» в изображении беседы Гудериана со старым царским генералом в Орле и его телефонного разговора с фон Боком: оба эти эпизода, как, впрочем, и овраг, куда съехал командирский танк генерала, и «незамерзающий глизантин», и многие другие детали — все это заимствовано из мемуаров самого Гудериана («Воспоминания солдата». М., 1954, с. 239, 248 и др.). А вот чтения «Войны и мира» в мемуарах при всем старании обнаружить не удастся — это придумано Владимовым для утепления и гуманизации, для еще большей апологетики гитлеровского генерала. Кстати, фамилия Толстого упоминается в пятисотстраничных воспоминаниях мимоходом только в одной фразе: «Свой передовой командный пункт мы организовали в Ясной Поляне, бывшем поместье графа Толстого» (с. 245), — в реальной жизни, а не в сочинительстве носитель прусских традиций и нацистских убеждений даже не заметил, что Лев Николаевич был не только графом, но и великим русским писателем.

Германия, как и Россия, — страна идолопоклонников, и Гудериан для немцев, быть может, лучшая кандидатура в национальные божки — в отличие от большинства главных гитлеровских военных преступников, он избежал суда. В конце войны, переехав тайком из Германии в Австрию, он сдался американцам. По их просьбе или заданию, находясь три года в заключении в Нюрнбергской тюрьме и в лагере, он написал несколько разработок, обобщающих опыт действий танковых соединений во Второй мировой войне, и прежде всего в России, ему были созданы особые условия и доставлялись все потребные документы. Несмотря на то что не только Советским Союзом, но и Польшей, и Францией были переданы целые тома юридических доказательств военных преступлений Гудериана, он, как и обещали ему американцы, в июне 1948 года был освобожден — 17 числа этого месяца ему исполнилось 60 лет, другим мотивом была тяжелая болезнь сердца, что тоже соответствовало действительности. Однако главным явились политические соображения: был самый разгар «холодной войны», и западные союзники начали сокращать тюремные сроки немецким военным преступникам, а некоторых просто выпускать на свободу. Гудериан прожил после войны девять лет, но ни в своих воспоминаниях, ни в статьях, ни в своих выступлениях в высших военных учебных заведениях США, куда его неоднократно приглашали, он ни разу ни словом не осудил захватнические цели агрессивных войн Гитлера, в которых активно участвовал. Он лишь сожалел о том, что время для их осуществления не всегда выбиралось точно: так, например, если бы не события в Югославии, на Советский Союз следовало бы напасть не 22 июня, а 15 мая 1941 года, как первоначально планировалось, — тогда блицкриг был бы успешно завершен до осенней распутицы и небывало морозной зимы. Согласно планам германского командования, Москва должна была пасть в середине августа 1941 года, а в сентябре немцы собирались достичь Урала. И еще: спустя годы Гудериан сетовал на некомпетентное вмешательство фюрера — если бы не Гитлер, то с Советским Союзом было бы покончено через 3—4 месяца после начала войны.

Агрессивные человеконенавистнические идеи Гитлера об установлении мирового господства и порабощении других народов являлись для Г. Гудериана, как для представителя старого прусского генералитета, близкими и желанными. Об этом ясно сказал на Нюрнбергском процессе генерал-фельдмаршал К. Рундштедт: «Национал-социалистские идеи были идеями, заимствованными от старых прусских времен, и были давно нам известны и без национал-социалистов». Используя немецкое определение Гудериана как «гения и души блицкрига» и всячески апологетируя генерала, Г. Владимов старательно умалчивает, что целью этого самого блицкрига было завоевание жизненного пространства на Востоке — присоединение к Германии российской территории как минимум до Урала, захват Белоруссии, Украины и Кавказа, включая бакинские нефтяные промыслы, и превращение на завоеванной территории десятков миллионов населения в дешевую рабочую силу.

«Освободитель России»

Генерал А.А. Власов

В своей статье Г. Владимов высказывает сожаление, что пользующиеся его явными симпатиями генералы Гудериан и Власов не встретились и не объединились для того, чтобы при невмешательстве западных союзников вместе ударить по России. При этом писатель не замечает или игнорирует истинное — жалкое и унизительное — положение перешедшего к противнику Власова, игнорирует недоверие и неуважение к нему со стороны немцев. С самого начала и до конца генерала-перебежчика курировали только спецслужбы и СС, в частности, к нему были приставлены младшие офицеры германской разведки: В. фон Штрик-Штрикфельд и С. Фрёлих, оба из прибалтийских немцев и оба — впоследствии — авторы книг о Власове; последний после двух с половиной лет общения характеризовал своего подопечного следующей фразой: «Власов получил такое воспитание, что его второй натурой стала постоянная мимикрия: думать одно, говорить другое, а делать что-то третье». Возглавлявший «восточные добровольческие формирования» генерал Кёстринг, бывший военный атташе Германии в России, настоятельно предостерегавший в 1941 году Гитлера от недооценки военного потенциала Советского Союза и от нападения на нашу страну, человек, считавшийся в абвере лучшим аналитиком и специалистом по России, осенью 1942 года, по указанию Кейтеля и адмирала Канариса, встречался с Власовым и после трехчасовой беседы с ним заявил: «Это весьма неприятный, лицемерно-лживый, неприемлемый для нас человек. Любое сотрудничество с ним представляется бессмысленным». В официальном заключении Кёстринг указал: «И даже если нам когда-нибудь пришлось бы хвататься за какую-то фигуру из русских в качестве лидера, мы нашли бы другого». Человек дела и твердых убеждений, Кёстринг категорически отказался в дальнейшем от встреч и разговоров с Власовым, и, возможно, его заключение во многом определило отношение вермахта и самого фюрера к перебежчику. Генерал-фельдмаршал Кейтель на допросе по делу Власова и РОА показал: «Гиммлеру удалось получить разрешение фюрера на создание русской армии, но Гитлер и тогда решительно отказался принять Власова. Покровительство Власову оказывали только Гиммлер и СС».

Достойная компания!.. «Освободитель» России, курируемый эсэсовцами!.. Г. Владимов пишет, что для Власова «...высшим достижением явилась встреча с рейхсфюрером СС Гиммлером...». Не знаю, как могли быть «достижением», да еще «высшим», встречи и разговоры с человеком, под руководством которого в лагерях военнопленных и концлагерях было уничтожено свыше десяти миллионов человек, но у Г. Владимова, очевидно, иные критерии. Гиммлер вспомнил о Власове и впервые встретился с ним спустя 26 месяцев после его перехода к немцам, в начале сентября 1944 года, когда Германия оказалась на пороге поражения. Позже он не раз предлагал фюреру принять Власова, на что Гитлер однозначно отвечал: «Он предал Сталина, предаст и нас!», «Этот прохвост предал Сталина, он предаст и меня!» Об унизительном отношении к Власову говорит и такая деталь: в документах немецкого командования, в том числе и поступавших к Власову, его воинство до ноября 1944 года называлось «туземными частями».

Г. Владимову, завороженному своими нескрываемыми симпатиями и привязанностями к Гудериану и Власову, будто и невдомек, что об альянсе между ними не могло быть и речи. Для воспитанника двух кадетских корпусов, истинного носителя прусских традиций и тевтонского духа, потомственного военного, в течение сорока трех лет с гордостью носившего кадетский, офицерский, а затем и генеральский мундиры, Власов был всего лишь преступившим присягу перебежчиком, клятвопреступником, и по одному тому «гений и душа блицкрига» с ним не только встречаться и разговаривать бы не стал, он бы с ним, извините, в один штабной туалет никогда бы не зашел, а в полевых условиях — на одном километре бы не присел.

Трагедия 2-й ударной армии, которой с 16 апреля 1942 года в течение двух с половиной месяцев командовал генерал Власов, — одна из многих массовых трагедий Отечественной войны. Насчитывавшая более 30 тысяч человек, окруженная в весеннюю распутицу в лесах и болотах вдвое превосходившими силами противника, испытывая катастрофическую нехватку боеприпасов и продуктов, не имея при этом достаточного авиационного прикрытия, армия держалась и вела ожесточенные бои. О мужестве, выносливости и стойкости этих людей свидетельствует хотя бы такое обстоятельство: в течение нескольких недель продовольственный паек в частях состоял из 100, а затем и 50 граммов сухарей в сутки с добавлением молодой листвы и березового сока и — когда гибли лошади — крохотных кусочков конины. В военных архивах я отыскал и внимательно изучил 89 объяснений, рапортов и показаний бойцов и командиров — от рядовых роты охраны и штабных шоферов до полковников и генералов. Из анализа всех материалов становится несомненным, что последнюю, роковую для него неделю июня Власов находился в состоянии полной прострации. Причиной этого, полагаю, явилось то, что, когда на Военном Совете армии было оглашено предложение немцев окруженным частям капитулировать, Власов тотчас сослался на недомогание и, предложив: «Решайте без меня!» — ушел и не показывался до утра следующего дня. Военный Совет отклонил капитуляцию без обсуждения, а Власов вскоре наверняка осознал, что этими тремя словами он не просто сломал себе карьеру, но фактически подписал смертный приговор.

Задействованная у нас в отношении Власова формулировка — «добровольно сдался в плен к немцам» — является неточной. Вместе со своей поварихой и сожительницей Марией Вороновой Власов более двух недель прятался в лесах, сторожках, банях и сараях глухих деревушек Оредежского района Ленинградской области. (В своей листовке середины августа, имевшей подзаголовок «Открытое письмо» и выделенную жирным шрифтом фразу «Меня ничем не обидела советская власть», Власов писал: «Я пробился сквозь окружение в лес и около месяца скрывался в лесу и болотах».) Что он думал, чувствовал и решал в эти недели?.. Когда я массировал компетенцию по этому короткому периоду жизни генерала — 17 суток, — мне не раз приходило в голову, что у него было то же самое состояние и пронзительное нереальное желание, какое многажды, пусть скоротечно, посещало на войне и меня — в бытность рядовым, командиром отделения, помкомвзвода и, наконец, взводным, — в трудные, экстремальные минуты, в частности во время бомбежек и артиллерийских обстрелов, когда разрывы ложатся рядом и ты стремишься вжаться в подбрустверную нишу, а за неимением ее — врасти в дно окопа, и мысль одна: «Мамочка, дорогая, роди меня обратно!..» На что мог надеяться Власов, обладавший незаурядной внешностью и ростом 196 сантиметров, к тому же знавший, что его ищут и наши, чтобы уберечь от пленения, и немцы, контролировавшие радиоэфир?.. Он прятался от немцев, даже находясь на захваченной ими территории, пока 12 июля в староверческой деревушке Туховежи в момент обмена наручных часов на продукты у местной жительницы его и Воронову не заметил и не задержал деревенский староста, доложивший об этом оказавшемуся там случайно немецкому офицеру. Все факты и документы говорят, что Власов, если бы хотел, мог перейти на сторону немцев на две недели раньше, все имеющиеся материалы свидетельствуют, что по крайней мере эти две недели Власов прятался и скрывался как от своих, так и от немцев, ставших для него своими лишь после пленения.

Власов был человек природного ума, достаточно компетентный в военных вопросах, честолюбивый и потому карьерный, льстивый с вышестоящими и безразличный к подчиненным. Его миновали чудовищные чистки второй половины 30-х годов, когда в Советском Союзе было репрессировано и уничтожено около 40 000 командиров армии и флота. До конца июня 42-го года он пользовался доверием у Сталина, рос в званиях и должностях и, не скрывая, радовался этому. Он гордился, что лицо у него в мелких рябинах, как у Сталина, разговаривая с ним по телефону «ВЧ» в присутствии генералов и штабных офицеров, вытягивался по стойке «смирно» и усиливал природное оканье, убежденный, что вождю это нравится. 12 лет он состоял в партии, во всех анкетах подчеркивал свое батрацкое происхождение, и пока судьба и карьера складывались благополучно — и советская система, и большевизм его вполне устраивали. В конце июня 42-го года волею судеб он попал под колесо истории и оказался жертвой основного на войне инстинкта — самосохранения. Он скрывался в лесах и деревушках, понимая, что у своих пощады не будет, у немцев же ему уготована жалкая участь заключенного в лагере для военнопленных, а третьего не дано. Однако третье, совсем неожиданное, возникло и показалось тщеславному генералу значительным и достойным. Образ «освободителя России» и борца против «клики Сталина» за «Новую Россию без большевиков и капиталистов», как писал Власов в своих листовках, был ему придуман спустя месяц после пленения, уже в августе, немецкими спецслужбами и отделом пропаганды вермахта по консультации с бывшим советником германского посольства в Москве Г. Хильгером, и Власов с радостью принял и стал исполнять эту роль. С такой же готовностью, захваченный 12 мая 1945 года в районе Брежи (Чехословакия) советскими военнослужащими и доставленный в штаб 25-го танкового корпуса, Власов тотчас составил и подписал приказ по РОА, в котором говорилось: «Всем моим солдатам и офицерам, которые верят в меня, ПРИКАЗЫВАЮ немедленно переходить на сторону Красной Армии». Невольно вспоминается утверждение пробывшего более двух лет рядом с генералом-перебежчиком немецкого офицера С. Фрёлиха о том, что «второй натурой» Власова была «постоянная мимикрия».

Уже не первое десятилетие, отбросив идеологическую фразеологию, пытаюсь осмыслить и понять поведение и действия генерала Власова в июне—августе 42-го года, стараюсь с позиций общечеловеческой объективности найти хоть какие-то, даже не оправдательные, а всего лишь смягчающие обстоятельства его поступков, но не получается...

На должностях командующих общевойсковыми армиями в Отечественную войну побывали 183 человека, 22 из них погибли, несколько попали в плен, но, кроме Власова, ни один не перешел на службу к немцам. 16 общевойсковых армий попадали в окружение, при этом несколько командующих погибли, трое в последнюю минуту покончили жизнь самоубийством, но ни один не оставил в беде своих подчиненных, а Власов бросил — около 10 000 истощенных, опухших от голода бойцов и командиров 2-й ударной армии с боями прорвались из окружения, однако более 20 000 человек погибли и пропали без вести. Доставленный после задержания на станцию Сиверская к командующему 18-й немецкой армией генерал-полковнику Линдеману, Власов в течение нескольких часов через переводчика излагал все, что он знал о 2-й ударной армии, Волховском и Ленинградском фронтах, сообщал сведения, способствовавшие борьбе с его соотечественниками, в том числе и бывшими его подчиненными. Своей лестью, угодничеством и «жаждой предательства» Власов Линдеману, так же как позднее и генералу Кёстрингу, активно не понравился, вызвал недоверие и, почувствовав это, написал известный реферат — на 12 машинописных страницах изложил свои рекомендации, конкретные советы германскому командованию, как успешнее бороться с той самой Красной Армией, в которой он прослужил 24 года...

Этим общеизвестным действиям Власова нет и не может быть оправдания. В истории России и Отечественной войны Власов был и остается не идейным перебежчиком и не борцом с «кликой Сталина», а преступившим присягу, уклонившимся в трудную минуту от управления войсками военачальником, бросившим в беде и тем самым предавшим более 30 000 своих подчиненных, большинство из которых заплатили за это жизнями. В некоторых сенсационных публикациях последнего времени РОА стараются выдать за массовое движение, называя поистине фантастические цифры: миллион и даже полтора миллиона военнослужащих; между тем общая численность власовского воинства, включая авиацию и подразделения охраны, как однозначно свидетельствуют немецкие документы, максимально составляла всего лишь около 50 000 человек, из них 37 000 были русские. Полностью же укомплектована и вооружена была только одна дивизия — 600-я пехотная полковника, позднее генерал-майора, Буняченко, то есть армию как таковую создать, по сути, не успели.

Попытки спустя полвека после войны реабилитировать и, более того, восславить генерала Власова и выдавать его за «освободителя России» или «спасителя Москвы» столь же нелепы и смехотворны, как и само название РОА — Русская освободительная армия. Текст присяги РОА утверждал министр по делам Восточных территорий А. Розенберг, при этом обнаружилось, что в солдатские книжки власовцев по недосмотру попало словосочетание «свободное отечество». Поскольку военнослужащие РОА давали присягу на верность не только Власову, но и в первую очередь Адольфу Гитлеру, случился скандал, после чего все документы, содержащие эти слова, были тотчас изъяты и уничтожены, а Власову письменно строго указали, что «ни о каком свободном отечестве для русских и украинцев не может быть и речи». Удостоверения личности не только рядовых, но и офицеров, и генералов, и самого Власова были напечатаны и заполнены по-немецки, что вызывало у власовцев недовольство. Как же курируемые СС и спецслужбами, находившиеся на содержании у немцев, не имевшие никакой самостоятельности и права голоса Власов и РОА могли быть освободителями, если целью Германии в войне были захват, порабощение и эксплуатация природных богатств, населения, промышленности и сельскохозяйственных угодий Советского Союза, а отнюдь не мифическое «освобождение»?

За прошедшие после войны годы на Западе только на русском языке опубликовано свыше тридцати книг о Власове и РОА, в большинстве своем содержащих элементы мифологии и — ни малейшего пятнышка на генеральском мундире. Ни в одном из этих изданий нет упоминания о том, что генерал-перебежчик 24 июня 1942 года бросил на произвол судьбы 30 тысяч своих подчиненных, находившихся в окружении без продовольствия и боеприпасов. Ни в одной из этих книг не сообщается, что Верховный главнокомандующий Русской освободительной армии давал присягу на верность не России или русскому народу, а Гитлеру и германскому рейху, и нигде не приводятся достаточно известные слова из показаний генерал-фельдмаршала Кейтеля — утверждение, по сути, определяющее назначение и функции РОА в гитлеровской Германии: «Покровительство Власову оказывали только Гиммлер и СС».

Генерал и его армия

По сравнению с Гудерианом советские военачальники изображены Г. Владимовым по методу контраста: «Чем ночь темней, тем ярче звезды!» В главе «Даешь Предславль!» они показаны на двадцати пяти журнальных страницах — Г.К. Жуков, командующий фронтом Н.Ф. Ватутин, Н.С. Хрущев и шесть командующих армиями: они совещаются в поселке Спасо-Песковцы и производят поистине удручающее впечатление скорее не военачальников, а колхозных бригадиров или провинциальных массовиков-затейников. Если Гудериан в романе демонстрирует наряду с набожностью и благородством высокий интеллектуальный уровень, то здесь интересы и темы совсем другие: рассказ о том, как личный повар «выучился готовить гуся с яблоками», сменяется анекдотом о том, как «чекисты с гепеу» требуют у Рабиновича на строительство социализма припрятанные Сарочкой деньги. Генералы радуются привезенным Хрущевым подаркам — «по бутылке армянского коньяка», «шоколадному набору», «календарю с картинками» и «главной в составе подарка» «рубашке без ворота, вышитой украинским орнаментом» («Гости хрустели пакетами, прикладывали рубахи к груди, Жуков тоже приложил...»). Автору невдомек, что командующий общевойсковой армией в 1943 году имел под своим началом 35—50 тысяч человек и госпитальная база армии состояла из десятка различных полевых госпиталей, и в каждом из них имелись ящики армянского коньяка, автору невдомек, что осенью 1943 года уже был позаимствован опыт дополнительного снабжения генералов вермахта, и не только командующих армиями, но и военачальников ниже должностями.

По указанию Сталина они получали добавочный лимитный паек серии «А», куда помимо всяких деликатесов входили бутылки отборного коньяка и три килограмма шоколада специального изготовления, и по одному тому генералы не могли, подобно туземцам, радоваться подаркам Хрущева, так же как не могли и не стали бы прикладывать вышитые рубашки к генеральским и маршальскому кителям, — писатель не понимает, сколь все это нелепо.

Прочитав двадцать пять страниц такого изображения, осознаешь, что если Гудериан в представлении Г. Владимова читал «Войну и мир» и, более того, мог сопереживать и умиляться поступку «графинечки» Ростовой, то большинство советских военачальников — как они показаны в романе — и чеховскую «Каштанку» не одолели бы, да и читать бы не стали — дворняжка, и все, какой тут разговор?

Также немецкий и советские генералы удивительно разнятся по внешности. Вот как изображен в романе германский командующий: «крепкое лицо еще моложавого озорника, лукавое, но неизменно приветливое». А вот как выглядят лики советских военачальников: «худенькая обезьянка с обиженно-недовольным лицом», «смотрел исподлобья... побелевшими от злости глазами», «прогнав жесткую, волчью свою ухмылку», «цепким, хищным глазоохватом», «чудовищный подбородок, занимавший едва не треть лица» и т. п. Прочитав внимательно роман, с горечью убеждаешься, что автор смотрит на своих бывших соотечественников — не только генералов — «побелевшими от злости глазами». Это читательское восприятие, сам же писатель в одном из многочисленных интервью о своем методе говорит: «Это все тот же добрый старый реализм, говоря по-научному — изображение жизни в форме самой жизни».

Впрочем, есть один русский генерал, которого Г. Владимов изображает с такой же любовью и пиететом, как и Гудериана: «Он резко выделялся среди них... в особенности своим замечательным мужским лицом... Прекрасна, мужественно-аскетична была впалость щек... поражали высокий лоб и сумрачнострогий взгляд... лицо было трудное, отчасти страдальческое, но производившее впечатление сильного ума и воли... Человеку с таким лицом можно было довериться безоглядно...» В реальной жизни в лице этого человека прежде всего отмечались рябины, но писатель рисует икону, и по выраженной тенденции автора романа читатель, возможно, уже догадался, что речь идет о перешедшем летом 42-го года на сторону немцев генерале А.А. Власове. 3 или 4 декабря 1941 года (перед «Днем конституции») он якобы находился в ограде церкви Андрея Стратилата, в полутора километрах от Лобни, и единственный во всем Западном фронте владел ситуацией, и, хотя вся Красная Армия отступала, он, конечно же... («Двадцатая армия наступает, власовцы!»). Но главная его слава впереди — как пишет Владимов: «...будет его армия гнать вперед немцев... от малой деревеньки Белый Раст на Солнечногорск — побудив и приведя в движение все пять соседних армий Западного фронта... он навсегда входил в историю спасителем русской столицы...»

Здесь уже, мягко выражаясь, чистое сочинительство. Назначенный командующим 20-й армией 30 ноября 1941 года Власов с конца этого месяца и до 21 декабря болел тяжелейшим гнойным воспалением среднего уха, от которого чуть не умер и позднее страдал упадком слуха, а в первой половине декабря — вестибулярными нарушениями. Болезнь Власова и его отсутствие в течение трех недель на командном пункте, в штабе и войсках зафиксированы в переговорах начальника Генерального штаба маршала Б.М. Шапошникова и начальника штаба фронта генерала В.Д. Соколовского с начальником штаба 20-й армии Л.М. Сандаловым; отсутствие Власова зафиксировано в десятках боевых приказов и других документов, вплоть до 21 декабря подписываемых «за» командующего Л.М. Сандаловым и начальником оперативного отдела штаба армии комбригом Б.С. Антроповым. Поскольку отсутствие Власова, как предположили, будет замечено немецкой разведкой, 16 декабря, по указанию свыше, было организовано его интервью якобы в штабе — Власов находился в армейском госпитале — с американским журналистом Л. Лесюером. Впервые на командном пункте армии Власов появился — всего на час — в полдень 19 декабря в селе Чисмены. Он плохо слышал, все время переспрашивал и был крайне расстроен, когда ему доложили, что «командование фронта очень недовольно медленным наступлением армии» и что «генерал армии Жуков указал на пассивную роль в руководстве войсками командующего армией и требует его личной подписи на оперативных документах». Замечу, что 20-я армия под Москвой по силам была слабее по крайней мере четырех других армий и, может быть, потому вызывала у Ставки командования фронтом нарекания. Утверждение писателя о том, что она привела «в движение все пять соседних армий Западного фронта!», не соответствует действительности, и в сообщение о том, что «гремели имена Жукова, Власова, Рокоссовского, Говорова, Лелюшенко...», имя Власова вставлено Г. Владимовым для апологетики, самовольно и необоснованно: в сообщениях Совинформбюро в декабре 1941 года как «наиболее отличившиеся» в боях под Москвой армия К.К. Рокоссовского упоминалась четырежды, Д.Д. Лелюшенко — трижды, И.В. Болдина — дважды, Л.А. Говорова — один раз, армия же А.А. Власова, так же как и армии Ф.И. Голикова и В.И. Кузнецова, не упоминались ни разу. И награждены за бои под Москвой они были соответственно: Рокоссовский, Лелюшенко, Болдин и Говоров — орденами Ленина, а Власов, Голиков и Кузнецов — по второму разряду, орденами Красного Знамени. В листовке за подписью Власова от 10 сентября 1942 года о его участии в боях под Москвой говорилось более чем сдержанно; пусковым документом для создания мифа о «спасителе Москвы» явилась спустя шесть месяцев, в марте 1943 года, пространная листовка, так называемое «Открытое письмо», где без ложной скромности уже сообщалось: «20-я армия остановила наступление на Москву... Она прорвала фронт германской армии... обеспечила переход в наступление по всему Московскому участку фронта». Эти самовосхваления явились основой для создания мифа о «спасителе Москвы», впоследствии раздуваемого в книгах бывших власовцев, энтеэсовцев и теперь в романе Г. Владимова.

Трудно понять, почему в романе Г. Владимова Тула именуется Тулой, Орел — Орлом, Москва — Москвой, а, например, Киев — Предславлем?.. Зато по прочтении становится ясно, с какой целью командующие армиями выведены под весьма прозрачными псевдонимами — генерал П.С. Рыбалко именуется Рыбко, генерал И.Д. Черняховский — Чарновским и т.д., — и при этом они снабжены многими подлинными биографическими данными своих прототипов, вошедших в историю Отечественной войны. Как ни печально, сделано это автором, чтобы безнаказанно опустить, примитивизировать или мазнуть подозрением достаточно известных людей. Я не буду здесь обелять выведенного в романе сверхмерзавцем, истинным монстром прототипа генерала Терещенко — он был не таким, но чтобы опровергнуть все, что на него навесил автор, не хватит и газетного листа, однако об одном командующем должен сказать.

В конце войны и в послевоенном офицерстве, в землянках, блиндажах, палатках и офицерских общежитиях, где после Победы — в Германии, в Маньчжурии, на Чукотке, на Украине и снова в Германии — я провел шесть лет своей жизни, очень много говорилось о войне. Каждый офицер в связи с ранением или по другой причине побывал на фронте под началом многих командиров и командующих, мы могли их сравнивать, и разговоры в застолье и на сухую были откровенными, поскольку эти люди нами уже не командовали и находились далеко. В разговорах этих с неизменным уважением и теплом нередко возникало имя генерала Ивана Даниловича Черняховского, в неполные 38 лет назначенного командующим фронтом и спустя десять месяцев погибшего в Восточной Пруссии, причем рассказывалось единодушно о его не только отличных командирских, но и удивительных человеческих качествах. В 1943 году моим батальонным командиром был офицер, который, как тогда говорилось, «делал Отечку» с первых суток от границы в Прибалтике под началом командира 28-й танковой дивизии полковника Черняховского. С его слов мне на всю жизнь запомнилось, что даже в эти страшные для нашей армии недели, в сумятице отступления, под огнем и постоянным авиационным воздействием противника Черняховский запрещал оставлять раненых и перед отходом с очередной позиции требовал погребения погибших, чтобы оградить трупы от возможного надругательства. Тот, кто был на войне и попадал под отступление, не может этого не оценить. Генерал погиб под Мельзаком: ехал на командный пункт командира корпуса, сзади машины разорвался снаряд, осколок вошел в левую лопатку — ранение оказалось смертельным. Г. Владимов, изложив обстоятельства гибели, не может удержаться, чтобы не добавить пачкающую подозрением фразу: «Наверно, вторую бы жизнь отдал Чарновский, чтобы рана была в грудь...» Почему он «вторую бы жизнь отдал»? Он что, пытался перейти к немцам или бежал с поля боя?.. А если во время атаки сзади солдата разрывается мина или снаряд, что, смерть от осколка, попавшего в спину, позорнее, чем от осколка, попавшего в грудь?.. Писатель не видит и не понимает войну, однако это еще недостаточное основание, чтобы мазать подозрением погибшего на войне и уже униженного перезахоронением из Вильнюса генерала, сочетавшего талант полководца с замечательными человеческими качествами. Встречаешь эту подлянку, кинутую походя в могилу достойнейшему человеку, и ошарашенно удивляешься: «Зачем?!», а главное — «За что?!!!»

Г.К. Жуков в романе спрашивает генерала Кобрисова, откуда он его помнит, где еще до войны видел, и выясняется, что в 1939 году на Халхин-Голе Жуков приказал Кобрисова расстрелять. Насколько мне известно, расстрелы в боевой обстановке по приказанию, так называемые «внесудебные расправы», возникли только в 1941 году, но я не изучал досконально события на Халхин-Голе и потому не считаю себя компетентным высказываться по этому вопросу. Я не склонен идеализировать Жукова, однако ни маразматиком, ни постинсультником он в войну не был. Автор упустил, что в этом же романе в 1941 году Кобрисов как командующий армией являлся непосредственным подчиненным командующего фронтом Жукова, они не могли не общаться, и то, что этот вопрос впервые возникает у маршала только при случайной встрече в 1943 году, свидетельствует, что имели место перебои мышления или выпадение памяти то ли у Жукова во время боев под Москвой, то ли у Г. Владимова при написании романа. Подобных ляпов и несуразностей в произведении немало — я отметил более сорока[28] , — и об этом необходимо сказать потому, что в десятке рецензий о них не упомянуто и словом, наоборот, писалось о «толстовском реализме» Г. Владимова, о «толстовской точности изображения», и сам писатель в своих интервью настоятельно декларирует свою приверженность к реализму и точности и тихо, скромно, по-семейному подверстывает себя к Толстому, хотя Лев Николаевич по поводу ляпов, несуразностей и даже неточностей говорил (цитирую по памяти): «Когда я нахожу такую штуку у писателя, я закрываю книгу и больше ее не читаю».

Никто из критиков не заметил, что в романе, названном «Генерал и его армия», фактически нет армии: объектом изображения писателя оказалась не армия, которой командует Кобрисов, а обслуга генерала: его ординарец Шестериков (очевидно, от глагола «шестерить»), определенный одним из писателей «гибридом Савельича из «Капитанской дочки» и Шухова из «Одного дня Ивана Денисовича»», водитель Сиротин и адъютант майор Донской. Эти люди на десятках журнальных страниц шантажируются, провоцируются и терроризируются всемогущим смершевцем майором Светлооковым; в его энергичную всепроникающую деятельность по контролю за руководством боевыми действиями участвующей в стратегической операции армии и за самим командующим вовлечены также «будущая Мата Хари», штабная «давалка», телефонистка Зоечка и «старшая машинистка трибунала» Калмыкова.

За генералом Кобрисовым действительно требуется глаз да глаз. О его «дури» говорит и он сам, и окружающие, включая собственного ординарца; маршал при встрече с ним отмахивается, «как машут на дурачка». Его поведение и поступки то и дело озадачивают, и невозможно понять, как этот персонаж — героем его никак не назовешь — уже два года командует на войне десятками тысяч человек. Вызванный в Ставку изпод Киева, он, доехав до пригорода Москвы и, очевидно, уже забыв о столь ответственнейшем вызове, вдруг решает вернуться в свою армию, но, должно быть, запамятовав, где она находится, приказывает ехать... в Можайск. В декабре 1941 года во время боев под Москвой ему звонит полковник Свиридов из якобы захваченной деревушки Большие Перемерки и приглашает прийти — за шесть километров! — выпить коньяку. При сообщении о коньяке, как пишет Г. Владимов: «Генерал сразу повеселел». Поначалу он для видимости отказывается, но повод есть («День конституции подступает»), и выпить так хочется, что, несмотря на предупреждение Свиридова, что на фланге справа от Перемерок нет никакой обороны, «чистое поле», точнее — немцы, генерал с первым встречным бойцом, незнакомым ему до того Шестериковым, на ночь глядя отправляется в неизвестность. Об алкогольной зависимости главного персонажа сообщается деликатно: «...генерал шага не убавлял, что-то его грело изнутри и двигало вперед». В результате вместо коньяка — «восемь автоматных пуль, вошедших в просторный живот генерала, прошли навылет...». Чтобы человек остался живым, получив восемь пуль автоматной очереди в живот, — случай в военной медицине небывалый, впрочем, небылицам в этом «реалистическом» романе не перестаешь удивляться. Небывальщиной является и то, что Кобрисов, прослуживший более четверти века в армии, имеющий не одно военное образование, а главное — делающий третью войну! — будучи предупрежден, что нет линии фронта и впереди «чистое поле» и там немцы, тем не менее отправился в темноту, навстречу если и не гибели, то тяжелейшему ранению. Явным вымыслом является и то, что командующий армией под «студеным ветром» — в тридцатипятиградусный мороз! — прется за шесть километров в темноте, по снегу, чтобы выпить коньячку. Не зная войны, автор не представляет себе положение персонажа: если в 1942 году мне, сержанту, отдававшему Богу душу и потому спущенному в подвал, в госпитальный, на три койки, предсмертник, дважды в сутки вливали в глотку по 30—40 граммов коньяку, то генерал-лейтенанту, командующему армией — скажи он слово! — тотчас ящик отборного коньяка в зубах бы притащили! (Ко всему прочему, тут полное непонимание психологии и менталитета советских командиров и военачальников: в подобных ситуациях они никогда не спускались «вниз»; чего бы это ни касалось — алкоголя, трофейной автомашины или чего еще, команда подавалась: «Ко мне!» В памяти моей сохранились десятки таких приказаний, в том числе и весьма необычных, вроде слышанного неоднократно, громогласного: «Олю!!! С подушкой!!! Ко мне!!!»)

В другом эпизоде изображается, как Кобрисову приносят на подпись «армейскую газетку» и он «генеральским красносиним карандашом» выполняет работу цензора. Вообще-то осуществление политического и цензурного контроля за армейской многотиражкой было функцией инструктора или инспектора политотдела — старшего лейтенанта, капитана или, максимум, майора, — однако прослужившему более четверти века в армии генерал-лейтенанту, в силу его демонстрируемой в каждой главе постоянной неполноценности, очевидно, это невдомек, и потому он безропотно выполняет за других надзорно-фискальную работу. Несомненной вершиной морального унижения Кобрисова и других генералов были заседания Военного Совета армии, куда систематически являлся всемогущий майор Светлооков («приходил, когда хотел, и, когда хотел, уходил»). Контролируя боевую деятельность армии, он задавал членам Военного Совета различные вопросы, они послушно отвечали, и, заканчивая заседания, Кобрисов осведомлялся: «У товарища Светлоокова нет вопросов?»

Кто же он, всесильный майор Светлооков? Как утверждает Г. Владимов, — «вчерашний лейтенант», «бывший командир батареи», по воле автора — за два месяца — ставший майором (?!). Попал в органы, и нет для него уже ни законов, ни уставов, ни каких-либо ограничений. Имея звание майора, он в расположении штаба армии, где его все знают в лицо, носит то майорские, то лейтенантские, то капитанские погоны — какие хочет, такие и надевает! — зачем он это делает, понять невозможно, да и автор этого, судя по всему, не знает и, главное, не понимает, сколь это нелепо и абсурдно. Светлооков порочит и поносит командующего армией в разговорах с его подчиненными, настраивает их против генерала (на его языке это называется «посплетничать»), они же воспринимают все как должное и безропотно молчат.

Это в сочинительстве, а вот как это было в жизни. Там же, на Украине, во время наступления во второй половине ноября 1943 года шофера командира нашего полка подполковника Р-на вызвал на беседу офицер контрразведки капитан Л-ов; о чем он расспрашивал водителя, не знаю, но сержант доложил о разговоре подполковнику. Тот пригласил на командный пункт Л-ва и в присутствии нескольких офицеров предложил ему написать рапорт своему начальству о переводе в другую часть. Как рассказал нам помощник начальника штаба полка по разведке, якобы Л-ов ответил: «И не подумаю!» — повернулся и ушел. Через три дня он исчез из полка, а прибывший на его место офицер контрразведки, тоже капитан, приветствовал командира полка за десять метров и, подойдя, говорил: «Товарищ подполковник, разрешите обратиться...»

Это на уровне полка, а как было выше?.. В Польше в конце 1944 года я впервые услышал о конфликте с контрразведкой командующего общевойсковой армией генерала Г-ва, о конфликте, в который будто бы вмешался Сталин. В 1948 году начальником штаба гвардейского механизированного полка, где я служил, был полковник К-ин, в войну порученец генерала Г-ва, и он подробно рассказывал нам, офицерам, об этом конфликте, — спустя тридцать лет в военных архивах я отыскал документы, подтверждавшие его рассказ. Генерал Г-в в первую военную зиму был завален в блиндаже, отчего страдал болями в позвоночнике, и в штаб из армейского госпиталя перед обедом привозили медсестру: она делала Г-ву массаж спины. Офицер контрразведки, капитан, в госпитальном застолье по случаю какого-то праздника, будучи поддатым, подсел к этой немолодой женщине, матери двух воевавших на фронте сыновей, и, задав несколько вопросов, затем «бодро-весело» поинтересовался, какие у нее отношения с командующим, — на другой день она рассказала об этом генералу. Г-в, будучи человеком крутого нрава (это выражено в его лице на всех военных и послевоенных фотографиях), в тот же день в присутствии начальника штаба и других членов Военного Совета позвонил по «ВЧ» Сталину и сказал: «Товарищ Сталин, контрразведка опрашивает окружающих меня людей. Очевидно, возникло недоверие. Настоятельно прошу до полного выяснения дела отстранить меня от должности». Как рассказывал нам полковник К-ин, Сталин якобы долго молчал, очевидно переваривая столь неожиданную информацию, а затем сказал: «Товарищ Г-в, спасибо, что позвонили. Мы довольны вашей работой и полностью вам доверяем. А те люди, кто имеет иное мнение, понесут заслуженное наказание». На другой день полковник, начальник отдела контрразведки армии, был отстранен от занимаемой должности, а капитан, «побеседовавший» с массажисткой, был уволен из органов контрразведки и направлен на передовую командиром стрелкового взвода. Сталин материализовал высказанное им доверие — спустя неделю Г-ву было присвоено звание генерал-полковника.

Генералу Кобрисову не требовалось обращаться в Москву. Ему достаточно было — будь он не морально опущенным, а полноценным генералом — при первом же появлении Светлоокова позвонить начальнику отдела контрразведки армии и сказать: «Ваш офицер, майор Светлооков, обнаглев и распоясавшись, позволил себе явиться на заседание Военного Совета армии. Вы сами поставите ему мозги на место или мне сообщить выше?..» После этого из Светлоокова в лучшем случае сделали бы котлету. По той простой причине, что положение о Военных Советах было разработано и утверждено Сталиным и там был определен и строго ограничен перечень лиц, входивших в состав Военного Совета: командующий, его первый заместитель, член Военного Совета (политработник), начальник штаба, командующий артиллерией и заместитель командующего по тылу — все это в войну были генеральские должности. Остальные лица могли попадать на заседание, если требовалось их присутствие, только по разовому приглашению командующего, переданному секретарем Военного Совета. В отличие от нынешних бесчисленных президентских указов, которые не читают и не выполняют не только граждане, но и чиновники, документы, подписанные Сталиным, имели в войну силу беспрекословного железного закона и в случае нарушения или невыполнения — как тогда говорилось: «Прими меж глаз девять грамм и не кашляй!» В различных органах, как их ни называй — карательными или правоохранительными, — было немало карьеристов и откровенных мерзавцев, но все они хотели жить, и каждый из них знал свое место, «размер своего сапога», и знал, что не только майоров, но и генералов и даже наркомов из этих самых органов расстреливали с такой же легкостью, как и армейских генералов.

Какую же тайну с участием стольких людей выведывает Светлооков?.. Оказывается, он доискивается, собирается ли генерал Кобрисов брать город Мырятин. Но тут не надо ничего выведывать: в описываемой Г. Владимовым стратегической операции — битве за Днепр — участвовало двадцать девять только общевойсковых армий, они действовали по единому общему плану, и, брать город или не брать, определялось не командующим армией, а Ставкой. В войну это знали даже штабные писари, почему это неизвестно всесильному в изображении Г. Владимова смершевцу и адъютанту командующего, автор не объясняет. Второе задание Светлоокова еще несуразнее: он дает адъютанту чистую карту и предлагает тайком переносить на нее все пометки с карты командующего армией, предупредив, что разговор «смертельно секретный» и «в случае чего» карту надо съесть. В первый момент мелькает предположение, что Светлооков работает на немецкую разведку, но потом утверждаешься в мысли о его умственном помешательстве: стоило адъютанту заявить и показать эту карту, и Светлооков, по законам военного времени, заплатил бы за это даже не должностью, а жизнью.

При изображении Отечественной войны в литературе крайне важен «воздух», атмосфера времени, а она менялась. Если в 1941 году в период отступления и чудовищных поражений военачальники и командиры были для Сталина изменниками и трусами, то осенью 1943 года, когда Красная Армия успешно наступала на тысячекилометровом фронте, они уже были победителями. Эта перемена явно обозначилась после 24 июля, когда в Указе Верховного Совета СССР впервые возникло словосочетание «офицерский состав», в августе началось более широкое награждение военнослужащих и всяческое выделение и стремление приподнять офицеров, а тем более генералов. Г. Владимову невдомек, что армия — это сложный, жесткий организм с четко, ригидно определенными функциями, правами и обязанностями каждого, и потому, к примеру, не только командующий, но и командир полка — подполковник или майор — понес бы матом предложившего ему исполнить обязанности цензора; что, однако, безропотно делает в романе Кобрисов. Писателю невдомек, что и в 1943-м, и в 1945-м для командующего армией или члена Военного Совета майор из «Смерша» был мелкой сошкой, он не имел даже права обращения к генералам, это являлось прерогативой начальника отдела контрразведки армии (штатно-должностная категория «полковник — генерал-майор»), по одному тому появление Светлоокова на заседаниях Военного Совета и унижение им там пяти или шести генералов — это эпизод не из реалистического романа, а сценка из театра абсурда.

Я далек от мысли идеализировать советский генералитет, разные это были люди, и функционировали они так же, как, впрочем, и Г. Гудериан, в системе, основанной на страхе и принуждении. Однако только по незнанию или умышленно их можно изображать такими примитивными недоумками, какими они выглядят в романе Владимова, и такими униженными, опущенными, как бедолага Кобрисов, и, главное, выиграли войну все же они, а не апологетируемые писателем «гений и душа блицкрига» Гудериан и бросивший в трудную минуту свою армию Власов. Я далек от идеализации войны на любом уровне и в любой период, победа досталась поистине чудовищной ценой, огромной, небывалой кровью, однако, когда мне говорят, что мы воевали не так и делали совсем не то, я никогда не оправдываюсь и объясняю: «Мы были такими, какими были, но других не было». Когда пишешь или даже упоминаешь о цене победы, о десятках миллионов погибших, ни на секунду не следует забывать, что все они утратили свои жизни не по желанию, не по пьянке, не в криминальных разборках или при разделе собственности и не в смертельных схватках за амдоллары и драгметаллы, — они утратили свои жизни, защищая Отечество, и называть их «пушечным мясом», «овечьим стадом», «быдлом» или «сталинскими зомби» непотребно, кощунственно.

* * *

С Отечественной войной — величайшей трагедией в истории России — необходимо всегда быть только на «вы». В своих выступлениях в печати и по радио Г. Владимов в подтверждение своей компетенции о Второй мировой войне охотно перечисляет изданные на Западе книги бывших власовцев и нескольких немцев. Однако для создания реалистического произведения об Отечественной войне, точнее, о Красной Армии все же совершенно необходимы советские источники, и прежде всего доступные в последние годы архивные военные документы 1941—1945 годов — они бы уберегли писателя от многих ляпов, несуразностей и, главное, от абсурдных эпизодов и ситуаций. То, что Светлооков попал в контрразведку и фантастическое получение им — в течение двух месяцев! — трех офицерских званий, писатель объясняет тем, что «весной» «стали организовываться в армиях отделы Смерша», «любителей не много нашлось...», мол, создавалась новая организация и было полно вакансий, а желающих не оказалось. Если бы Г. Владимов заглянул в первоисточники, конкретнее в рассекреченное более четверти века тому назад постановление СНК СССР (№415-138 сс от 18.04.43 г.), он бы там прочел: «1. Управление Особых отделов НКВД СССР изъять из ведения НКВД СССР и передать в Народный Комиссариат Обороны...», то есть ничего заново не организовывалось, просто взяли и передали всех особистов в другой наркомат, изменив название организации, и потому никаких вакансий и возможности сказочного получения Светлооковым трех офицерских званий в реальной жизни не было и не могло быть. Если бы писатель прочел все семь пунктов этого подписанного Сталиным и определявшего от и до все задачи органов «Смерш» постановления, он бы обнаружил, что ни в одной строчке нет и слова о контроле контрразведки за боевой деятельностью войск, и по одному тому десятки страниц с изображением ожесточенной возни на эту тему Светлоокова являются всего лишь нелепым сочинительством. А ведь в этой возне, выдаваемой за деятельность контрразведки, Светлооков постоянно напрягает многих людей; хотя бы женщин пожалел, и прежде всего «телефонистку» с «аппарата «Бодо» Зоечку и «старшую машинистку трибунала» Калмыкову («нечто грудастое, рыхлое»). Вообще-то аппарат «Бодо» до романа Владимова с конца прошлого века во всех странах, в том числе и в России, являлся исключительно телеграфным буквопечатающим аппаратом, и работали на нем, естественно, не телефонистки, а телеграфистки, однако это уже, возможно, «новое видение» и «новое осмысление» не только «далекой войны», но и техники связи. И должности такой — «старшая машинистка» или даже просто «машинистка» — ни в армейских, ни в дивизионных трибуналах, как свидетельствуют доступные каждому штаты военного времени, не существовало, и то, что автор безапелляционно именует «Управлением резервов Генштаба», в жизни называлось Главупраформом Наркомата Обороны, и... Кобрисову никак не могли в декабре 1941 года выделить два гектара земли в Апрелевке, и главная несуразица тут даже не в том, что постановление ГКО о выделении генералам до одного гектара земли появилось только 28 июня 1944 года, а участки стали нарезать лишь в 1945 году, главная несуразица в том, что в описываемые дни всего в двадцати километрах от Апрелевки шли ожесточенные, кровопролитные бои и суета относительно дачных участков никому и в голову не могла прийти. Писатель не знает, не понимает и не чувствует обстановки, атмосферы и напряженности тех недель битвы под Москвой и в очередной раз опускается до сочинительства. Хотя бы о части подобных нелепостей здесь необходимо сказать, потому что и автор, и критики хором самоупоенно пели и поют о «реализме», «реалистическом изображении», о «точности» деталей и «достоверном изображении войны», чего, к сожалению, нет в романе ни в одной главе. Чем объяснить, что и редакция, и рецензенты не заметили даже логических несуразиц и ляпов, — они что, читали роман через страницу или через две?.. Позволю высказать предположение, что это всего лишь выраженный синдром тусовочного, экстатического, стадного мышления.

О Власове Г. Владимов пишет: «Человеку с таким лицом можно было довериться безоглядно...» Как это ни удивительно, безоглядно доверились генералу-перебежчику и гитлеровскому военачальнику Гудериану не только члены петербургской крайней фашистской организации, где, судя по фотоматериалам, Гудериан и Власов в почете и обожествлении, занимая на парадном стенде соответственно шестое и одиннадцатое места после фюрера (на втором — покровитель Власова рейхсфюрер СС Г. Гиммлер), безоглядно доверились Гудериану и Власову дамы и господа из демократических изданий. Такое неожиданное духовное единение Г. Владимова и тусовочных литературных критиков с гитлеровскими последышами. Когда я читал рецензии и слушал радиопередачи с восторгами по поводу «немецкого танкового гения» Гудериана и «спасителя Москвы» Власова, я всякий раз думал — кто эти апологеты?.. Неужели на полях войны от Волги до Эльбы у них никто не остался?.. Они что, инопланетяне или — без памяти?.. Впрочем, как нам уже разъяснили, восславление нацистского военного преступника, виновного в истреблении более полумиллиона советских и польских граждан, и восславление генерала-перебежчика, в трудную минуту бросившего в окружении свою армию, и одновременное при этом уничижение многих миллионов мертвых и живых участников войны сегодня в нашем несчастном, горемычном Отечестве именуется «просвещенным патриотизмом»... Мой знакомый, доктор технических наук, делавший войну с весны 42-го по апрель 45-го командиром взвода, а затем и роты в танковой бригаде и потерявший на Зееловских высотах ногу, прочитав роман Г.Владимова и несколько рецензий на это сочинение и послушав радио, сказал:

— Это даже хорошо, что мы не доживем до 60-летия Победы. Если они сегодня с радостью впустили в свои сердца и приняли за освободителей России Власова и Гудериана, а нас держат за зомбированных полудурков, помешавших этому освобождению, то к 60-летию Победы они наверняка водрузят на божницы и портреты главного освободителя России — Адольфа Гитлера. И всласть попляшут на братских могилах, и для каждой приготовят по бочонку фекалий...

О «БРАТАНИИ» С Власовцами,

«Новом осмыслении далекой войны»

и нашей«Второстепенности»

Есть в статье Владимова три момента, которые невозможно оставить без внимания. Касаясь боя Красной Армии с частями 600-й дивизии РОА в районе Фюрстенвальде 13 апреля 1945 года, писатель не верит, что власовцы «отступили в беспорядке, оставив на поле боя убитых, раненых, оружие и амуницию». Он не верит здесь даже «немецким штабным документам». Он пишет: «Боя не получилось. Солдаты с обеих сторон перекрикивались, обмениваясь информацией о житье-бытье. Были и перебежчики — в ту и другую стороны, что значит — не было перестрелки... Чуткий наблюдатель мог бы отметить, что на чужой территории соотечественники относятся к власовцам уже иначе, нежели на своей...» Трогательная картинка братания с разговорами о житье-бытье и даже перебежчиками «в ту и другую стороны...». Как же это было в жизни, а не в сочинительстве? Я был в 1945 году «на чужой территории» — в Германии — и должен засвидетельствовать, что если немцев, в том числе и эсэсовцев, определяемых по вытатуированной под мышкой группе крови, как правило, брали в плен (количество пленных было показателем боевой деятельности частей и соединений), то власовцев, если их не успевали защитить как носителей информации, чаще всего подвергали «внесудебной расправе». Трагической оказывалась судьба даже тех, кого всего лишь принимали за военнослужащих РОА. Чтобы не быть голословным, приведу факты и свидетельства весьма неожиданного характера.

12—14 января 1945 года перешли в наступление 1-й Украинский, 1-й и 2-й Белорусские фронты, в связи с чем десяткам агентурных разведчиков по радио была дана команда выходить из немецкого тыла навстречу нашим войскам. Одновременно в секретном порядке были проинструктированы офицеры разведподразделений, а также пээнша-два в полках, дивизиях и корпусах и уполномоченные контрразведки в частях. В частности, предлагалось: «Вышедших разведчиков обеспечить хорошим питанием, а в случае необходимости медицинской помощью и одеждой. Отбирать у них личные вещи, документы, вооружение и радиостанции категорически воспрещается». Выход разведчиков начался 16 января; то, что последовало дальше, воспринимается как нелепый и страшный сон. Вот как это изложено в директивной шифровке, которая доводилась командирам соединений 2-го Белорусского фронта спустя десять суток, 27 января, за подписями маршала К. Рокоссовского и начальника штаба фронта генерала А. Боголюбова (упоминаемые далее фамилии даются в сокращении): «С успешным продвижением наших войск на запад из тыла противника выходят и встречают наши войска агентурные разведчики разведотдела штаба фронта, которые по 5—6 месяцев находились в глубоком тылу врага в исключительно тяжелых условиях, не щадя своей жизни, выполняли поставленные перед ними задачи... Вместо того чтобы этих людей по-человечески принять и направить... 19.01.45 г. в Млаве навстречу бойцам 717 стр. полка 137 стр. дивизии вышел командир агентурной группы инженер-капитан Ч-ов и просил направить его в разведотдел штаба фронта, просьбу товарища Ч-ва не выполнили, а его самого зверски убили... 18.01.45 г. в районе Цеханув навстречу бойцам 66-й мехбригады вышла агентурная группа во главе с командиром лейтенантом Г-ым. Группа была доставлена командиру 66-й мехбригады подполковнику Л-о, который не разобрался в существе дела, назвал представленных разведчиков «власовцами» и приказал расстрелять. Только случайность спасла жизнь разведчиков...» В конце директивы предлагалось: «Прокурору фронта расследовать факты убийства...»

Всего за вторую половину января в полосе трех фронтов при возвращении после выполнения задания из немецкого тыла погибло свыше двадцати закордонных разведчиков — офицеров Красной Армии в званиях от лейтенанта до майора. В документах военных прокуратур и трибуналов я отыскал одиннадцать следственных материалов — в девяти случаях эти люди были застрелены у окопов первой линии или боевого охранения только потому, что их принимали за власовцев. Разные фронты, разные рода войск, а случаи схожие и документы — тоже. Короткие, на полторы-две странички, протоколы допросов и практически одинаковые показания: «Я его окликнул, он ответил по-русски, я решил, что он власовец, и выстрелил...» В некоторых протоколах две-три строчки раскаяния: «...если бы знал, что он наш, не убивал бы». Трибуналы разные, а сроки — и рядовым, и сержантам — одинаковые: 8 лет лишения свободы с применением 28-й статьи (замена заключения передовой) и отправлением в штрафные роты. Особенно запомнился мне случай убийства капитана К-ва, москвича, трижды орденоносца, — застреливший его немолодой боец после ареста, узнав, что он убил не власовца, а своего, выхватил по дороге у конвоира автомат и покончил жизнь самоубийством. Похожий на приведенные выше по трагичности и нелепости случай был в апреле 45-го года на участке соседнего полка нашей дивизии — там застрелили двух молодых русских женщин, угнанных на работы в Германию. Они поплатились жизнью только за то, что на них были юбки и жакеты из немецкого армейского сукна, отчего их приняли за власовок.

Такое «братание», такой вот обмен «информацией о житьебытье» происходил тогда между солдатами Красной Армии и власовцами, а также теми, кого всего лишь принимали за власовцев. К сожалению, автор статьи не имеет и малейшего представления о психологии, настроении, убеждениях и, назовем вещи своими именами, ожесточении и ненависти советских военнослужащих, пришедших на исходе четвертого года войны в Германию, — для последних двух чувств почти у всех имелось более чем достаточно оснований. Что же касается упоминания о советских солдатах, якобы перебегавших на сторону РОА за 25 дней до капитуляции немцев, когда скорое неминуемое поражение гитлеровской Германии было для всех уже несомненным, то это нельзя расценить иначе чем одну из фантазий писателя.

О статье Г. Владимова в журнале «Знамя» я услышал впервые по радио. Молодая, судя по голосу, журналистка с восторгом говорила про идею писателя о том, что в 1944 году советским войскам, дойдя до государственной границы, следовало бы остановиться. Восторгаясь, она не заметила, а Г. Владимов в статье упустил, что в том же абзаце, всего тремя фразами выше, он писал, что, оставив союзников на Западе за «демаркационной линией», надо было дать германской армии и РОА «оперативный простор» «для войны уже на одном лишь фронте» — против России. Получается, что советские войска, дойдя до государственной границы, должны были остановиться, чтобы дать немецкому вермахту, изрядно потрепанному в летних боях и отброшенному на сотни километров к Германии, оправиться и восстановить военный потенциал. Журналистка говорила об этом тезисе Г. Владимова с придыханием, как о «новом осмыслении далекой войны», и удивлялась «глубине мышления» писателя. Она молоденькая, и ей простительно, а я-то гожусь ей, наверное, не только в отцы, но и в дедушки, однако память меня, слава Богу, еще не подводит, и тотчас я уловил знакомый мотив. Через несколько минут я уже держал в руках ксерокопии двух немецких листовок августа 44-го года: «Офицеры и солдаты Красной Армии!.. Сталин обещал Вам мир у Германских границ. Но, несмотря на это, профессионал-обманщик хочет Вас гнать на убой против Германии...» и «Бойцы и командиры!.. Имеет ли для вас смысл продолжать наступление?.. Знаете ли вы, как подло обманывает вас Сталин, обещая остановиться на бывших границах СССР?..» Вообще-то Сталин никогда никому не обещал остановиться на границах, но это обычная пропагандистская передержка, рассчитанная на «подрыв боевого духа» и «разложение войск противника». Впрочем, далее в текстах обеих листовок, основной тезис которых спустя пятьдесят лет ретранслирует Г. Владимов, содержатся и угрозы: «...Германия готовится к контрудару. Покончите раз навсегда с войной, ибо вы иначе не увидите своих родных». И более того: «Только смерть даст вам возможность остановиться!»

«Глубокое мышление» и «новое осмысление далекой войны», заимствованные из материалов гитлеровской пропаганды пятидесятилетней давности, — хоть стой, хоть падай! Говорят, что якобы в XI веке наши предки лаптем щи хлебали и тележного скрипа боялись, но ведь с той поры прошло 900 (девятьсот!) лет — обидно, что и сегодня нас держат за беспамятных недоумков.

Г. Владимов пишет: «И как ни покажется странным российскому читателю, Алоизович (Гитлер. — В.Б.) до последних дней считал Восточный фронт второстепенным». Никаких фактов или свидетельств в доказательство этого утверждения, как и во многих других случаях, писателем не приводится, хотя оно не только российскому читателю, но и любому другому, знающему историю Второй мировой войны, должно показаться не только странным, но и абсурдным. Как мог быть для Гитлера второстепенным Восточный фронт, где Германия понесла две трети всех своих людских потерь во Второй мировой войне, потеряла 74 % танков и 71 % — самолетов? Если Восточный фронт был для Гитлера «второстепенным», почему же там в 1941 — 1945 годах постоянно находилось большинство немецких, замечу наиболее боеспособных, дивизий (к примеру: 22.06.41 г. — 70,3 %; 1.05.42 г. — 76,4 %; 1.07.43 г. — 66 %)?

«Все, что я делаю, направлено против России» — это навязчивое кредо Гитлера приводится в десятках западных, в том числе и немецких, изданий. (Впервые эта фраза зафиксирована стенографом 11.08.39 г. в беседе фюрера с К. Буркхардтом на вилле «Бергхоф», впоследствии она повторялась многократно в Ставке среди близкого окружения Гитлера вплоть до весны 1945 года.) А вот обобщающее суждение о нашей «второстепенности» «до последних дней» известного германского исследователя Иоахима К. Феста, автора считающейся на Западе, в том числе и в Германии, наиболее объективной и аргументированной трехтомной биографии Гитлера: «Начиная с зимней катастрофы (разгром немцев под Москвой. — В.Б.), когда ему впервые явился призрак поражения, Гитлер посвящает всю свою энергию — больше, чем до того, — кампании в России и все явственнее пренебрегает из-за нее всеми другими театрами военных действий».

Завоевание жизненного пространства на Востоке, а потому и Восточный фронт были главными, первостепенными для Гитлера не только до последних дней и минут — они являлись, по его убеждению, программой для немцев после его ухода из жизни и основной целью на будущее. В последнем подписанном им перед самоубийством документе, именуемом одними историками на Западе «Политическим завещанием Гитлера», а другими — «Письмом к генерал-фельдмаршалу Кейтелю», Гитлер завещал: «Усилия и жертвы немецкого народа в этой войне были так велики, что я не могу поверить, что они могли быть напрасными. И впредь должно быть целью завоевание немецкому народу пространства на Востоке». Все эти свидетельства и документы впервые опубликованы в Западной Германии и впоследствии приводились и перепечатывались в десятках изданий. И то, что проживающий там Г. Владимов полностью их и многие другие тексты игнорирует, говорит о его предвзятости, тенденциозности, а также о явной недооценке «российского читателя». Такая метода (а она десятки раз применяется автором и в романе, и в статье) неправомерна и недопустима. Как можно при создании образа уведенного от суда военного преступника генерала Гудериана более всего руководствоваться только его мемуарами, апологетически прихорашивая «железного Гейнца» и при этом отбрасывая все негативное?.. Как можно, всячески оправдывая генерала-перебежчика А.А. Власова, оценивать его и РОА по опубликованным на Западе воспоминаниям бывших власовцев и энтеэсовцев, а также по книге барда войск СС немецкого писателя Э. Двингера «Генерал Власов. Трагедия на Востоке»?.. К сожалению, сопоставление указанных выше источников с романом и статьей Г. Владимова свидетельствует именно об этом — к примеру, и мифический тезис о том, что Власов спас в 1941 году Москву, и трогательное братание советских военнослужащих с власовцами заимствованы оттуда. Если же в книге С. Фрёлиха «Генерал Власов. Русские и немцы между Гитлером и Сталиным» нет восславления Власова и, более того, подчас содержатся сдержанные оценки генерала-перебежчика и его окружения, то это издание среди приводимых в статье источников, которыми, воспевая Власова и РОА, вдохновлялся Г. Владимов, даже не упоминается.

Г. Владимов неоригинален. Стремление умалить наше участие в разгроме гитлеровской Германии и суждения о нашей «второстепенности» возникли еще в конце 40-х годов, в разгар «холодной войны». В этом на Западе десятилетиями направленно упражнялись публицисты и отдельные историки, и результат очевиден: к примеру, если летом 1945-го в далекой Франции 53 % опрошенных заявили, что Советский Союз сыграл решающую роль в победе над фашизмом, то летом 1994 года об этом сказали всего лишь 11 %. Если так пойдет дальше, то в недалеком будущем окажется, что во Второй мировой войне мы вообще не участвовали.

Для этого делается многое. На празднование 50-летия Победы в Америку были приглашены участники войны из многих стран — только российских не позвали. В середине марта мне позвонили и сказали: «Американский общественный фонд «Русский дом в Вашингтоне» настолько возмущен несправедливостью, что они решили за свой счет пригласить ветеранов из России, в том числе и вас». Я человек непубличный и отказался, однако то, что за океаном есть люди, помнящие, что в 1941 — 1945 годах мы не на печи лежали, — приятно, только оскорбительно, что на государственном уровне нас, систематически лишая статуса державы-победительницы, из Второй мировой войны практически выдавили. Даже в славянских странах разрушают и оскверняют памятники погибшим советским воинам. Известно, каких усилий стоило российским дипломатам заполучить в Москву на 9 Мая Клинтона, Коля и руководителей некоторых других государств: они согласились приехать, чтобы, как сообщалось, «поддержать президента и проводимые им реформы». Зимой прибывшему во главе делегаций на 50-летие освобождения Освенцима председателю Госдумы И. Рыбкину не дали слова, а узников из России вообще не пустили, хотя освобождали Освенцим советские войска и при этом ушло в землю четыре сотни наших соотечественников. И Рыбкин утерся, и все промолчали. А в прошлом году Россию не позвали на празднование 50-летия высадки союзников в Нормандии, хотя туда были приглашены главы десятков стран. Журналисты повозмущались, президент же утерся и промолчал, а если бы высунулся, то даже самые близкие друзья — Билл и Гельмут — могли ему сказать:

— Ты, Боб, даже не возникай! Тебе разве неизвестно, что в мае сорок пятого победила одна из разновидностей фашизма — сталинизм? Ты что, книг и журналов не читаешь? Ты разве не знаешь, что во Второй мировой войне вы, русские, были второстепенными?! Двадцать семь миллионов погибло?.. Так это ж не люди были, а сталинские зомби, мутанты! Неужели ты не знаешь, что они за сто граммов водки воевали?! Понимаешь, за полстакана водки ложились на амбразуру или с гранатами под танки бросались!.. Ты разве не знаешь, что господин Гитлер и господин Власов пытались освободить Россию еще полвека назад, а эти зомби им помешали?.. И неудивительно, что у вас полмиллиона пятьдесят лет валяются незахороненными, — ничего другого они и не заслужили! И ты, Боб, не возникай! Что касается кредитов, то если будете себя хорошо вести — отстегнем! А вот насчет статуса державы-победительницы и уважения, извини-подвинься, — каждый должен знать свое место!..

Я понимаю антисоветизм и антикоммунизм Г. Владимова — для этого у него достаточно оснований. Я искренне ему сочувствую как человеку, после многих притеснений выдавленному из России, и то, что перед ним как перед пострадавшим от репрессалий до сих пор не извинились и не вернули утраченную в Москве квартиру, аморально и противоправно. Однако как автор романа и статьи, крайне предвзято и, более того, злокачественно изображающий и трактующий советских людей — именно людей, а не систему! — и Отечественную войну, о которой он имеет, к сожалению, отдаленное и весьма искаженное представление, как писатель, апологетирующий военного преступника Г. Гудериана и генерала-перебежчика А.А. Власова и при этом в упор игнорирующий исторические факты и свидетельства (даже если они содержатся в западных, «чистых» источниках), в упор игнорирующий любую информацию, опровергающую его умозрительные, облыжные построения, заимствованные из книг бывших власовцев и энтеэсовцев, он поступает столь же аморально и противоправно по отношению к десяткам миллионов живых и мертвых участников войны, и более того — к России.

Антисоветизм В. Максимова и А. Солженицына отличается от антисоветизма Г. Владимова тем, что если у двух первых объектом неприятия и ненависти являются режим, тоталитарная система и ее функционеры, исполнители, несущие и насаждающие зло, то Г. Владимов в своем романе с неприязнью и ненавистью относится даже к упоминаемым мельком рядовым советским солдатам — стыдно здесь повторять оскорбительные словосочетания-подлянки, в шести местах брошенные им походя в адрес людей, две трети из которых отдали жизни в боях за Отечество. В своих интервью писатель настойчиво аттестует себя реалистом, однако реализм предполагает объективность изображения и верность жизненным реалиям, а не идеологическую тенденциозность и основанное на ней беззастенчивое сочинительство. Именно поэтому роман «Генерал и его армия» неправомерно выдавать за «новое видение» или «новое осмысление» войны — это всего лишь новая — для России! — мифология, а точнее, фальсификация, цель которой — умаление нашего участия во Второй мировой войне, реабилитация и, более того, восславление — в лице «набожно-гуманного» Гудериана — кровавого гитлеровского вермахта и его пособника генерала Власова, новая мифология с нелепо-уничижительным изображением советских военнослужащих, в том числе и главного персонажа, морально опущенного автором генерала Кобрисова.

О гамбургской колбаске,

языке жестов

и отходах истории

(Послесловие к фрагменту)

В последние годы в процессе изничтожения «проклятого тоталитарного прошлого», очерняя по указанию «сверху» и по собственной угодливой инициативе Отечественную войну и ее участников, молодежи прививали убеждение, что если бы их деды и отцы проиграли войну, то в России бы сегодня жили по «евростандартам», как в Германии или Франции. Недавно внук моего знакомого, инвалида войны, неглупый, начитанный девятнадцатилетний юноша всерьез убеждал меня и своего деда, что если бы мы проиграли немцам войну, то он бы сегодня на студенческую «стипуху» «выпивал бы в день пять банок пива и закусывал бы гамбургской колбаской». Как это ни удивительно, подобные же бредовые иллюзии сегодня публично высказывают и дважды, и трижды совершеннолетние люди. Давайте, наконец, вспомним — что же светило бы России и русскому народу, если бы в той войне победила Германия?.. Чтобы не быть голословным, обращаюсь к первоисточникам: «Застольные разговоры Гитлера», записи личных стенографов фюрера — Г. Гейма и Г. Пикера; впервые опубликованы в 1951 году в ФРГ; цитируется по изданию, выпущенному в Смоленске фирмой «Русич» в 1993 году.

Итак, слово фюреру. 19 февраля 1942-го, ночь, «Вольфшанце»: «...Русские живут недолго, 50—60 лет. Почему мы должны делать им прививки? Действительно, нужно применить силу в отношении наших юристов и врачей: запретить им делать этим туземцам прививки и заставлять их мыться. Зато дать им шнапсу и табаку, сколько пожелают...» (с. 82). Запись начала марта 1942-го, полдень, «Вольфшанце»: «...мы не должны направлять немецких учителей на восточные территории... Самое лучшее было бы, если бы люди там освоили только язык жестов. По радио для общины передавали бы то, что ей полезно: музыку в неограниченном количестве. Только к умственной работе приучать их не следует, и не допускать никаких печатных изданий...» (с. 96).

Эти основополагающие высказывания Гитлера можно дополнить цитатой из меморандума рейхсфюрера СС Гиммлера «Об обращении с инородцами на Востоке»: «Для не немецкого населения Востока не должно быть обучения выше, чем четырехклассная народная школа. В этой народной школе должны учить лишь простому счету до пятисот, написанию своего имени и тому, что Господь Бог требует слушаться немцев и быть честным, прилежным и порядочным. Умение читать я считаю излишним. Никаких других школ на Востоке вообще не должно быть». Поскольку Гитлер «самым лучшим образованием» определил для «туземцев» — так он называл русских — освоение «языка жестов», что не соответствовало предложенному Гиммлером обучению «счету до пятисот», тот вносит коррективу и, выступая в сентябре 1942 года в районе Житомира перед высшими руководителями СС и полиции на юге СССР, заявляет: «Принципиальная линия для нас абсолютно ясна — этому народу не надо давать культуру. Я хочу повторить здесь слово в слово то, что сказал мне фюрер. Вполне достаточно, во-первых, чтобы дети в школах запомнили дорожные знаки и не бросались под машины; во-вторых, чтобы они выучили таблицу умножения, но только до 25; в-третьих, чтобы они научились подписывать свою фамилию. Больше им ничего не надо».

Это не параноидальный бред больных в психиатрической больнице, это директивные безапелляционные высказывания людей, захвативших силой и подмявших под нацистскую свастику кроме Германии еще одиннадцать государств Европы и оккупировавших к этому времени (сентябрь 1942 года) советскую территорию от Бреста до Волги и Эльбруса, территорию с населением около 70 миллионов человек. Специально для выбороссовской радиосоловьихи, сладко певшей однажды, как чудненько жилось бы в России, если бы во время войны генерал Власов вместе с немцами освободил бы Россию и насколько бы облегчилась тогда жизнь русских женщин, позволю себе процитировать всего лишь одну фразу из выступления того же Гиммлера в 1943 году в Познани перед гауляйтерами и высшими руководителями СС: «Погибнут или нет от истощения при создании противотанкового рва десять тысяч русских баб, интересует меня лишь в том отношении, готовы ли будут для Германии противотанковые рвы».

Подобных высказываний главарей Третьего рейха — Гитлера, Геринга, Геббельса, Гиммлера и Розенберга — зафиксировано в стенограммах и других немецких документах сотни. Может, вместо того чтобы инициировать, спонсировать и впрямую финансировать очернение в книгах и периодике (в том числе и путем подлогов, фальсификации и клеветнических измышлений) величайшей в нашей истории трагедии — Отечественной войны — и тем самым способствовать очернению десятков миллионов ее участников — живых и мертвых предков сегодняшних россиян, — вместо того чтобы топтать сотни тысяч могил и унижать и оскорблять еще не успевших уйти из жизни ветеранов, следовало бы выпустить сборники подлинных документов гитлеровской Германии, свидетельствующих о том, что светило России и ее населению, если бы немцы выиграли войну? Может быть, тогда меньше юнцов тянулось бы в молодежные нацистские организации и гитлеровская символика для многих потеряла бы привлекательность? Может, тогда миллионы современных молодых людей осознали бы, какая «гамбургская колбаска» и какие «пять банок пива в день» предназначались им, если бы мы проиграли войну, и сообразили, что в «четырехклассной народной школе» «стипухи» бы не полагалось, хотя выбор образования все же имелся бы: от освоения «языка жестов» до обучения — по высшему разряду — знанию дорожных знаков, счету до 25 и написанию своей фамилии.

Несомненно, в современной школе следует доводить до сознания каждого подростка, что целью Гитлера и Германии в той далекой войне было не мифическое «освобождение России от большевизма», как по сей день утверждают бывшие власовцы, энтеэсовцы и некоторые выбороссы, а установление «немецкого мирового господства на века» (А. Гитлер), и прежде всего присоединение огромной территории на Востоке с обязательным уничтожением 30 — 40 миллионов человек (слабосильных, евреев, цыган и неблагонадежных), с переселением 60 — 70 миллионов советских людей в Сибирь и Среднюю Азию и оставлением 20 — 30 миллионов в качестве рабов для немцев, призванных колонизировать Украину, Белоруссию и Русскую равнину до Урала.

Может, если бы россияне, как молодые, так и люди среднего поколения, осознали, от чего в 1941 —1945 годах спасли Россию и уберегли ныне живущие поколения эти старые — отходы истории! — опущенные сегодня в нищету, унижения и полное бесправие участники войны, они бы не называли их «доходягами», что стало в последнее время нормой, и не говорили бы им в лицо, как теперь слышится нередко: «Хоть бы скорее вы все передохли!..»

1995 г.

Комментарии, отзывы, суждения

«СРАМ ИМУТ И ЖИВЫЕ, И МЕРТВЫЕ, И РОССИЯ…»

Публикация этого отрывка из одноименной книги была приурочена к пятидесятилетию Победы в Великой Отечественной войне и напечатана на страницах «Книжного обозрения» (1995. 9 мая. № 19), затем в журналах «Свободная мысль» (1995. № 7) и «Воин» (1995. № 7). В сборнике произведений В. Богомолова публикуется впервые.

О побудительных мотивах, заставивших В. Богомолова взяться за работу над книгой «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…», он сообщил во вступлении к публикуемому отрывку — «Новое видение войны», «новое осмысление» или «новая мифология?».

Работа над книгой была сложной и трудоемкой. В архиве В. Богомолова хранятся несколько тысяч документальных материалов из архивов Белоруссии, России (Брянск, Смоленск, Подольск, Краснодар), Центральных военных ведомственных архивов, ответы на его запросы из зарубежных архивов (Германии, Чехословакии, Венгрии), а также выписки из мемуаров бывших гитлеровских генералов и биографов генерала Власова, изданных как за рубежом, так и в России. (В кабинете Владимира Осиповича на трех полках подобраны по этой теме десятки книг, в каждой из них сохранены оставленные им многочисленные закладки.)

В. Богомолов следовал неизменному правилу: при указании на какойто факт, событие, историческое лицо иметь не менее трех-четырех документальных подтверждений из разных компетентных источников. Он был убежден: такой подход позволяет автору не впадать в ложную патетику, избегать личностных, вкусовых характеристик, художественных домыслов и предположений.

В этом произведении В. Богомолов ставил перед собой задачу: скрупулезно восстановить и описать одну из трагедий Великой Отечественной войны — разгром 2-й Ударной армии, гибель и пленение десятков тысяч советских военнослужащих, обстоятельства пленения командующего армией генерала Власова, его предательство и затем — до самого конца войны с Германией — добровольную и верную службу вермахту. И таким образом развенчать и убедительно опровергнуть измышления (в основе которых умолчание и подтасовка фактов, односторонняя оценка событий и личности Власова) некоторых современных литераторов, пытающихся принизить значение нашей Великой Победы, вплоть до отрицания решающей роли России в разгроме фашизма.

Психология предателя и мотив предательства на войне — всегда одни и те же: сохранить себя и свою шкуру любой ценой и любыми средствами, — не возникают вдруг, они гнездятся глубоко в подсознании каждого преступившего нравственный рубикон. Истоки морального крушения человека, имя которому предатель и предательство, — в его воспитании и жизни. В. Богомолов документами из частной жизни и профессиональной карьеры Власова последовательно и убедительно проследил эту цепочку.

Владимир Осипович считал своим нравственным долгом в произведении «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…» восстановить историческую правду и показать, что Власов, которого Г. Владимов в своем романе «Генерал и его армия» представил как «спасителя Москвы», а некоторые последователи и псевдоисторики затем, создав ему легенду убежденного антисталиниста, возвели в ранг чуть ли не спасителя России, — банальный предатель, не достойный никаких оправданий, а предательство — самое гнусное и чудовищное преступление перед Родиной и своим народом.

Такой же оценки придерживался и писатель Анатолий Рыбаков: «Роман Г. Владимова «Генерал и его армия» состоит весь из военных ошибок, вызванных не только незнанием автором войны, но и преднамеренным грубым ее искажением… Но самое главное, что этот роман — апологетика измены и предательства… Власовцы стреляли в русских солдат, участвовали в самых отвратительных акциях. И славословить их — позор!» (Книжное обозрение. 1995. № 45).

Публикация «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…» произвела сильное, если не сказать ошеломляющее, впечатление как на критиков, так и на читателей. Последние были убеждены, что присуждение в год 50-летия Победы премии Букера произведению, содержащему апологию измены и предательства, германофильство и русофобию — идеологическая акция, оскорбительная в отношении многих миллионов живых и мертвых участников войны.

П. Кузнецов, участник Великой Отечественной войны, полковникинженер в отставке, доктор технических наук: «Струей чистого воздуха явилась публикация статьи В. Богомолова «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…». Его статья — настоящий подарок к юбилею Победы всем, кому дорога правда истории. Именно ее защищает автор от «просвещенных патриотов», от тех, кто готов в любой момент переписать историю в угоду корыстной, и в данном случае подлой, конъюнктуре. В. Богомолов делает святое, без преувеличения, дело, защищая от очернения Отечественную войну и десятки миллионов ее живых и мертвых участников. С каким бесстыдством Г. Владимов в своем романе «Генерал и его армия» — в нем нет ни того, ни другого — восславляет генерала-предателя Власова, выдавая его за «спасителя Москвы».

С.И. Лещев, участник войны: «В полном недоумении от того, что некоторые критики восприняли роман Г. Владимова как «шедевр» и «новое прочтение войны». Кому-то выгодно извращать историю войны, чтобы оправдать и даже восславить изменников и предателей нашей многострадальной страны».

На яростную критику в адрес В. Богомолова, прозвучавшую в статьях М. Нехорошева (Генерала играет свита // Знамя. 1995. № 9), В. Кардина (Страсти и пристрастия: К спорам о романе Г. Владимова «Генерал и его армия» // Знамя. 1995. № 9), Е. Лямпорта (Букер-экспресс. Новые заметки о ежегодной премии: литературный власовец // Независимая газета. 1995. 1 декабря) и А. Немзера (Глашатаи правды // Сегодня. 1996. 19 января), В. Лукьянин ответил: «В обширном исследовании «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…» В. Богомолов подверг уничтожающей критике документальную основу романа, и, как следствие, его художественную концепцию. Трудно поверить, чтобы простая человеческая неудовлетворенность заставила немолодого талантливого писателя совершить этот поистине титанический труд, здесь были задеты глубинные нравственные и мировоззренческие основы его личности» (Партия нас вела к победе // Урал. 1995. № 5).

И читатели в своих многочисленных письмах полностью разделяли позицию В. Богомолова.

С.Д. Романцев, инвалид войны, Герой Советского Союза: «Публикация такой мощной и убедительной статьи В. Богомолова очень смелая и своевременная. Хочется надеяться, что история минувшей войны будет освобождена от грязных доморощенных хулителей нашего народа».

Н.В. Соколова, участница войны: «Прочитала статью и вот не могу молчать. Написать Вам не сразу отважилась, потому что реакция — шок, ярость, остервенение… До каких глубин патологии сознания надо дойти, чтобы писать о Гудериане и Власове как о людях! Ведь действительно можно поверить в «благородство» Гудериана, а предательство — счесть за достоинство. Разве можно допускать подобные кощунства над памятью павших и так больно оскорблять нас — живых?»

Г.Г. Мазурина: «Ваша статья убеждает нормальные умы и сердца людей разного возраста, включая и юное поколение: глумление над трагедией Великой Отечественной войны — опасно для жизни Отечества, опасно для каждого здравомыслящего человека».

П. Добренко, инвалид войны, член президиума Московского городского совета ветеранов войны, очень метко охарактеризовал статью: «Срам от клятвопреступника имут и живые, и мертвые, и Россия».

В ответ на публикацию «Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…» Г. Владимов — «человек, писатель, патриот России», как он себя позиционировал, — в декабре 1995 года направил в «Книжное обозрение» открытое письмо В. Богомолову, в котором не столько отвечал по существу на его критику, на указание содержащихся в романе «Генерал и его армия» и статье «Новое следствие, приговор старый» (Знамя. 1994. № 4, 5, 8) недостоверных исторических фактов, передержек и подтасовок, сколько бросался необоснованными (по незнанию или злому умыслу) обвинениями, прямыми и грубыми оскорблениями и клеветой в адрес В. Богомолова. Редакция «Книжного обозрения» предложила В. Богомолову ответить Г. Владимову так же публично. Ознакомившись с аргументированными доводами В. Богомолова и представленными им свидетельствами и официальными документами, редакция «КО» сочла целесообразным одновременно опубликовать и письмо Г. Владимова «Когда я массировал компетенцию…», и ответ В. Богомолова «Ложь и клевета — не аргумент в споре» (1996. 19 марта. № 12). Поскольку газета солидаризировалась с В. Богомоловым, его статья была опубликована как редакционная. Рукописный текст этой статьи находится в архиве В. Богомолова.

Дискуссия о романе Г. Владимова продолжалась несколько лет. В ней приняли активное участие многие критики, литературоведы и историки. Одни, даже несмотря на отмечавшиеся художественные несовершенства романа, исторические перекосы и недостоверности, отстаивая корпоративные интересы, наградили автора за роман «Генерал и его армия» Букеровской премией, другие — разделяли принципиальную, аргументированную документами критику и позицию В.О. Богомолова.

Спустя пять лет Рейн Карасти (Два генерала // Звезда. 2000. № 3), возвращаясь к этой полемике, заключил: «Разгоревшийся в 1996 г. спор по поводу романа Г. Владимова «Генерал и его армия» — в основе своей нравственный: это расхождения исторического, документального с литературным воспроизведением. Вопросы совести у В. Богомолова оказались неразрывно связанными с вопросами истории».

В последние годы отношение к этой теме и предмету расхождения мнений, а главным образом к оценке личности Власова, несомненно, стало более взвешенным и трезвым. И в этом безусловно большая заслуга В.О. Богомолова.

Неизданный В.О. Богомолов

Из личного архива

Значение личного опыта

для омысления ( и изображения)

прошлого неизмеримо велико.

В . Богомолов

Из дневников

и рабочих тетрадей

1950 Год

Решил завести дневник, куда буду записывать наиболее яркие события в жизни, самое существенное и важное о себе и знакомых людях.

Вернувшись через восемь с половиной лет отсутствия в Москву, я не знал и не представлял, чем заняться в жизни.

Первые месяцы были плотно заняты обустройством: официальным утверждением гражданской жизни, походами по учреждениям — военкомат, домоуправление, паспорт, прописка, оформление пенсии — дело муторное, но жизненно необходимое, ибо «без бумажки — ты букашка, а с бумажкой — человек». Дорвался до чтения, читал запоем все подряд: газеты, журналы, книги — в общем, поначалу все, что попадется на глаза, мало выходил из дома.

Встретился с некоторыми товарищами, но чувствовал себя с ними неуютно — большинство из них уже были устроены в этой незнакомой мне гражданской жизни, учились или уже что-то закончили. Я же от них отстал на целую жизнь. О чем было с ними говорить? Вспоминать седьмой класс школы? — Наивно. Вспоминать, кем ты был в той жизни, в которой чудом уцелел, обсуждать, как тяжело, а главное — с чего ее начинать заново, — не могу, слишком личное, что доверить можно только — Алеше Штейману1.

С Алешей и его семьей — мамой и бабушкой — встречаюсь почти ежедневно, да еще два-три раза бываю в уютном, интелСноски к этому разделу, ввиду их обширности, помещены после текста дневников В.О. Богомолова. — Прим. ред. лигентном семействе Дмитриевых2: Цецилия Ефимовна служит в журнале, сын Мулька, мой ровесник, подвизается в театрально-журналистских кругах и что-то пописывает — меня это заинтересовало.

Может, попробовать и мне?

С каждым днем становится все более обидно. Особенно тяжело, когда проходишь мимо университета и видишь радостную и возбужденную молодежь — юношей и девушек, поступающих в этом году в вузы.

В первую очередь решаю — отдохнуть3, а осенью — идти в школу за не доставшимися в свое время знаниями.

В Москве жарко, душно, жару переношу очень плохо и, конечно, болею.

С нетерпением жду того дня, когда мы с Алешей сможем уехать к «пейзанам», то бишь к колхозникам.

После сдачи экзаменов, эстетики и композиции в своем художественном институте — Лешка молодец, все сдал на пятерки — мы в конце июля двинулись на юг.

Выбор Молдавии был неслучайным: прельщало обилие фруктов и овощей, которые в Москве были нам недоступны, дешевизна жизни, советы родственников и знакомых, которые бывали в тех местах, а главное — это общение с Алешей, которого не видел столько лет и с помощью которого, был уверен, смогу легче обрести уверенность и нащупать свою тропку в жизни и выборе профессии.

Приключения начались с самого начала нашего путешествия. Под давлением родственников (я долго сопротивлялся) я перед отъездом купил мешок (50 кг) сахара, который заказала одна их знакомая привезти из Москвы. Родственники нас убеждали и клятвенно уверяли: у них на юге принято делать всякие заготовки на зиму — варенья, джемы, повидло, компоты, на что нужно много сахара. Поезд у вас прямой, пересадок нет, в Москве — погрузитесь, в Кишиневе — вас встретят. Это совсем не обременительно, а хорошим людям поможете.

Поезд Москва — Кишинев оказался грязным, душным, вонючим. Наш вагон мотало из стороны в сторону, все в нем гремело, стучало, работал всего один туалет (второй всю дорогу был закрыт). Как выяснилось, проводник его использовал в личных нуждах как подсобку — вез какие-то мешки с продуктами и почему-то петуха, который периодически оглашал своим кукареканьем вагон. На его призывы, а также перед каждой остановкой поезда на больших станциях проводник, опасаясь контролеров, навещал петуха в туалете, что-то такое с ним делал, чтобы тот ненароком своим радостным или возмущенным кукареканьем не обнаружил себя.

Петух вносил веселое оживление в нашу некомфортную поездную жизнь. Мы гадали, может, это какой-то особенный петух, что его везут из Москвы в индивидуальном купе?

В Кишиневе нас никто не встретил. Делать нечего, пришлось «необременительную» посылочку доставить на дом, и мы с вокзала, поторговавшись с таксистом, направились к В.

Встретили нас сухо-вежливо, усилив и без того кипевшее раздражение от несостоявшейся встречи на вокзале.

Они даже не извинились, слова благодарности в этом доме, по-видимому, никогда не звучали.

«Сам» — важный, холодный, малообщительный, давит на своих домочадцев педантизмом, придирками и скупостью.

Жена — пухленькая, чернявая, миловидная, суетливая — ловит каждое слово мужа и в конце его фразы одобрительно качает головой и с тихой радостью поглядывает на нас. Бедные дети! Запуганные мышки, забитые.

Скука в доме — за нехитрой снедью за столом разговор только о том, что жизнь трудная и дорогая, какие цены на рынках и в магазинах и т.д.

Квартира неплохая, но оставаться у них даже на короткое время — не хочется.

Не понимаю только, зачем эта идиотка жена просила привезти ей сахар из Москвы? Сахару полно не только в Кишиневе, но, как мы потом убедились, в каждом сельском магазине стояли целые мешки. Может, считали, что московский слаще? Деньги за привезенный сахар не вернули и, кажется, отдавать не собираются, во всяком случае — промолчали.

С неприятным чувством и брешью в бюджете мы вернулись на вокзал, поужинали в привокзальном ресторане, ночь перекантовались в комнате ожидания и наутро отправились в Корнешты — небольшой городок, райцентр.

Расспросив местных жителей, узнали, что в километре от Корнешт есть большой совхоз — из окрестных сел все работают там.

Сняли комнату в аккуратном, свежеокрашенном домике с земляным полом.

Хозяйка, молодая молдаванка, красивая, неряшливая, ходит босиком, с раннего утра суетится в доме, затем идет на работу в совхоз и возвращается домой лишь к вечеру. Хозяин уехал куда-то на заработки. Трое девочек в возрасте 5, 8 и 10 лет, с чумазыми мордашками, цыпками на грязных руках и ногах, нечесаные, целыми днями толкались на дворе — кормили птицу (курей, уток и двух важных и злобных индюков), таскали воду в бочки для полива огорода, собирали паданки фруктов в саду, нарезали их для сушки и никогда не играли. Мать, приходя с работы, кормила их мамалыгой (каша вкусная, если есть ее не каждый день) и опять заставляла их что-то делать по дому.

Первые две ночи в доме оказались кошмаром: заели блохи. Даже во время войны я никогда не подвергался таким атакам. Измучились страшно. Дали телеграмму в Москву: «Спасайте срочно вышлите средство блох». Родичи были в полном недоумении — то ли розыгрыш, то ли какая-то беда. Дело в том, что в телеграмме, которую мы прочли по возвращении, было пропущено слово «средство» и текст выглядел: «срочно вышлите блох».

Не дождавшись ответа, мы резво побежали в совхоз за помощью и нашли там какой-то порошок, которым щедро посыпали пол в комнате. Удивительно, но ни детей, ни хозяйку блохи не жрали. Чтобы не отравиться, следующие три ночи спали на улице.

Наконец все утряслось, и началась размеренная жизнь. Вставали рано, завтракали — яйца, творог, молоко, брынза, фрукты. Фруктов и арбузов поели в большом количестве, от винограда даже зубы болели.

Продукты покупали в совхозе, цены по московским меркам смешные: яйца 5—6 рублей десяток, огурцы — 4 рубля сотня, помидоры 50 коп. за кг, молоко — 2 руб. литр, сливочное масло — 25 руб. кг, брынза — 9 руб., яблоки — 1 руб., груши — 2 руб., виноград — 2 руб.

После завтрака почти до вечера работали: я — в доме, Леша — уходил на «натуру». Вечером ходили в Корнешты — там обедали, заходили на почту, где просматривали газеты и получали корреспонденцию.

Как-то с местными ходили в лес, набрали грибов и вечером ели жареные грибы с молдавским вином. Грибы (мне незнакомые) оказались вкусными, а вино — дешевое и противное.

Наслаждаюсь тишиной, покоем, ничегонеделанием, ленью, оттаиваю душой в общении с Лешей — самым близким и дорогим другом, который, как никто другой, меня знает, понимает и чувствует.

Но писанина моя продвигалась с трудом, и это меня огорчало. Была такая обстановка, что работать мне было трудно — никак не мог сосредоточиться. За месяц написал всего один маленький рассказик и более листа прозы. Рассказик очень понравился Леше. Он сказал, что никогда не думал, что я способен написать так хорошо.

А в конце месяца выяснилось, что после сделанных покупок (купили в Корнештах отрезы материи, я — на куртку, Леша — на костюм), у нас осталось всего 250 рублей, которых при самом скромном (без обедов) образе жизни нам хватит всего на неделю.

Возвращение в Москву из-за этого задержалось, надо было срочно добыть денег на дорогу.

К великому огорчению, Лешины картинки на рынке никого не заинтересовали (низкий культурный уровень!). В Москву пошла еще одна телеграмма: немедленно выслать посылку — хромовые сапоги, шаровары (военные), темно-синие с красным кантом, шаровары защитного цвета, гимнастерку, новый кожаный широкий ремень и отдельно в картонной коробке — фуражку.

Все эти вещи в Москве занимали место и вряд ли мне когдалибо еще понадобятся, а здесь пользовались большим спросом. Лихо распродав все на «тульче» (так местные жители называют воскресную толкучку), я стал окончательно гражданским человеком. Выручили 500 рублей, купили билеты, а на оставшиеся деньги отоварились продуктами, овощами и фруктами.

Возвращались домой в общем вагоне (оказывается, куда интереснее, чем в плацкартном, — больше жизни).

Чтобы проверить первое Лешино впечатление, решил узнать мнение Дмитриевой о написанном. К моему удивлению и радости, доброжелательная Ц.Е. его тоже одобрила, сказав, что «тут есть тема и свежая мысль», и попросила разрешения показать это Павленко4, с которым была дружна.

Он сделал несколько деловых замечаний и посоветовал развиваться в этом направлении.

Я ему благодарен даже не за это, а за внимание, которое он проявил ко мне и к моему «творчеству», не увидев в нем графоманства, а скорее — робкую попытку заняться литературой.

Пожалуй, попытка — не пытка, и я — не горшок. Как сказал Флобер: «Хорошие вещи создаются терпением, долгой энергией». Возьму на вооружение и для себя.

Нужно научиться и уметь сосредоточиться.

Нужно уметь собрать все свое внимание на том, что ценно для творческого сознания, и отодвинуть все то, что мешает работать.

Надо помучиться — тогда получится, а если ничего не смогу сделать, постараться хотя бы не волноваться.

Но прежде чем станешь писать — научись порядочно мыслить, может, тогда что-нибудь и получится у меня?

1 сентября — первый день занятий в школе. Переулок полон одетых в нарядные форменные платья девочек.

К 14.00 прихожу в школу. Конец смены, класс за классом проходят ученицы. Еще совсем дети, а на платьях у многих — комсомольские значки. Прибегают с урока физкультуры девчушки в трусах и майках, и вдруг мне приходит на ум, что это же будущие женщины и матери. Мысль простая, но с удивлением воспринятая мною. Каким же стариком я им кажусь! И это открытие огорчает меня.

Начинается и моя школьная жизнь, надо наверстывать упущенное и получать аттестат.

31 декабря — подходит к концу первый год моей гражданской жизни. Учусь в вечерней школе рабочей молодежи. Тяжело сознавать, что я на десять лет отстал от своих сверстников. Школа заставила меня понять, как ничтожно мало я знаю.

Существующий в школе порядок обучения имеет большое преимущество перед системой заочного обучения. И вот почему: заочная система обучения анархична, и, как правило, у учеников присутствует штурмовщина. При обучении же в вечерней школе рабочей молодежи пребывание (хотя и непродолжительное) в коллективе товарищей, беглый опрос на уроках воспитывает у обучающихся необходимость постоянного изучения излагаемого материала. Этому же способствуют постоянные напоминания преподавателей отстающим ученикам о ликвидации «задолженности», которые, как правило, делаются в присутствии коллектива. Примерно половина учащихся нашей школы не смогла бы обучаться в обычной школе или получить знания по заочной системе в силу производственных, бытовых условий и своих индивидуальных особенностей (разные смены, состояние здоровья, систематические разъезды и дежурства). На мой взгляд, существующая в школе система обучения, основной принцип которой «все и всяческие условия для желающих учиться», является наилучшей из всех систем обучения взрослых по программе средней школы. Неудивительно, что в этой школе обучаются люди из удаленных районов города и области.

Что я должен сделать в первую очередь?

Полностью освоиться в гражданской жизни; обдумать и определиться, чем хочу заниматься в жизни.

Всегда помнить, что я в положении догоняющего время и своих сверстников, а для этого — читать и, начав с азов, учиться, учиться.

Трудолюбие воздастся, как говорила бабушка.

1951 ГОД

6 мая — Уже 5 месяцев не притрагивался к дневнику. Это объяснимо не моей занятостью и даже не ленью, а просто тем, что процесс письма для меня, к сожалению, затруднителен. С удивлением читаешь, как великие люди прошлого (Толстой) помимо большой творческой работы вели систематически дневниковые записи, обширную переписку. Удивительно, но факт! И факт весьма поучительный.

С утра занимался, разобрал бумаги на столе. Что-то я часто разбираю бумаги и навожу порядок в своем «хозяйстве» — выбросил многие конспекты. Это оттого, что нет системы и точного, определенного места для каждой бумаги и вещи. А надо привить себе привычку к этому, особенно в условиях крохотного жизненного пространства.

После сдачи экзаменов в школе — на юг, на Украину.

Уезжаю на Украину5. Куда еду и зачем, пока и сам не знаю. Настроение плохое. Взял билет до Кировограда, прямого поезда до Кировограда нет, в пути предстоят две пересадки.

25 июня — Наконец утром выехал из Москвы. Вагон комбинированный, но пассажиров не особенно много и посадка прошла в относительном порядке. Под звуки марша, транслируемого по радио, поезд отходит от перрона. Проехали Переделкино — эту «писательскую колонию». Все осталось позади: и Москва с ее бурными темпами, и шумный двор, и безделье последних дней. Поезд мчится на юго-запад. Впереди новые люди, новые встречи и впечатления. С нашим поездом едет много «зайцев». Один, как говорят, прицепился под вагоном. Первая остановка в НароФоминске. Маленькая станция, пыль и хлам за путями. Откудато из-за станции доносятся пулеметные очереди. Армия живет и учится. И я тоже? В вагоне знакомлюсь с попутчиками. Публика не особо интересная. За окном природа Подмосковья — красивые леса и кустарники — сменяется степными пространствами, и только под вечер, подъезжая к Брянску, снова видишь леса, вплотную подступившие к полотну железной дороги.

26 июня — Утром приехали в Бахмач. Украина! Обилие продуктов, станционные базары и живая украинская речь. Пассажиры в купе меняются.

27 июня — Пересадка. Ждем поезда 4 часа, прохаживаемся по перрону, и от скуки отправляюсь на базар, а базара нет. Сидят полторы бабы, вот и весь базар. В двенадцатом часу приходит поезд. В купе сугубо сельская публика, в большинстве своем бабы, или «титки», как их зовут на Украине. Разговорился с одним пассажиром, и какая неожиданность: он недавно с Камчатки, где и я был. Рассказывает о Петропавловске и о лесных промыслах, на которых ему довелось работать. По его словам, на Камчатке в этом году была очень низкая температура, а в остальном старая картина: перебои в снабжении, недостаток фруктов и овощей.

29 июня — И вот я в Кировограде! Семь с половиной лет не был я в этом городе, а сколько раз вспоминал эти места. Сдаю вещи в камеру хранения, устраиваюсь в гостиницу и отправляюсь в город. Город мало изменился, разрушенные здания еще не восстановлены. Мостовые ужасные. Жара. Пыль. Ветер несет ее по улице, и вихрятся белые облачка. С вокзала на автобусе еду на Кущевку. Оглядываюсь по сторонам и ничего не узнаю. Или что-то изменилось в этой части города, или просто-напросто я никогда не ехал этой дорогой. Вылезаю из автобуса и иду пешком. Поднимаюсь наверх: передо мной Салганы! Как хорошо они врезались в мою память!

В постройках почти никаких изменений: две силосные башни используются по своему назначению, свинарники, в которых мы жили, — тоже. Даже земляночка, в которой была кухня, сохранилась. И старый сарай, в котором хранилась мука подполковника Косых, тоже еще цел. Прохожу место, где раньше была расположена наша бригада. Впереди Завадовка. Оглядываю местность, мне здесь знакома каждая балка, каждый окоп. Траншеи, которые мы рыли, пообвалились и заросли травой. Жизнь идет вперед, безостановочно и неуклонно. Даже кажется странным: товарищи, с которыми я здесь находился, погибли где-то далеко — одни в Польше, другие — в Германии. Нелепо и случайно погиб Саша Аббасов: ночью на марше попал под гусеницу своего же танка, в Кировограде у него осталась беременная жена. Как сложилась ее судьба?6

А здесь, в этих самых Салганах, жизнь течет своим обычным, будничным порядком. Спускаюсь в балку, что перед самой Завадовкой. Сколько раз мне приходилось бывать здесь! Вот наверху, на краю деревни, тот сад, куда мы лазили за вишней. Иду по задам деревни, ищу тропинку, ведущую к нужному мне дому. Наконец знакомый сад! Подхожу и ничего не узнаю. Помню хорошо, что за домом была шелковица, а ее нет; да и сама хата была как хата, а сейчас — какой-то обрубочек, в котором ютится один из немногих, которых я тогда знал, переживших оккупацию Кировограда, Петр Коваленко с женой и родителями.

В Кировограде мне показали некую девицу в шляпе, учительницу арнаутовской школы, преподавательницу немецкого языка. Зовут ее Диана. В период оккупации она работала у немцев переводчицей, сожительствовала с немцами. И сейчас ведет веселый образ жизни: бойкая, веселая, неплохо сложена, рыжеватая блондинка (эта Диана послужит прообразом для одной «героини» моего романа).

Вечером перебираюсь из гостиницы в тесную Петину развалюху, знакомлюсь с его беременной женой и родителями.

В воскресенье — 1 июля — решили отправиться на пляж, собираемся с утра, но это продолжается так долго, что выехать удается в седьмом часу вечера. Солнце зашло за облака, вода покрывается рябью от сильного холодного ветра. Нас четверо, но купаюсь я один, как говорят мои арнаутовцы: «Не все — через одного». Моюсь у берега с мылом и песком, растирая до красноты кожу; после купания долго дрожу на траве. Петр дает мне свой пиджак, я немного отогреваюсь, и через вокзал вечером возвращаемся в хату, боковушку которой хозяйка Ирина Кирилловна весь день мажет глиной.

На следующее утро все пошли копать глину. Выходим на край села, спускаемся в балку. После осмотра нескольких ям и маленьких пещер старик-хозяин выбирает одну, которая ему кажется наиболее хорошей и удобной. Старик копает, но больше указывает. Нельзя сказать, что я очень хочу копать, но все работают, и мне стыдно быть бездельником.

Затем я и старуха (И. К.) выбрасываем глину ведрами наверх, где стоит повозка, запряженная волами. Нагрузили 50 ведер, и старик со старухой уезжают, а я и Петр заготавливаем глину. Петр работать не любит, но копает усердно, пот льет с него градом, майка мокрая. Возвращается повозка, и мы грузим еще 40 ведер сухой глины. Потом возвращаемся домой.

Здесь я наблюдаю украинский способ строительства: кучку сухой глины заливают водой и долго месят ногами. Затем добавляют соломы и снова все это промешивают ногами. Строительный материал готов. Его берут большими лепешками и обмазывают ими стены. Бросят глину в стену и размазывают. Промазав хорошо один раз, ждут, пока высохнет, и повторяют всю процедуру с начала.

10 июля — Утром еду в город, захожу на почту. Мне ничего нет. Купив колбасы, возвращаюсь в Арнаутовку и собираюсь в дорогу. Заходит старуха и сообщает, что Лида родила дочку. Петр опять что-то сделал не то, чем-то проявил невнимательность, и теперь она хочет записать ребенка на свое имя. Ну, это их дело. Прощаюсь с хозяевами. Они не особенно расстроены моим отъездом, у них и без меня достаточно горя.

Из Арнаутовки еду в Николаев, в вагоне тесновато. Смуглый мужчина с усиками не умолкая острит, причем довольно неудачно и глупо. По внешнему виду и по наречию он похож на цыгана, лицо красивое, черные глаза. Мне думается, что он лицом похож на Григория Мелехова из «Тихого Дона» М. Шолохова (по крайней мере, я его таким представлял). Обратив внимание на его правое колено, я замечаю, что у него нет правой ноги — сквозь брюки проглядывают очертания протеза. Мастер-колбасник, работает в Вознесенске, а в свободное время торгует барахлом.

В углу сидит очень молчаливый мужчина, лет 35—38. Полку надо мной занимает молодая женщина, красивая темная шатенка с правильным, круглым овалом лица и с темными глазами. Она едет с коллегой в Москву на совещание работников народного образования. Он провинциальный полуинтеллигент, весьма ограничен, боится воров и сквозняков.

Подъезжаем к Знаменке, где предстоит пересадка. Сдаю вещи в камеру хранения и, чтобы закомпостировать билет, устраиваюсь в комнате длительного отдыха. С трудом умываюсь: напор воды очень слабый, и вода еле капает.

Обедаю в ресторане. Порядки удивительные: ничего нет, сидишь целый час, и к тому же официантки грубы. Последнее переполняет чашу моего терпения, и я занимаюсь литературным творчеством в жалобной книге. В комнате отдыха много таких же, как я, проезжающих. Уснуть не удается, хоть и окна зашторены, и тишина. Выхожу на улицу, брожу по перрону. Много военных: где-то на путях стоит воинский эшелон. Завидую находящимся в нем. С удовольствием бы сейчас проехался на товарном поезде: и спешки нет, и на всех станциях стоит, да и приятно испытать ощущение военных лет.

Сорок минут первого: к перрону подходит поезд, первым залезаю в вагон и занимаю среднюю полку. Подо мной на нижней полке какая-то плохо одетая однорукая женщина; на соседней полке — мужчина в старой, полинявшей гимнастерке. Мне он кажется стариком, в полутьме я его называю «батей». Наутро вижу, что он нестар, участник войны: на гимнастерке ордена Отечественной войны и Красной Звезды, значок «Отличный разведчик». Сам родом из-под Херсона, после войны работал председателем колхоза и за что-то снят с этой должности. Хитроват. Невысокого роста, загорелый, лицо продолговатое, нос с горбинкой.

А другая пассажирка — немолодая женщина, лет сорока, с круглым простым лицом, курносая, — начала рассказывать о своем участии в войне. Она инвалид, с первых дней была на фронте. Отступая из Николаева, переправилась через Днепр на бочках из-под вина, воевала до конца 1944 года. Была тяжело ранена в ляжку левой ноги. После войны работала в торговой сети, сейчас — на железной дороге. Мужа ее, командира Красной Армии, убило под Ново-Московском (Украина). Детей нет, замуж выходить не хочет: «Без мужа спокойнее».

11 июля — Вот и Николаев. Сдаю вещи в камеру хранения и пешком отправляюсь в город. Захожу в парикмахерскую, бреюсь и стригусь. Останавливаюсь в доме колхозника, снимаю койку и иду на базар. Поражает обилие овощей, зелени, фруктов. На прилавках, в корзинах и в ящиках абрикосы, вишня, груши, помидоры, огурцы и яблоки. Цены умеренные. Завтракаю в базарном буфете и отправляюсь в музей. Музей в городе очень бедный, но лучше Кировоградского и просторней, но порядка нет. О десанте Ольшанского нет ничего, кроме газетной статьи. На трамвае, которые в Николаеве именуются «марками» (первая «марка», вторая «марка» и т. д.), еду в яхтклуб. Народу очень много: в большинстве местные николаевские, но есть и приезжие. Буг очень широкий, на глаз около двух километров. По поверхности скользят яхты, много лодок и купающихся.

На следующий день я уезжаю, чтобы снять комнату в сельской хате, где был бы сад, тишина — надо отдохнуть, набраться сил и немного поработать.

12 июля — Снял комнату в аккуратном домике на краю села. Большой сад, пасека — несколько ульев, в комнатах чисто, двор прибран. Столяревский, хозяин, несмотря на полноту энергичный, без дела не сидит ни минуты, говорит: «Труд — вот мой бог».

Познакомился с местными жителями, жизнью своей довольны. Работаю, пишу. Хозяева в первые дни удивлялись, чем я таким занимаюсь, что целыми днями сижу в комнате?

17 июля — Утром после завтрака иду в сельсовет. Там меня уже ожидает Цуркан. Он принес все справки и раскладывает их на столе. Я набрасываю черновик, а потом уже начисто пишу ему заявление о награде. Удивлен, что он был во время войны офицером, уж очень он малограмотен. Идем с ним на почту и заказным письмом отправляем его прошение в Москву. Цуркан на велосипеде едет в колхоз, а я захожу в библиотеку. Заведует библиотекой тщедушная девушка, не местная (из Днепропетровской области). Прочитываю несколько газет и журналов.

Вернувшись, застаю в доме гостей: к хозяевам приехали из Калининградской области дочь с двумя детьми и еще какой-то дальний родственник привез свою дочку погостить. Девочку зовут Рита. Она уродец: горбата. Ей двенадцать лет. Руки и ноги у нее тонкие, как тростинки. Туловище короткое, голова упрятана в плечи, из-под коротенького платья торчат длинные тонкие конечности. Мордочка удлиненная, как у белки, подбородок острый.

Она хитра, завистлива и злопамятна. Лазит по деревьям и висит на ветках. В эти минуты она очень похожа на обезьянку.

Кажется, о тишине можно забыть.

18 июля — Встаю с тяжелой головой, старуха будит меня. Сквозь сон и дрему слышал чей-то разговор, визг, возню детишек. Достав воды, умываюсь на огороде, маленькая горбунья с усердием мне поливает. Все семейство уже позавтракало, на столе беспорядок и объедки. Старуха приносит мне пару яиц, сваренных вкрутую, миску творога, обильно политого сметаной и медом, и кувшин молока, но есть не хочется.

Очень жарко. Столбик спирта в градуснике, положенном на солнце у дверей хаты, поднимается и упирается в верх трубки. Температура свыше 55 градусов.

В комнате значительно прохладнее, чем в тени на дворе. Этому, по-видимому, способствуют занавешенные окна и глиняный пол. Беру прозу А.С. Пушкина и начинаю работать. Язык его повестей для меня не совсем привычный, возможно, это объясняется обилием устаревших оборотов.

Детишки шумят во дворе.

Выхожу во двор, дети плещутся в корыте, визжат от удовольствия. Я обираю смородину, рву абрикосы и ем груши.

Залаяла собака. Из-за хаты появляется молодая цыганка. Она некрасива, но черна и нахальна, как и все ее сородичи.

Ольга, дочь хозяйки, дает ей абрикосы и зеленые яблоки, у меня она просит закурить и провести ее мимо собаки.

Возвращаюсь в хату и снова пишу.

В соседней комнате старуха шепчется с Ольгой. Предполагаю, что говорят обо мне: несомненно, я их стесняю. Постараюсь числа двадцать четвертого выехать. Необходимо эти дни работать, а то за последнее время совсем обленился.

22 июля — Вечером отправляюсь к Федотовне; это плотная, недурной наружности, лет сорока женщина со вставными металлическими зубами; разговаривает грубо, негостеприимна. В кости широка, глаза светлые. По словам моих хозяев, замуж ни разу не выходила, но встречалась со многими мужчинами.

Солнце уже садится, а колхозники еще в поле. Поэтому на дворе у Федотовны только дети квартиранта и мать хозяйки — дряхлая старушка, которая возится с сушеными фруктами. Она шатается от старости, качается на ходу, но все же возится. Подзываю ее и усаживаю рядом с собой. Ей 93 года, спина у нее полукругом, кожа дряблая и сморщенная, глаза выцветшие, когда-то голубые. У нее было 6 дочерей и 5 сыновей, осталась одна Федотовна, с которой она и живет.

Дочь пришла полчаса спустя. Я сидел со старухой. Она лущила молодую фасоль в подол платья, я ей помогал. Славная старушка, она так напомнила мне бабушку, детство, деревню. Хотелось бесконечно сидеть, молчать и смотреть на темные, натруженные руки.

В Москве путевые записки дополнил портретными зарисовками: характерные лица, образы, поведение, своеобразие языка, что позволит в будущем своих персонажей сделать живыми людьми.

31 декабря — Последний день старого года! Прошедший год мне многое дал: я кончаю десятилетку. Чувство неудовлетворенности не покидает меня. Пытаюсь писать. Горы бумаги, все, кажется, ясно, а за «стол» сесть трудно. Нужна повседневная тренировка, хотя бы — два часа, но каждый день. Я могу и должен работать больше, как в учебе, так и в литературе. Не знаю, что важнее сейчас для меня, но и творчество, и знания жизненно необходимы. Что я должен сделать в новом году? Окончить десятилетку, поступить в высшее учебное заведение, мне очень хочется года два поучиться в нормальном вузе, а потом перейти в Литературный институт. Как хорошо, если все мои планы и мечты осуществятся. Дай Бог! Новый год встречаю у Алеши, предполагаю, что будет скучно. Гости — по выбору Эрны7, а ревность и зависть заставляют ее избегать общества интересных женщин.

1952 ГОД

1 июня — Всю неделю до усталости занимался в библиотеке им. Ленина. В читальном зале полно народа. Сейчас сессия в институтах и в библиотеке собираются студенты со всей Москвы. Плохо то, что приходят по двое, по трое, садятся рядом и разговорами мешают соседям.

Приятно ощущать, как растет кругозор и множатся знания. Но работаю я все еще мало. Решил июнь посвятить литературной работе, а 20 дней июля — экзаменам в университете: твердо уверен, что поступлю.

18 июня — Получил аттестат зрелости. Наконец-то! Окончить школу я должен был ровно десять лет тому назад8. А удалось мне это только сейчас.

Приехал в школу с утра, а проболтался почти до вечера: помогал составлять список класса, развешивал объявления. Алексей Александрович (директор) выписывал мне аттестат целых полчаса: то тушь застывает, то перо не пишет. Наконец печать поставлена, и я собираю нужные подписи.

Школу собираются реорганизовать. Преподаватели обеспокоены, ученики составляют прошение или протест, но что из этого получится, сказать трудно.

19 июня — Занимаюсь подготовкой документов, требуемых в университет. С утра был в приемной комиссии заочного отделения МГУ. От специальности «русский язык и литература» придется отказаться. На этом отделении изучают латинский и чешский языки (это помимо иностранного!), как мне кажется ненужные языки, если учесть мои литературные занятия. Склоняюсь к выбору журналистики — там нет латыни! Но тут же узнаю, что поступить на отделение журналистики значительно сложнее: принимают исключительно работников печати.

24 июня — Весь день заполнял анкеты, писал автобиографию и сдал все документы в приемную комиссию университета секретарю, худенькой, рыжеватой блондинке. Вечером читал «Анну Каренину». До чего же хорошо! Просто удивляешься, как человеку в голову приходят столь замечательные и художественно сильные мысли. Какой талант!

30 июня — Эти месяцы я много учился, и не только для аттестата. Что такое самообразование для меня? Чтобы приступить к литературному творчеству и попробовать самому писать, надо серьезно и обстоятельно «меблировать свой чердак», в первую очередь изучить и понять методы и технику литературного творчества великих писателей. Для этого:

1. Составить список обязательной для работы литературы, глубоко и методично ее изучить. Главное — познай классиков.

2. Работая над каждым (художественным или литературоведческим) произведением, книжкой, составлять свое мнение, выделяя не только самые умные и ценные мысли, но, не менее важно, отмечая стилистически-композиционные недостатки и достоинства каждого.

3. Поездки по стране, знакомство с людьми, путевые наброски.

4. Расширять круг общений.

5. Поступить на заочное отделение филологического факультета университета.

Составил для себя список необходимой литературы для изучения и познания творческого метода классиков:

Вересаев В. Как работал Гоголь. Изд. Мир, 1934.

Дурылин С. Как работал Лермонтов.

Сборник «Работа классиков над прозой». Л., 1929.

Шкловский В. Материал и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир». М., 1928.

Гете об искусстве.

Ашукин. Как работал Некрасов.

Бонди. Как работал Пушкин.

Пушкин-критик (сборник).

Пушкин в воспоминаниях современников.

Горнфельд. Как работали Гете, Шиллер, Гейне.

Бродский. Как работал Тургенев.

Дерман. Как работал Чехов.

Чехов в воспоминаниях современников.

Бельчиков. Как работал Достоевский.

Гордон И. К вопросу о творческом методе Теккерея.

Бальзак О. Об искусстве.

Виноградов В. В. Стиль Пушкина.

Блок. О литературе.

Серафимович А. Как я работал над «Железным потоком». М., 1934.

Шагинян М. Как я работала над «Гидроцентралью». М., 1933.

Балухатый С. Теория литературы.

Иванов А., Якубинский Л. Очерки по языку. Для работников литературы и для самообразования. М., 1932.

Рыбникова М. А. Введение в стилистику. М., 1937.

Зеленецкий А. Эпитеты литературной русской речи. М., 1913.

Утевский. Как работал Гончаров.

Брюсов В. Опыты. М., 1918.

Горький, Лавренев, Тихонов, А. Толстой, Федин и др. Как мы пишем. Л., 1930.

Список книг и статей по вопросам языка и стиля:

Азадовский М. Литература и фольклор. Л., 1938 / 296 с.

Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв. М., 1938 / 448 с.

Виноградов В.В. О художественной прозе. М.-Л., 1930 / 190 с.

Виноградов В.В. Современный русский язык. М., 1938 / 159 с.

Винокур Г. Культура языка. Л., 1929 / 335 с.

Гофман В. Язык литературы. Л., 1936 / 383 с.

Рыбникова М. Введение в стилистику. М., 1937 / 282 с.

Чернышев В. Русский язык в произведениях И. С. Тургенева. Известия Академии наук СССР. с. 437—495. 1936.

(Здесь приведена только малая часть из списков литературы, которые содержатся в дневниках В.Богомолова. — Р.Г.)

2 июля — Не дождавшись ответа по почте, я зашел на заочное отделение Университета, где мне вручили извещение, что я допущен к вступительным экзаменам. Я не сомневался в этом, но все же обрадовался.

5 июля — Написал сочинение. Тема: «Н.В. Гоголь — писательсатирик и патриот своей Родины». Я за себя не волнуюсь: двойки не будет. Заглянул в сочинения своих соседей — необычайно слабо, как по стилю, так и по грамотности.

Университетскими порядками удивлен крайне и не могу понять, как столь высокое развитие науки уживается с необычайной неорганизованностью — во время экзамена нас трижды гоняли из одной аудитории в другую, не вывешены расписания, а консультанты появлялись с опозданием на целый час.

О контингенте поступающих: публика разномастная, больше девушек. Разглядывая их, задумываешься: неужели все они работают? Уж очень у некоторых «нерабочий вид». Больше всего желающих на факультеты журналистики (только организован) и исторический.

8 июля — Сдал устный экзамен по русскому языку и литературе. Экзаменовал меня некто Стахеев, молодой человек, два года назад окончивший МГУ. За сочинение он мне поставил «4»: написано вообще, не раскрыты особенности сатиры и патриотизма Гоголя, а также не хватает двух запятых. За устный ответ получаю «5». Вопросы моего билета: 1. Образ русского солдата Великой Отечественной войны. А. Твардовский «Василий Теркин». 2. И.С. Тургенев «Отцы и дети». Образы Базарова и Кирсановых. Стиль и язык романа. 3. Учение И.В. Сталина о диалектах. 4. Вводные слова и предложения.

10 июля — Сдал географию на «5». Мне достался билет с вопросами: 1) Изменение природы под воздействием человека в капиталистических и социалистических странах. 2) Химическая промышленность СССР. 3) Карта и план.

15 июля — Сдал все вступительные экзамены: два «отлично» и три «хорошо». Итого — 22 балла.

21 июля — Утром бегу в Университет. В аудитории долго читают приказ о зачислении. Томительное ожидание, начинаю думать, что меня не зачислили. Но вот наконец-то названа моя фамилия (почему-то в самом конце): я студент заочного отделения филфака Университета.

Тянет в студенческую среду, хочется пережить запоздавшую «вторую» молодость. Мне нужны знакомства среди молодежи, среди студенчества, причем разных институтов — для возможного глубокого изучения и типизации людей — создания персонажей будущих произведений.

27 июля — Всю неделю в университете по четыре часа идут установочные лекции. Немецкий язык читает Жуковская, та самая обаятельная женщина, что принимала у меня экзамен. Она говорит волнуясь и оттого заикается.

Введение в языкознание читает какой-то солидный дядя, кажется Чемоданов. Вкратце говорит о многом. Большой глубокой мысли я уловить так и не мог.

Лекции по латинскому читает очаровательный старичок, с усами и горбатым носом, умница удивительная. Слушают его с интересом, и даже у меня появляется желание изучать латынь. Из его рассказа мне стало понятно, почему этот язык надо изучать.

А старик Воронков замечательный! До чего же он хорош и как держится!

Введение в советскую литературу читает молоденькая брюнетка. Читает слабо, вернее плохо, на уровне средней школы.

Современный русский язык шепчет какой-то старикашка, читает так тихо, что я ничего не слышу, и послать ему записку неудобно: вдруг у него на самом деле голоса нет.

В конце установочной сессии по каждому предмету рекомендованы десятки книг, учебников и различных вспомогательных пособий.

Или нас пугают, или в университете запланирован действительно колоссальный объем изучаемого материала, просто страшно становится: когда успеешь все это прочесть и изучить? Но самое удивительное, что в этот список почти ничего не включено из того, что я наметил себе сам в качестве самообразования.

Одно утешает: у меня много преимуществ по сравнению с другими заочниками, и если они смогут справиться, то я должен и подавно, и я буду работать по своей программе.

4—8 августа — Занимался творчеством. Пишется тяжело. Как ни стараюсь, получается публицистика (язык очерка). Пытаюсь понять и изучить, как это делали классики. С увлечением читаю Горького «О литературе». Сколько умного, удивительно умного в этой книге. Насколько он все-таки выше всех наших современных писателей. Отчего бы это? Основательно ознакомился с журналом «Литературная учеба» за 1938—41 гг., сделал много полезных выписок.

Всю неделю провел в библиотеке — посетителей мало, столы почти пустые — лето, жарко. Место у меня у самого окна. Работал над словарем синонимов, занимался русским языком.

Мысль, которая все чаще приходит мне в голову: я должен больше, упорнее, настойчивее и продуктивнее работать, учиться, познавать. Больше читать художественной литературы и осмысливать прочитанное. Читать надо, чередуя книги, разнообразя темы. При контрастности очередной книги с предыдущей она лучше остается в памяти. Начал читать полные собрания произведений Куприна и Джека Лондона

Вечером перечитал газеты за прошедшую неделю. «Литературная газета» все же малоинтересна, недостаточно печатается хороших рецензий о книгах, нет статей о писательском мастерстве, языке и стиле. И опять небрежности: «турист», «намеренный». Одушевленные лица не могут быть «намеренными».

11 августа — Несколько дней занимался писательством, но очень много времени потерял на разборке бумаг. Порвал и выбросил много черновиков. Записал свою поездку в Переславль.

Чтобы попасть в субботу, 9 августа, на раннюю электричку до Загорска, вышел из дома пораньше. Народу на платформе полно — кажется, вся Москва выезжает за город. В электричке случайно встретил Эрну Ларионову, она едет в Пушкино к подруге. В вагоне страшная духота. Эрна отказывается сесть и всю дорогу стоит. Оживленно беседуем, она говорит громко, как бы «для всех».

Это неприятно. Я не люблю быть объектом внимания окружающих и не терплю разговоров, которые подслушивают окружающие.

Ехал долго — ремонт пути. Наконец Загорск. Узнаю возможности пути на Переславль. Подбираются попутчики: младший лейтенант авиации, какой-то гражданский из Таллина — люди недалекие и малоинтересные; и молодая, хорошо сложенная, черноволосая симпатичная женщина, которая предлагает всех подбросить на машине, которую за ней обещали прислать.

В ожидании оказии решил хотя бы бегло осмотреть город. Невдалеке виднеется монастырь с золотыми куполами, но в целом город серый, пыльный и некрасивый.

Наконец через час отправляемся в Переславль, машина набита битком: я сижу на борту, но я еду…

Поля сменяются перелесками; села с большими «великоросскими» избами, речушки. Дорога бежит по холмам, асфальт, но пыли хватает.

Да, о природе. Еще по дороге в Загорск из окна электрички я наблюдал этот смешанный — по обеим сторонам — лес, пожалуй, северной природы, и воспоминания прошлого посетили меня. В них не было ничего определенного и явственного, но приятно снова увидеть родную природу, и как бы уже идешь по лесу, собираешь ягоды и грибы.

Дует прохладный, сыроватый ветерок, а в Москве изнемогал от жары.

Наконец добрались до Переславля, иду в гостиницу, где, на мое счастье, оказывается свободная койка. Холодной водой смываю с себя всю грязь. Я страшно устал, ноги потерты, каждый шаг причиняет боль, но до темноты решил осмотреть городок. Несмотря на то что это древний город и полон памятниками старины (три музея: краеведческий, Александра Невского, Ивана Грозного, а также историческое место, где Петр Первый спускал свой ботик), город не нравится — движение машин большое, и атмосфера захолустья царит в нем. Базар в самом центре маленький, и цены не ниже московских.

Возвращаюсь в гостиницу и решаю сразу лечь спать, но тут раздался стук в дверь и заходит благодетельница, которая подвезла на машине.

Давно заметил, что разговор со случайным, неизвестным человеком вдруг оказывается наиболее откровенным. Не стыдясь начинают рассказывать о себе, о самом откровенном и наболевшем, как будто в душе открываются невидимые шлюзы и собеседник хочет выплеснуть всю горечь, боль, обиду и таким образом внутренне освободиться от этого груза и очиститься.

Вот и она рассказывает о себе, своем детстве, об аресте отца. Детство у нее тяжелое, жизнь тоже. Отец до ареста был большим человеком, жили в Доме правительства. Потом отец был арестован, мать выслана. Осталась с шестилетней сестрой, жили в Серебряном Бору в крохотной комнатушке, в холоде и голоде. Мать вернулась через два года больной и надломленной. Добровольно пошла на фронт, была ранена. После войны поступила в артиллерийскую академию, учеба далась ей тяжело. Встречалась с офицером, который учился с ней в академии на строевом факультете, но после какой-то глупой ссоры вышла скоропалительно, назло ему, чуть ли не на следующий день, замуж за другого — первого встретившегося в этот день в академии поклонника по имени Лолик. Этот Лолик оказался человеком недалеким, серым. Хуже того — подлым. Еще во время свадьбы он предупредил (якобы вычитал в статье академика Богомольца), что злоупотребление половой функцией приводит к преждевременному истощению организма, поэтому составил расписание, полезное для здоровья обоих. Через полгода приехал в гости из Иванова отец Лолика. После хорошей выпивки папаша захотел лечь с ней в постель, и Лолик якобы не протестовал. Она очень тяжело это пережила, разошлись немедленно. Теперь всех мужчин называет скотами. Все не все, но можно согласиться, что среди нашего брата действительно много настоящих скотов.

Два вопроса для нее мучительны. Во-первых, «запятнанная биография». При приеме в партию ей заявили, что вину отцов дети должны искупать кровью. Тогда она показала раненую руку и сказала, что уже искупила. Кстати, в вину отца она не верит, но самое страшное, что дома о нем не говорят и не вспоминают — как будто он вообще не существовал. Во-вторых, отношение окружающих к ее «фронтовому прошлому». Сколько гадости ей было высказано: что при такой внешности и фигуре она, по-видимому, получила награды вовсе не за участие в боевых действиях, а наград маловато потому, что, наверное, «давала» не тому, кому надо было.

Проговорили до полуночи (я-то в основном молчал и слушал), даже расставаться не хотелось, но она уходит, заявляя, что ей поутру уезжать на испытания, и уже в дверях вдруг добавляет, что обо мне у нее сложилось впечатление как о прямой, «цельной натуре» и если бы ее полюбил такой человек, то она пошла бы с ним на край света, головой бы бросилась в омут.

К чему она это сказала? Я, откровенно говоря, не знаю, что это такое (надо заглянуть в словарь!), однако сомневаюсь в «цельности» своей натуры. Уж очень она у меня невыдержанная, нервная и впечатлительная.

Рано утром выяснилось, что она еще не уехала — не пришла машина, и мы пошли купаться на Плещеево озеро. У берегов оно очень мелкое, идешь около километра, а глубины все нет. Сложена она неплохо: правда, верхнюю часть тела от руки вдоль ключицы уродует шрам, но бедра хорошие, ноги стройные, нижняя часть пропорциональная и приятная для глаза. В ней сохранилось еще много детского и задорного мальчишества, вдруг стала бегать по берегу и гонять камни, но плавает не особенно хорошо: не то по-бабьи, не то на боку.

Возвращаемся к гостинице, где ее уже ждут машина и пятеро мужчин — оказывается, ее подчиненных. На полигоне за деревней Березовской им предстоит провести испытание фильтров на арттягачах. По тому, каким резким тоном она высказывает им свое недовольство за опоздание, а пожилому мастеру — за неотремонтированный у тягача радиатор, помятый еще неделю тому назад, отмечаю, что ей нравится командовать людьми, и, думаю, это у нее неплохо получается. Характер жесткий, но есть в этой еще довольно молодой женщине что-то очень хорошее и, пожалуй, даже чистое.

Прощаюсь со всеми и вечером возвращаюсь в Москву.

24 августа — С утра в доме нет никакой воды, умываюсь из кружечки. Неприятно: я любитель большой воды. Быстро собрался и поехал за город в Немчиновку. В вагоне электрички наблюдаю две пары (очевидно, офицерские). Мужья, по моим предположениям, офицеры, жены — типичные, офицерские. Толстые, хорошо одетые, намазанные — и глупы, как положено! Вот жалкое существование у людей! По их разговорам чувствуется, что духовный мир их беден крайне. Все их функции в жизни определяются наличием влагалища. Ну и профессия — жена! Особенно бездетная! Чем же они занимаются? Продукты на говно переводят!

Опять не мог уснуть до пяти утра. Встал поздно, долго лежал в кровати, слушая удивительно неприятную ругань хозяйки за стенкой. Фрося Сипакова, огромная бабища, работает в совхозе «водителем кобылы», редкое занятие для женщины. Ругается матом, голос хриплый.

Неужели все возчики ругаются? От общения с лошадьми? Но ведь лошади никогда не матерятся. Странно!

Почему я лежу до 11.00 в кровати? Сам не могу этого объяснить, это просто преступление: ведь я должен работать, должен учиться, обязан трудиться не покладая рук. А может, это недолгое безделье полезно мне как отдых после трудных экзаменов и всяких волнений? Нет, это не так! Трудиться надо повседневно, независимо от настроения. Нужен режим, строгий, повседневный.

Кушать в доме нечего. Побрел на станцию, обошел все станционные «забегаловки» — ничего нет (даже плавленого сыра). Завтракаю селедкой и решаю вернуться в Москву.

28 августа — Был у Штейманов: Леши нет дома, Людмила Николаевна лежит на кровати, очень расстроена, рассказывает, что поругалась с Эрной, называет ее «пиявкой» и «змеей подколодной». Ей очень жаль Алешу, который, по ее словам, «родился в рубашке» (не попал, как я, на фронт, остался жив, благополучно пережил неприятности в институте), а вот в самом главном — в женитьбе — ему не повезло, и я был всецело с ней согласен. Дело в том, что у Леши выявили язвенную болезнь двенадцатиперстной кишки, а он отказывается ехать в желудочный санаторий лечиться, потому что Эрна хочет в это время ехать развлекаться и отдыхать в Крым, в Алушту.

На следующий день пытаюсь поговорить с ним, беру его спокойствием, выдержкой, столь редко бывающей у меня. Убеждаю заняться здоровьем, а не потакать капризам жены, которая себялюбива, эгоистична, ведет себя по отношению к нему нехорошо, не настаивая на лечении, что серьезно должно заставить задуматься, любит ли она его по-настоящему.

Леша с серьезным выражением лица, таким необычным для него, с какой-то внутренней напряженностью, отказывается продолжить разговор — меня это очень огорчило. Друг детства меняется на глазах, здравый смысл уступает женским капризам.

31 августа — Вот и лето прошло. Август был какой-то для меня беспокойный, суматошный. Получил письмо из Арнаутовки от Трофима Зануды, я так к ним и не собрался в этом году, никуда не ездил, да уже и не поеду отдыхать. Может, это и не совсем верно. Возобновил работу над повестью. Дело идет туго: отвык. Надо «вжиться» — целиком погрузиться в материал. Повесть лежала пять месяцев, и я от нее порядком отстал. Потребуется не одна неделя, чтобы «вжиться». С утра читал «ЛГ», писал дневник и свои замечания к кинофильмам, просмотренным в августе. Качеством замечаний недоволен: они примитивны и стандартны.

Проспал после обеда 2,5 часа. Позор! Так «работать» над повестью можно 5 и 10 лет.

8 сентября — Был на Арбате в «Военной книге», смотрел списки печатающейся литературы, сделал выписки и направился на встречу с бывшим однополчанином Кузьминым. Сидим с ним на бульваре, вокруг ребятишки из детского сада. Занимательные человеки!

Удивляюсь ограниченности Кузьмина, к тому же он скуп и антисемит. Мир его стремлений удивительно примитивный. Уверен, что он нигде не учится, для этого у него не хватит силы воли, энергии и трудолюбия. Общение с ним едва ли будет полезным для меня. А заниматься воспоминаниями о прошлой жизни — толочь воду в ступе!

По пути домой видел на нашей улице трех больших военачальников в сопровождении порученца-полковника. Один из них Конев, второй, кажется, Василевский, а третьего я так и не разглядел.

Действительно, день встречи ветеранов.

11 сентября — Вечером зашел к Дмитриевым, у них гостья — какая-то старая, но видная собой накрашенная женщина. Оказывается, это литкритикесса Елена Федоровна Книпович, в свое время якобы была любовницей А. Блока. Организуется стол, пьем столичную водку и беседуем. Когда я сказал, что в прошлом году впервые (в школе) прочел от начала до конца «Евгения Онегина» — удивление на лице и не хотела верить, тем более Ц.Е. представила меня как будущего писателя. Ц.Е. за столом подчеркнуто все внимание уделяет Книпович — сама подливает в рюмку и подкладывает в тарелку, даже очищает яйцо от скорлупы.

Это некрасивая черта — рабское преклонение перед людьми с именем и положением, лесть и подхалимаж, которые, к сожалению, уживаются в Ц.Е. с хорошими качествами.

15 сентября — Резко и внезапно похолодало. Дует сильный леденящий ветер, руки мерзнут. Холод сегодня удивительный, и надеть нечего. Пальто нет. В связи со сдачей экзаменов в школе и вступительных в университет задержался с прохождением очередного освидетельствования в ЦВЭКе, и пенсию задержали на три месяца9. Написал заявление начальнику пенсионного отдела УМВД Мудрецову с просьбой оказать материальную помощь для приобретения пальто.

Вечером навестил школьную учительницу Александру Ивановну. Ей сегодня 50 лет, выглядит хорошо, полна свежести и приятных воспоминаний об отпуске. Отдыхала под Киевом, в Буче. Насколько помнится, это то самое место, куда в 1949 году я ездил за «бургомистром».

А ночью — опять бессонница.

22 сентября — Писал много и под конец перестал соображать, что сделано хорошо, а что — плохо. К вечеру заметил вот что — во мне пропал «критик» (мысль Толстого).

Проклятая обстановка совместного проживания в одной комнате людей разных взглядов и интересов10.

30 сентября — Мои записи в дневнике стали очень скучными. Это объясняется тем, что нигде не бываю, из дома почти не выхожу и почти ни с кем не общаюсь. И работать не могу.

2 октября — В журнале «Октябрь» прочел заметку о «Жатве» Г. Николаевой. Этой высокомерной даме воздали по заслугам за ее дилетантство и поверхностное знание литературы. Так ей и надо!

10 октября — Начались занятия в МГУ. Вечером отправился на лекции, которые проходят в здании филологического факультета. Аудитории маленькие и узкие, народу — уйма, яблоку негде упасть. Теснота и духота. Организация никудышная и порядка мало.

Первая лекция — марксизм-ленинизм. Коммунистическая аудитория забита: сюда собраны студенты-первокурсники со всех факультетов. Читает женщина скучно, и всем ее лекция не понравилась. Затем лекция по современному русскому литературному языку. Читает ее старичок, чудаковатый до странности, в нем есть что-то «музейное». Говорит очень тихо, задние ряды ничего не слышат. Все-таки очень много значит то, как подается материал. Встретил очень многих лиц, знакомых по совместной сдаче экзаменов, в перерыве между лекциями болтал с ними без удержа, а потом жалел: нужно учиться, а не заниматься болтовней.

Что сказать об этих моих новых знакомых?

Василий Бобровский — комсорг какого-то научно-исследовательского института. Парень простой и, как мне показалось, бесхитростный. Чем-то симпатичен мне.

Евгений Минович — в прошлом сержант авиации, из культурной интеллигентной семьи, любит острить, ко многим относится скептически.

Миша Гордин — работает в какой-то военной газете, за 30, симпатичный. Член бюро Центрального дома журналистов, у него в этом мире полно знакомых.

Боря Сакен — юноша из числа золотой молодежи, нахватавшийся верхушек и имеющий большое количество знакомых. Говорит не спеша, со своеобразным (одесским) акцентом. Походка шаркающая, очень медленная. Обнаруживает осведомленность в разнообразных жизненных вопросах. Судит обо всем пренебрежительно и высокомерно. На мой решительный протест по поводу одного непочтительного высказывания о Горьком сказал: «Не дави творческую мысль!», как будто она у него есть.

Виктор Околов — парень неплохой, очень откровенный, немного странный, вернее, чудаковатый, но совсем не глупый. Поступил на географический факультет, а теперь жалеет — любит литературу и ходит на лекции нашего факультета, хочет перевестись. Парень занятный, надо чаще с ним общаться.

Митя Чижов — с толстым, каким-то обрюзгшим лицом. Любит острить, но остроумие у него пошловато-грубое. Болтлив удивительно, но высокие материи — литература и искусство — его интересуют неглубоко.

Евдокимов — с большим апломбом распространяется о литературе и о «затирании» молодых, говорит о том, чего не знает. В одном из разговоров я его оборвал, а потом подумал, что зря. Человек он мелкий, и не стоит на него энергию тратить.

Это, так сказать, мои первые впечатления.

Дома пообедал — и к Штейманам. Сидел у них до 12 часов ночи, читал «Молодую гвардию».

12 октября — В библиотеке Литературного института достаю редкие книги: двухтомник «Русские писатели о литературе» и книжку В. Гебеля о Лескове. Интересно, что книги в очень хорошем состоянии: видимо, будущие писатели не утруждают себя изучением высказываний классиков. Не любят учиться даже в Литинституте!

13 октября — Леша с Эрной вернулись из Крыма — поездкой очень довольны, хорошо отдохнули. Леша показал этюды: он много писал. Горы, крымские домики в зелени, берег моря. Есть очень неплохие этюды.

Ведь они были в тех самых местах, где я «матросил» в 1940 году — бывшая Куру-Узень, теперь Малореченская.

19 октября — Вечером читал Сервантеса «Дон Кихот». Здорово! Не могу вспомнить ни одного художественного произведения, столь насыщенного афоризмами и умными мыслями. Нужно читать еще больше как современной советской, так и классической литературы. Больше и серьезнее!

21 октября — Получил ответ из пенсионного отдела — «оказать помощь в приобретении для Вас пальто Пенсионное отделение возможности не имеет, т. к. мы не связаны с торговыми организациями». Я ведь не идиот! Просил не пальто, а денег на его приобретение. А пенсия — всего 901 рубль.

23 октября — Был в «Октябре» на литобъединении. Читали три небольших рассказа: Дементьева — о патриотизме советских людей во время войны (старик со своим внуком умирает от голода в лесной сторожке, но сохраняет семенное зерно), Андреева — о перевоспитании индивидуалиста-студента и Пашкин — зарисовка из заводской жизни. Все рассказики удивительно слабы по языку, в них много надуманного, нарушена логика развития характеров, а отсюда — фальшь, да к тому же много неправдоподобного.

Встретил Игнатьева — это пожилой, горбоносый начинающий литератор, одержимый графоманией. С гордостью показал мне очерк, напечатанный в журнале «Советский моряк». Ерунда необыкновенная как по форме, так и по содержанию, но он доволен собой и своими творениями.

Да, бедно талантами наше литобъединение. Больше в нем людей больных страстью к сочинительству. Поразмыслив над многими прочитанными рассказами, приходишь к выводу: пожалуй, это литературщина. И в самом деле, обо всем этом — о спасении советскими людьми ценностей во время войны, о перевоспитании индивидуалистов и всевозможных рационализаторах — уже написаны десятки и сотни рассказов, повестей, романов. И для того чтобы на эту тему вещь прозвучала, надо сказать по-новому, свое, оригинальное и волнующее читателей. А так — литературный онанизм. А послушаешь выступления пишущих — и становится ясно: люди это грамотные, любящие литературу («тронутые ею»), стремящиеся что-то создать, но в основном — бесталанные. И поэтому я, занимаясь литературой менее двух лет, уже около года не ощущаю их превосходства и вижу их слабость и ограниченность. А посещать литобъединение все-таки нужно: полезно как общение с людьми, которые там бывают, так и обмен мыслями.

25 октября — Опять несколько дней совсем не работал. Засыпаю в пять утра, голова тяжелая и работает плохо. Возвращаюсь домой из библиотеки — оказия: лифт застрял. Я около часа просидел в кабинке, какие-то школьницы смеялись над моим положением.

В конце концов разобрал потолок и вылез через крышу лифта — физподготовка еще на уровне!

5 ноября — Преподавание и лекции в университете на удивление скучные и неинтересные. Более всего меня интересуют лекции по русскому языку и литературоведению. Нужно будет с декабря добиться разрешения на их посещение на стационаре — может, там излагают все глубже и познавательнее? Латинский — до чего умный и афористичный язык, и преподаватель, «архивный» старик, замечательный, но изучение его занимает много времени, и нужен он мне только для общего интереса. Заниматься же надо серьезно тем, что имеет прямое отношение к русскому языку и литературе.

Разговаривал с одним студентом, Микрюковым. Ему около 24 лет, работает литсотрудником в университетской газете, до этого работал где-то на Алдане ответсекретарем районной газеты. Рассказывает с видом несомненного превосходства о поэтах МГУ, которые приносят свои стихи в газету и которых он учит. Спрашиваю: «Откуда ты сам-то научился?» Отвечает с важностью: «Я практик!» Тоже, видно, из «профсоюза» гениев. Вид у него деловой, авторитетный.

От людей самолюбивых, страдающих ячеством, легче узнать о них самих — они обычно откровенны и разговорчивы, однако подчас врут (литератор должен уметь отличать правду от лжи!).

18 ноября — В библиотеке просматривал журнал «Пограничник». Ну и серость! Сухой, бесцветный и более чем официальный журнал. Литературный отдел занимает менее двух печатных листов. Более серых и антихудожественных произведений трудно себе представить. Просто сплошное словоблудие и явное графоманство.

5 декабря — Сегодня годовщина двух событий: Лешиной свадьбы и начала моей гражданской жизни. Был в гостях у Леши. Собрались все те же: Татка с Венькой, Володя с Веркой, Петька, Валя и Тайка. Было скучно, видно, дружбы большой нет.

27 декабря — Получил вызов на сессию. Заглянул в заветную тетрадку и дополнил список изученной мною литературы за этот год.

25.03.52 г. Фадеев А. Литература и жизнь. М., 1939.

26.03.52 г. Мышковская М.А. Работа Толстого над произведением. М., 1931.

30.03.52 г. Виноградов И.А. Борьба за стиль. Л., 1937.

Горнфельд А.Г. Романы и романисты. М., 1930.

Бальзак Оноре. Об искусстве. Сборник отрывков. М., 1941.

2.04.52 г. Гроссман Л.Н. С. Лесков. М., 1945.

4.04.52 г. Фадеев А. Мой творческий опыт рабочему-автору. М., 1934.

4.04.52 г. Павленко П. Как я писал «Баррикады». М., 1934.

5.04.52 г. Тимофеев Л. Стих и проза. М., 1937.

7.04.52 г. Ральф Фокс. Роман и народ. Л., 1939.

Ланн Е.Л. Литературная мистификация. М., 1930.

Блок А. О литературе. Л., 1931.

Крайский А.П. Что надо знать начинающему писателю о построении драмы. Л., 1929.

9.04.52 г. Мышковская Л. Лев Толстой. Работа и стиль. М., 1938.

27.05.52 г. Гудзий Н. Как работал Л. Толстой. М., 1936.

2—3.06.52 г. «Литературная учеба» (журнал), 1938 год, все номера.

4—5.06.52 г. «Литературная учеба» (журнал), 1940 год, все номера.

5—7.06.52 г. «Литературная учеба» (журнал), 1941 год, все номера.

10.06.52 г. Тихонов Н. Моя работа над стихами и прозой. М., 1934.

15.06.52 г. Грифцов Б. Как работал Бальзак. М., 1937.

18—21.08.52 г. «Литературная учеба» (журнал), 1939 год, все номера.

4—7.09.52 г. Горький М. О литературе. Статьи и речи 1928—1936. Издание третье. М., 1937.

10.09.52 г. Русские писатели о литературе. Сборник высказываний. Том I. Л., 1939.

14.09.52 г. Русские писатели о литературе. Сборник высказываний. Том II. Л., 1939.

15.09.52 г. Гебель В.Н. С. Лесков (в творческой лаборатории). М., 1945.

23.10.52 г. Паустовский К. Как я работаю над своими книгами. М., 1934.

23.10.52 г. Гидаш Антал. Мой творческий опыт рабочемуавтору. М., 1935.

28.10.52 г. Горнфельд А.Г. Муки слова. Госиздат. М., 1927.

Вересаев В.В. Что нужно для того, чтобы стать писателем. М., 1926.

Проблемы литературной формы. Сборник статей. Л., 1928.

18.11.52 г. Тимофеев Л. Работа над языком. Статьи. Журнал «Молодая гвардия». № 11 и 12, 1934.

8.12.52 г. Тихонов Н. Мой творческий опыт рабочему-автору.

Альбала Антуан. Искусство писателя. 1924.

Просмотрел свои заметки о прочитанных книгах.

М. Горький. «О литературе» (издание третье).

С большим интересом и даже с удовольствием прочел эту книгу. Сколько умного, удивительно умных и верных вещей высказано в этом сборнике.

Без труда замечаешь основные мысли автора, повторяемые им в разных статьях: во-первых — непримиримость к мещанству и обывательщине; во-вторых — подробно разъясняемая необходимость для литератора постоянно учиться, овладевать культурой прошлого и настоящего, изучения жизни и литературной техники; в-третьих — забота о судьбе советской культуры и литературы.

Невольно задаешь себе вопрос: почему сейчас никто из писателей, даже маститых, не выступает со столь умными и принципиальными статьями? Очевидно, это не так просто: кроме умения писать нужны большие мысли и цели. Нужна смелость и страстность борца, присущие памфлетам Горького. Книга очень полезная и нужная, хотя многое в ней сейчас устарело, есть спорные места. Наверное, поэтому ее с 1937 года и не переиздают.

А.Г. Горнфельд. «Муки слова». Госиздат, 1927.

От этой книги, которую так рекомендовал Горький начинающим писателям, я ожидал значительно большего. Бесспорно, автор — очень умный и эрудированный человек, хорошо знающий филологию. Но в книге, если ее рассматривать с позиции нашего времени, множество недостатков, много формалистического и заумного. Отнесся я к этой книге весьма критически. И для чтения ее никому не порекомендую.

«Русские писатели о литературе».

Том 1-й. В этих книгах собраны высказывания крупнейших мастеров слова о литературе и искусстве. Есть много широко известного, наряду с этим — умные и полезные высказывания, которые я слышу впервые.

Начал я с маститых: Пушкин, Гоголь, Тургенев, Гончаров. Какая разница в языке! Несколько высказываний Тургенева и Гончарова читаются легче высказываний Пушкина и Гоголя. И, я полагаю, это потому, что язык менялся и слог (стиль) Тургенева, Гончарова ближе нашему времени.

Удивился уничтожающей оценке, данной Тургеневым роману Л. Толстого «Война и мир». Восторгаясь бытовыми и батальными сценами, Тургенев называет историческую сторону романа «кукольной комедией» и «шарлатанством». Так же недоволен он «психологией» Толстого (вернее, его героев), «упорными повторениями одного и того же штриха» (усики на верхней губе княжны Болконской и т. д.). «Отчего это у него непременно все хорошие женщины не только самки — даже дуры?» (Тургенев).

Не лучше оценивает Тургенев и «Анну Каренину», называя этот роман «какими-то небрежными набросками».

Гончарова и его «Обрыв» Тургенев тоже ругает.

Вообще надо отметить, что великие писатели земли Русской — Тургенев, Гончаров, Толстой и Достоевский — относились друг к другу без особой любви, а произведения не свои оценивали очень низко. Вот не ожидал!

Том 2-й. Не знал, что Л. Толстой писал столь подробное предисловие к сочинениям Г. Мопассана. Как и следовало ожидать, Л.Н. возмущается чувственной стороной произведений французского писателя, цинизмом его героев.

Шекспира он вообще не признает.

А читаются эти книги с трудом — устаешь. Очевидно, потому, что слишком много умных мыслей.

Некоторые высказывания близки и понятны мне, с другими я не согласен. Так и должно быть — о вкусах не спорят.

А. Фадеев. «Молодая гвардия». Дополненное и переработанное издание 1951 года.

Художественные особенности: автор очень часто употребляет причастия с шипящими (суффиксы «вши», «вш», «щи»). Так, например, во 2-м абзаце 1-й главы на шести строках «вши» и «щи» встречаются пять раз. А как против этого восставал Горький!

По примеру Л. Толстого автор «подчеркивает» повторение детали портрета персонажа. Но делается это грубо — через одну страницу. Этот толстовский прием, кстати, очень не нравится И.С. Тургеневу.

И вообще, проскальзывает что-то толстовское как в показе психологии героев, так и в построении сложных предложений.

Многие эпизоды сделаны просто чудесно, до удивления, но наряду с этими замечательными страницами есть просто слабые места; особенно их много во второй части романа. Чувствуется, что автор плохо знает армию, изображение танкового корпуса в наступлении, несмотря на множество верных деталей, грешит литературщиной и дилетантством.

А в целом хорошая, волнующая книга.

Г. Брянцев. «Конец осиного гнезда».

Книга о советских разведчиках, действующих в основном за линией фронта в тылу у немцев. Место действия не определено, по-видимому, где-то на стыке Украины, России и Белоруссии.

Повествование ведется от первого лица, но стиль до конца не выдержан, имеются отступления, звучащие вразнобой с остальным текстом.

Коллизии в основном хорошо известные, иногда надуманные (заброска офицера советской разведки под видом немецкого агента, его пребывание в германской разведшколе на оккупированной территории, возвращение на Большую землю и т. д.).

Язык неважный, встречаются затасканные, «легкие» сочетания слов, довольно серые, очевидно «кабинетные» пейзажи, громкие, неверные диалоги. А книга пользуется успехом, как и все произведения приключенческой литературы.

(Здесь приведена лишь небольшая часть сохранившихся заметок В.О. Богомолова. — Р.Г.)

29 декабря — Свои некоторые из литературных набросков читал Леше. Он одобрил и подтвердил, что писать я стал намного лучше. Это же отметила и Ц.Е.

Советуют что-нибудь быстрее закончить.

Я и сам бы рад, да это, оказывается, не так просто. Пишется тяжело — не больше странички или вообще нескольких строк в неделю.

31 декабря — Последний день старого года! Подведем итоги. Пошел уже четвертый год моей гражданской жизни. В прошедшем году я значительно подрос и многому научился. Окончена десятилетка, я — студент филологического факультета МГУ. В этом 1952 году мною сделано значительно больше, чем в 1951 году.

Как много пользы мне принесло изучение творческого метода крупнейших русских писателей, техники литературного труда и построения произведений. Как я вырос за эти полтора года. Но достижений мало. Хорошо хоть, что я это понимаю и непрестанно работаю над повышением своей культуры и расширением кругозора. Творчески работаю недостаточно, при соблюдении режима работы и отдыха я должен и смогу больше работать.

Что я должен сделать и чего нужно добиться в новом, 1953 году:

1. Успешно сдать зимнюю и летнюю экзаменационные сессии и перейти на второй курс.

2. Выработать рациональный режим и правила жизни и строго их придерживаться.

3. Развить потребность и необходимость регулярной, повседневной творческой работы.

4. Работать! Работа, труд делают человека в обществе.

1953 ГОД

2 января — Как всегда, встречаю Новый год у Алеши: у него собралась старая компания, всего два новых человека: бывший сокурсник Эрны — невзрачный, сутуловатый, лысый, с низким лбом и какими-то остановившимися маленькими неприятными глазками и его подруга — наивная молоденькая девушка, студентка какого-то института, внешне симпатичная, особенно рядом с квазимодовским спутником, с мягкими правильными чертами, взирающая на мир широко раскрытыми глазами.

Это новогоднее гулянье четвертое, которое я встречаю с Алешей. Вскоре новые знакомые пригласили всех продолжить встречу Нового года к себе. Правда, у него только в октябре умер от рака отец, и уместно ли веселье в их квартире? Но смутило это только меня. Раз хозяева пригласили, то наше дело маленькое! Квартира оказалась маленькой, но чистой и уютной. Пили чай со сладостями.

Вернулся домой под утро.

Целый день читаю «Абая» М. Ауэзова. Хорошо!

3 января — С утра занимался творчеством, только надо, чтобы эта работа вошла в систему. Под вечер поехал к А. Ливневу. На улице мороз и ветер. Я в лыжных ботинках и лыжном костюме, а ноги сырые и будто мерзлые. Долго вертелся на ветру около моста, пока разыскал набережную Горького. Толя живет в маленьком стареньком домике, в комнатушке рядом с тещей. Живет скромно, вернее, бедно. Жена простенькая, но симпатичная. Мальчик лет пяти, племянники — обстановка малотворческая. Дети кричат, бегают взад-вперед — как тут можно писать? Мне Толю жаль — жизнь у него нелегкая. Человек он очень неглупый, но мышление у него своеобразное и, пожалуй, заумное. Говорит сложно, слушать его трудно. Прочел несколько страниц его повести. Посредственная беллетристика, написано без знания психологии людей, много приблизительного, сделанного кое-как. Нет, брат! Побеседовать с тобой можно, но научиться у тебя, пожалуй, нечему. И вот в литературе у него обязательно временные боги: сегодня один писатель, завтра — другой, и все время к кому-то примеряется. И мысли не от жизни, а от литературы.

7 января — На лекциях в МГУ народу совсем мало. Заниматься не мог. Простудился, когда ездил к А. Ливневу. Хорошо, что достал книгу Г. Фаллады «Каждый умирает в одиночку». Прочел не отрываясь.

Составил на ближайшее время список литературы, необходимой для учебы и работы:

Шенгели Г.А. Как писать статьи, стихи и рассказы. М., 1930.

Шенгели Г.А. Школа писателя. Основы литературной техники. М., 1930.

Шкловский В.Б. Техника писательского ремесла. М., 1929.

Шкловский В.Б. Развертывание сюжета. Петроград, 1921.

Сейфуллина Л. Критика моей практики. М., 1934.

Кедрина З. Искусство писать рассказы. 1944.

Пешковский А.М. Принципы и приемы стилистического анализа и оценки художественной прозы. М., 1927.

Масанов Ю. Литературные мистификации. М., 1940.

Петровский М.А. Морфология новеллы. М., 1927.

Русаков С. Архитектоника и композиция литературно-художественных произведений. Томск, 1926.

Михайлов П.М. О художественном произведении и его спецификуме. Симферополь, 1934.

Беседы с начинающими писателями. Институт русской литературы Академии наук. Л., 1937.

Фидлер Ф. Первые литературные шаги (Автобиографии малоизвестных писателей). М., 1911.

Рыбникова М.А. По вопросам композиции. М., 1924.

11 января — Прочел повесть Казакевича «Сердце друга». Начало понравилось, и в связи с ним пришло немало мыслей о своей собственной вещи. Думы о литературе и своей повести. Надо писать и писать!

13 января — С утра занимался, читал, выходил за покупками. Вечером зашел Алеша и мы отправились в Третьяковскую галерею. Не помню, был ли я когда-нибудь в этой сокровищнице искусств? Кажется, не был. В галерее провели почти три часа. Осмотрели выставку этого года и отделы русской классики. Да, приходится признать, что моим современникам не под силу такие шедевры, как картины Сурикова, Репина и Левитана. Удивился тому, что в целом я правильно оцениваю картины, понимаю даже композицию и цвет. Надо чаще посещать музеи, выставки и галереи. Они обогащают мышление и понимание искусства.

Последние дни витают разговоры, что новая война будто бы неизбежна. Как это ужасно: учишься, читаешь, занимаешься, восхищаешься красотой изобразительного искусства, а ведь если это так, то тогда к чему все это?

Война — это гибель культуры, к которой я с таким опозданием приобщаюсь, и конец труда, вкус которого я начал понимать лишь теперь.

25 февраля — Успешно сдал свою первую сессию. Много работал в библиотеке. Начал знакомиться со сборником материалов «Нюрнбергский процесс». Волосы встают дыбом, когда читаешь о зверствах и преступлениях нацистов. До чего может дойти государство, где тоталитарная диктатура. Прочел несколько книжек о разведке и контрразведке: это или воспоминания профессионалов начала века, но чаще — развесистая клюква.

4 марта — Встал утром — нет газеты. Включаю радио — нет передачи, и вдруг торжественно-печальным голосом Левитан зачитывает правительственное сообщение о болезни тов. Сталина.

Как это неожиданно. Будут передавать бюллетени о состоянии его здоровья — значит, положение очень серьезное. По радио все время передают классическую музыку, и в этой музыке есть что-то скорбное, очень грустное и печальное. А настроение очень плохое, и удивляюсь при виде отдельных веселых лиц в библиотеке.

5 марта — То же самое: та же печальная музыка, усиливающая удрученное состояние. Полная потеря работоспособности. Вечером возвращаюсь по Арбату; одна за другой, отчаянно сигналя, мчатся правительственные машины. Неужели чтото случилось? Да, случилось. То, чего никто не ожидал и во что трудно поверить, — умер Сталин. По радио слушаю Правительственное сообщение, призыв к единству, твердости духа и бдительности!

Хочу пройти к Колонному залу Дома союзов, но на Манежной — уже оцепление.

Еду в Музей Советской Армии. Хожу по залам, а мысли тяжелые, скорбные, и страшная боль захватывает всю голову. Выхожу из музея. К Трубной уже не попасть, приходится идти пешком. На Трубной ряды грузовиков, толпы людей и множество милиции. Никуда не пропускают, и я с великим трудом пробираюсь к центру. На ул. Горького тоже все перегорожено и оцеплено. К Колонному залу не пробраться, а по радио уже объявили о том, что открыт доступ.

7 марта — В 12.00 доехал до Кировской, вылез, а кругом оцепление. Переулками добрался к Кисельному, спустился к Неглинной и всякими правдами и неправдами пробираюсь на Дмитровку.

На всех перекрестках двойные ряды грузовиков, милиция и войска. Я заявляю, что живу на Столешниковом, и меня пропускают. Действую индивидуально. На Дмитровке сунулся в толпу и сразу испытал, что это такое. Сдавили так, что чуть не закричал, по соседству кому-то плохо, витрина полетела, рыдания, крики и где-то рядом — непонятный истерический смех и шуточки, а добраться к Колонному залу мне никак не удается. Наконец соображаю и пробираюсь в какой-то двор. После некоторых поисков нахожу квартиру, где меня пропускают с черного хода на парадный, и я попадаю в Столешников переулок.

Здесь мне удается пройти, кое-где проползти под машинами около трех кварталов и очутиться неподалеку от Колонного зала. Только потом я понял, как мне повезло. Люди сутками пробирались и не могли попасть, ночами стояли на улицах, спускались с крыш по водосточным трубам и веревкам, дрались с оцеплением и не могли прорваться. А я за какой-то час попал от Кировской к Колонному залу.

В Доме Союзов обстановка траурно-торжественная. Суровые, строгие лица солдат дисциплинируют всех вошедших сюда. У самого входа стоят солдаты, а на втором этаже — офицеры. Фойе затянуто трауром с позолотой. Вдоль стен — множество венков. Люди проходят двумя потоками: в левом, который ближе к гробу, идут делегации, а в правом — население.

Гроб, весь в цветах, стоит очень высоко, и странно-белое лицо вождя почти не видно. Хочется остановиться и разглядеть получше, но останавливаться не дают и все время поторапливают. Слева на эстраде тихо играет оркестр. И вот так, не успев ничего как следует разглядеть, мы уже выходим из зала.

Внизу, во дворе, уже идет настоящая борьба: люди стараются снова попасть в зал с этой стороны.

А попасть в Колонный зал удалось лишь немногим из общей толпы. Как узнал я впоследствии, сотни людей были задавлены в эти дни, особенно в первый день в районе Трубной, где были какие-то раскопанные ямы (на спуске).

8 марта — Сам не свой, ничего не могу делать, на душе тревожно. Накануне вечером был у Дмитриевых, где их старый знакомый, полковник авиации К., заявил: «Теперь уже можно прямо сказать — дело идет к войне». Такой вывод он сделал в основном из выступлений новых руководителей США. Как не хочется слышать такое. Трудишься, трудишься, так неужели все пойдет прахом — и повесть, и учеба?

Читаю «Казаки» Л. Толстого, чтобы как-то забыться и отвлечься. Вечером хочу ехать к А.Ш., но кругом все оцеплено и поезда метро в центре не останавливаются.

9 марта — Слушал по радио трансляцию траурного митинга с Красной площади, речи тт. Маленкова, Берии и Молотова. Потом бросился на улицу, думал добежать к Каменному мосту, но кругом все оцеплено и никуда не пройдешь. Так на ул. Фрунзе меня и застали гудки заводов и фабрик. Стоял в толпе, сняв шапку, некоторые женщины плакали, а многие вели себя совсем неподобающе. Вообще все эти дни с недоумением наблюдал веселые лица и смех на улицах. В то время как у большинства настоящая скорбь, очень многие нисколько не переживают и даже не скрывают этого. Удивительно! А я перенес это так тяжело, как сам не ожидал. Заметил, что очень многие в эти дни особенно отчетливо почувствовали свою «смертность» и ничтожность. Уж если смерть не пощадила такого большого человека, который был для всех богом, то простым людям вообще нечего и задумываться о бессмертии.

Вечером потянуло на Красную площадь, а туда не пускают. Вокруг Исторического музея и в Охотном ряду тысячи венков. Думаю, что в истории человечества никого не хоронили столь торжественно, как Сталина.

15 марта — Потребность общения с людьми. Быстро собираюсь и еду к Гошке Шишову, он учится в институте кинематографии, их там крепко загружают, никакого отдыха или развлечений. Его выбрали секретарем партбюро курса и в профком института. Думал ли я когда-нибудь, что Гошка станет таким активным членом общества, до войны это невозможно было представить.

У него сидит однокурсник со странным именем Ричард (придумают же в России русскому такое имя), блондин, в очках, хромает, якобы окончил филологический факультет Львовского университета. Неглуп, намного проще Гошки, восторженный.

Со смехом рассказывают о своих сценариях. Приглашают на просмотры в фильмотеку. Надо будет как-нибудь съездить.

И опять в разговоре о международном положении Ричард оценивает его как «предгрозовое».

Июль — Давно не писал дневник, хотел продолжить еще весной, но как-то ничего не вышло. А писать надо систематически: дневник бесценная вещь для человека пишущего.

24 июня сдавал зачет по истории СССР слепому преподавателю Степану Михайловичу Сидельникову. Он принимает с секретаршей, которую студенты за строгий надзор недолюбливают: «в первом семестре была рыженькая, вот та хорошая». Списывать и шпаргалить стыдно у слепого преподавателя, а ведь грешным делом и я заглядывал в учебник и даже был пойман на этом секретаршей.

А знания у сдающих слабенькие. Меня Сидельников спрашивает мало и относится с уважением. Я давал читать ему Гудериана и другие книжонки. Его более всего интересует период империализма, очевидно для докторской диссертации. Поражаешься его силе воли — слепой, а работает, читает (как??) и пишет.

Сдал зачет, на душе легко и в то же время какая-то пустота. Идешь к цели, а когда достигаешь ее, словно опустошен и снова нужна цель.

Дома получил письмо от Трофима Зануды — стареет дед, жалуется на трудности, хата разваливается, намекает, если захочу к ним приехать, помочь с ремонтом. Вспомнил, как интеллигентнейшая Ц.Е. в 1950 году, когда я обсуждал с ней, чем заняться в жизни, советовала мне поехать в колхоз. Я бы, кстати, в колхозе не пропал: деревню я знаю, жил в ней, дед и бабушка многому меня научили — свободно отличаю чресседельник от подбрюшника, доенку от обычного ведра. Могу быть ездовым или просто рабочим. Нет, не пропал бы я в деревне, это вам не изнеженный сыночек Мулька.

Вот как раз наступило такое время, когда надо немного отключить мозги и размяться физически в деревне.

Август — 28 июля уезжаю на Украину. Поезд № 22 Москва — Одесса пассажирский, тихоходный, вагон старый, грязный, в хвосте состава. Не ожидал. На вокзал приезжаю без продуктов; перед самым отходом покупаю плавленые сырки и пирожки с рисом.

Мои попутчики: Леня, одессит-архитектор и мать с дочкой. Леня — высокий худощавый шатен, слабого здоровья и телосложения. Работает в конструкторском бюро авиационной промышленности, одновременно учится в вечернем институте. Наивен и малоразвит во всем, что не касается его специальности. Очевидно, любимый и единственный сын; в дорогу обильно снабжен различной снедью.

Одессит-архитектор — пожилой еврей, толстый, с уродливым (картошкой) носом. Уроженец откуда-то из-под Брянска. Живет в Одессе с дочерью, зятем и внучкой (жена умерла от рака после войны). Возвращается из отпуска с Рижского взморья. Необщительный, некомпанейский и эгоистичный человек. Жалуется на дорожные неудобства. Неприятен.

Мать с дочкой. Жена какого-то берегового моряка (портового рабочего) с Южного Сахалина. Общительная, полная и со многими болезнями (астма, сердце). Жила во Владивостоке, Одессе, Батуми. Много читает: как объясняет, на Сахалине это единственное доступное развлечение.

Дочь — Маня, здоровая девушка с крупными чертами лица, некрасивая, учится в Политехническом институте во Владивостоке, живет в общежитии. Едут к родственникам.

В Кировограде провел два дня, навестил памятные места, старых и новых знакомых и — в Арнаутовку к Трофиму Зануде, которого знал с 1943 года. Во время войны у него погибли двое сыновей-подростков: когда наши танки ворвались в Кировоград, они сели на машины, чтобы показать дорогу, и были убиты.

Хатка Трофима требовала ремонта — текла крыша. Он решил покрыть ее кровельным железом. Я вызвался ему помочь, а ехать надо было в Днепропетровск.

К восьми часам утра еду на вокзал. Дед уже стоит в очереди за билетами, и довольно далеко. Когда начинают продавать билеты, то, конечно, появляются военнослужащие с какими-то талонами, матери с детьми и без детей, инвалиды и люди просто без совести. Наконец билеты взяты, правда, в вагон, который идет только до Знаменки. Садимся, понятно, в другой вагон, причем дед навязчиво шепчет проводнику: «Мы уплатили! Мы уплатили!»

В вагоне теснота, люди стоят даже в проходе. Дед платит проводнику, и со Знаменки я являюсь обладателем средней полки, а дед — места внизу. Публика в купе и в вагоне малоинтересная, запоминается девушка-одесситка, работающая учительницей в Макеевке, и высокий блондин, механик районной электростанции под Одессой. Отец девушки погиб при обороне Одессы, где сейчас живут мать и бабушка; работать и жить вне Одессы ей, конечно, не по нутру, и она не скрывает этого.

На остановках вылезаю освежиться, дед же твердо держится за место. Проводники — молодые ребята, очевидно, считают, что вагон резиновый: сажают на каждой станции, понятно, небескорыстно.

В Днепропетровск приезжаем в шестом часу вечера. Жарко. Идем пешком до базара, дед показывает лавки, где продается железо, покупаем маленькие арбузы и отправляемся в Дом колхозника. В гостинице Дома колхозника висят две грамоты (от ДСО «Труд» и «Колхозник») за культурное обслуживание. Но в гостиницу этого заведения нам попасть не удается, да и колхозниками здесь вовсе не пахнет. Сворачиваем во двор и устраиваемся в общежитии. Это две громадные комнаты, уставленные кроватями. Относительно чисто. Я иду в душ с соседом, молодым парнем из Сталинской области. Он участник и инвалид войны — перебиты левая рука и правая щиколотка. На войне погибли его отец и три брата, живет с матерью. Женился, но разошелся, якобы из-за тещи.

Вечером прогуливаюсь по главной улице, и уже поздно ужинаем.

В так называемой комнате ожидания — проходном помещении с умывальниками, в тесноте, прямо на полу спят женщиныколхозницы, приехавшие в областной центр по различным делам, многие из них с детьми и в том числе с больными. Невероятно, но факт: коек для женщин нет, и за такой «половой комфорт» еще берут три рубля. Одна женщина замечает, что у них в колхозе со свиньями обращаются лучше. Нам везет — попали в комнату с кроватями. Дед спит на животе, не раздеваясь и не снимая ремня: боится за деньги, что лежат во внутреннем кармане. Утром он встает ни свет ни заря и торопит. Если в деревне он весел и разговорчив, то здесь, в незнакомом городе, совершенно растерян и перепуган: все мысли его об «урканах».

Съев арбуз, идем на базар к палатке строймагазина № 12 ОРСа Днепропетровского порта. Здесь колхозников уже поджидает и вертится целая компания (12—15 чел.) посредниковвымогателей — люди без определенных занятий, которые специализируются на обирании крестьян. Я стараюсь с ними не связываться, но дед уже подскакивает к одному и заявляет: «Ты ж меня знаешь!» Тот его, конечно, не знает, но сразу, почуяв в нем «сельского дядьку», предлагает свои услуги. Все приезжие и липнущие к ним барыги подступают к двери одной палатки, где есть железо. Наконец магазин открывается, и мой дед, работая локтями в толкучке, пролезает внутрь. Барыги ведут себя более чем нагло. Запугивая селян, насмехаясь над теми, кто старается избежать их услуг, проталкивают к продавцам своих «клиентов», некоторых заводят с черного хода.

Дед решает брать железо. Сует мне скомканные деньги и идет отсчитывать листы. Я расплачиваюсь, после чего на заднем дворике пересчитываю листы. Начинается торг; барыги пытаются вымогать на поллитра, на тачечника и др. Я категорически отказываюсь, ругаюсь с ними, но, когда они грозят тем, что распакуют связки железа, дед им что-то обещает.

На это все и рассчитано: крестьянин, пытающийся избежать «услуг» этой банды посредников, чаще всего остается без товара — кровельные материалы дефицитны, их не хватает.

Наконец железо сдано в багажный пакгауз, и я со страшной матерной руганью рассчитываюсь с барыгами. С меня им не удается получить ни копейки сверх уговора, а дед до смерти перепуган, выворачивает карман и отдает им пять рублей — все, что у него есть.

И вот я получаю багажную квитанцию, посылаю в Арнаутовку телеграмму, страшно ругаюсь с дедом, отдаю ему деньги и предлагаю самому возвращаться домой. Затем, примирившись, покупаем кавун и идем в Дом колхозника.

Мне хочется остаться дня на два в Днепропетровске, осмотреть город и побывать на Днепре. Но у деда мысль одна: «Домой!» Не без труда уговариваю его, что сегодня уехать не удастся, и бредем в город за покупками. Он меня раздражает на каждом шагу. Пока я покупаю галоши и селедки, дед сидит в тени на бульваре.

Наша попытка перебраться из общежития в гостиницу Дома колхозников успехом не увенчалась. Сидим в ожидании час с лишком, тут же мучается на стуле старик-бандурист. У него на нервной почве закрылся пищевод, и питаться ему приходится через трубку, в которую он проталкивает разжеванную пищу. Не жизнь, а мука. Сам он из Херсона, родных не имеет, и вот блукает по белу свету. Еще до революции окончил сельскохозяйственный институт в Петербурге, работал агрономом. Петь под бандуру начал на старости лет, совсем недавно. Говорит мудро и удивительно чисто. Эта разъездная работа приносит ему «моральное удовлетворение». «Чуткий» директор Дома колхозников еще рано утром обещал ему «через полчаса» койку, и эти полчаса длятся уже 8 часов.

Наконец в пятом часу дежурная возвращается от директора и объявляет, что, кроме старика-бандуриста, оформлять никого не будут: «бронь обкома». И мы с дедом возвращаемся в общежитие.

Утром встаем рано и отправляемся на вокзал. Уехать трудно, в первую очередь отправляют транзитных пассажиров, военных, студентов и т. д. Потолкавшись здесь около часа, садимся с дедом в пригородный поезд Днепропетровск — Пятихатки. Деду лишь бы ехать! Едем в красном уголке, вагоне, оборудованном столиками; пассажиры в основном рабочие и служащие с заводов в окрестностях Днепропетровска. Поезд стоит у каждого телеграфного столба, и в Пятихатки мы попадаем к часу дня.

Далее решаем ехать товарными составами. Прохаживаемся неподалеку от одного и, когда паровоз, опробовав тормоза, дает отправной гудок, садимся, спросив разрешения у поездного мастера. Два смежных тормоза — мечта! Правда тут же вскакивают еще двое: один едет в отпуск, а другой — неразвитый сельский парень с продолговатым большим лицом возвращается из Днепродзержинска: он был завербован на работу, однако обнаружилась путаница в документах и его отослали домой. Завод ему не понравился и он решил туда не возвращаться.

Только состав тронулся, к нам на тормоз вскакивает молодой парень в железнодорожной фуражке, грязном плаще, с фонарем и шинелью. «Куда сели?» — кричит он. Я объясняю, что с разрешения поездного мастера. «А почему он вас к себе на тормоз не посадил?» — зло говорит парень. Он оказывается главным кондуктором и притом, как оказалось позднее, очень добродушным и откровенным малым. Разговорились. Из-за ветра и стука колес нам приходится кричать, и у меня вскоре садится голос. Он 1927 года рождения, служил в конвойных войсках, немало поездил и уже третий год работает кондуктором. Откровенен, все время улыбается, выказывая верхние крупные зубы и десны.

Поезд то медленно тянет на подъеме, то мчится не хуже скорого, и угольная пыль с платформ вихрится в воздухе, лезет в глаза, нос и горло. Дед чувствует себя неплохо, угощает «вербованного» хлопца черствой булкой и заметно повеселел. Кондуктор рассказывает мне о своей работе, о том, что поезда с насыпным грузом (уголь, песок и др.) не охраняются, а потом вдруг, улыбаясь, спрашивает, кто я, и документы. «Может, вы из тех, что за это? А я-то разговорился…» Я смеюсь, успокаиваю его, и без всяких приключений мы приезжаем в товарный парк ст. Знаменка. Дальше решаю ехать так же. Подходим к одному составу, но рабочие-осмотрщики не говорят, куда он идет, а один предупреждает, чтобы мы уходили, а то нас «заберут и сведут куда надо».

Мы все же садимся на одну из платформ с грузом (большой ящик) на экспорт. Кроме нас на платформе молодой инвалид с одной ногой и бывалая женщина, якобы жена, сидевшая, по ее словам, «по указу, по первому разу». Едем, сами не зная, куда идет поезд, и все же почти не сомневаясь, что следуем в Кировоград. На первой же остановке к нам подходит тот, что грозил, и требует, чтобы мы слезли, но мы и не думаем. Затем подходят пожилой мужчина, главный кондуктор, и молоденький, круглощекий парень, поездной мастер, и тоже требуют слезть с платформы. Я вяло отговариваюсь, а старик, как всегда, сулит им деньги. Нам грозят охраной, и я отвечаю, что согласен в Кировограде идти в охрану или куда еще.

Главный и мастер звонят в Кировоград, сообщают, что мы едем на платформе, не желаем слезать, и просят охрану встретить состав в парке. Я это слышу вполуха, а когда эшелон трогается, инвалид мне все пересказывает. Решаю слезть на смежной с Кировоградом станции — Канатово. А если там не остановится?..

Тогда — что будет!

В Канатово поезд останавливается, мы слезаем и подходим к паровозу умыться. Разговорились с машинистом, он советует: перед Кировоградом поезд идет тихо, поэтому можно соскочить. Несмотря на возражения деда решаю ехать, и мы садимся на закрытый тормоз в голове состава. Не без волнения ждем тихого хода. Вот уже виден город, мы уже на разъезде, но как шибко идет поезд! Но надо прыгать! Я спрыгиваю первый, отбивая ноги и голову, но не падаю и даже успеваю на лету подхватить кошелку. Дед, стоя на подножке, спускается как можно ниже и прыгает молодцом. Мимо проходит состав, мы видим и главного, и мастера, хочется показать им дулю.

Мы уже в городе, а дед все оглядывается и боится преследования…

Дедуха был счастлив: и не обокрали, и домой добрались, и через два дня получили свое кровельное железо.

Вернувшись в Москву, я отправил в ЦК КПСС — копию в Днепропетровский обком — письмо:

«Находясь несколько дней проездом в гор. Днепропетровске, я был очевидцем ряда безобразных явлений, о которых нельзя умолчать». В письме я перечислял, как колхозников, пострадавших от оккупации, обирают барыги при покупке дефицитных стройматериалов; на базаре средь бела дня у них открыто отбирают продукты прямо с прилавка, а милиция не вмешивается; в каких условиях люди отдыхают в «комнате ожидания» — и еще берут деньги за такой «комфорт». Заканчивал письмо так: «Наблюдая все это, хочется сказать о руководителях города словами Ленина: «Бесконечно далеки они от народа». И если без шума и громких комиссий они хоть на день спустятся в низы, окунутся в быт человека, то, может, вспомнят, что забота о трудящихся — их важнейшая обязанность».

Может, что-то изменится к лучшему в Днепропетровске и это поможет людям и моему славному деду?

Сентябрь — Начинаются занятия в Университете, но настроение неважное, что-то не получаю я удовлетворения от учебы. Не то чтобы «грызть гранит», а даже подступы к этому граниту не просматриваются. На лекциях все вскользь, все поверхностно.

Поэтому надейся только на то, чему научишься сам. Если же тебе этого не дано, то ищи другой путь в жизни.

Октябрь — После длительных размышлений решил не продолжать учебу в университете. Сдача зимней и весенней сессии забрала много сил и времени, особенно на ненужное. Для общего развития, может быть, и хорошо, но мне нужно только то, что помогает и развивает творчество. Годы летят, а я еще ничего не публиковал. Не готов еще технически и эмоционально завершить изложение своих мыслей на бумаге. Может быть, в армии от меня было бы больше толку?11

Принял решение с 1 ноября работать систематически, ежедневно, без выходных, по 8 часов (240 часов в месяц). Остальное время — отдых, чтение, кино.

Ноябрь — Работал как никогда продуктивно. Много творческих задумок, особенно хороши озарения для повести.

Декабрь — Заканчивается очередной год, который в целом был плодотворный. Много читал и учился. Закончил 1-й курс университета, который мало мне дал в постижении писательства. И конкретных творческих достижений пока нет.

Время идет, в течение года оно плотно было занято беганием по лекциям, подготовкой и сдачей экзаменов по предметам, которые мне никогда в творческой жизни не пригодятся; чтобы сосредоточиться на творчестве, времени просто не оставалось, работал урывками.

Решил зимнюю сессию не сдавать. Домашние и близкие мне люди — семейства Дмитриевых и Штеймана — коллективно давят на меня не бросать учебу в университете ради получения высшего образования. А так ли уж существенно для творчества высшее образование?12 Не уверен.

Чем больше знакомлюсь с литературой, тем больше осознаю: чтобы писать и решиться публиковать написанное, надо создавать что-то свое, оригинальное, а не переписывать десятки раз звучавшее.

И порядок ведения дневника надо изменить. Не к чему записывать повседневное и малоинтересное. Только значительное и нужное должно находить отражение, а если таковых не случится, то и не мучай себя.

1954 ГОД

14 февраля — Вечер в школе рабочей молодежи. Приехал рано, народу мало. Преподаватели встретили меня удивительно хорошо. Узнав, что я болею, засыпали советами. Понемногу собрался народ, в основном — незнакомые мне лица. Впрочем, есть и такие, кого знаю лишь в лицо, не более. Духота страшная, торжественную часть я не слушал и самодеятельность не смотрел, стоял на лестнице у открытого окна и дышал свежим воздухом. После самодеятельности начались танцы, я, конечно, не танцую и, поговорив с некоторыми, в нерадостном настроении ушел.

Август — Почти все лето провел под Рузой, практически не работал. Перечитал Бунина, вот у кого надо учиться всему — технике письма, образности языка и советам — «самое главное, нужно преодолеть в себе отвращение к листу чистой бумаги и писать каждый день, регулярно, не дожидаясь вдохновения, настроения и тому подобного…».

Пытаюсь, но больше «тому подобного», и с вдохновением совсем плохо.

Сентябрь — Съездил в Белоруссию. Поездка моя была утомительной, но привез много впечатлений. Исписал около 300 страниц13.

Ноябрь — Все реже обращаюсь к дневнику. Год неудачный, много и часто болел, месяцами не работал14.

Пытаюсь нащупать оптимальные условия для творчества. Что за наваждение? Неужели никаким режимом нельзя поставить себя в строгие рамки? Не верю. Можно! Нужна сила воли и настойчивость. С этой целью прочел несколько медицинских книг и сделал выписки.

1955 ГОД

Апрель — Еще в конце октября я решил уехать работать за город. Оказалось, дачу найти в предзимье сложно, дачные поселки уже пустовали. Всю зиму прожил в домике на территории летнего пионерлагеря без малого в 100 км от Москвы. От Загорска добираюсь в грязном и, как правило, забитом автобусе, и еще два километра надо идти от дороги по снегу к моей халупе. Кроме двух сторожей, по соседству никого нет. Отшельник на творческой работе!

Привез с собой чемодан бумаг: материалы, заготовки, наброски, написанные главы. Безвылазно сидел и работал, работал как никогда продуктивно: написал 8 глав повести и разработал сюжетную канву еще одной. За продуктами раз в неделю ездил в Загорск.

Июнь — Начал работать в Главиздате в качестве внештатного рецензента по изданиям и рукописям художественной литературы15. Полезная работа. Главное — это знакомство с современниками — о чем пишут и как?

1956 ГОД

Весна — Интенсивно работал в библиотеках и прочел много книжек о войне, разведке. Не впечатлен. В художественном отношении очень слабые.

МОИ РЕЦЕНЗИИ НА НЕКОТОРЫЕ КНИГИ

«Советский военный рассказ». Т. II. М.

В этом томе — рассказы периода Отечественной войны и послевоенные. Есть хорошие, но больше слабеньких. Много однообразных, удивительно похожих друг на друга. С некоторыми (а таких немало) я встречался, и не раз. В целом удовольствия получил мало, но для повести нужно — и читаешь. И опять-таки удивляешься однообразию коллизий, сюжетов и положений: очевидно, есть вещи, написанные на литературном фундаменте, под впечатлением прочитанного, а не увиденного и пережитого.

Краманс. «Записки прокурора». Рига, 1946.

Несколько рассказов, вернее, очерков, малохудожественных, из практики по делам арестованных, сотрудничавших с гитлеровцами в период оккупации. Чувствуется знание автором материала, и при всем при том вещь как литературное произведение малоценна.

В. Клембовский. «Тайные разведки» (военное шпионство). С.-Пб., 1911.

Автор, полковник Генштаба, по-видимому, считает свой труд чуть ли всеобъемлющим пособием по шпионажу и контрразведке. Однако книга слабая и разведка автору знакома, как мне кажется, из книг и по слухам. Много, излишне много заимствований, цитат и ссылок. И сделано очень примитивно: многое надергано из книжки французского капитана Р. Рюдеваля. Кстати, автор считает самыми подозрительными на шпионаж — евреев!

Вадим Кожевников. «Мера твердости». Сборник рассказов.

В этой книге я прочел два цикла рассказов: «Дорогами войны» и «Труженики фронта».

В рассказах Кожевникова много живых наблюдений, взятых из фронтового быта, из психологии участников войны. Характеры в основном неяркие и подчас просто примитивные. Нет глубоких обобщений. Почти во всем мелкая пахота. И героизм очень примитивный и малоправдоподобный. Почти для всех героев смерть является чуть ли не мечтой. А это фальшь: смелые люди не менее любят жизнь, чем все остальные.

Н. Шпанов. «Заговорщики».

Интересная по обилию материала книга написана явным бездарем. Как говорится — на грани графомании. Язык более чем посредственный, вялый, перегруженный затасканными публицистическими оборотами.

А пишет и — самое интересное — печатается.

«Убийства и убийцы».

Сборник, изданный кабинетом по изучению личности преступника. Содержит много интересного материала статистического характера и описаний конкретных случаев. Прочел с интересом, почерпнув кое-что для своей повести. Написана книга языком судебной медицины, много специальных терминов, понятных врачам, но не мне.

«Коммандос». Перевод с английского.

Книга о зарождении, организации и действиях английских десантных отрядов «коммандос». Прочел с интересом, однако, поскольку в книге описываются операции значительных отрядов и групп, для своей повести использовать ничего не смогу.

Г. Брянцев. «Следы на снегу».

Макулатурная и антихудожественная повестушка об иностранных агентах, их несообразных и малопонятных действиях. События развертываются после войны где-то в Якутии на руднике. Враги: какой-то «Гарри», видимо, американец, и два «бывших человека» из белоэмигрантов. Преследование на оленях, идиллические разведчики и другие непреложные атрибуты подобных произведений.

Александр Гончаров. «Наш корреспондент». Повесть.

Повесть о военных корреспондентах. Главный герой — сотрудник редакции армейской газеты, молодой журналист. Действие развертывается в р-не Туапсе и на Кубани («Перевалы» и «Голубая линия»).

Нужно отметить, что повесть читается с интересом, хотя художественные достоинства ее невелики, а местами, особенно к концу, встречается скороговорка. Автор хорошо знает работу армейской редакции в условиях фронта. И книга получилась специфичной, с широким и, надо сказать, умелым доходчивым показом деятельности фронтовых корреспондентов.

А вот там, где автор приплетает действия разведчиков в тылу у немцев (на Кубани и в Краснодаре), сразу начинается дурное сочинительство — литературщина. Разведку он не знает. И о неизвестном не надо писать.

Язык неплохой, но и не яркий. Однообразны синтаксические конструкции, и это стилистическая погрешность.

В. Михайлов. «Под чужим именем».

Книжка выгодно выделяется среди других из серии «Библиотека военных приключений». Чувствуется знание автором описываемого. Основная слабость: опытный старый шпион в действии практически не показан. Есть немало нарушений жизненной правды и всяких несообразностей.

В. Черносвитов. «Голубая стрела».

Удивительно слабая, беспомощная книга о шпионаже в авиации. Женщина-шпионка, подводная лодка противника, и еще наверчено столько всякой мути и до того все серо, что в голове ничего не остается.

И. Вакуров. «Утерянное письмо». Повесть.

Муть! Такая, какую можно встретить в «Советском воине».

Самойлов и Скорбин. «Операция «Гамбит» и «Паутина».

Примерно то же самое. Даже ничего не припоминается из сюжетных линий, а об образах и говорить не приходится. Посредственные и более чем серенькие книжки о послевоенном шпионаже. Все «не разведчики» более чем бдительны, обо всем сообщают органам, даже когда подозрения их построены на чисто фантастическом домысле.

Н. Томан. «В погоне за призраком».

Точно такая же пустая и беспомощная книжонка, как и другие творения этого автора. А пишет и печатается и даже считается специалистом в области «детективной литературы».

Н. Панов. «В океане».

Очень слабая во всех отношениях повесть с элементами детектива. Ни образов, ни удачных коллизий, ничего, что делает книгу настоящей. А пишет и печатается.

Валентин Иванов. «По следу».

Детективный роман о происках (иностранной) американской разведки, где-то в степях закладывающей личинки саранчи. Все это дело разоблачает бравый зоотехник, который в течение нескольких суток идет по следам диверсантов и организует поимку.

Автор знает и хорошо описывает природу, все же остальное, за исключением отдельных мест, — развесистая клюква. Особенно — описание фабрики саранчи в Западной Германии и подпольной деятельности демократически настроенных немцев.

25 мая — Из поселка «Научных работников» на 42 км Казанской ж. д. переезжаю в Быково. В двадцатых числах апреля ездил смотреть дачу, и очень неудачно. Дачу нашел после долгих блужданий по грязи и снегу в просеках поселка, а самое неприятное — промочил ноги, набрал полные боты воды, домой попал не сразу и заболел.

Второй раз приехал после майских праздников — хозяйка прибирала участок, копалась. Договорились о дне переезда и цене — 1300 рублей. От ст. Быково до дачи километра два, значительно дальше, чем на 42 км. Участок большой, сосны старые, фруктовые деревья, елки, березки. У самого дома — колонка. Малоприятная новость: в доме кроме хозяйки, ее сына с невесткой будут жить еще дачники — муж с женой.

Шофер помог разгрузить вещи. Не без труда втащил матрац, книги, вещи по узкой с поворотом лестнице в мансарду. Мансарда имеет балкончик, на котором буду спать под марлевым, в Брыньково пошитом, пологом — от комаров.

Тишины тоже нет: каждые несколько минут проходят электрички, доносятся гудки тепловозов, проходят тяжеловесные, с паровозами составы, сотрясая землю. Но больше шума от самолетов, недалеко аэропорт, и пассажирские винтовые (хорошо, что не реактивные) самолеты, то и дело заходя справа, пролетают над поселком. Неподалеку на какой-то даче до полуночи надрывается патефон.

В общем, место для работы не очень удачное, но делать нечего. Прожил здесь безвыездно до 15 августа, т. е. до поездки в Белоруссию16.

Июль — Определил и в основном набросал сюжетную канву повести «Позывные КАОД».

Сентябрь — Поездка моя в Белоруссию — Минск, Борисов и Гродненщину была чрезвычайно насыщенной и полезной. Привез много материалов, набросков. Побывал в реальной обстановке, в которой будут действовать персонажи и развиваться действия. Доволен.

Октябрь — В газетах опубликованы воинственные послания Англии, Франции, обращение к президенту США с призывом вооруженного вмешательства в египетские дела. У Дмитриевых: Александр Михайлович настроен воинственно, Мулька тоже, с идиотским смешком рассказывает, что в магазинах скупают соль и мыло. Я был просто взбешен. Люди не воевали, а говорят о войне с легкостью удивительной. Ц. Е. спрашивает меня: «Тебя что, призовут?» А если меня не призовут, от этого легче будет? Бедная Россия, никогда не знает, что кричать, «ура» или «караул». Меня война прежде всего научила думать, и выжить в войне — большое счастье. Мулька в своей благополучной жизни еще ничего не видел, кроме своего живота и ногтей, даже в армии не служил, поэтому все страшное и ужасное прошло мимо него, глубоко не задев.

1957 ГОД

11 августа — Вечером прохожу мимо соседнего подъезда, стоят двое. Слышу: «Идет и не здоровается». Возвращаюсь. Окликнул меня невысокого роста, моложавый, лет 25 блондин, лицо округлое, волосы длинные, зачесаны назад, во рту обломан передний зуб. Я его не узнаю. Оказывается, Шурик Лядов. Я его запомнил совсем маленьким, мальчишкой. Почему-то я всех запомнил теми, какими они выглядели в 1936—38 годах. Может оттого, что в последние годы перед войной я уезжал из Москвы и во дворе почти не бывал.

Разговорились: работает шофером на такси уже 12 лет. Держится с какой-то небрежностью, хлопает меня по плечу, в разговоре запанибрата, подпускает слова воровского арго.

Рассказал мне кое-что о тех, с кем я рос во дворе.

Котька Колбановский был пижонистый, ловкий парень. Я считал, что он погиб: так все говорили, и его мать рассказывала моей. Оказывается, вовсе нет. Видел его недавно — разжиревший туз, шикарно одет. Будто бы сидел многие годы чуть ли не за аферы. И процветает. В артели?

И еще о Слёткине — малосимпатичный парень, на год моложе меня, веснушчатый, дразнили «курицей». С его сестрой я учился в школе рабочей молодежи, слышал от нее, что брат окончил юридический институт или факультет.

И вот узнаю, что в войну он дезертировал, приехал в Москву с латунной звездой «Героя СССР»17, с поддельными документами. Был арестован, сидел, но благодаря отцу — начальнику отдела милиции — дело замяли.

И вот узнаю, что этот человек работает в Прокуратуре РСФСР, прокурором отдела. Пути твои, Господи, неисповедимы!

Мерзкие люди и подлецы процветают — это всегда было, это даже не характерная черта нашего времени.

1958 ГОД

25 апреля — Вот и прошла зима, которую я прожил за городом, в Мозжинке, в холодном, без фундамента, доме, и все равно условия для работы были несравненно лучше, чем в Москве.

Купил мебель: письменный стол (довольно удобный), деревянную таллинскую кровать (с негодным матрацем), телевизор КВН-4 и радиоприемник «Даугава».

Впрочем, дом оказался подходящим лишь относительно: три недели я ежедневно занимался ремонтом и намучился изрядно: покупал стройматериалы, уговаривал мастеров. Дверь мне обивал Иван Николаевич Шишков, он же подогнал рамы и косяки, покрасил их. Местный мастер, старик Редько Иван Петрович, обил вторую дверь. Достал уголь и дрова, топил печку и с ужасом убеждался, что тепло в доме совсем не держится.

Было это глубокой осенью (с 9 по 30 ноября), неожиданно ударили морозы, и я убедился, что «зимовка» будет совсем невеселой. Но что делать? Куда деваться? Все не ладилось: уголь не горел, печь надо было топить круглые сутки, морозы сразу до минус 30°. Самое ужасное — не было завалинки, пришлось дом со всех сторон закидать снегом до уровня окон. Целый день ходишь одетый, в валенках. Занимаешься в этом одеянии, да и спишь подчас в нем.

Несмотря на такие спартанские условия, а может и благодаря им — голова работала хорошо, практически закончил повесть18.

Июнь — Завершил свою трехгодичную работу «негра» в Главиздате по рецензированию. Посмотрел список трудов и ужаснулся: сколько времени потрачено на заведомую бездарность.

Удивительно только: почему печатают подобные вещи? Слабо, жиденько и так беспомощно... Сюжеты малоправдоподобны и надуманны, свидетель видел войну или через очки корреспондента, или из глубокого штабного тыла (со слов очевидцев). Литература об иностранных агентах, их несообразных и малопонятных действиях, как правило, макулатурная и антихудожественная.

Декабрь — Неделю катался на лыжах. Дом отдыха «Зеленый курган» расположен в 6,5 км от станции Новый Иерусалим в Истринском районе Московской области. Принадлежал ранее Министерству лесной и бумажной промышленности, был дорогим, полузакрытого типа. И сейчас хорошо меблирован и комфортабелен. В комнатах чуть ли не круглые сутки горячая вода, большая столовая, зал для кино, холлы для телевизоров в обоих корпусах. Отдыхает одновременно более ста пятидесяти человек. Публика разная, большинство по дешевым путевкам — рабочие с производства. И развлекаются по-разному: одни пьют, другие флиртуют, третьи круглые сутки играют в карты. Кто танцует, кто просиживает все вечера у телевизора, а кто, как и я, увлекается лыжами. По нескольку часов я на лыжне. Места здесь удивительно красивые. Я с детства люблю лыжи, получаю огромное удовольствие и заряд бодрости от лыжных прогулок. Но все зависит от погоды, от снега, от того, как смазаны лыжи. Бывает, что в одном месте они идут хорошо, в другом — еле передвигаешь ноги, снег налипает, и его приходится счищать, бросая на лыжню ветки. Трудно бить лыжню по целине — скольжения нет, лыжи проваливаются, снег набивается в ботинки. И по насту плохо идти: снег неприятно хрустит и лыжи обдираются. Зато что может быть приятней, чем бежать по лыжне в легкий морозец! И не первым! Легче идти за кем-то, особенно если впереди идущий равен тебе по физической тренировке и идет ровным широким шагом.

Персонал «Зеленого кургана».

Директор — Князев Лаврентий Антипович, лет под шестьдесят, офицер в отставке, высокий, с лысым черепом, имеет молоденькую жену и ребенка 6 месяцев, ездит к ним за 30 км. Раньше работал третьим секретарем Истринского райкома партии. Персонаж внесценический. Когда узнал, что отдыхающие недовольны и собираются жаловаться в «Правду», прибежал в столовую, держался заискивающе, обошел всех за столами, интересовался, какие будут замечания, и потом больше ни разу не появился, ссылаясь на занятость в связи со строительством. А все дело в том, что получает большую пенсию и в работе мало заинтересован.

Сестра-хозяйка, Лидия Ивановна, лет 40, шатенка. Хитрая, молчаливая и неприветливая. В доме отдыха работает давно, пережила не одного директора. Отдыхающих по возможности избегает. Не отказывается от взяток (25—50 руб.) при размещении людей в корпусах. Как это ни странно, является секретарем парторганизации. Курит. Почему женщина курит? Заметил: в большинстве случаев если не сложилась личная жизнь.

Слесарь-сантехник Костя, невысокий, смуглый, интересный малый. Возможно, в прошлом матрос: носит тельняшку и фланельку. Когда я уронил ручку от бритвы в трубу умывальника, то Костя, достав ее, от денег отказался, заявив: «Да вы что! Чтобы меня потом на комсомольском собрании обсуждали!»

И вот оказалось, что этот самый «ангел» Костя ночи проводит в номерах у женщин и пьянствует там.

Вот тебе и ангел!

Библиотекарь Слава, курчавый блондин, в очках. Напускает на себя важность, а лет ему около 19—20. Впрочем, среди молодежи улыбается, танцует с девушками.

Аккордеонист Давид — высокий, худой, еще молодой, но с глубокими морщинами на лице, весьма неприятный. Играет мало и неважно, с недовольным видом демонстрируя: «Вы тут развлекаетесь, а я — работаю», хотя в этом и состоит его работа. Выяснилось, что живет в Москве чуть ли не рядом со мной, на улице Маркса—Энгельса.

Шофер Витя — здоровенный, рыжеволосый детина, с открытым, приятным лицом. Все время ругается самыми последними словами и курит. Пальцы на правой руке — все желтые. Чаще чинит машину, чем ездит на ней.

1959 ГОД

Май — Недели бегут, а дело не движется. Проклятая жилищная проблема — если бы была комната, никогда бы не стал скитаться по пионерлагерям и чужим дачам. Провались они все пропадом!

Месяц нахожусь в пионерлагере под Рогачевом. Для работы условия неважные: все время шум, суета, работают рабочие, готовятся к открытию. Вчера переселился в изолятор, но и здесь нет покоя: то электрики, то плотники, то приходят за ключом. Жить здесь надо только осенью, когда все разъедутся — и пионеры, и обслуживающий персонал. Тогда будет настоящая тишина. И уехать отсюда рискованно: краснозаводская шпана и днем, и вечером лазит по территории. Вчера были в изоляторе и украли прямо на глазах рабочих раму из клуба. Вот такие пироги!

И настроение дрянь. Понаблюдал здесь рабочий люд, и волосы дыбом становятся: пьянствуют, матерятся, ссорятся, воруют друг у друга инструмент. Ночь не сплю, а днем хожу ошалелый. Недоспал с двух сторон (и вечером, и утром).

Сентябрь — Опять я в поисках приемлемого места для работы. Еду в дом отдыха «Чайка», вооружившись отношением главного редактора журнала «Знамя»:

«Убедительно просим Вас поместить тов. Богомолова В.О. по возможности в самом тихом корпусе, поскольку, будучи инвалидом Отечественной войны в связи с контузией головного мозга, он страдает систематической бессонницей».

В этом «очаге культуры» жизнь била ключом: пьянки, разборки, воровство и, конечно, массовик-затейник с баянистом. И еда отвратительная. Ни о какой работе не помышлял. Нет уж, подальше от такой «цивилизации».

Ноябрь — Под Рузой глубокая осень. Нудные обложные дожди и холодные ночи. Небо серое и настроение соответствующее, практически ничего не делаю. Ругаю себя последними словами, но это мало помогает.

Второй опус просят «знаменцы»19, предложили дать в декабрьский номер или рекламировать на будущий год.

Посмотрел написанное — и не нравится. Надо переделать глав пять в повести20. И вот в этой глуши, в дождливый грязный день ко мне является женщина. Кто ей сообщил мои координаты, я так и не понял. Она приехала от Пырьева по поводу экранизации. Молоденькая, хорошенькая, элегантно одетая, но пробивная и настырная. Чувствую — пролезет в любое отверстие — мытое и не мытое. Сидела часа три, провоняла мне комнату духами, покормил ее и проводил до автобуса, восвояси. Выдала мне вагон комплиментов, но я не растаял.

И снова тишина, и одиночество.

1961—1968 ГОДЫ

(Отдельные записи)

31 декабря 1961 г. — Прошедший год был неудачным для меня, малоплодотворным, вернее, в основном нерабочим и невеселым (длительно болел и умер близкий друг). Мои планы в наступающем году: познание, спокойное, без перенапряжения, систематическое и разнообразное; завершение рассказа «Академик Челышев»21 и повести — о разведчиках. Познание жизни. Сбор и работа с подсобными материалами.

Лето 1963 г. — Написал цикл рассказов22, рассказикамиминиатюрками доволен. Закончил повестушку23 о гражданской жизни своих ровесников, прошедших войну. Требует усиления. Детектив разрастается и все больше занимает мои мысли.

28 марта 1965 г. — В чем дело?.. Какая-то скудость мысли, вернее, воображения. Результаты мизерные: в среднем 4—5 строк за сутки, и отнюдь не лучших. Я всегда страдал малописанием, но теперь особенно; причем тружусь почти каждый день.

3 июля 1966 г. — Тихо и незаметно летят годы, как вода сквозь пальцы. Самое печальное — мизерная работоспособность. Ритм такой, будто жить мне еще пятьсот лет, не меньше!

Маловато читаю. Много времени затрачиваю на периодику, а ее надо только проглядывать. И вообще, не хватает собранности, сосредоточенности. А пора, мой друг, пора! Годы не юные, и в запасе не вечность... И главное — больше познания, жажда, интерес ко всему, заслуживающему внимания.

1968 г. — Каждому человеку природой отпущено определенное количество энергии. Будь осторожен. Экономь силы. Делай только то, что кроме тебя никто не сможет сделать.

На этой записи заканчивается дневник В.О. Богомолова.

!!!!!!!!1 Алексей Штейман, в будущем известный художник, был единственным и верным, со школьных лет и на всю жизнь, другом. Только ему В.О. Богомолов слал весточки с фронта. Разыскав через Красный Крест в 1947 г. своих близких, только ему и маме В.О. сообщил, что жив и служит на Камчатке. Из писем А. Ш. в Петропавловск-Камчатский от 23 февраля 1947 г. и 7 июня 1948 г.: «…Я удивлен, поражен, смущен и до сих пор мало верю, что ты воскрес из мертвых и снова жив в моем воображении. А я-то уже похоронил тебя, даже мысленно нашел твою могилу (!): это, должно быть, Черное море, так как твое последнее письмо было из Тамани, за несколько дней до десанта в Керчь».

«…Все думали (Н.П. — Надежда Павловна, мама Владимира Осиповича, — получила извещение, что ты в феврале 1944 г. пропал без вести), что ты положил свою голову при форсировании Керченского пролива. Я частенько вспоминал тебя в Крыму, гуляя по берегу, куда из моря выбрасывало пробитые каски, погоны и прочие детали военного туалета, и оплакивал твой длинный скелет, мокнувший, я так думал, в соленой воде.

Да, за 4 года можно отправить человека на тот свет, а это, оказывается, Володька подготавливал свое эффектное появление! Где жы ты шлялся, черт побери, все время, неужели тебя так засекретили, что ни разу не мог написать? Я все еще не верю в действительность такого факта. Может быть, ты даже имеешь вид живого человека и тебя можно будет со временем потрогать, ощупать?.. …Крепко, крепко жму твою воскресшую руку».

Обширная переписка В. Богомолова с А. Штейманом — и в том числе подлинники приведенных двух писем — в архиве В.О. Богомолова.

2 Семья Дмитриевых: Цецилия Ефимовна, образованнейшая, интеллигентная, доброжелательная, работала редактором в издательстве «Правда», журнале «Октябрь»; ее муж — Александр Михайлович, участник Гражданской и Великой Отечественной войн, пенсионер, в прошлом — юрист; единственный сын Дмитрий (в быт у Мулька), ровесник В.О.Богомолова, журналист. На протяжении всей жизни В.Богомолова с Дмитриевыми связывали почти семейные отношения.

3 Первый в жизни отпуск В. Богомолова. До того, кроме отпуска на долечивание (заключение Военно-врачебной комиссии от 19 июля 1942 г.) после тяжелого ранения и контузии в апреле 1942 г. и длительного пребывания в госпиталях гг. Ташкента и Бугульмы, за все время службы в Действующей армии и послевоенные годы, В. Богомолов в отпуске ни разу не был.

4 Павленко Петр Андреевич — советский писатель, автор многих литературных произведений, лауреат Сталинских премий. Был военным корреспондентом на советско-финской и Великой Отечественной войнах.

Из письма В. Богомолова другу: «Умер П.А. Павленко (16.6.51 г.). Это человек, который толкнул меня в литерат уру и творчество».

5 В архиве В.О. Богомолова в память об этой поездке сохранены даже такие мелочи, как все железнодорожные билеты и квитанции дома колхозников об оплате за проживание.

6 Впоследствии В.О. Богомолов разыскал жену Аббасова — она жила в пригороде Кировограда, работала в детском саду, вторично вышла замуж. В новой семье у нее родилась дочка Верочка (к сожалению, «аббасика» она не сохранила — так в письме В. Богомолова). На протяжении нескольких десятилетий они переписывались, дважды В. Богомолов во время своих поездок заезжал к ней в гости. В письмах упоминается, кто из бойцов, служивших вместе с В. Богомоловым под командой Аббасова, остался в живых и как сложилась их дальнейшая судьба. Многие годы В. Богомолов помогал этой семье материально (из своей инвалидной пенсии). В архиве сохранены письма, семейные фотографии с подрастающей Верочкой.

7 Эрна Ларионова — первая жена Алексея Штеймана.

8 Перед войной В. Богомолов закончил только восемь классов средней школы. В Москве учился с 1934 г.: 3—4-й классы в школе № 34 ФОНО, 5—6-й классы — в школе № 64 ФОНО, 7-й класс — в школе № 71 КИОНО. Экзамены за 8-й класс он сдал экстерном в г. Севастополе, так как с июля 1939 г. до мая 1941 г. В. Богомолов, в пятнадцатилетнем возрасте уехавший из дома, жил и работал счетоводом, матросом, помощником моториста в селах Туак, КуруУзень Азово-Черноморского рыбтреста Алуштинского и Ялтинского районов Крымской области. Продолжил обучение он только после демобилизации из армии в 1950—1952 гг. в городской средней школе рабочей молодежи № 57, сдав экзамены за 9-й и 10-й классы. В архиве сохранены школьные дневники 3—7-го классов и зачетные книжки (№ 1247 и № 1689) школы рабочей молодежи.

9 Заключение Военно-экспертной комиссии от 29 октября 1949 г.: на основании данных обследования состояния здоровья согласно ст. 8-а 1 Приказа МВД СССР № 102 1939 г. к военной службе — НЕГОДЕН. Инвалид II группы, заболевание связано с прохождением военной службы. С 1959 г. — инвалид I группы, без срока. Подлинные документы хранятся в архиве В.О. Богомолова.

10 После демобилизации из армии в 1949 г. В.О. Богомолов вернулся в Москву и жил с матерью и сестрой Екатериной в многонаселенной (в ней проживало еще 18 человек) коммунальной квартире на ул. Фрунзе, 13.

Из писем матери, Надежды Павловны, — в архиве 16 ее писем и телеграмм — в Петропавловск-Камчатский (январь 1947 г. — июнь 1948 г.), где В.О. Богомолов продолжал службу после окончания войны:

«Вернулись из эвакуации в Москву с трудом в октябре 1944 г. в лаптях и раздетые, в дороге были три месяца. Комната наша была занята, жили четыре месяца в коридоре, пришлось судиться. Очень горячее участие в нашей судьбе приняли Людмила Николаевна и Алеша Штейман. Комнату почистили, многих вещей не нашли, но трапеция твоя висит и ждет тебя».

«…Кроме Алеши и Л.Н., ни с кем не общаюсь и ни с кем о тебе не говорю, чтобы не спугнуть свое счастье: после четырех лет неизвестности — ты нашелся и жив!» (в феврале 1944 г. Н.П. получила извещение, что сын пропал без вести; подлинный документ — в архиве В.Б.)

В письмах Надежды Павловны сообщения о судьбе некоторых бывших одноклассников и довоенных знакомых и товарищей В. Богомолова.

«…Помнишь ли ты их? Погибли Олег Шебалдышев, Володя Греков, Володя Сонин, Вилли. Котик Холодовский сгорел с танком, его мама Александра Зосимовна очень убивается. Боба вернулся без глаза и без ноги, Гога — еще не вернулся, где-то в Чите или на Дальнем Востоке, Шарапов в Москве; многие учатся — Дмитриев кончает какие-то театральные или кинематографические курсы, Алеша — художественный институт, Рема — юридический институт, Левушка Соколов — Соколенок — академию Воздушного флота…»

«…Приходили из Красного Креста с твоим запросом, которым ты нас разыскиваешь, а через несколько дней звонили из военкомата, что пришел от тебя аттестат на наше содержание на 6 месяцев».

«…Сегодня получила деньги, и я живу теперь как в сказке и чувствую себя богатой: купила продуктов — масла, картошки и кое-что из одежды и обуви. Полученные деньги внесли в нашу с Катей жизнь какое-то благополучие после стольких лет нужды».

«…Карточку твою я разглядывала через лупу — осталась очень довольна».

«…Не только соседям, но и своим старым друзьям не только не читала твоих писем, кроме Алеши и его родителей, но никому и не говорила, что ты «нашелся», что я получаю от тебя письма, потому что я не люблю расспросов, любопытства, залезания в душу, зависти моему счастью. Никто ничего не знает».

«…Живем мы тихо, меня навещают только Алеша и Л.Н., устроилась на работу, неважную, с окладом 325 руб. в месяц».

«…Спасибо тебе, родной мой мальчик, за заботу о нас — аттестат и посылки, без них мы бы пропали. Одолевали долги, отсутствие носильных вещей и беспросветная нужда».

«…Получила 3000 руб. — целое состояние! Хочу к твоему приезду в отпуск, о котором ты сообщал Алеше, кое-что купить: тюфяк, подушку и кровать, нет постельного белья, обувь себе и хороший динамик, потому что мой «громкоговоритель» стал шептать и трещать. Не терпишь ли ты лишений из-за своей щедрости?»

«…Милый, дорогой, хороший, любимый Володичка, не оставляй меня без писем. Я вся изболелась за тебя. Все, кто мог, уже вернулись и устраивают свою жизнь, учатся, обзаводятся семьями. А мой сын, мой мальчик на Камчатке! Что же ты так далеко забрался? Камчатка для меня — сугробы снега, пурга, сильные морозы и письмо к тебе идет почти три месяца. Я уже старая, больная, немощная. Живу одной надеждой увидеть тебя».

В комнате отгородили шкафом угол, втиснули туда стол и кровать. Условий для творческой работы не было. В поисках тишины и покоя с 1956 г. В. Богомолов вынужден был постоянно снимать квартиры, мало приспособленные для жизни в зимние месяцы частные дачи, домик на территории пионерлагеря (вне сезона), комнату в доме отдыха, — там он вел отшельнический образ жизни и работал.В таких «санаторных условиях» написаны практически все первые произведения — «Иван», «Зося», «Первая любовь», многие страницы романа.

Свою первую квартиру — однокомнатную малогабаритку — В. Богомолов получил только в 1964 г. по адресу: Б. Грузинская, 62. Но в первую очередь В. Богомолов — после получения своего первого крупного гонорара (за «Иваново детство») в 1962 г. — купил для матери и сестры двухкомнатную квартиру в кооперативном доме.

11 В архиве В.О. Богомолова хранится справка Особого отдела Комитета Государственной Безопасности при Совете Министров СССР по Прикарпатскому военному округу № ск/46 от 6 февраля 1957 г. о том, что он действительно состоял на службе в Красной Армии с октября 1941 г. по апрель 1942 г. и с июня 1943 г. по сентябрь 1944 г., а затем с сентября 1944 г. по 29 ноября 1949 г. проходил службу в органах МГБ: с 22 октября 1945 г. по 8 января 1946 г. на острове Сахалин, с 8 января 1946 г. по 9 декабря 1948 г. — на полуострове Камчатка, с 9 декабря 1948 г. по 29 ноября 1949 г. — в Прикарпатском военном округе. На основании Постановления СНК СССР № 2358 от 14.9.45 г. служба в льготном исчислении засчитывается: на острове Сахалин один месяц службы за полтора месяца, на полуострове Камчатка один месяц за два. Справка подписана начальником сектора кадров Особого отдела КГБ по ПрикВО полковником Адоевцевым и заверена печатью.

12 В архиве В. Богомолова сохранилась зачетная книжка № 52266: принят на заочное отделение филологического факультета Мо сковского ордена Ленина го сударственного университета им. М.В. Ломоносова в 1952 г., специальность «русский язык и литература», отметки о сдаче зачетов и экзаменов за 1-й и 2-й семестры (1-й курс).

В последующем на вопрос о своем образовании Владимир Осипович отвечал: «У меня только среднее стационарное образование — десятилетка».

13 Об этой поездке, кроме упоминания в дневнике, в архиве никаких материалов не сохранилось.

14 Вследствие перенесенных трех контузий головного мозга (во время войны — в 1942 и 1943 гг. и в период прохождения послевоенной службы в 1949 г.) у В. Богомолова с 25 лет развилась стойкая гипертоническая болезнь, его мучили упорные головные боли и изнуряющая бессонница. В дневниках немало места уделено описанию многообразных болезненных проявлений — яркой клинической картине так называемого «постконтузионного синдрома». Но кроме родственников и нескольких самых близких друзей мало кто знал, каких усилий стоило Владимиру Осиповичу на протяжении всей жизни преодоление последствий контузий, чтобы вести активный образ жизни, учиться, работать, заниматься творчеством: внешне всегда сохраняя бодрый и энергичный вид.

К сожалению, это были не последние контузии. 11 февраля 1993 г., возвращаясь вечером от машинистки, при входе в подъезд своего дома, В.О. Богомолов был зверски избит двумя неизвестными накачанными молодчиками: они нанесли ему свыше десяти ударов кастетами (один кастет, из описания В.Б., — плоский, массивный, обтянутый светлой пленкой, другой — самоделковый «гребешок») по голове и лицу; били кулаками и ногами по телу, пытаясь свалить на пол и вырвать из рук кейс, в котором находилась отпечатанная глава романа. В.О. Богомолов понимал: если «вырубится», или потеряет сознание, или упадет — его убьют. Несмотря на возраст, неожиданность нападения и уже не такую, как в молодости, реакцию, В.О. активно сопротивлялся, и бандиты не смогли вырвать у него из рук кейс.

Заключение 33-й городской клинической больницы им. Остроумова, где была оказана первая медицинская помощь: «Закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение головного мозга II ст. Ушибленная рана затылочной области, множественные ушибленные и рваные раны правого надбровья, левой лобно-надбровной области, носа. Множественные ушибы тела. Наложено на область лица 14 швов». (Новокаина в приемном отделении не оказалось, швы накладывали «наживую».)

Как потом говорил В. Богомолов корреспондентам: «Я прожил долгую, насыщенную различными событиями жизнь, на протяжении четырех лет находился в Действующей армии и повидал всякое, но биография моя была неполной — меня никогда не били, а тем более зверски не избивали в мирное время, теперь этот пробел заполнен. Понимаю, что в России, какую мы получили, спасение убиваемых — дело рук самих убиваемых. — И с гордостью добавлял: — А котелок-то выдержал!»

Конечно, нападавших не нашли, хоть расследование находилось на личном контроле министра МВД. Как велось расследование, можно судить по тому, что только через три месяца после нападения к В.О. Богомолову домой пришел офицер милиции для… констатации факта побоев у потерпевшего.

Очередное «встряхивание мозгов» значительно ухудшило течение гипертонической б олезни и общего со стояния здоровья В.О. Богомолова.

15 С июня 1955 г. по май 1958 г. В.О. Богомолов сотрудничал в Главиздате в качестве внештатного рецензента по изданиям и рукописям художественной литературы. В архиве В. Богомолова сохранились две тетрадки (по 48 листов), заполненные краткими рецензиями, В. Б. их называл «внутренними», с обязательным указанием достоинств и недостатков произведения.

16 Описана дача Рабичевых. В.О. Богомолов познакомился с Л. Рабичевым и его будущей женой на встрече Нового года у Алексея Штеймана (запись в дневнике от 2 января 1953 г.).

В дневнике от 25 августа 1956 г. (в отдельной тетрадке) В.Б. пишет о семействе Рабичевых:

«Мать — среднего роста, очень хорошо для своих 62 лет сохранившаяся брюнетка, не полная, с небольшой головкой и черными глазами. Голос у нее громкий, пронзительный, очень неприятный. Подметил это сразу. Отец — Николай, кажется, Владимирович, — умер года четыре тому назад от рака. Когда-то работал в РабочеКрестьянской инспекции, тогда и построил эту дачу. Году в 1935 исключен из партии по какому-то малозначительному поводу, страшно это переживал. Я его не видел ни разу, только фотографии.

Старший сын — Виктор, года 1917 рождения, перед войной окончил институт, в 1942 погиб в танке под Сталинградом.

Сам Леонид Рабичев на пару лет меня старше, некрасиво сложенный — короткое аляповатое туловище на непропорционально длинных ногах, лысый, лишь по бокам грядки волос, плешь прикрыта пушком. Зубы изломанные, гнилые. Глазки маленькие, взгляд странный и неприятный (от кого такой урод?). По внешнему виду и по всему никак не подумаешь, что человек этот воевал, — уж очень он не подходит для армии. И вот самое интересное — такой характер в армейской среде.

Сколько у него было всяких происшествий!

Взяли его в армию в Уфе. Гнали пешком свыше ста километров в училище. По дороге засорил глаз, и врачи уверяют — трахома и даже подозревают, что он чуваш. Доставалось ему изрядно, особенно первые месяцы, когда он, самый неловкий и физически малоразвитый, был козлом отпущения, получал десятки нарядов на грязные работы.

Был направлен в армию, кажется 31-ю, командиром взвода отдельной роты ВНОС (воздушное наблюдение, оповещение, связь. — Прим. Р.Г.). Служба относительно тыловая.

Прошел с армией через Смоленщину и Белоруссию в Восточную Пруссию. Был в Чехословакии, Венгрии, Австрии.

Последнее время пребывания в армии старался демобилизоваться. Был выведен за штат, затем работал начфином отдельного дивизиона. За короткое время имел тысячные начеты. Демобилизовался летом 1946 года. Перед войной окончил 1-й курс юридического института, в детстве серьезно занимался историей в кружке московского Дома пионеров. И вот, демобилизовавшись, мечтал поступить в Литературный институт, а поступил — в Полиграфический на отделение художественных редакторов. Был в институте председателем научного общества. Выступал против космополитов, против какого-то профессора, которого из института выгнали. Причем делал это, будучи убежден в своей правоте, справедливости и необходимости.

Пишет стихи, неровные и зачастую экспромтом, просто халтурные.

По окончании института работал художественным редактором в Гостехиздате. Требовал художественного оформления книг, скандалил, чудил и уволился. Были годы мытарств и материальных затруднений, сейчас раб отает в комбинате графических раб от, оформляет каталоги, проспекты, почетные грамоты.

Уверяет, что создал новый стиль в полиграфике, при работе же пользуется журналами, нашими и иностранными, альбомами шрифтов. Работы его достаточно своеобразны и, возможно даже, оригинальны, но если они нравятся художественному совету, то заказчики их побаиваются и принять отказываются.

Удивительно работоспособен, может сидеть с утра до вечера в поисках цвета и композиции, переделывает по многу раз.

До приезда на дачу встречался с ним в компаниях несколько раз и практически не знал.

А. Штейман относится к нему без уважения и даже несколько неприязненно.

Общение с Л.Р. за это время было тесным, моментами утомительным. Он очень разговорчив, я же, в основном, слушал. Чрезмерно любопытен, просит рассказать о себе, что пишу, над чем работаю, почитать что-либо из написанного. Кроме Леши и Ц.Е. Дмитриевой я никому и ничего не давал читать, почему ему, возможно даже неплохому, но далекому мне человеку я должен рассказывать о себе? Побольше молчать, поменьше говорить о себе и своем литературном занятии.

Неприятно, когда, поднимаясь в мансарду, он первым делом смотрит на бумаги, разложенные на столе, я вынужден их прикрывать газетами. Дружба — это прежде всего доверие…»

(Приятельские отношения с Л. Рабичевым В. Богомолов поддерживал до 1962 г. Они были прекращены по инициативе В. Богомолова после знаменательного события — посещения Н. Хрущевым выставки художников в Манеже 2 декабря 1962 г. и последовавшего затем разгрома известной студии Белютина и гонений на многих художников. Поведение Л. Рабичева, присутствовавшего на выставке, В. Богомолов расценил как трусливое. — Прим. Р.Г.)

17 Правильно: «Герой Советского Союза». Эту невольную описку в дневнике В. Богомолов позже использовал в романе «Момент истины».

18 Повесть «Иван».

19 Речь идет о рассказе «Первая любовь».

20 Повесть «Зося».

21 В феврале 1965 г. В. Богомолов направил в издательство «Советская Россия» письмо: «Предлагаю для включения в план издательства на 1966 год свою новую повесть «Академик Челышев».

В этом произведении рассказывается о талантливом, душевно щедром крестьянском пареньке, который в годы советской власти проходит путь от батрака до академика, выдающегося ученого.

Основная задача, которую я себе ставлю при работе над повестью, — это создание крупного, выразительного и в то же время типического характера, а также показ благотворных перемен, произошедших за последнее десятилетие в нашей общественной жизни и в отношениях между людьми. Объем повести около 7 печатных листов». В архиве В. О. Богомолова сохранилась неоконченная повесть «Академик Челышев».

22 Короткие рассказы: «Кладбище под Белостоком», «Сердца моего боль», «Второй сорт», «Кругом люди», «Сосед по палате», «Участковый», «Сосед по квартире».

23 Рассказ «Десять лет спустя» отправлен в конце 1963 г. в журнал «Нева». 6 марта 1964 г. В. Богомолов получил письмо от главного редактора П. Кустова:

«Дорогой Владимир Осипович! Рассказ в конце концов дошел до меня. Я его прочитал, и он мне понравился, но сразу появились сомнения насчет его напечатания у нас в «Неве». Читали его и другие. Говорят, что написано хорошо, добротно, но касаться затронутых в нем вопросов в той интерпретации, в какой они выглядят в рассказе, едва ли целесообразно. Мне очень неудобно перед Вами, особенно потому, что выступал в роли заказчика».

Перестраховка П. Кустова (в рассказе показано время после смерти Сталина и отношение к его личности людей разных поколений) была обусловлена тем, что незадолго до того редакцию журнала «Нева» штормило — допущенная в тексте незначительная ошибка привела к издевательски смешному искажению смысла, в чем цензоры усмотрели политическую окраску; в журнале были проведены кадровая чистка и кампания по повышению политической бдительности. В. Богомолов больше ни в одно издательство рассказ не посылал, со временем сам посчитал его в художественном отношении недостаточно зрелым. Позднее он вычленил из рассказа две миниатюры: «Один из многих» и «Отец».!!!!!!!!

Неопубликованные

заметки и наброски

Как я получал орден

В 1967 году Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4 ноября «За заслуги в развитии советской кинематографии, активное участие в коммунистическом воспитании трудящихся»… и т. д. В.О. Богомолов как кинодраматург был награжден орденом «Знак Почета».

В.О. Богомолов эту награду принял, но… спустя полтора года.

Указ о награждении и присланная по этому поводу поздравительная телеграмма Л. А. Кулиджанова, тогда Первого секретаря Союза кинематографистов СССР, оказались для меня неожиданными и вызвали по меньшей мере удивление.

Как я потом понял, руководство Союза кинематографистов посчитало вдруг неудобным, что фильмы «Иваново детство» и «Зося» получили международное признание и отмечены массой разных премий, награды получили многие — от режиссера, оператора, актеров до технических специалистов, но при этом в обойме награжденных и премированных не оказалось автора сценариев этих фильмов, поэтому включили меня по какомуто кампанейскому случаю в список отличившихся для представления к очередным наградам.

То, что это была «кампания», не вызывало сомнений: среди награжденных «трудовиком» (орденом Трудового Красного Знамени. — Прим. Р.Г.) были известные режиссеры — Э. Рязанов, Г. Чухрай, В. Шукшин и актеры — В. Санаев, С. Столяров, М. Штраух; среди отмеченных «почетом» (орден «Знак Почета». — Прим. Р.Г.) я оказался среди симпатичных мне людей — очень мною уважаемого талантливого режиссера Л. Гайдая и великолепной актрисы Э. Быстрицкой, но подавляющее большинство из «заслуживших эти высокие награды» были чиновники от киноискусства — начальник Главного управления Комитета по кинематографии при Совете Министров СССР, три его заместителя, инструктор отдела культуры ЦК КПСС, зам. председателя исполкома и т. д. — это людиприлипалы, которые всегда умели, благодаря занимаемым должностям, вовремя поблагодарить себя от лица государства. Увесив себя «побрякушками», они были убеждены, что без их «творческого полета» и многолетней «руководящей роли» советский кинематограф не достиг бы таких огромных успехов.

Однако я был единственным, которого при обосновании награды обозвали кинодраматургом, тем самым причислив к цеху людей, профессионально занимавшихся этим видом творческой деятельности, среди которых было много талантливых и уважаемых мною людей.

Я же кинодраматургом себя не считал, ибо мой «вкладыш» в развитие советской кинематографии состоял в написании только авторских сценариев «Ивана» и «Зоси» (до того я сценарии не писал).

Меня просто развеселила парадоксальность ситуации: прозаик В. Богомолов представлен к награде не за литературные произведения, а лишь за сценарии по своим произведениям, то есть их интерпретацию и адаптацию к языку кинематографа.

Принимать эту в определенной мере двусмысленную для себя «железку» я не собирался. В течение года мне несколько раз звонили из наградного отдела Президиума Верховного Совета СССР, но каждый раз я, сославшись на болезнь, за ней не являлся.

В начале 1969 г., по-видимому, сменилась секретарь этого отдела: жутко настырная баба стала названивать мне каждый месяц. Выслушав очередную мою байку про болезнь, она вдруг решительным голосом заявила, что если я такой больной и инвалид, то за мной пришлют машину и в сопровождении врача доставят в Кремль на церемонию награждения, которая состоится 12 апреля, или в крайнем случае, при моем согласии, награду мне доставят на дом, но «это будет не так торжественно…» (а жил я тогда в крохотной однокомнатной квартире, где и двоим разойтись можно было с трудом).

Перспектива принять посыльных из Кремля на лестничной клетке мне совсем не понравилась, поэтому я вынужден был пойти на эту церемонию в Кремль. Одетый как обычно, подемократичному (я вообще не носил костюмов, пиджаков, а тем более галстуков, которые меня физически стесняли и душили): в темно-синюю трикотажную рубашку и темные брюки, я прибыл в Кремль.

В Георгиевском зале — огромном, торжественном, сверкающем люстрами — я скромно расположился в последнем ряду, с интересом рассматривая через очки с тонированными стеклами уникальный интерьер — лепнину, колонны, стены, украшенные множественными изображениями Георгия Победоносца, — и одновременно внимательно наблюдая за церемониалом: вручение наград происходило последовательно по степени уменьшения их значимости — в начале Звезда Героя, орден Ленина… орден Трудового Красного Знамени и где-то в конце — орден «Знак Почета».

В первых рядах сидели военные в парадной форме и группа гражданских в торжественных строгих костюмах — как потом мне стало понятно, это были люди из оборонного ведомства и космоса, получавшие награды разного, но высокого достоинства, по закрытому списку (я специально потом читал Указ, и фамилий таких в списках не было).

Вручал награды Георгадзе Михаил Порфирьевич, секретарь Президиума Верховного Совета СССР, ассистировала ему еще молодая (до 40 лет), миловидная женщина в элегантном строгом костюме: она передавала Георгадзе М.П. открытую коробочку с орденом, которую тот вручал очередному награжденному: пожимая руку, он каждому произносил: «Поздравляю! Желаю дальнейших успехов в работе».

Все шло быстро и без сбоев, как вдруг один из награжденных нарушил отрежиссированный ритуал: братка-белорус П., взойдя на подиум, еще до получения награды начал что-то радостно и оживленно говорить Георгадзе и первым протянул ему руку. После минутного замешательства Георгадзе вложил в висевшую все это время в воздухе руку П. награду и с каменным лицом произнес все то же «поздравляю» и «желаю успехов в работе» и больше ни одного живого человеческого слова из себя не выдавил, а ведь, судя по всему, он знал его лично; ну хотя бы здоровья пожелал — П. по возрасту было под 70 лет.

Наконец дошла очередь до списка награжденных орденом «Знак Почета», и дама назвала мою фамилию.

Я медленно, хромая, припадая на одну ногу, из последнего ряда почти ползу по ковровой дорожке прохода — это метров 50—60. Со страданием на лице, якобы от испытываемой при ходьбе нестерпимой боли, поднимаюсь на несколько ступенек. Лицо ассистентки Георгадзе, моей мучительницы, вытащившей меня сюда, на «торжественную церемонию», — она, кажется, считала каждый шаг моего демонстративно медленного передвижения и все поняла, — покрылось красными пятнами. Испепеляющим взглядом, в котором были и гнев, и презрение, она окинула меня с ног до головы и, не сдержав раздражения, прошипела в спину: «Для такого случая могли бы и приличнее выглядеть, хотя бы надеть пиджак и галстук».

Получив свою порцию дежурных слов к коробочке с «железкой», с непроницаемым лицом я так же медленно проковылял по дорожке к выходу…

О положении в летературе

Два десятилетия двух действительностей, двух моралей и лицемерия. За эти десятилетия стали нормой приятельство, протекционизм, откровенный блат, кумовство, взаимные услуги, подарки и взятки. При этом интересы государства, как правило, оказывались на втором месте, на всех уровнях одерживали верх и торжествовали личные, карьерные, а то и чисто денежные корыстные интересы, торжествовали неофициальные контакты и связи, как следствие процветал массовый систематический обман государства и граждан. В этой обстановке происходили растление и деградация людей, причем преуспевали и выдвигались зачастую беспринципные, некомпетентные и бесчестные люди.

Эти растление и деградация не могли не отразиться и на литературе, где воцарилась оценка литературных произведений по должностям авторов, что привело к деформации критериев и созданию дутых величин, когда, в частности в литературе, второсортные беллетристы и поэты были возведены в ранг видных и даже выдающихся (Г. Марков, С. Сартаков, А. Ананьев, И. Стаднюк, А. Иванов, Е. Исаев и др.).

Десятилетиями поддерживались и возвеличивались книги и кинофильмы, в которых благостное изображение действительности ничуть не соответствовало реальной жизни, а созданные в этих произведениях положительные образы были надуманными и недостоверными. Трудности и противоречия в этих книгах и кинофильмах всячески приуменьшались, успехи и достижения выпячивались, а жизнь советских людей приукрашивалась, читатель и зритель видел несоответствие изображаемого реальной действительности, в результате официально поддерживаемые и усиленно тиражируемые произведеВ этом незаконченном наброске В.О. Богомолов высказывает свое, сугубо личное, мнение, свою оценку событий в мире культуры, в мире литературы 80-х годов прошлого века. — Прим. Р.Г. ния воспринимались как лживые рекламные агитки и действенной отдачи в нашей идеологии принести не могли.

В условиях деформации и размыва критериев в творческие союзы были широко открыты двери для людей бездарных, лишенных не только таланта, интеллигентности и внутренней культуры, но и самых элементарных нравственных устоев. В частности, в Союз писателей были приняты тысячи неспособных к созданию оригинальных художественных произведений, лишенных твердой морали людей, которые при отсутствии таланта для утверждения в литературе стали объединяться в группы, связанные не творческими или общественными, а личными корыстными интересами. Групповая борьба в Союзе писателей в значительной мере объясняется стремлением многих сотен и сотен бездарных авторов при поддержке других членов той же группы опубликовать свои серые, неполноценные произведения. Отсюда — возникновение патернализма: большинство писательских секретарей и главных редакторов имеют своих вассалов, которые охотно выполняют их различные поручения — восславление хозяина, охаивание его противников и оппонентов, голосование за или против и т.п., — со своей стороны хозяева поддерживают этих вассалов, помогают им с изданием книг и публикациями, созданием литературного имени, защищают от критики.

Постоянная внутривидовая групповая борьба во многом определяет климат в творческих союзах. Даже честные люди, в том числе и занимающие руководящие должности, не решаются выступать принципиально из-за боязни стать объектом нападок и организованной травли. Занимающие руководящие посты лица, обладающие властью и распределяющие жилье и ценности (тот же Ф. Кузнецов), на любом совещании, собрании, пленуме или даже съезде могут организовать нужные выступления с целью опорочивания и дискредитации своих оппонентов. Стоило И. Дедкову опубликовать критическую статью о романе Ю. Бондарева «Игра», как было организовано его преследование, появились грубые статьи с нападками на Дедкова, на последнем пленуме МО ССП критик Бондаренко, в угоду сидевшему в президиуме Ю. Бондареву, с трибуны называл И. Дедкова «беспринципным карьеристом» и другими оскорбительными словами. Стоило в «Правде» появиться статье, критикующей роман В. Белова, как восславляющий и всячески поддерживающий В. Белова его земляк и приятель Ф. Кузнецов на том же пленуме организовал осуждение этой статьи и принятие соответствующей резолюции.

Десятилетиями в творческих союзах создавалась атмосфера беспринципности, приятельства, круговой поруки и элитарной вседозволенности, размывались моральные устои. Ю. Семенов в нетрезвом виде застрелил на охоте егеря, отца двух малых детей, он же, спустя годы, находясь за рулем, задавил человека и, не оказав помощи, пытался скрыться; в обоих случаях он был уведен от уголовной ответственности хлопотами прежде всего своего тестя — С. Михалкова. М. Таривердиев в состоянии подпития задавил семнадцатилетнего юношу и тоже, не оказав помощи, пытался скрыться, его спас от суда Т. Хренников. Ю. Сбитнев также задавил женщину, мать десятилетнего ребенка, но опять же был уведен от ответственности главным редактором «Огонька» А. Софроновым, у которого работал в то время заместителем. И. Архипова отстояла от суда своего сожителя, певца В. Пьявко, по вине которого погибла молодая девушка. Эти и десятки других случаев вселили в очень многих деятелей литературы, искусства и кино уверенность в своей исключительности, элитарности, вселили убеждение в безнаказанности и вседозволенности.

Особо разнузданно ведут себя люди, вхожие к членам Политбюро и секретарям ЦК партии. С. Бондарчук был забаллотирован на сессии комитета по Ленинским и Государственным премиям, но визитами к К.У. Черненко и В.В. Гришину в течение двух дней овладел ситуацией и получил Государственную премию. Ю. Бондарев свои романы «Берег», «Выбор» и «Игра» печатал параллельно в толстых журналах и в «Огоньке», что не предусмотрено действующим законоположением, таким образом, ему незаконно были выплачены десятки тысяч рублей, и он еще больше проникся убеждением в своей элитарности, исключительности и неприкасаемости. Ч. Айтматов, бывая за рубежом, заключает контракты на издание своих произведений и получает гонорары там же, за рубежом, не отдавая государству положенные налоги и сборы, и получить их с него Всесоюзное агентство не в состоянии.

В обстановке беспринципности, приятельства и круговой поруки небывало снизился моральный уровень членов творческих союзов. Если, например, за публикацию стихотворения в «Метрополе», пусть и не антисоветского содержания, могут исключить из Союза писателей, то аморальные проявления, сколь бы серьезными они не были, даже не осуждают. Такое невмешательство объясняется прежде всего тем, что большинство руководителей творческих союзов само скомпрометировано своими доходами и беспринципностью. Моральный климат таков, что беспринципные проходимцы, умеющие обделывать свои дела и объединенные при этом корыстью и нечестностью, вызывают у многих членов творческих союзов не осуждение, а зависть и восхищение ловкостью и доходами, эти бесчестные люди действуют группами и открыто торжествуют.

В последние годы небывало распространилось то, что получило название «перекрестное опыление». Посредственные беллетристы и поэты, занимающие должности в издательствах и литературном ведомстве, действуя по принципу «я тебе, ты мне», без объявления в плане издают друг друга, причем какой-нибудь В. Еременко издается в СССР не меньше, чем Г. Бакланов, В. Распутин или В. Быков. Таких «играющих тренеров» (печатающихся издателей) с каждым годом становится все больше, перекрестное опыление, подобно метастазам, стало настоящим бедствием, поскольку теперь уже значительный процент выходящих книг выпускается по формуле: «Баш на баш, дашь на дашь!» Разумеется, от перекрестного опыления писатели с именем страдают мало, но молодым начинающим авторам перекрестное опыление перекрывает кислород. О том, как трудно молодым издаваться, опубликованы десятки статей, но положение не меняется, а перекрестное опыление, результатом которого является серость литературы (тот же В. Еременко, Д. Евдокимов, Л. Фролов, Н. Машовец и десятки других, занимающих меньшие должности), получает с каждым годом все большее распространение.

Привитое почти всем руководящим работникам на различных уровнях стремление не брать на себя никакую ответственность привело к деградации литературы и искусства. Серым, вторичным произведениям в кино и в литературе открыта зеленая улица, они выпускались и выпускаются тысячами, в то же время оригинальные произведения встречают при прохождении в редакциях и на киностудиях препятствия и полные запреты. Кинофильм Э. Климова «Агония» волевым указанием В. Гришина был положен на полку и пролежал десять лет. Другой фильм этого же режиссера — «Иди и смотри» — был прикрыт в момент начала съемок в 1977 году. Картина была снята только в 1985 году по тому же самому сценарию (в процессе съемок он назывался «Убейте Гитлера») и получила самую положительную оценку (представлена на Ленинскую премию).

Более полутора лет чинились препятствия публикации романа «Момент истины» («В августе сорок четвертого…»), чтобы не нести никакой ответственности, издатели посылали рукопись на экспертные чтения в различные ведомства, причем каждое предъявляло свои замечания и требования, подчас совершенно нелепые и, как правило, находящиеся за пределами компетенции этих ведомств. Когда же автор протестовал и доказывал несостоятельность, нелепость и, более того, абсурдность этих замечаний и требований, ему совершенно спокойно объясняли, что они «написаны людьми, не имеющими отношения к художественной литературе». Роман, законченный в начале 1973 года, вышел в свет только в декабре 1974 года, был напечатан в первоначальном виде (что доказывает произвольность всех этих замечаний и требований), без каких-либо изменений, причем получил только положительную оценку и издан в течение десятилетия более чем десятимиллионным тиражом.

<1985 г.>

О льготах участникам ВОВ

Недавно, провожая на Белорусском вокзале товарища, я оказался рядом с изнывавшей от тридцатиградусной жары очередью за билетами. Было душно, тяжко, люди обливались потом, а тут какой-то старикан в облезлом пиджачишке, навьюченный тремя сумками и, судя по всему, приезжий, вытащил удостоверение и полез к окошечку, сбивчиво повторяя, что он участник войны; он произносил это жалобно, с какойто затравленностью, словно предчувствовал, ожидал, что его сейчас обматерят и выкинут назад или даже станут бить. Но ничего этого не случилось, только стоявшая в метре от меня молодая хорошенькая женщина с высоким благородным лбом — красивое, открытое лицо жены декабриста, великомученицы середины девятнадцатого века, хотя вся она была в наимоднейшей «фирме», — не выдержав, с удивительной искренностью негромко вздохнула: «Хоть бы скорее они все передохли...» И мальчик лет шести — с таким же хорошим красивым лицом и длинными, крепкими, как у мамы, ногами и так же по моде во все заграничное одетый — посмотрел на мать с сочувствием и тоже огорченно вздохнул.

Я понимаю, что эта льгота — «обслуживаются вне очереди» — государству не стоит и копейки и наверняка была придумана финансистами. Я только не могу понять, как можно вводить привилегию участникам войны за счет всего остального населения и почему сотни миллионов моих соотечественников, и без того уставших и буквально звереющих от неизбежного стояния в бесконечных очередях, должны оплачивать эту льготу своим временем?

В государстве, где для стариков-ветеранов приняты льготы, настраивающие против них остальных граждан, необходимо хотя бы довести до сознания людей, что это обусловлено неизбывной напряженкой в бюджете, то есть нашей бедностью. Также следовало бы широко разъяснить, что во всех цивилизованных странах льготы для участников войны несравненно больше, чем у нас, и что, например во Франции, пенсии даже рядового участника войны — солдата или матроса — выше пенсий, которые получают у нас генералы и адмиралы, а уж сколько получают там участники войны генералы и адмиралы, я и упомянуть не решаюсь, чтобы серией инфарктов не парализовать работу родных нам всем и близких Минфина и Госплана. Никак не желая обидеть французов, позволю высказать убеждение, что за четыре года самой чудовищной и кровопролитной в истории человечества войны советские воины сделали даже не в десятки, а в сотни или в тысячи раз больше, чем французские, и хлебнули столько лиха, сколько никому и не снилось, отчего, без сомнения, заслуживают большего.

Не мешало бы также разъяснить, что и эти мизерные льготы участникам войны были введены у нас одновременно с выдачей удостоверений в 1980 году, то есть спустя тридцать пять лет после Победы, когда большинство вернувшихся с войны уже ушло из жизни. Так что и здесь государством десятилетиями успешно претворялось в жизнь историческое высказывание Л.И. Брежнева: «Экономика должна быть экономной!»

Замечу, что весной 1979 года в Белоруссии постановлением, принятым по инициативе П.М. Машерова, участникам войны был разрешен бесплатный проезд в городском транспорте (кроме такси), о чем объявили в газетах. Однако постановление это еще до вступления в силу было отменено по указанию Брежнева.

В отличие от руководителей многих других регионов и ведомств, щедрых на публичное исполнение противоестественной процедуры и на подношения Брежневу за счет казны и злоупотреблений дорогостоящих подарков, имеющих характер взяток, Машеров, сколь его ни побуждали из Москвы, ни разу до этого не опустился. Брежневу и его окружению он не отстегнул и грамма своего достоинства или достоинства республики, отчего не только у Леонида Ильича, но и у зятя его, Чурбанова, вызывал острую неприязнь, которую, посещая Минск, они прилюдно демонстрировали.

Осмелюсь здесь заметить, что руководителям Белоруссии, оказавшейся сегодня экономически более благополучной, чем другие регионы в условиях хозрасчета и возросшей самостоятельности, не грех бы показать пример другим и возродить постановление № 139 от 26 апреля 1979 года, похороненное по указанию Брежнева; это было бы не только пусть крохотной, однако не ущемляющей интересов остального населения льготой участникам войны, но и данью уважения к памяти великого сына белорусского народа Петра Машерова.

Хорошенькой женщине с лицом декабристки я искренне желаю, чтобы через 35-40 лет, если, не дай бог, ей придется в автобусе, в вагоне метро или в троллейбусе балансировать с сумками на деформированных возрастом, больных ногах, кто-нибудь из молодых уступил бы место, и чтобы на склоне лет ее на каждом шагу не угощали булыжниками социального бездушия. Я от души желаю ей, чтобы родной сын, с таким пониманием воспринимающий сейчас каждое мамино слово, не отправил бы в старости ее — сегодня такую молодую, красивую и благополучную — на мучительное дожитие в богадельню для престарелых. Я искренне хочу, чтобы в двадцать первом веке уже в пожилом возрасте ни ей, ни людям ее поколения не пришлось бы услышать пожелания поскорее подохнуть. Все стареют, но никто не молодеет, и на исходе жизни не надо никого подталкивать и добивать даже словом, ибо если с этим сегодня не покончить, все это неуважение и неприязнь или ненависть выплюнут и нынешним молодым их дети и внуки.

<1985 г.>

Ответы В.О. Богомолова

на вопросы в письмах

беседах, анкетах,интервью

Л. Ковальчук — В. Богомолову

Уважаемый Владимир Осипович!

Я студентка Пермского госуниверситета им. А.М. Горького и пишу дипломную работу на тему «Изображение подростка на войне в современной литературе». Сама выбрала тему, потому что Ваш рассказ «Иван» меня потряс до глубины души. В своей работе мне хотелось бы очень тонко и глубоко ее разобрать, но у меня еще не такой большой опыт литературоведческого анализа, а глубоких критических работ мне не встречалось. Я отношу Вас к писателям новой литературы о войне, когда на первом плане стоит человек с его характером, внутренним миром и психологией.

Уважаемый Владимир Осипович! Я насмелилась Вам написать потому, что в своей работе не хотела бы писать отсебятину. Заранее хочу посоветоваться с Вами.

Мне хотелось бы знать, как и почему у Вас возникла тема этого рассказа; что положено в основу его (действительный случай или нет; сколько авторского вымысла вложено Вами в рассказ; какие темы, проблемы, идеи Вы ставили для разрешения; сколько времени работали над «Иваном»; ставили ли Вы какие-то философские проблемы или придерживались психологического изображения войны; верна ли мысль, что все действующие лица рассказа служат для раскрытия характера Ивана и не имеют самостоятельного значения; чем является смерть Катасонова (Вы хотели подчеркнуть беспощадность войны или его смерть специально дана для Ивана); что Вы думаете о проблеме смерти на войне; почему даете фон дождливой погоды на протяжении всего повествования; можно ли говорить о Гальцеве как о лирическом «я» в рассказе; вкладываете ли Вы в этот образ что-то свое, свои мысли, чувства?

Я бы задала Вам еще столько же вопросов, но робею и надеюсь получить от Вас ответы хотя бы на эти.

Буду очень благодарна, если Вы поможете мне какими-то новыми материалами.

С уважением Людмила Ковальчук 13 марта 1964 г.

В. Богомолов — Л. Ковальчуку

Уважаемая Людмила!

Попытаюсь ответить на большую часть Ваших вопросов.

1. «Иван» — произведение вовсе не документальное, но определить точно, «сколько авторского вымысла» «вложено в рассказ», я затрудняюсь.

Во время войны мне приходилось встречаться с десятками подобных мальчишек, однако Ивана Буслова как такового в природе не существовало. Документальность же рассказа: указание точных дат и места действия, «цитирование» немецкого документа — это всего-навсего прием для того, чтобы убедить читателя в достоверности происходящего.

2. Главное для меня в «Иване» не постановка философских проблем, а изображение русского мальчика-патриота, настолько ожесточенного, настолько ненавидящего захватчиков, что удержать его от участия в смертельной борьбе становится невозможным. Когда я писал рассказ, я меньше всего думал о темах и проблемах.

3. Неверно полагать, что все действующие лица служат для раскрытия характера Ивана. Скорее они служат для изображения маленького участка фронта, где в центре внимания рассказчика оказывается Иван.

4. Чем является смерть Катасонова?.. Дело тут скорее не в «подчеркивании беспощадности войны», а скорее в показе совершенно случайной и глупой смерти (что на войне бывает очень часто) хорошего и смелого человека, бывалого воина.

5. Почему «фон дождливой погоды»? Главным образом потому, что Днепр форсировали в основном осенью (сентябрь — октябрь 1943 года) в ненастную, дождливую погоду.

6. Безусловно, в Гальцеве есть что-то от автора, хотя в войну я был офицером разведки и свое «я», думается, поделил между Холиным и Гальцевым.

7. Работал я над «Иваном» около трех месяцев, как и указано в конце рассказа.

Прилагаю коротенькую библиографию.

С уважением и наилучшими пожеланиями, успешной защиты диплома. В. Богомолов 10 апреля 1964 г.

Ответы на антету журнала «Вопросы литературы»

(1965, №5, С.23)

В 1965 году редакция журнала «Вопросы литературы», готовя номер к 20-летию Победы над гитлеровской Германией, обратилась к ряду писателей, в том числе к В.О. Богомолову, с просьбой рассказать о своем опыте и ответить на ряд вопросов.

Вопрос. Что заставляет Вас, спустя много лет, вновь и вновь возвращаться к теме войны?

Ответ. Отечественная война, безусловно, самое значительное событие в жизни нескольких поколений, и не удивительно, что многие авторы «вновь и вновь» обращаются к ней в своих произведениях. Трудно говорить о «работе над темой», к тому же полагаю, что в написанных мною рассказах война является фоном, средой, временем, а не темой.

Хотя действие «Ивана» происходит на передовой и, более того, весьма подробно описывается разведывательная операция — переброска разведчика через линию фронта, — хотя большинство героев погибает, рассказ не представляется мне военным.

Главное для меня в «Иване» — это гражданственность, неприятие человеком (в данном случае двенадцатилетним мальчиком) зла и несправедливости, изображение ненависти ребенка к немецким захватчикам и его самого активного противодействия. Замечу кстати, что рассказ не документален: указание точного места и времени действия, введение в текст «подлинных» документов — всего лишь прием для создания иллюзии достоверности.

Еще меньше тема войны занимала меня в «Зосе», хотя и тут действие происходит на фронте, в батальоне, остатки которого после тяжелых боев выводят на отдых.

О чем этот рассказ?.. Одни считают — о первой любви; другие — о нравственной чистоте, о «красоте человечности» (как называлась рецензия в «Литературной газете»); третьи — о несвершившемся, о том, что в жизни героя «не состоялось что-то очень важное, большое и неповторимое...». Все это так, причем последнее суждение — о несвершившемся — вполне можно отнести и к новелле «Первая любовь», и к «Ивану». Я убежден, что из-за войны в жизни персонажей моих рассказов, как и в жизни каждого советского человека, «что-то не состоялось». Однако в «Зосе» у меня была еще одна цель, как раз «связанная с современностью».

Наш век характерен стремительным развитием науки и техники. Чтобы не отстать, человек вынужден переваривать небывалый поток всевозможной информации, не только служебной, производственной, но и общей, политической, культурной, — тут и кино, и телевидение, и печать, и литература. Приходится столько воспринимать и думать, что на чувства, к сожалению, остается маловато времени, они как бы оттесняются на второй план. Отсюда рассудочность, рационализм мышления и некоторая эмоциональная «уплощенность». Это явление, подмеченное поначалу среди молодежи, становится теперь предметом разговора и в нашей прессе.

Мне думается, что людям сейчас очень нужны чувства, большие, чистые, добрые, и прежде всего в отношениях между мужчиной и женщиной. Во имя этого и написана «Зося».

Какие аспекты этой темы Вас особенно волнуют?

Меня интересует не война сама по себе, а человек, главным образом молодой, причем обязательно Воин и Гражданин; основное мерило в оценке людей для меня — их полезность и активность в общей борьбе. Мальчик в «Иване» не объект жалости. Естественно сочувствие к обездоленному войной ребенку, но мужественные, суровые люди относятся к нему с любовью и нежностью не оттого, что он потерял мать, сестренку, отца, а потому, что, на каждом шагу рискуя жизнью, он умудряется делать больше, чем это удается взрослым разведчикам. В великом фронтовом братстве он и в свои двенадцать лет труженик, а не иждивенец.

То же самое и в «Зосе». Рассказчик дорог мне не только своей нравственной чистотой, мечтательностью и лиризмом, но в первую очередь тем, что он — воин, имеющий на личном боевом счету «больше убитых немцев, чем кто-либо еще в батальоне».

В какой мере личный военный опыт помогает Вам осмысливать теперь уже далекое прошлое?

Значение любого личного опыта для осмысления (и изображения) прошлого неизмеримо велико. Тем более при убеждении: чем описывать гору, на которой никогда не был, лучше описать стул, на котором сидишь.

Какие традиции русской, советской, мировой литературы о войне Вам особенно близки?

Прежде всего — правдивость, стремление к выразительности и лаконизму. Люблю и охотно перечитываю прозу Лермонтова, Л. Толстого, Чехова, Куприна, а также Бунина с его великолепнейшим языком. Впрочем, традиции традициями, но, как сказал Чехов, в работе надо быть смелым. Есть большие собаки, и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущаться существованием больших: все обязаны лаять, и лаять тем голосом, какой Господь дал.

Каковы планы Вашей дальнейшей работы над военной темой?

В повести, которую я сейчас пишу, война проскальзывает лишь в воспоминаниях персонажей. Что будет дальше, не знаю.

Выдержки из бесед М.Б.Лоскутниковой[29] с В.О. Богомоловым

(28 марта и 5 апреля 1985 г., Москва,записаны М.Б. Лоскутниковой)

Владимир Осипович, можно ли говорить о полемическом начале в повести «Иван»?

«Иван» — это моя реакция на невежественные публикации о войсковой разведке: о ней писали очень неквалифицированно.

Связана ли эта полемика непосредственно с повестью В. Катаева «Сын полка»?

Нет. «Сына полка» я не читал. Меня никогда не интересовало, что писали о войне люди, на ней не бывшие.

«Иван» был опубликован в журнале «Знамя». Но повесть (тогда «рассказ») был готов опубликовать и журнал «Юность». Редактором «Юности» тогда, в 1958 году, был В.П. Катаев. Как он — автор «Сына полка» — отозвался о Вашем произведении?

У меня сохранилась рукопись «Ивана» с пометками В.П. Катаева. Первая из них — «Штамп» — против указанного в началевремени: Гальцев приказывает разбудить его «в четыре нольноль». Далее — «превосходно», «великолепно» и т.д. Он признал повесть не нуждающейся в редактировании. В.П. Катаев радовался новому произведению.

Финалом в «Иване» служит документ, о котором Вы сказали, что это «прием для создания иллюзии достоверности» («Вопросы литературы», 1965, № 5). Приходилось ли Вам сталкиваться с подобными документами?

Нет. Но позже, после опубликования «Ивана», я получил копии с реально существовавших подобных документов, присланные по запросу из Берлинского архива.

Вы писали в «Иване» о дне 2 мая 1945 года: «Да, в этот величественный день нашей победы в Берлине моросил дождь, мелкий, холодный, и было пасмурно…» Что явилось основанием в воссоздании картины этого дня — документы или личные впечатления?

2 мая 1945 года я был в Берлине. Моросил дождь, и солнце проглянуло только к вечеру.

Знали ли Вы с самого начала, работая над романом «В августе сорок четвертого…», что одним из героев будет мальчиккалека «двух с половиной лет»?

Да.

Ответы на вопросы корреспондента Л.Перкиной

(« Литературная газета», 1993, 6 октября, №40)

Вы долго молчали, было известно, что Вы работаете над большим романом, — его охотно анонсировали толстые журналы, как левые, так и правые, — и вот неожиданно в восьмом номере «Нового мира» публикуется Ваша повесть «В кригере» и там же анонсируется еще одна Ваша новая повесть «Алина». «В кригере» читается залпом, по мнению специалистов это — «блистательная проза», и от писателей, и от журналистов я слышала только восторженные отзывы, но где же, где же ожидаемый роман?

Действительно, долгое время я работаю над огромным романом о многих десятилетиях жизни человека моего поколения и шести десятилетиях жизни России. Действие книги заканчивалось примерно в 1989 году, и работа близилась к завершению, я занимался усилением и доводкой текста. Однако после августовской революции роман невольно въехал в начало девяностых годов — было бы непростительной ошибкой упустить такую учиненную и подкинутую жизнью драматургию как развал Советского Союза, а затем и России, разрушение экономики и обнищание десятков миллионов россиян, обесчеловечивание общества и успешно осуществленная криминализация всей страны. Происходившие в эти годы и происходящие сегодня процессы требуют тщательного осмысления, отчего, не оставляя работы над романом, я поднял сюжетные наброски и решил доделать текстуально и запустить в обращение два или даже три небольших произведения; кроме «В кригере» первоочередно будет опубликована «Алина». Обе эти вещи я называю офицерскими повестями, хотя последняя и по объему — 7 печатных листов, — и по сюжету, системе образов, и по временному пространству — три десятилетия — безусловно роман.

В. Какова, на Ваш взгляд, сегодня ситуация в литературе? И говорят, и пишут, что рукописи в издательствах и толстых журналах лежат месяцами, их якобы даже не читают. Была громкая публикация «Поминки по советской литературе» и еще несколько статей с утверждениями, что художественная литература в России сегодня никому не нужна, что она умерла или агонизирует и что даже опубликованные в толстых журналах произведения не находят затем издателей и, так же как снятые отечественные кинофильмы, проваливаются в какую-то неведомую черную дыру, в нечто подобное Бермудскому треугольнику.

Я не считаю себя компетентным для каких-либо высказываний о положении в кинематографе. Что же касается литературы, то приведенные Вами утверждения представляются мне модными ныне преувеличениями эпатажного характера. Во всяком случае, мой опыт свидетельствует об ином. Рукопись повести «В кригере» ушла в производство в тот же день, когда я привез ее в «Новый мир», — сегодня такая оперативность в работе литературного журнала не может не удивлять. За четыре месяца после запуска повести в обращение я получил девять предложений из России и так называемого дальнего зарубежья, три публикации уже состоялись, четыре появятся в ближайшие недели или месяцы. В сентябре после выхода журнала поступили весьма схожие предложения российских коммерческих фирм об издании однотомника моих произведений с включением туда «В кригере», и были получены еще два предложения из дальнего зарубежья. Едва ли эти факты подтверждают заявления, что наша литература — как ее ни называй: советской, российской или постсоветской, — никому не нужна, что она умерла или агонизирует.

Как живет сегодня писатель в России и как оплачивается литературный труд, в частности проза?

Сегодня в России смешные, ну очень смешные гонорары! Точнее, это всего лишь имитация оплаты. Обидно, что даже в газете или еженедельнике дальнего зарубежья за ту же повесть заплатили в десятки раз больше, чем в известнейшем отечественном журнале. Я не бедствую — меня печатают и переиздают не только в России. Однако положение большинства литераторов, особенно молодых, является, без преувеличения, бедственным. Объясняется это отнюдь не смертью русской литературы, а катастрофическим финансовым состоянием литературных изданий и издательств, у которых совокупная сумма всех налогов составляет, в зависимости от региона, от 60 до 70 процентов. Когда говоришь иностранным издателям, что, мол, это рыночная экономика, они смотрят на тебя как на дурака — таких грабительских, разорительных налогов нет ни в одной стране. Сегодня в России, скорей всего по недоумству, сделано чрезвычайно много для того, чтобы наука и культура, в том числе отечественная художественная литература и книгоиздание, оказались в положении брошенных под электричку. Пора наконец понять, что подобная «экономия» на культуре и науке, кроме резкого снижения интеллектуального и нравственного потенциала и неизбежной обвальной деградации, ничего России принести не может.

Ответы на вопросы В.О.Осипова,

директора издатльства «Раритет»

Над чем сейчас работает писатель Богомолов?

Долгое время я работаю над большим (более 60 печатных листов) романом «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…». Несмотря на название и повествование от первого лица, это будет отнюдь не мемуарное сочинение, не воспоминания, а, выражаясь словами литературоведов, «автобиография вымышленного лица». Причем не совсем вымышленного: волею судеб я почти всегда оказывался не только в одних местах с главным героем, а и в тех же самых положениях: в шкуре большинства героев романа я провел целое десятилетие, а коренными прототипами главных героев (основных персонажей) были близко знакомые мне во время войны и после нее офицеры.

Это роман не только об истории человека одного с автором поколения и шестидесятилетней жизни России — это реквием по России, по ее природе и нравственности, реквием по трудным, деформированным судьбам нескольких поколений, десятков миллионов моих соотечественников.

Ваши произведения характерны изображением военных профессионалов: в повести «Иван» — войсковых разведчиков, в романе «Момент истины» — розыскников армейской контрразведки. Будут ли эти службы в Вашем новом романе?

Войсковой разведке и армейской контрразведке в моей жизни было уделено столько времени и внимания, что обойтись без этих служб в военном романе я бы, наверное, не смог. И в будущем произведении среди изображаемых мною профессионалов есть офицеры войсковой разведки, есть и майор, начальник контрразведки дивизии. Однако, не скрою, основным содержанием романа являются не действия этих служб, а общечеловеческие проблемы.

Читатель Вас любит и ждет Ваших книг. Мы готовим к выпуску однотомник Ваших произведений, куда войдет и недавно опубликованная повесть «В кригере». Это самостоятельное произведение или часть будущего романа?

Сюжет «В кригере» — органическая часть романа и относится к одному из его офицерских блоков. Он удачен тем, что, давая представление о героях, совершенно не раскрывает содержания романа, да и его формы. При окончательной подготовке романа к изданию этим сюжетом начинается третья часть книги «Тогда, в далекой юности…».

Скоро в Москве будет проходить очередная книжная ярмарка, во время которой мы хотели бы предложить зарубежным издательствам повесть «В кригере». Возникнут ли трудности с переводом этого произведения?

Конечно. Повесть «В кригере» не предназначена для обязательного чтения в школе, как «Иван», она — для взрослого, сформированного читателя (как есть дамские романы, так и я считаю эту повесть сугубо мужской). Надо знать и представлять, что армия — это сотоварищество совершеннолетних, зачастую не успевших получить достаточного воспитания мужчин, сообщество, где ненормативная лексика звучит не реже, чем уставные команды, и, к примеру, пятая мужская конечность не всегда именуется «птичкой» или «пиписькой», случаются и другие обозначения, отчего ни пуристам от литературы, ни старым девам, дабы не огорчать себя, читать повесть «В кригере» не рекомендуется. Русская ненормативная лексика не знает себе равных в мире, и перед переводчиками на иностранные языки будет стоять невыполнимая задача, и вряд ли они смогут с этим справиться. 1995 г.

Ответы на вопросы Н.И. Ефимова, главного редактора русского издания журнала «MOSCOW MаGAZINE»

Каким, по-Вашему, будет Новый год для России?

Наступающий год, как, впрочем, и несколько последующих, будет для России крайне тяжелым.

Человек сугубо беспартийный, я без сожаления отнесся к окончанию диктатуры КПСС, однако, как показали три минувших года, пришедшие к власти под демократическими лозунгами люди оказались еще хуже, недееспособнее и бессовестнее своих предшественников. Самое же отвратительное, что в большинстве своем это те же самые номенклатурные функционеры, убежденные после развала СССР во вседозволенности, в полной безнаказанности любых своих действий и озабоченные более всего удержанием власти и пребыванием на руководящих должностях, дающих возможность непрерывного незаконного обогащения. Это основная особенность нынешней власти в России: воруют открыто и безнаказанно на всех уровнях.

Существовавшая система, безусловно, требовала изменений, полагаю, решительного эволюционного реформирования. Однако в силу своего революционного большевистского менталитета так называемые «демократы» выбрали изничтожение всего, что было создано и функционировало многие десятилетия. В результате разрушено управление страной и экономика, промышленность и сельское хозяйство развалены, деградируют и нищенствуют наука и образование, книгоиздание и культура в целом, резко ухудшилось материальное положение 120 миллионов россиян, причем 52 миллиона из них опущены за черту бедности, а личная безопасность граждан характеризуется поистине чудовищной статистикой — за три года число убийств, например в Москве, увеличилось в 19 раз.

У России бездарные, слепые поводыри. В начале октября с.г. и президент, и глава правительства не раз заявляли о низком уровне инфляции и достигнутой стабильности, дружно рисовали россиянам самые радужные перспективы. Через несколько дней произошло обвальное падение курса рубля и цены мгновенно подскочили в полтора-два раза.

Что Вы сами ждете от него?

Долгое время я работал над большим романом о многих десятилетиях жизни человека моего поколения и шести десятилетиях жизни России...

Я опубликовал прошлой осенью повесть «В кригере», встреченную с достаточным интересом — десять публикаций за двенадцать месяцев. В новом году предполагаю пустить в обращение большую повесть «Алина».

В отличие от большинства российских писателей, я не бедствую. В текущем году в России и в дальнем зарубежье осуществлено 8 отдельных книжных изданий моих произведений, причем в последнем однотомнике содержится 92-я публикация переведенного на десятки языков романа «Момент истины» и 214-я публикация не менее известной повести «Иван» (экранизация — фильм Андрея Тарковского «Иваново детство»). Востребование в столь трудное время написанного мною придает мне силы и бодрость духа.

Как Вы относитесь к власти сегодня?

Как к непредсказуемой вероломной природе, от которой в любой час могут последовать стихийные бедствия, в том числе и катастрофического характера. 1996 г.

Официальные письма и газетные публикации В.О. Богомолова

Письмо главному рдактору «Комсомольской правды» Г.Н. Селезневу

Уважаемый Геннадий Николаевич!

В «Комсомольской правде» 6 мая с.г. в публикации Б. Пилипенко «Приказ уйти до рассвета...» напечатано: «И уж если не умел стрелять по-македонски, как придумал один писатель, то во всяком случае просто стрелял без промаха…»

Стрельба по-македонски в художественной литературе описана только в моем романе, и потому лишь 6 мая мне позвонило 11 человек, а вчера редактор сообщила мне о письме читателя в издательство (выпускавшее роман) по поводу публикации в «Комсомольской правде». Поскольку роман издан только в СССР тиражом свыше семи миллионов экземпляров, таких писем читателей с недоуменными вопросами по поводу стрельбы по-македонски будут, я полагаю, сотни.

Прошу Вас, Геннадий Николаевич, официально сообщить мне, на основании чего в «Комсомольской правде» двенадцатимиллионным тиражом поставлена под сомнение достоверность изображаемого в моем романе и мне приписано придумывание того, что существует и культивируется в жизни уже примерно полвека.

Вполне допускаю, что герой публикации Б. Пилипенко легендарный Б. Зубкевич и его товарищи никогда не слышали и ничего не знают про стрельбу по-македонски, однако это еще не основание для того, чтобы смотревший им в рот и принявший все на веру корреспондент и газета публиковали двенадцатимиллионным тиражом не соответствующее действительности облыжное утверждение.

Настоятельно прошу Вас, Геннадий Николаевич, дать мне ответ за своей подписью на официальном бланке и строго по существу, не пытаясь при этом вешать лапшу на уши. Поздравлявший меня 7 мая с.г. с Днем Победы Я.П. Киселев клятвенно заверил меня, что фразу, о которой идет речь, никто в материал в КГБ не вписывал, она была написана Вашим корреспондентом, а в Пресс-бюро в условиях перегрузки юбилейными материалами на нее не обратили внимания и не заметили, что в ней подразумеваюсь я и что она направлена против моего романа. (Облыжным утверждением в газете Вы подставили и Я.П. Киселева, так как в апреле 1974 года перед публикацией романа в Пресс-бюро КГБ по их просьбе были переданы составленные мною две справки (общим объемом 42 страницы) с указанием упоминания различных специальных терминов, использованных в романе, в открытой советской печати. В частности, там приведены три примера упоминания и краткого описания стрельбы по-македонски (т.е. стрельбы на ходу из двух пистолетов (или револьверов) по движущейся цели) в документальных публикациях в открытой советской печати 40-х — 50-х годов и один случай описания стрельбы по-македонски в полузакрытой советской печати (ж-л «Пограничник»).

Для сведения легендарного Б. Зубкевича и его товарищей, начинающего журналиста Б. Пилипенко и бюро проверки «Комсомольской правды» сообщаю, что стрельба по-македонски впервые попала на страницы газет в 1934 году, когда в Марселе усташами[30], адептами стрельбы по-македонски, при наличии самой тщательной охраны кортежа были застрелены югославский король Александр и министр иностранных дел Франции Барту. С середины 30-х годов стрельбе по-маке. В 1929—1945 гг. — фашистская организация хорватских националистов. донски, т.е. стрельбе на ходу из двух пистолетов (или револьверов) по движущейся цели начинают обучать в США агентов ФБР, а в Англии — агентов оперативных отделов Скотленд-Ярда. С 1942 года стрельбу по-македонски начали культивировать розыскники советской военной контрразведки. К 1944 году, когда происходит действие романа, стрельба по-македонски культивировалась по крайней мере в семи странах.

Как же в романе, законченном в 1973 году и впервые опубликованном в конце 1974 года, автор мог «придумать» то, что стало достоянием гласности за сорок лет до этого? Как же ни у кого в редакции не хватило соображения позвонить автору и поинтересоваться стрельбой по-македонски — я отвечаю на письма читателей и уж редакции дал бы исчерпывающий ответ с указанием соответствующих источников.

Одного желания Вашего корреспондента походя, без всякой в том необходимости пнуть известный роман и изобличить его автора в «сочинительстве» еще недостаточно, Геннадий Николаевич, для публикации двенадцатимиллионным тиражом облыжного клеветнического утверждения. Должен заметить, что в «Комсомольской правде» стало нормой пренебрежительное обращение с писателями. С какой целью это делается? И не надо, Геннадий Николаевич, на меня обижаться — я не могу оставить без последствий облыжное утверждение газеты и безответственные действия Ваших подчиненных.

Жму руку. В. Богомолов 12 мая 1985 года

Спасение убиваемых - дело рук самих убиваемых («Вечерняя Москва», 1993, 17 февраля)

Как стало известно, 11 февраля с.г. в Москве при входе в подъезд своего дома подвергся жестокому нападению известный русский писатель Владимир Богомолов. Пожилому человеку, участнику Отечественной войны, двумя накачанными молодчиками 20—25 лет (еще двое стояли на стреме со стороны улицы) было нанесено свыше десяти ударов кастетами — только на висках и верхней части головы пришлось наложить 14 швов. Однако «вырубить» В. Богомолова не удалось, он продолжал сопротивляться и даже после обработки кастетами преступники не смогли отобрать у него небольшой кейс, где единственной ценностью в этот вечер оказалась... полученная с машинки глава из нового романа.

— Я прожил долгую нелегкую жизнь, — сказал корреспонденту ИТАР-ТАСС писатель, — на протяжении четырех лет находился в действующей армии и повидал всякое, но биография моя была неполной — меня никогда не били, а тем более зверски не избивали. Теперь этот пробел заполнен. Я попал в ловушку в подъездном тамбуре: когда нажимал кнопки кодового замка, двое бесшумно появились за моей спиной. По заключению специалиста, я действительно пропустил одиннадцать или двенадцать кастетных ударов в голову и в лицо — не тот возраст и не та реакция. Меня били с двух сторон, добавляли и кулаками и ногами, не менее шести ударов я все же поймал руками, о чем свидетельствуют кровоподтеки, особенно на локтях. Вырубиться я не мог, поскольку понимал, что, если потеряю сознание или психологически сломаюсь, меня убьют. Двое, годящихся мне по возрасту во внуки, парней били меня с ожесточением, в полном молчании, шла напряженная, с возбужденным дыханием, сосредоточенная, непонятная мне работа. И я тоже молчал, понимая, что в России, какую мы получили, спасение убиваемых — дело рук самих убиваемых. Я беспартийный, далекий от общественной или коммерческой деятельности человек и поначалу решил, что, получив заказ кого-то избить до полусмерти или убить, меня с этим человеком перепутали. Однако после того как они стали вырывать у меня кейс, я не исключаю, что все это делалось с целью банального ограбления. Как бы то ни было, дарованное каждому современному россиянину право быть избитым, ограбленным или убитым — на улице, в общественном месте или в своем доме — мною частично реализовано. В последующие два дня я слышал репортажи с Всероссийского совещания по борьбе с преступностью — пафосное, набившее оскомину словоблудие, никак не связанное с реалиями нашей жизни. О резком ухудшении криминогенной обстановки в нашем микрорайоне неоднократно сообщалось в отделение милиции, однако никаких мер не последовало. Не только милицейских патрулей, но даже участкового не видно около наших домов месяцами. О нападении на меня было сообщено по «02» в дежурную часть города буквально через 5 минут. Прошло пять суток, но никто даже не расспросил меня, не уточнил детали, хотя, например, плоский, массивный, обтянутый светлой пленкой кастет, как и другой — самоделковый «гребешок», — я мог бы описать или опознать среди многих других.

Спец рецензия, или недобросовестность под псевдонимом

(«Книжное обозрение», 1993, 17 декабря)

До сих пор был убежден, что для написания рецензии необходимо как минимум прочесть текст произведения, — оказалось, вовсе и не обязательно.

24 ноября с.г. в «Литературной газете» напечатана подписанная буквами С.Т. заметка о моей маленькой повести «В кригере» («Новый мир», № 8, 1993) — публикация, свидетельствующая о незнании и полном игнорировании автором текста и содержания рецензируемого произведения.

Вот что пишет, к примеру, С.Т. об офицерах-кадровиках: «Физически искалеченных в вагоне нет; есть спецгруппа отдела кадров военного округа». А вот как выглядят в повести эти нетронутые, по утверждению С.Т., войной кадровики: «У старшего — подтянутого, представительного подполковника с приятным добродушным лицом из правого рукава гимнастерки вместо кисти руки торчал обтянутый черной лайкой протез. Вид сидевшего влево от него коренастого темноглазого гвардии майора с зычным, громоподобным голосом был без преувеличения чудовищен: обгорелая, вся в багровых рубцах, большая лобастая голова, изуродованная ожогом сверху до затылка и столь же жестоко сбоку, где полностью отсутствовало левое ухо — вместо него краснело маленькое бесформенное отверстие. И, наконец, у сидевшего по другую сторону от подполковника загорелого с пшеничными усами капитана глубокий шрам прорезал щеку от виска до подбородка и, видимо, из-за поврежденной челюсти рот со вставленными стальными зубами был неприглядно скошен набок, и говорил он заметно шепелявя». «...При этом у него дергалось лицо и дико вытаращились глаза, он делал судорожные подсекающие движения нижней челюстью слева направо, и мне стало ясно, что он не только обгоревший, но и тяжело контуженный…»

Спрашивается, прочла ли С.Т. произведение, о котором взялась и пытается рассуждать?.. Или теперь это необязательно?.. В тексте маленькой повести — в 26 местах! — изображаются и упоминаются явные физические недостатки искалеченных на фронте офицеров-кадровиков, более того, в трех абзацах обстоятельно описывается, что такие люди подобраны специально, чтобы никто не мог вчинить им неучастие в войне, однако все это ничуть не мешает С.Т., в упор игнорируя текст, утверждать прямо противоположное.

Далее в рецензии эти офицеры характеризуются С.Т. как «лощеные кадровики». В вагоне если не каждая третья, то каждая пятая разговорная фраза оснащена жесткой ненормативной лексикой — она возникает в диалогах свыше десяти раз. С каких же пор физические недостатки и сопровождающая конвейерное принуждение убойная матерщина стали признаками внешнего лоска?.. И откуда взялась «спецгруппа», в повести такого слова нет, оно придумано С.Т., впрочем, не надо удивляться — в ее сочинении столько взятого с потолка, столько несуразного и нелепого, что уже после второго абзаца начинаешь понимать, что это не обычная, а спецрецензия.

Высказывания о якобы нетронутых войной, «лощеных» кадровиках — один из многих примеров полного игнорирования текста и необоснованных утверждений С.Т. Ниже читаем: «... в этом кригере, и не только в нем, все... изъясняются на «фене». (К тому же, замечу в скобках, их блатной язык весьма богат и изощрен в сравнении с лексиконом «Блатной музыки», изданной в 1913 году...)». В повести немало ненормативной лексики и жестких убийственно-ядовитых армейских выражений военного времени, однако «фени», жаргона уголовников, там совершенно нет — встретясь с незнакомым лексическим слоем и, естественно, не найдя этих слов в «Блатной музыке», С.Т. безапелляционно высказывается о том, о чем не имеет и малейшего представления, и в очередной раз опускается до примитивного измышления.

Даже в абзаце, где С.Т. пытается всего лишь пересказать содержание части повестушки, она, по небрежности, попадает пальцем в небо: «Правда, хозяева кригера посулили должность в обжитом приморском гарнизоне... Обманули...» Между тем, если читать повесть не по диагонали и не через страницу, можно убедиться, что «в обжитом приморском гарнизоне» герою ничего не сулили, и по поводу полученного назначения он откровенно признается: «…я сам чудовищно обманулся».

Не удосужась прочесть, а не перелистать маленькую повесть, С.Т. для демонстрации своей эрудиции ударяется в упражнения на вольные темы, и в рецензии появляются «отставной подполковник», попавший в зону, и «матерый боцман» из рассказа А. Грина, и в слове «кригер» С.Т. слышится «крига» (якобы так на Псковщине когда-то называли рыболовецкую сеть), и вот через абзац уже читаешь, что офицеры-фронтовики оказались «в сетях криги». Все это «фактики в мире галактики», и их можно придумывать и нанизывать бесконечно, однако они не имеют отношения к повести, и кригер — это отнюдь не «примерное значение термина» (?!), как по невнимательности и неведению утверждает С.Т., а фамилия немецкого инженера, придумавшего станки, при помощи которых с начала века пассажирские вагоны оборудовались для перевозки тяжелораненых. Расшифровка слова «кригер» дана в повести не только в тексте, но и в специальной сноске, и, прежде чем писать рецензию, надо было бы как минимум прочесть произведение, впрочем, если в родной редакции все, что ты наваляешь, печатают и без этого, то можно и не читать.

Безапелляционно-нелепые «размышлизмы» С.Т. помещены под рубрикой «Ориентир» — кого и в чем может ориентировать эта публикация, если большинство содержащихся в ней утверждений взяты с потолка и не соответствуют тексту повести, а некоторые из них прямо ему противоречат?

«Будут, наверное, еще и разборы, и подробный анализ», — пишет 24 ноября С.Т., явно ощущая себя первооткрывательницей, хотя за месяц до этого, еще в октябре, в центральной прессе уже было четыре рецензии, был тогда же и «подробный анализ» — неужели сотрудники «ЛГ» других газет не читают и даже не просматривают?..

Необходимо заметить, что эта рецензия написана и напечатана не юной стажеркой с факультета журналистики и не является пробой пера... Позволю себе высказать убеждение, что если бы многолетней сотруднице «Литературной газеты» С. Тарощиной, подобно секретному осведомителю спрятавшейся за буквами С.Т., пришлось подписывать эту публикацию своей фамилией, она, при всей своей самоуверенности, поостереглась бы опускаться до такой злокачественной невнимательности и недобросовестности, поостереглась бы публично демонстрировать свое невежество.

С матом по жизни

(«Общая газета», 1994, 11—17 марта)

Ненормативная лексика вошла в мою жизнь в раннем детстве и, полагаю, будет сопутствовать мне до могилы — иного в России не дано.

Впервые в жизни меня болезненно наказали в три или в четыре года — я принес с улицы и ретранслировал непонятные слова, оказавшиеся матерщиной. Далее в дошкольном возрасте за ненормативную лексику меня наказывали не раз, и осмыслить это по малолетству было невозможно: сидят на завалинке взрослые дяди, курят и беседуют, пересыпая cвою речь определенными выражениями, и ни у кого это не вызывает замечаний; теми же самыми словами в отсутствие бабушки оснащает свою речь и дед, однако стоит тебе произнести их при людях, и тебя жестоко порют ремнем. Даже живший в Ленинграде дядюшка, самый образованный из всей родни, грешил матерщиной, и всякий раз его молодая красивая жена спокойно неулыбчиво замечала: «Чем мать, легче козу поймать!»

Позднее в школе и на улице среди мальчишек ненормативная лексика звучала на каждом шагу и должна была, очевидно, свидетельствовать о возмужании подростков. Впрочем, что такое настоящая убойная матерщина я узнал в Действующей армии, где в минуту предельного напряжения приказания и угрозы, сопровождаемые нецензурной бранью, особенно доходчивы и эффективны. В декабре 1943 года во время боев под Житомиром я, семнадцатилетний взводный, случайно услышал по связи переговоры и приказания командиров корпуса и дивизии и был, без преувеличения, ошеломлен — до того я был убежден, что матерщина бытует в социальной низовке и в армии культивируется на уровне роты и батальона, а тут яростно, убойно матерились полковник и генерал.

Когда же спустя полвека я прочел в газете запись переговоров высокопоставленных генералов во время кончившегося трагически пролета южнокорейского «боинга» в нашем воздушном пространстве, запись, в которой каждая третья фраза оказалась оснащенной матерщиной, я ничуть не удивился. Армия, война, офицерство — это десять лет моей жизни, за эти годы я побывал в семи частях и соединениях, в четырех стрелковых полках и в трех бригадах: воздушно-десантной, механизированной и горно-стрелковой, — и в моей памяти сохранились сотни офицеров, людей разного возраста, образования и менталитета, из них я могу назвать лишь двух, которые никогда не матерились, чем выделялись и смотрелись белыми воронами: один — старший лейтенант, командир минометной роты, истинно верующий, религиозный человек, отчего у него были неприятности с политработниками, и кончилось это тем, что с передовой его отправили во фронтовой психогоспиталь; второй был майор, начхим дивизии, из крещеных татар, до войны доцент Казанского университета, странный молчаливый интеллигент, не бравший в рот спиртного и обращавшийся даже к рядовым исключительно на «вы», у него тоже была репутация чокнутого, и по окончании войны его сразу же демобилизовали.

В 1948 году, будучи офицером, из-за отсутствия парохода я добирался из Петропавловска во Владивосток на попутном тральщике Камчатской военной флотилии. Это был новенький небольшой корабль — восемь офицеров и полсотни матросов и старшин, — полученный из Америки по ленд-лизу. Я был изумлен чистотой и порядком в матросских кубриках, высокой культурой и этикетом в кают-компании. Матросы спали в отличных подвесных койках с белоснежными простынями и наволочками, и ни один из них не пил обеденный компот, не остудив его предварительно в настенном портативном холодильнике. После нескольких лет, проведенных в полевых условиях на войне, а затем на службе в отдаленных северных гарнизонах Дальнего Востока, после семи лет жизни в землянках, блиндажах и обвалованных снегом палатках, тральщик показался мне вершиной новейшей цивилизации и культуры. Не менее я был восхищен и обстановкой в кают-компании, где обедали все вместе, кроме вахтенного офицера, и даже к лейтенантам обращались по имени и отчеству, велся негромкий, с юмором, интеллектуальный разговор, никто никого не перебивал и ни разу не произносились грубые слова. Особенно меня впечатлили командир тральщика и старший помощник, лет 28—30 капитан-лейтенант, с речью, манерами и учтивостью профессоров или даже дипломатов. Я не мог не думать о том, насколько морские офицеры образованней, культурней и содержательней сухопутных, и с грустью осознал, что это другой мир и совсем другие люди; я заметил, что даже боцман, распоряжаясь приборкой палубы матросами, не допускал матерных выражений.

На третьи сутки разыгрался сильнейший шторм, и к ночи случилось несчастье — с палубы смыло вахтенного матроса. Тотчас приостановили машины, врубили прожектора, включили ревун, развернулись и начали маневрировать. Мрачные, тягостные минуты: многометровые, черные в ночи волны, заваливающие небольшой корабль то на бок, то на корму, то на нос, низкая видимость из-за жесткого, летящего от горизонта снега и гнетущее ощущение бесполезности или безнадежности всех прилагаемых усилий. Это продолжалось не менее часа, и все это время по корабельной трансляции звучали голоса командира тральщика и старпома, точнее, гремела яростная, ошеломительная матерщина — матроса посчастливилось поймать лучом прожектора, пробковый спасательный жилет удерживал его на воде в вертикальном положении, был он уже, очевидно, без сознания и не подавал признаков жизни, он погибал на глазах, а на палубе изготовились для прыжка три или четыре человека в таких же спасательных жилетах, схваченные сзади вперекрест длинными страховочными фалами, однако из-за огромных волн подойти к забортнику ближе никак не удавалось.

Спустя три десятилетия, когда в застолье среди отставных моряков я рассказывал этот драматический случай, они, не дослушав до конца, убежденно заявили: «Безнадега!..» Но ведь матроса-то выловили и вернули к жизни! Потом в кают-компании командир тральщика мне сказал: «Ты извини, что мы вчера выражались по-французски. Если бы не матерились, мы бы его не спасли!»

Несомненно, что в экстремальной обстановке каждому русскому и русскоязычному человеку матерщина сообщает ускорение, добавляет энергии, быстроты и стремления достичь цели. Поэтому употребление ненормативной лексики не только в боевых условиях или при спасении человека во время шторма, но и в других форсмажорных, чрезвычайных ситуациях представляется обоснованным и правомерным. Однако, безусловно, мат — язык сильной половины человечества и может культивироваться только в мужском сообществе. Когда же матерятся в присутствии женщин, детей или стариков, даже у большинства людей, привычных к мату, возникает ощущение дискомфорта, неловкости. Эти же чувства не могут не возникать при коллективном восприятии ненормативной лексики — когда она звучит со сцены, с экрана кинотеатра или телевизора.

Что же касается литературы, то в реалистической прозе при изображении мужского сообщества, в том числе и армии, в прямой речи персонажей употребление ненормативной лексики представляется правомерным. При этом полагаю обязательным микширование: в словах, являющихся бранными, отдельные буквы следует заменять точками или отточиями. Также считаю необходимым перед текстом каждого произведения, содержащего ненормативную лексику, непременно помещать предупреждение для читателей, быть может в виде короткой сноски. Это в интересах не только пуристов, которых могут огорчить напечатанные бранные выражения, но и в интересах автора: в опубликованной в прошлом году повести «В кригере» я дал перед текстом такое уведомление, и ни в одной из восьми рецензий не содержалось упрека по поводу ненормативной лексики, не было их и в читательских письмах.

Чего не было, того не было

(«Российские вести», 1994, 4 июня)

В приложении «Вехи» 7 мая 1994 года напечатана большая серьезная статья, посвященная моим работам: военному роману «Момент истины» («В августе сорок четвертого…»), офицерской повести «В кригере» и рассказу «Первая любовь». Будучи признателен редакции за внимание к моим произведениям в преддверии дня Победы, не могу не сказать о неточности и даже дезинформации, проникшей в один из абзацев. Там обо мне написано: «Разве что на слуху какие-то факты из его литературного бытования — сначала не приняли в Союз писателей, а потом как ни звали, сам не вступил. Мол, раз я вам не гожусь, так и вы мне не нужны».

Чего не было, того не было... И не могло быть по той простой причине, что волею судеб я ни разу в жизни не пытался стать членом Союза писателей и даже желания такого или потребности никогда не испытывал.

В 1959—1979 гг. меня и впрямь не раз приглашали вступить в эту организацию; помню устные и письменные обращения ко мне по поводу членства Г. Березко, С. Щипачева, Л. Соболева, Ю. Бондарева, К. Симонова, С.С. Смирнова, С.С. Наровчатова — эти люди в разное время были руководителями или секретарями Союзов писателей России, СССР или Московского отделения. Запомнилось, что в середине 70-х гг. Ю. Бондарев дважды предлагал оформить меня членом Союза без прохождения приемной комиссии — «решением Секретариата». В каждом случае я вежливо благодарил и с еще большей вежливостью отказывался.

Я знаю людей, гордящихся своим членством в двух или даже трех творческих организациях — в Союзах писателей, кинематографистов и журналистов. В далекой армейской юности я был комсомольцем и рад сегодня тому, что это членство оказалось в моей жизни единственным, рад тому, что после офицерства уже свыше четырех десятилетий я не был и не томился ни на одном собрании, совещании, инструктаже или каком-либо еще толковище — я не чувствовал и не чувствую себя из-за этого обездоленным.

Действительно, в литературной среде уже не одно десятилетие имеет хождение байка, что Богомолов-де когда-то вступал в Союз писателей, его не приняли, и он обиделся. Эта придуманная версия — производное примитивного прагматического мышления: коль членство в Союзе писателей дает какие-то материальные блага и тысячи пишущих, в том числе не имеющих и одной книги, с энергией, достойной лучшего применения, годами стремятся получить членский билет, а издаваемый миллионными тиражами автор этого не делает, объяснение может быть только одно — когда-то его не приняли и он по сей день полон обиды. Повторяю: чего не было, того не было.

Я никогда не считал и не считаю себя лучше или умнее членов Союза писателей и тех, кто туда стремится вступить. Просто у них своя жизнь, а у меня — своя.

«Я помню» и «Рассказывали»

письмо в редакцию «Комсомольской правды»

В «КП» 22 декабря 1996 года опубликовано интервью с Василием Лановым. Многие мысли и утверждения известного артиста я разделяю, и очень хорошо, что в тяжелейшее для России время он, в отличие от многих своих коллег, не дистанцировался от соотечественников, однако его детские воспоминания о войне являются, мягко говоря, небылицами.

На вопрос: «Ты помнишь войну?» — В. Лановой отвечает: «Еще бы мне ее не помнить! 20 июня 1941 года мама отвезла меня и сестер погостить к дедушке и бабушке под Винницу. Через два дня началась война, и еще через пять дней пришли немцы... В нашей избе останавливался генерал Власов, командующий РАО[31] — Русской освободительной армией, которая воевала на стороне фашистов, я его помню. Как сейчас я понимаю, Власов был неоднозначный, сложный человек. Я далек от мысли реабилитировать его, но я помню, что он носил на шинели орден Ленина, который получил за оборону Москвы. Рассказывали, что он отказался снять этот орден, когда был на приеме у Гитлера».

Память («я помню») и банальное «казала-мазала» («рассказывали...») подводят артиста. Генерал А. Власов действительно был награжден орденом Ленина, однако не «за оборону Москвы», как уже не в первый раз утверждает В. Лановой, а «в ознаменование XXIII годовщины Красной Армии» ровно за четыре месяца до войны (Указ Президиума ВС СССР от 22 февраля 1941 г.; «Красная Звезда», 23.02.41 г.).

Власов никак не мог демонстрировать свой орден Ленина «когда был на приеме у Гитлера» по той простой причине, что ни разу с фюрером не встречался. Пребывание А. Власова у немцев буквально по дням и по часам описано и зафиксировано в сотнях немецких, власовских и советских документов, в том числе и в его показаниях, и достоверно известно, что с момента пленения (12.07.42 г.) он все время добивался встреч с высшими руководителями гитлеровской Германии, но только на 27-м месяце нахождения у немцев — 16.09.44 г. — ему удалось попасть на прием к Гиммлеру, затем к Герингу (2.02.45 г.) и, наконец, к Геббельсу (1.03.45 г.). Что же касается Гитлера, то он на предложения встретиться с Власовым дважды ответил категорическим отказом: «Он предал Сталина, предаст и нас!», «Этот прохвост предал Сталина, он предаст и меня!». Для зоологического расиста Гитлера Власов, как и другие русские, был не более чем «унтерменш» (недочеловек), для Гитлера же — солдата Первой мировой войны — Власов являлся всего лишь не внушающим доверия перебежчиком. Об отказе фюрера принять Власова с огорчением и сожалением писали после войны в своих воспоминаниях, изданных на Западе, как бывшие власовцы, так и офицеры гитлеровских спецслужб — абвера, СС и гестапо, — курировавшие в 1942 — 1945 гг. Власова и его подчиненных.

Власов действительно в июле—августе 1942 года находился в пригороде Винницы, однако останавливаться в избе, а точнее, хате дедушки и бабушки малолетнего Васи Ланового никак не мог, поскольку с винницкого аэродрома был доставлен и находился под охраной и наблюдением в лагере для представляющих ценность, особо важных советских военнопленных, где с ним с утра и до ночи работали дипломат и разведчик Г. Хильгер, офицеры спецслужб и «Вермахт-Пропаганды» фон Ронне, Дирксен, фон Гроте, Штрик-Штрикфельдт и другие.

Ношение и, более того, демонстрация Власовым ордена Ленина совершенно несовместимы с активно декларировавшейся им в плену у немцев ненавистью к большевизму, и не только к Сталину, но и к «партии Ленина—Сталина». Меж тем судьба полученного Власовым ордена Ленина хорошо известна — она зафиксирована в воспоминаниях очевидцев и документах. Орденский знак был отобран немцами при пленении и обыске генерала в деревне Туховежи, Оредежского района Ленинградской области, но, после того как Власов предложил свои услуги гитлеровскому командованию, возвращен ему вместе с личными документами и тут же передан им в качестве сувенира бригадефюреру СС Г. Фегеляйну, ставшему позднее мужем родной сестры Евы Браун — гражданской жены Гитлера. Как свидетельствует сохранившаяся в архивах стенограмма, рейхсфюрер СС Г. Гиммлер, выступая 6 октября 1943 года в Познани на секретном совещании перед рейхсляйтерами, гауляйтерами и руководителями вермахта, СС и полиции и отвечая на вопрос о генерале Власове, в частности, сказал: «Все-таки этот человек как-никак имел орден Ленина за номером 770, он потом его подарил бригадефюреру Фегеляйну». (Этот документ приводился и цитировался неоднократно на немецком и русском языках, полный текст — «Откровения и признания. Нацистская верхушка о войне против СССР», М., 1996, с. 258.)

В высказываниях о войне нелепости у В. Ланового практически в каждой фразе. В памяти семилетнего Васи могло сохраниться, что немцы пришли через семь дней после начала войны, т.е. 29 июня, хотя в действительности даже в самые западные населенные пункты Винницкой области немцы вступили во второй половине июля (Бар и Копайгород — 16 июля, Жмеринка — 17 июля, Могилев-Подольский — 19 июля 1941 г.), однако трижды совершеннолетнему Василию Семеновичу Лановому следовало бы знать, что РАО означает все-таки российское акционерное общество («Газпром», «ЕЭС России» и др.), а также и российское авторское общество (Москва, Б. Бронная, 6а), аббревиатурой же Русской Освободительной Армии со времени подписанной 27 декабря 1942 года в Берлине «Смоленской» декларации всегда было — РОА. Обо всех этих нелепостях и небылицах необходимо сказать потому, что В. Лановой озвучивает их в СМИ не в первый раз, хотя подобные байки можно рассказывать в компании приятелей или даже напечатать в стенгазете театра. Об этом надо сказать потому, что «Комсомольская правда» — солидное многотиражное издание с репутацией источника достоверной информации, отчего фантазии известного артиста без каких-либо сомнений в истинности могут ретранслироваться и тиражироваться не только читателями, но и в печати.

В. Богомолов писатель 29.12.96 г.

Из творческого архива

тот, кто идет за дугими, никогда их не опередит.

В.Богомолов

Из записных кижек

(Короткие зарисовки, заметы, разговорное)

Детская наивность

Девочка 10 лет пишет сочинение на тему «Мои любимые предметы». Ее «любимыми предметами» оказались мама и Кошка.

Она же 8 марта, будучи больна и желая сделать матери подарок, посылает подругу в магазин. Та приносит две банки румян, а мать не мажется и не красится. Горе и слезы!

Вечером к приходу матери на дверь приклеен плакат: «Мама, дорогая, поздравляю тебя с праздником, я буду тебя слушаться и никогда не буду огорчать» — и рядом картинка из журнала: какая-то женщина купает своего ребенка.

Она очень наивна. Про умершую подругу спрашивает:

— Она совсем умерла? Совсем? Совсем?

* * *

В мастерской скульпторши:

— Тетенька, а вы все лепите? А чего вы лепите? Дяденьку? Смотри — мертвец, ой как страшно! Завернутый. Зачем вы его закутываете? Чтобы он не замерз?

* * *

Две истории от И.И. Чубакова:

Истинная вера

Году в 1925-м я жил в Звенигороде, вернее, под Звенигородом. Там была церквушка и священник жил в соседней избе: смуглый, темноволосый, очень похожий на Иисуса Христа, лет 35. Имел семью: жену и двух детишек.

Денег за обряды с прихожан не брал. Сапожничал и жил этим, причем не запрашивал, а кто сколько даст. Жена, всегда недовольная, ругалась из-за этого.

Был этот поп из псаломщиков, семинарии не кончил. И был верующий по-настоящему, народ его любил.

А вот священнослужитель, толстый, важный, кто много учился и много знает, в душе не верит.

Вот и получается: чем меньше знаешь — тем спокойнее жить, и чище совесть, и больше веры.

Поп из псаломщиков, без образования — воистину верит, а эрудированный священнослужитель, знающий несколько языков, — патриарх обмана.

Житейская философия

Под Звенигородом я жил у хозяев на квартире. Ему было лет 30, ей — лет 27, хохлушка, звали, кажется, Настей. Работящая, везде успевала: и работать много, и отдохнуть, попеть, поплясать. Причем гулять ходила одна, без мужа, а он спал и был вполне спокоен. Говорил: «Свое, что мне надо, я получаю, а ежли лишек есть — это ее дело. Не мыло — не измылится, души она своей там не оставит».

Мудрая философия: ревность — собственничество, чувство рабовладельца.

* * *

Старушка

В вагоне электрички, лежа на лавке, спит старушка. Одета бедно. Подхватывается: «Это еще не Рамень?»

Разговорился. Сама из-под Сызрани. Ей 80 лет. Невысокого роста. Загорелая. Морщинистая. Во рту спереди торчат два тонких длинных зуба. Слышит плохо.

Ездила в Москву насчет пенсии. В войну потеряла двух сыновей. Обещали через четыре месяца (т. е. с 1 октября, после вступления нового закона о пенсиях). Имеет дочь. Билет брала на сорок километров, и контроля ни разу не было. Багажа нет никакого. Питалась в пути подаянием.

Что-то есть в ней жалостное и очень хорошее.

Искушение

Ревизор ЦК профсоюза была на ревизии в Ленинграде. Между делом искала капроновые чулки — они были новинкой.

Возвращаясь в Москву, обнаружила в своем чемодане две пары таких чулок (сама купить их не смогла) и 400 рублей деньгами.

В Москве посоветовалась с подругой: «Что делать?» Ответ: «Вот дура! Оставь себе и не рыпайся».

Цыганка

Цыганка в Вязьме. Накрыта толстым шерстяным платком, под которым к груди прижат ребенок. Вся обвешана мешками и торбочками. Приговаривает, подходя к молодой женщине и сверкая глазами: «Пятьдесят фунтов тебе счастья, ты красавица — языком лепетлива, душой справедлива».

Не защитила

История, услышанная в поезде: в Аникушинском пойманы трое грабителей (снимали часы); одного, инженера, оказавшего им сопротивление, — убили. Собака взяла след и от трупа привела милиционера на квартиру — ворованные (грабленые) часы хранились за иконой.

Ехавшая старушка перекрестилась и вполголоса произнесла:

— Господи, какой грех! Вот они как есть безбожники — даже икона не защитила.

Память

Дмитриев Александр Михайлович (муж Цецилии Ефимовны, умер 18 марта 1958 г. от рака легкого с метастазом в сердце), член партии с 1920 г. Высокий, ширококостный, близорукий (носил пенсне). В двадцатых годах работал на Дальнем Востоке прокурором, занимал высокие посты. В 30-е годы на партийной работе на Украине. В войну служил где-то на Дальнем Востоке чуть ли не рядовым.

Внешне был строг и суров, подчас грозен. Любил выпить, много курил, ко мне всегда относился хорошо.

Когда заболел, лежал в больнице, понимал, что умирает.

— Александр Михайлович, что вы ничего не едите. Мы делаем все, и вы должны нам помогать, — врет врачиха.

— Эх, доктор, никто вам не в состоянии помочь. Теперь только бы и пожить, а тут такая боль подстерегла. Меня, может, и смогли бы вылечить лет через тридцать—сорок.

Обращаясь незадолго до смерти к родственникам:

— Друзья вы мои! Спутники мои дорогие! Грустно и тяжело умирать, когда столько людей тебя любят.

Перед смертью «убирался»: разглаживал себе лицо, морщинки.

На похоронах один из родственников:

— Александр Михайлович и после смерти начудил — нет ему гроба по росту: все малы!

Многие годы этот дом был для меня родным, теплым, радостным.

Но как часто на крыльях радости прилетает печаль. Светлая печаль по настоящему, хорошему человеку: слезы бегут по сердцу, но не по лицу.

Не все те люди, которые считают себя Человеком.

Совесть

Офицер лет 30, примерный семьянин, отправив жену на дачу, заходит к знакомым. У них гости. Выпивают. Заходит соседка, тетеха лет 55. Офицер уединяется с ней, и только слышно, как она стонет:

— Батюшки, как хорошо! Батюшки, как хорошо!

Совесть?.. — архаизм!

На похоронах

— Иван Петрович — святой человек, и жизнь его святая. Большой коммунист был. Тех, кто спотыкался, — поддерживал, тех, кто падал, — подымал. Всем, кому мог, помогал! А вот сам умер.

И «святые» — смертны.

Девушка

Все в ней было очаровательно — звук голоса, живость речи, блеск глаз, милая легкая шутливость, смех как серебристый колокольчик. Прекрасен был цвет ее лица — матовый, ровный, заливающийся каждый раз розовым при обращении к ней. Но лучше всего — прорастающая как побег — женственность, стыдливость и наивность.

Красноречие

На собрании в школе.

Зав. РОНО, седая, в темно-синем костюме, выступая, смотрит то на бумажку, то на пол перед собой:

— Моя жизнь подходит к финишу.

* * *

Директор школы, худой, в сером костюме, волосы зачесаны назад. Каждую минуту делает жест, как бы подтягивая штаны, жалуется:

— Всю жизнь борьба за идеи, за план, за выполнение и перевыполнение, и для этого кадры нужны, а людей нет. Машина, которая нами руководит, она медленно вертится. А жить когда?

Распущенных учеников именует обездоленными, хулиганов предупреждает:

— Там проложен кабель из самого высшего качества.

* * *

В закусочной офицер говорит:

— Борщ тот еще!..

Считает, что сказал что-то необычайно умное и понятное.

* * *

В редакции: «Иванов, к шефу на пудинг!»

* * *

— Зря приехали. У нас этих самых героев нет. Есть, правда, награжденные.

* * *

Никогда не предполагал, что мой чердак будет так не действовать.

* * *

— Ну их всех… коту под хвост! У них своя компания, а у нас — своя!

* * *

О себе плохо так трудно помнить, практически невозможно.

* * *

— Чем занимается? Физкультурой заправляет. С этим нужно бороться! С трудовой мозолью.

* * *

Юноша пожимает руку тренеру, в прошлом молотобойцу. Лицо юноши исказилось гримасой, он присел, изогнувшись от боли, жалко и растерянно улыбнулся.

Тренер:

— Слякоть, типичная слякоть.

* * *

— Уколов боюсь!

— Само собой! Расшатанность нервного состояния.

* * *

— Раздеться? Так и дыши! — гардеробщица посетителю.

* * *

Если бы не эта вещь, нас бы с вами на свете не было.

* * *

«Писатели начинающие и писатели кончающие» (из речи на собрании).

* * *

Медсестра:

— Петров, вам вечером и утром клизму.

Петров соседу по палате:

— Видишь, к телевизору готовят.

* * *

Ишь ты, вредитель какой! Прямо-таки жрет человека (о медицинских пиявках).

Культура

Во дворе на Покровском бульваре сидят тетки. На них из окна выбрасывают мусор. Возмущение. Одна с презрением повторяет:

— Культура-матушка!

* * *

В МГУ студент-немец просит в буфете:

— Дайте мне хлеб с маслом!

Буфетчица замечает ему:

— По-русски это называется бутерброд.

* * *

— Говорят, в Китае приказано, чтобы каждый человек одну муху убил, а китайцев — шестьсот миллионов! Да ведь есть такие, что по десять мух убивают. А у нас? Сядет муха тебе на нос, отгонишь ее — и все. Наш человек убить муху брезговает, а еще говорят — культура!

На концерте

Поет артистка венгерского радио. Голос хороший, а сама старая, с морщинистой шеей и лицом как запеченное яблоко.

Такой только по радио петь.

Привычка

На совещании: выступает учительница, обращается к залу так, будто перед ней сидят ее ученики. Говорит долго, нудно — ее не слушают.

Привычка ослепляет.

Презрение

В Совинформбюро работал зав. особой частью, некто Дубинин, в прошлом работник органов, невысокий, толстый, лысый.

В партийную организацию Совинформбюро поступило письмо из Прокуратуры СССР. В нем сообщалось, что «Дубинин в 1937 г., будучи начальником райотдела НКВД, фальсифицировал следственные дела, применял недозволенные методы следствия, вымогая показания.

Так, им были получены показания, в частности, от трех граждан (фамилии указываются), которые были осуждены к высшей мере наказания и расстреляны. В настоящее время произведенной проверкой установлена невиновность всех троих и они посмертно реабилитированы.

Прокуратура СССР предлагает партийной организации «разобрать Дубинина в партийном порядке, после чего будет решен вопрос о привлечении его к уголовной ответственности».

При обсуждении дела на партсобрании Дубинин грохнулся на пол, дрожал, плакал, был жалок и ничтожен, все время повторял, что он ни в чем не виновен, заявлял, что должен был добиваться таких показаний потому, что так его тогда инструктировали, это было «личное указание Сталина».

Дубинин был из партии исключен, но уголовной ответственности избежал и в Совинформбюро продолжает работать до сего дня, обжаловав решение об увольнении.

Постарел, поседел, стал мнителен, ходил, вжав голову в плечи, и озирался по сторонам, жаловался на сердце, страдал бессонницей: чтобы не разогнать сон, по утрам не умывался, опустился, стал неопрятен и еще более противен.

Время скоротечно: и вместо ненависти осталось одно презрение.

Референт

Референт ВЦСПС. Бывал за границей. В Москве имел узкую комнатенку в шесть метров. Поездив по разным странам, начал требовать улучшения своих жилищных условий. Не мог ничего добиться. В подавленном состоянии был у брата. Ночью ушел к себе и покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна пятого этажа.

Оставил письмо, в котором заявляет, что живет в нищей стране, где невозможно чего-либо добиться и нет никаких перспектив.

Коммунист.

Слепая

В электричке. Идет слепая по вагону, поет: «Я хожу одна, а вьюга все не кончается…»

На кладбище

На кладбище. Густая зелень. Тишина. Глубокие старики (он и она), маленькие, тихие, жалкие, сидят у могилки.

Кто в ней? Их дети? или внуки?..

* * *

Печник на даче — невзрачный, невысокий алкоголик.

Прозвище «Митя сторублевый» — меньше ста рублей в день не зарабатывает.

* * *

Всезнающий юноша на нелепое суждение, высказанное девушкой:

— А я знаю! Нашла чем удивить!

Каждый выражает свои чувства по-своему.

Неудачный брак

Поженились двое молодых людей. У его родителей — отдельная квартира (две комнаты), у ее родителей — тоже (три комнаты). А они вынуждены снимать комнату на стороне.

Через два месяца разошлись.

Совесть

Жена просит мужа устроить сына в университет. Он отвечает:

— Я хочу спать спокойно. Если я нарушу закон, совесть не даст мне покоя. А я люблю спать спокойно. Спокойная совесть — лучшая подушка.

Тонкая натура.

* * *

Ю. о молодом, но уже зазнавшемся режиссере Р.:

— Был у меня на «Пржевальском». Какашки за верблюдами подбирал.

Талантливый парень!

* * *

Знакомый женится. Я ему и говорю: «Как я могу поздравлять тебя с будущим, когда я сам его не знаю».

* * *

— Я пить не буду.

— Святая?

— Почти.

* * *

Перед выброской командир разведывательно-диверсионной группы говорит девушке:

— Может, мы все и должны умереть, но ты — должна жить!

* * *

— Эх, праздник называется! Хоть бы окна на улицу выходили, хоть бы я на пьяных поглядел!

* * *

— Человек все может. Мужчина не может рожать и кормить грудью, а женщина и это может.

Тонкое жизненное наблюдение.

* * *

— За это не посадют! Это называется не преступление, а нарушение…

* * *

— Милиционер — представитель власти. Его же инструктируют ежедневно. У него же — форма…

* * *

— Я не простой милиционер. Я специалист. Я центральную школу закончил, двадцать один предмет изучал, а потом по практике — все могу…

* * *

Один из супругов изменяет. На вопрос «почему?» отвечает: «Улучшаю свое семейное положение».

* * *

— Писатель? Это хорошо. Ну ладно, мне некогда, приходите завтра.

Воспитание сына

— Да разве можно мужчине в тридцать четыре года без денег? Тебе даю на жизнь, но на девок — не буду. Если на девок еще давать — меня весь мир осмеет!

На дороге

Старшина инспектор ОРУД задержал работягу, водителя грузовика. Тот маленький, щуплый, в грязной промасленной одежонке, шумит, возмущается.

Старшина: «Вы мне цирк здесь не устраивайте!»

Поступок

Один чудак, купив билет на электричку, идет домой пешком по шпалам. Он думает, и его распирает от гордости, что так он обманул железную дорогу.

* * *

«Расходы окупятся сторицей», — сказал крестьянин, кормивший свинью салом.

* * *

— Я ей говорю, что выборы у нас — свободные…

А она уперлась — и ни в какую. Пришлось силой взять…

Скромность

Во всех выступлениях имя писателя П. почтительно склоняется. Сидя в президиуме — такой важный, раскормленный, шикарно одетый, — он пьет чай стакан за стаканом, беспрерывно курит, воспринимает сказанное как должное, кажется, вот-вот замурлычет от распирающего самодовольства.

Писал бы так, как выглядит. Такой от скромности — точно не умрет.

* * *

П. выпустил 5-томное собрание своих сочинений с примечаниями и библиографией и вообразил, что он классик и что он уже помер.

На практике

В доме отдыха под Ленинградом, где похоронен Репин, после доклада искусствоведа «культурник» объявляет:

— А завтра пойдем на могилу… Ознакомимся с могилкой на практике и посмотрим картинки.

Обуза

Конечно, в последние годы он был для нее просто обузой. Ну, а раньше, более двадцати лет, не работая, она была молодой генеральской женой и жила в полном достатке и развлечениях.

Поневоле угаснешь: ни веселья, ни окружения молодых офицеров.

Гуманист

— Будет собака добровольно есть горчицу? Не верите? Сейчас я ей под хвостом помажу — и она все вылижет. Просить не надо — вылижет!

Гуманист.

* * *

Покушал он мясца, водочки выпил, холодца и картошечки покушал — вот у него там внутри интернационал получился.

Модник

У меня есть соломенная шляпа, только она очень большая. Жена сказала, что она дамская. Я пошел в шляпный магазин проверить. Продавец говорит:

— Не волнуйтесь, гражданин. Она не дамская, а только для рыбаков, так сказать, специальная шляпа.

О порядках

Сразу видно, что ты нигде не был: ни в ремесленном, ни в общежитии, ни в армии, ни в тюряге не сидел…

Порядков не знаешь.

На рынке

Кавказец, зазывая покупателей, весело распевает: Жарим, парим, Купим, мэним, Панимаешь, что такой? Халадецкий, маладецкий, Вот работка мой!

Сам писал!

Уличный лоточник продает книги, зазывая покупателей:

— Не проходите мимо! Читайте! Изучайте! Покупайте! В продажу поступила брошюра «Что дала Советская власть народу». Цена — пятнадцать копеек! Шедевр полиграфии! Обложка — белакрон! Бумага — номер один!

Выдержав паузу и подняв для убедительности указательный палец, со значением в голосе добавлял:

— Р-рекомендую! Сам писал! (имея в виду автора).

* * *

Я пессимист и скептик. Когда человек ест только хлеб и воду, он обязательно становится пессимистом.

* * *

Кто кого сгреб (схватил), тот того и употребил.

* * *

Главное — побольше ухватить и подальше утащить.

* * *

Добей слабого, придуши конкурента и замочи брата — иначе проиграешь.

* * *

Устами КПСС глаголет истина, а великий народ полностью лишили права на самостоятельное мышление.

* * *

Неудачники стараются не показываться н 'а людях.

* * *

Зависть и ненависть к более удачливым.

* * *

Красота женщине нужна, как физическая сила грузчику.

Женщина красотой и живет, и кормится.

* * *

Некоторые женщины подобны общедоступным библиотекам: ими пользуются все желающие.

* * *

— Она любит мужчин?

— Она любит себя, а попутно — мужчин.

* * *

Ты просил меня, чтобы я тебя не выдумывала (из письма).

* * *

Я твоя раба, твоя верная собака…

* * *

Только теперь я поняла, что живу с красивым манекеном.

* * *

— Он вошел, чувствую — подлец! Мне бы подальше, а я — поближе.

Женщин тянет к подлецам.

* * *

В автобусе: «Сволочь! Таких вешать надо! А уж на костре жечь, так это точно!» (о мужчине, который спит с двумя женщинами).

* * *

Нос портит ей всю фигуру.

* * *

Знакомая: «Я хочу не плодиться, а наслаждаться. По Мопассану».

* * *

У меня много знакомых: с одними я на «вы», с другими — на «ты», с третьими — еще ближе.

* * *

Раньше бабам за детей ордена давали. Теперь на это не нанимают — автоматы пошли.

* * *

Ты мне, Люсинька, расскажи, как вы женились? Кто кому предложение сделал — он тебе или ты ему?

* * *

Мужчина в доме для уюта. Как самовар.

* * *

Мужчина обсеменил — и в сторону, а женщине — двадцать лет каторжных работ (из разговора молодой женщины о семейной жизни).

* * *

— Сегодня день моего рождения, а ты даже не поздравил!

— Деликатно делаю вид, что ты еще не родилась!

* * *

Знаете, этому костюму — восемь лет. И с каждым годом он все модней.

* * *

Женщина умудрилась за год сбавить в весе около 20 кг. Ее спрашивают: как?

— Голод. Планомерный голод.

* * *

Разве у меня муж? Мыльный пузырь!

* * *

— У нее — новое пальто, зато у меня — личная жизнь! (сожитель).

…Вскоре личная жизнь сбежала.

* * *

— Знаете, у меня иногда бывает дикая потребность в мужчине. Просто страшно!

(А старушке — восьмой десяток.)

* * *

Муж не мануфактура — его не прощупаешь и на свет не рассмотришь.

* * *

Глянешь — картина, разглядишь — скотина.

* * *

Она отдала ему все. Она отдала все, что могла отдать (о разведенной подруге).

* * *

С ним водиться — что в крапиву садиться.

* * *

Ее супружеской верности хватило бы на целый взвод.

* * *

Кто же она ему была: другом или только уютной самкой?

* * *

Спохватилась, что красота ее на ущербе.

* * *

Надпись на фотографии «Милому дяде на память о моих изощренных капризах».

* * *

Женщины изменяли бы чаще, если бы была подходящая обстановка.

* * *

Женщины страшно любопытны, отсюда неуемный интерес к познанию нового.

* * *

Бойкая девица, упоенная своим бойким туалетом и своим бойким словарем.

* * *

Женщина раба своего туалета (своих шмоток).

* * *

Наши мужчины — потухшие вулканы.

* * *

— Ну чего молчишь? Ты что, пять дней не ел (жрал) или вообще немыслимый?

* * *

И сказал Бог мужчине: блаженствуй с ней и мучайся до самой смерти (из китайской легенды).

* * *

Мужчина почти всегда считает себя чище женщины.

* * *

Мужчина всегда старается казаться женщине героем.

* * *

Он был так скуп и пунктуален, что записывал расходы даже на проституток, которых, стыдясь и краснея, приводил в многонаселенную коммуналку.

* * *

Муж представляет свою жену: «Познакомьтесь, это мой друг!»

* * *

Жена: «Ума у тебя на копейку!»

Муж: «А у тебя много? Одолжила бы чуток пятки смазать».

* * *

— Женат(ы)?

— С пятнадцати лет! Два раза на день. Предпочитаю блондинок.

* * *

Обзагсились.

* * *

На всех жениться — в ЗАГСе бланков не хватит.

* * *

Склонный к коротеньким бракам.

* * *

Кругозор его был ограничен собственной женой.

* * *

Густопсовый распутник.

* * *

— Да-а! Евиным безумием Адам погублен был!

На святой Руси нет невозможного!

* * *

Облысел от чужих подушек.

* * *

Баба с дымом!

* * *

— Не курю, не пью. Немного бабник — но больше глазами.

* * *

Жена — не пирожок, один не съешь. Да будет так!

* * *

Чтобы женщина не изменяла — ее надо по-настоящему любить (совет другу, с которым его жена встречается).

* * *

Когда изменяют — меньше всего думают о супружеской верности.

* * *

— Все удивляются, почему я с тобой встречаюсь? Ты у меня вроде чемодана без ручки: нести тяжело и бросить жалко.

* * *

— Разве это бабы?.. Дрова!

* * *

— Береги нерву — до пенсии не доживешь (в очереди за водкой).

* * *

— Если бы у тебя не болела нога, я бы тебе обе оторвал (реакция на найденную заначку — бутылку пива).

* * *

От красивых жен быстро стареют. Совет: разбавляй свой напиток (вино) — медленнее состаришься.

* * *

Общество пожилых мужчин я предпочитаю обществу молодых женщин (интеллигент 75 лет).

* * *

Когда я перестану заглядываться на женщин, я скажу себе: «Старик, твое место на кладбище. Но мы еще могем…»

* * *

Выхолощенный холостяк!

* * *

Мужчину в себе не чувствуете?.. Это все пленус, пленус, дорогой товарищ. Но это со временем восстановится…

* * *

— До чего в Москве тесно! Даже на кладбище попасть — проблема. Без блата — не попадешь!

* * *

Мертвые не правы, в тяжбе (споре) с мертвыми живые всегда правы.

* * *

У мертвых и отсутствующих — нет друзей.

* * *

Люди, как правило, мстят за мелкие обиды, но не за серьезные.

* * *

Я думаю так, как написано в газетах (т. е. правильно).

* * *

Факт — еще не правда, он только сырье… Нельзя жарить курицу вместе с перьями.

* * *

Испытывал страх не перед смертью — смерть удел каждого, — а перед поражением и гибелью России.

* * *

— Как жизнь?

— Подчас кокетничает, но в основном улыбается.

* * *

Нужно торопиться сделать то, что не успели сделать эти люди (погибшие).

* * *

Умные и умненькие: умные — люди ума, умненькие — неглупые, со способностью приспосабливаться.

* * *

Не обдумаешь — не делай, не посмотришь — не шагай.

* * *

Собирай все мнения, но свои — храни.

* * *

Каждый поступает так, как ему позволяют мозги.

* * *

Грязному человеку все люди кажутся грязными, и мысли у них грязные.

* * *

И грязные — все разные.

* * *

Для самокритики написанного — нужно отойти на расстояние.

* * *

И твоя правда, и моя правда, и везде (кругом) правда — а ее нигде нет.

У каждого своя правда.

* * *

Он талант, а для таланта костюм не имеет значения.

* * *

Бог ума не дал, так рукой махал (приветствовал).

* * *

Он был его тенью, его эхом, его отголоском.

* * *

Он смотрел на мир со своей солдатской точки зрения — сознательно односторонне.

* * *

Высказанная правда порождает ненависть.

* * *

Надо иметь достаточно воли, чтобы пересилить ту минуту, когда кажется: все потеряно.

* * *

Все государственные и политические системы, сами того не желая, подкапываются сами под себя и тем самым подрывают свои устои.

* * *

У каждого свои мысли, у каждого — свои песни, и у каждого в жизни — своя дорога.

* * *

Не всякий может, кто хочет.

* * *

Жизнь — это не асфальт московской мостовой, а дорога по пересеченной местности, и в случае падения — надо уметь быстро подняться.

* * *

Тот, кто идет за другими, никогда не опередит их.

* * *

Выигрывает тот, кто умеет опередить удар противника.

* * *

Искусство писателя — это постоянное усилие.

* * *

Совершенство литературного произведения достигается трудом, настойчивостью, строгостью и самокритикой.

* * *

Не надо бояться «лишних» знаний.

* * *

Образ всегда правдивей прообраза.

* * *

Ничему нельзя верить на слово. Все следует по возможности проверять.

* * *

Поспешность — мать всех зол.

* * *

Только будущее пугает — не настоящее.

* * *

Действительность страшнее сновидений.

* * *

Многим хочется жить подольше, чтобы узнать — что же будет дальше?

* * *

Жизнь чертовски опасная штука. Бережешь ее, бережешь, а она, как правило, заканчивается смертью.

* * *

Человеку от Бога положено семьдесят лет, а что свыше — уже Божья милость.

Царь Давид.

* * *

Приказал долго жить, или, как говорят, — присоединился к большинству.

* * *

Такой и с покойника ухитрится взятку сорвать.

* * *

Даже с дерьма пенки снимал.

* * *

Очень часто слово в живой речи имеет для говорящего одно значение, а для слушателя — другое.

* * *

Слова ищет всякий, кто думает, — в каких бы сферах ни вращалась его мысль.

* * *

Великие мастера владеют темами, а не темы владеют ими.

* * *

Разговариваешь с человеком, он смотрит тебе в глаза, но ты чувствуешь, что он думает не о том, что ты ему говоришь, а совсем о другом. Неприятно!

* * *

Талант — хорошо, но скандалить не обязательно.

* * *

Образец преодоленной бездарности.

* * *

Личность характеризуется не только тем, что она делает, но и тем, как она это делает.

* * *

Типичность не есть заурядность.

* * *

Внутреннее убожество.

* * *

Очень полезно вечером спросить себя: «Что ты сделал за день?»

* * *

Люди ограниченные, недалекие считают себя умнее других.

* * *

Лучше ничтожество, чем Нерон.

* * *

Очень часто любят человека за красоту внешнюю, умнее было бы любить за красоту души. Однако душа не видна и разобраться во внутреннем мире человека куда сложнее, чем в его внешности.

* * *

Нужно, полюбив человека, заставить его полюбить тебя, а это не так просто!

* * *

Надо, чтобы человек нравился не за то, что он тебя любит, а по достоинствам.

* * *

Человек особенно внимателен к тому, что его интересует. Ревность заставляет подмечать малейшие движения и оттенки настроения своего объекта; влюбленные часто понимают друг друга без слов.

Чувство обостряет и заставляет сосредоточить внимание.

* * *

Радости и веселью трудно пробиться сквозь тоску и печаль.

Человек, охваченный радостным чувством, все видит в розовом свете.

* * *

Субординация — это когда подчиненный старается показать (делает вид), что он глупее начальника.

* * *

Чрезвычайно трудно, будучи подчиненным, действовать решительнее.

* * *

Лизоблюдство — наиболее легкий и эффективный способ продвижения и карьеры.

* * *

Профессиональные военные не могут по-настоящему ценить труд.

* * *

Все мы перерожденцы: жертвы насилия над личностью и многолетней демагогии. И психология у нас рабская.

* * *

Бедная Россия, никогда не знает, что кричать: «Ура!» или «Караул!».

* * *

Когда это будет?.. В тысяча девятьсот лохматом году.

* * *

Идиллий не существует! Есть только жизнь.

* * *

Рассуждал о ничтожестве жизни.

* * *

Если смириться с временностью существования, значит, нужно вычеркнуть из жизни несколько лет, ничего не делать, только ждать.

* * *

Когда людям, лишенным совести и воспитания, дают полную свободу, они начинают вести себя хуже обезьян.

* * *

Главное в жизни — осторожность в выборе родителей.

* * *

Не в интересах государства, чтобы люди, которыми интересуются органы, знали о том, что ими интересуются.

* * *

Путь безмыслия, растительно-бытового существования.

* * *

Любезен, когда требуется, и вежлив, когда необходимо.

* * *

Пьянство процветает. Люди пьют, чтобы забыться, уйти от действительности, ни о чем не думать.

* * *

В России есть конкретная норма при совместном забутыливании: принял шестьсот — восемьсот грамм и отойди, не порти пейзаж.

* * *

Запор мысли и понос слов.

* * *

И без мыла в душу влезет.

* * *

Кому должен — всем прощаю.

* * *

Из родной матери колбасы наварит.

* * *

Какая сука трехнула мои портянки!

* * *

Стажируется на святого.

* * *

Эта книга как домино: ничего в ней нет, кроме времяпровождения.

* * *

Да что вы мне про гуманизм талдычите!

* * *

Моды меняются: у женщин — на платья, у мужчин — на убеждения.

* * *

Говорят эссенциями…

* * *

Умом непостижимо.

* * *

Человек всесторонне малограмотный.

* * *

Тупарь (тупой человек).

* * *

С бусерью (с мусором в голове).

* * *

Импотяга (импотент).

* * *

Умственный лилипут.

* * *

Литературный зуд, болтовня эгоизма.

* * *

Все это чешуя (ерунда).

* * *

Мозги хромают.

* * *

Клопы, точно вишни владимирские.

* * *

Канализатор (в смысле ассенизатор).

* * *

Самолюб!

* * *

Работал «под мужичка» (т. е. простачка).

* * *

Подстатейное дело. Уголовщина!

* * *

Сильнейший ты мужчина!

* * *

Из меня уже лопух вырастает.

* * *

Блуждающие глаза (в смысле «бегающие»).

* * *

Печаль какая! (в смысле «Подумаешь!»).

* * *

Упругая кровь (о пышущей здоровьем деревенской девушке).

* * *

Пещерный человек, испорченный цивилизацией.

* * *

Делал свой коммунистический бизнес.

* * *

Держится на двух поплавках (значках об окончании академии).

* * *

— Панков! Шевели усами! (думай).

* * *

Нужно как рыбке зонтик (бесполезно).

* * *

— Я на все это облокотился (в смысле — игнорировал).

* * *

Жил, как крыса в сыру.

* * *

Применил свою главную орудию — мат.

* * *

Каждую косточку отдельно шевелит (о китайце-массажисте).

* * *

Вылущить (очистить от шелухи).

* * *

Идейная труженица.

* * *

Хочешь жить — умей вертеться (из разговора торгового работника).

* * *

Ты меня на «гец» не бери (т. е. не угрожай, не прессингуй).

* * *

Чувствительно ошарашенный.

* * *

Осел в квадрате.

* * *

Завертелся, как посоленный.

* * *

Дурак-самородок.

* * *

Глуп, как тыква.

* * *

Уши выше лба не растут.

* * *

На крепкий сук — острый топор.

* * *

Зоологическая ненависть.

* * *

Небольшое завихрение в мозгах.

* * *

Напижонился.

* * *

Смотрел сентябрем.

* * *

Типичное не то, сплошное не то.

* * *

Не в жилу, не в дугу.

* * *

Тускло улыбнулся.

* * *

Поставить баночку (выпить водки).

* * *

Хоть дурочка, да потолще.

* * *

Чем носовитей — тем красовитей.

* * *

Импотентный вальс.

* * *

Сказал железобетонным голосом.

* * *

С виду тигр, а душой — котенок.

* * *

Талдычить (талдонить).

* * *

Сирень цветет,

Ветка клонится,

Парень с девушкой живет,

Хочет познакомиться.

* * *

Грех — не беда, молва нехороша.

* * *

По человечеству надо судить.

* * *

Сижу плакучей ивою.

* * *

Не хотела бы плясать,

Да дома нечего кусать!

* * *

Как в сказке: чем дальше — тем страшней!

* * *

Пусть кается тот, у кого совесть нечиста.

* * *

Запрягать лошадь с хвоста.

* * *

Его совесть — снега белей.

* * *

Мать-одноночка.

* * *

Иннационалы (вместо инициалы).

* * *

В петельку проигрался.

* * *

Желудок есть центр человеческой организмы.

* * *

Всякое дыхание любит чихание.

* * *

А вы не думайте — и полегчает.

* * *

Как в дуб врезался.

* * *

Унасекомил.

* * *

Однова живем.

* * *

Колбасная эмиграция.

* * *

Дискомфортная информация.

* * *

Не залупайся! (то есть не спорь с начальством).

Короткие рассказы

(1956 — 1967)

А МОЖЕТ, ЭТО И НЕ ВЫ. . .

Пожилая полная гардеробщица в глазном институте говорит мне:

— А помните, как вы в первый раз к нам пришли, выпивши крепенько. Шумели еще тогда — Евдокия Георгиевна вас записывать не хотела, так вы ругались, грозили всем... Завхоза еще нашего за грудки взяли.

Я смотрю на нее удивленно.

— Конечно, вам теперь неудобно, — понимающе говорит она. — Человек вы культурный, и такое дело вспоминать не хочется...

Лицо мое выражает крайнее изумление.

— А может быть, это и не вы, — вдруг говорит она, простодушно улыбаясь.

Вообще, меня частенько за кого-нибудь принимают, чаще всего обвиняя в неблаговидных поступках. 1956 г.

ПИВО

В жаркий июльский полдень захожу в магазинчик «Соки — воды». И прошу:

— Попить чего-нибудь, холодненького...

— Похолоднее? — переспрашивает продавщица, зачем-то заглядывая под прилавок. — Пивка разве.

Она открывает бутылку и, налив стакан, я пью. Пива я не любитель, а это оказывается кисловатым и к тому же вовсе не холодным. И я чувствую, что бутылку мне не осилить.

Оглядываюсь. Шагах в трех от меня пьет газированную воду здоровенный, мрачного вида мужчина. Как только он ставит стакан на прилавок, я протягиваю руку с бутылкой:

— Разрешите?

И, не дожидаясь согласия, наливаю пиво ему в стакан.

— Ну, зачем же, а? — гудит он, глядя на меня в недоумении. И, помедлив, с видимой неохотой, быть может лишь из вежливости, берет стакан.

— Всё, всё должны допить! — поставив перед ним бутылку с остатками пива, заявляю я и отправляюсь домой.

И только в квартире меня вдруг осеняет: «А за пиво-то я не уплатил!» Взволнованный, поспешно возвращаюсь в магазин.

— Я забыл... Извините, пожалуйста...

— Ничего, ничего — успокаивает меня продавщица, — ваш товарищ за все уплатил. Он, правда, был недоволен, пиво, что ли, ему не понравилось. Но ведь вы пили и не жаловались... 1958 г.

ОДИН ИЗ МНОГИХ

Сейчас он доцент, с именем, работает над докторской и нередко печатается в «Вопросах истории».

В разговорах общителен, смел и откровенен. Любимый его конек: изобличение и полное изничтожение ошибок и преступлений прошлого, причем в свидетельство своей принципиальности охотно и с удовольствием вспоминает, что, когда Сталин умер, он-де, — двадцати трех лет от роду, — как ребенок прыгал в кровати от радости.

Он столько раз уже рассказывал, что и тогда все понимал и в те дни прыгал от радости, что и сам в это искренне уверовал.

А в квартире на антресолях, заброшенный и давно позабытый, пылится дневник — толстая пожелтелая тетрадь — с его же собственноручной записью того времени:

«...Весь день передают траурную музыку. Нахожусь в какойто совершенной, абсолютной прострации. Все валится из рук, и мысли мучают днем и ночью одни и те же, неотступные, страшные: «Что же теперь, а?.. Лишь бы все было так, как при НЕМ...»

Зыбка человеческая память, зыбка и обманчива... 1963 г.

СЛУЧАЙ В ГОСПИТАЛЕ (ОРЛОВ)

В Центральном военном госпитале им. Мандрыки в Серебряном переулке находился на лечении отставной генерал-лейтенант, некто Орлов — небольшой, полный человек с пухлыми румяными щеками и солидным брюшком.

В терапевтическом отделении госпиталя нас было человек сорок, и Орлов был для всех нас авторитетом. Даже Ишутин, Герой Советского Союза, полковник, имевший более двадцати ранений и прежде времени ушедший в отставку и откровенно презиравший всех штабников и интендантов, уважал его.

Между тем Орлов был вовсе не боевой генерал, а работник военной юстиции. В свое время он якобы занимал весьма ответственные посты в органах армейской прокуратуры, года же с 1953-го ушел в отставку в чине генерала юстиции.

Невысокого роста пухлый блондин, он был корректен, мягок и добродушен, и трудно было представить его в должности прокурора, поверить, что такой человек мог быть обвинителем, ему больше подходило быть адвокатом.

Орлов был очень внимателен к людям, охотно давал советы, и все мы почитали его.

Он часто беседовал с нами, спокойным, неторопливым голосом рассказывая различные истории из судейской и трибунальской практики. Рассказывал об имевших место в свое время случаях нарушения революционной законности, и мы — в основном старшие офицеры, среди которых было немало отставников, в том числе и реабилитированных, — как никогда проникались уважением к Закону.

Сложная, мудрая, величественнная и не во всем понятная штука — этот Закон.

В этот же госпиталь поступил отставной генерал-лейтенант Лисовский, худощавый, совсем седой старик с выправкой, в прошлом начальник штаба Сибирского военного округа, просидевший восемнадцать лет.

Ходячие больные обедали в столовой.

Как-то в воскресенье Орлов, пообедав, довольный и красный, сидел за столом, рассказывая соседям о случае судебной несправедливости в нарсуде его района, когда судья не желал разводить двоих.

В столовую меж тем вошел Лисовский, сопровождаемый полной старушкой-няней, и нерешительно осматривался.

Он уселся на свободном месте и в ожидании, когда ему подадут обед, оглядел зал; увидел Орлова и впился в него взглядом.

Не замечая еду, что поставили ему на стол, он вдруг поднялся и решительно шагнул к столику, за которым сидел Орлов.

Он подошел совсем близко и, склонив голову, хриплым голосом, но сдерживаясь, спросил:

— Простите, ваша фамилия не Орлов?

— Орлов. А что такое?

— Вы в прокуратуре не служили?

— Работал. — Орлов обрадованно улыбнулся. — Но вас я будто не узнаю.

— Не узнаете? Я Лисовский. Комкор Лисовский! — вдруг хриплым, срывающимся голосом, побагровев, вскричал старик, и все в зале обернулись на его крик. — В тридцать седьмом году, когда судили меня и моих товарищей, высших командиров Красной Армии, вы выступали как обвинитель. Их расстреляли, а я отсидел восемнадцать лет, хотя мы ни в чем не были виновны!

— Вы должны понять... Были указания свыше, — бормотал Орлов.

— У вас руки в крови! Я это так не оставлю! Я напишу в ЦК!

Спустя четверть часа весь госпиталь гудел, как растревоженный улей.

— Вот гнида! — возмущался Ишутин, сдерживая тик лица, изуродованного двумя рваными шрамами. — Да разве ж подумаешь...

Орлову был объявлен бойкот.

Начальник госпиталя срочно направил его в санаторий, в Архангельское.

В санаторий мы прибыли втроем: я, подполковник и Орлов. Ишутин не поехал. Мы ехали в «Победе». Орлов сидел впереди, рядом с шофером, опустив голову, и дремал или же делал вид, что дремлет. И мы с подполковником тоже молчали.

В санатории нас разместили в одном корпусе на разных этажах: Орлова внизу, в отдельную комнату, как он просил, а нас на — втором.

На другой день мы встречались с ним не раз в столовой и на прогулке, но не здоровались, и он делал вид, что нас не знает, и держался от всех особняком.

...Он умер на вторую ночь нашего пребывания в санатории. Обнаружилось это только утром.

Дежурный врач, молодая интересная брюнетка, подошла к нам в вестибюле и сообщила: «Во сне умер».

— Да, неважно, — пробормотал подполковник. — Прямо надо сказать, неважно.

— Ему можно позавидовать, — утешила нас она. — Знаете, это самая спокойная смерть, как говорят, праведная.

Спокойная смерть... Дело не в том, что врачиха была молода и неопытна, — она просто ошибалась.

И в самом деле — в чужую душу не влезешь.

Просто чужая душа — потемки. Даже для докторов. 1963 г.

ОТЕЦ

…В ту ночь я проснулся, когда обыск уже заканчивался, и первый, кого я увидел, был маленький, тщедушный военный, который снимал с моей полочки томики Пушкина и Жюль Верна, торопливо пролистывал их и отбрасывал в угол.

Дверь в столовую была распахнута, и я увидел отца: высокий и сильный, он сидел на стуле лицом ко мне, заметно ссутулясь, положив на колени крупные, широкой кости руки. За его спиной стоял еще один в сиреневатой гимнастерке, а третий — багровый и потный — быстро, но тщательно простукивал снизу доверху стены квартиры и с ожесточением куда-то опаздывающего человека выламывал вентиляционные решетки. Сбоку у стены виднелось виновато-растерянное лицо дворника Пал Иваныча.

На всю жизнь я запомнил, что на белой скатерти стола было много красного: партийный билет и депутатское удостоверение отца, орденские книжки и коробочки с боевыми наградами и еще что-то.

Когда я встретился взглядом с отцом, он, слегка выпрямясь, ободряюще подмигнул, мол, «не робей!», и мне подумалось, что отец сейчас подымется, подойдет ко мне, улыбнется и объяснит, что происходит.

До этой ночи я ни разу не сомневался, что мой отец самый сильный, самый умный и самый смелый человек, и был убежден: стоит ему захотеть, и эти люди мигом окажутся на лестнице. Но отец, глядя себе под ноги, сидел не двигаясь, лишь желвачок перекатывался на его левой щеке, — никогда, ни на одно мгновение я не видел его таким: растерянным и беспомощным.

Потом он поднялся — его уводили — и несколько секунд напряженно всматривался в мое лицо.

— Это какое-то недоразумение, — убежденно сказал он матери. — Позвони адъютанту, что я запоздаю...

— Я же сказал — молчать! — властно перебил его низкорослый.

К этой минуте я уже увидел брошенные в угол моей комнаты шашку с вызолоченным эфесом и знаком ордена Красного Знамени и длинноствольный маузер со знаком того же ордена и серебряной накладкой — почетное революционное оружие отца, награды Реввоенсовета республики — «Честнейшему и храбрейшему... за особые боевые отличия». К этой минуте я уже был полон волнения и щемящей тревоги, мое сердце колотилось как бешеное, и, когда тщедушный закричал «молчать!», я, все еще толком не поняв, что происходит, но чувствуя что-то недоброе, страшное, соскочил с кровати и в одной рубашке бросился к отцу. И тогда мать, стоявшая как в столбняке и за все время не проронившая ни слова, вдруг закричала, с решимостью схватив меня:

— Не смей к нему подходить! Советская власть зря не арестовывает!..

…А через неделю приехали и за ней.

С тех пор прошло двадцать шесть лет (из них семнадцать она провела в лагерях), но и по сей день, как самую большую в своей жизни вину, она не может себе простить этих последних двух фраз и того, что меня удержала... 1963 г.

ОЖИДАНИЕ

(МАТЬ)

Она давно уже на пенсии и, старенькая, сухонькая, часами сидит у окна и смотрит в конец переулка, в ту сторону, откуда идут люди от метро, с автобусов и троллейбуса.

Рядом с ней, на стене под стеклом, окантованные ее руками, несколько фотографий...

Крохотный, будто слепой, комочек на пеленке кричит, надрывается.

Малышка лет четырех, в коротеньком платьице, на голове — огромный бант.

Девочка-подросток с нежным, по-детски ясным лицом стоит, облокотясь на велосипед.

И, наконец, последняя карточка — девушка, уже невеста, статная, красивая, в пилотке и шинели с погонами лейтенанта медицинской службы; на боку — санитарная сумка; за спиной — автомат.

А в шкатулке, на комоде, наградные документы и быстро пожелтевшая бумажка, каких по России разослано миллионы:

«...Ваша дочь... верная воинской присяге... проявив мужество и героизм, пала смертью храбрых...

Похоронена на поле боя...»

Слева у окна узкая девичья кровать со взбитыми подушками — уж сколько лет — ожидает хозяйку. На стене велосипед — тоже ждет. Не дождаться им: мертвые не возвращаются. Но мать не может, не хочет это осознать; она не верит похоронной.

Годами меняются наволочки и покрывало, стирается пыль с металлических трубок, и, пока она жива, будет длиться это ожидание. Не верит она и никогда не поверит, что дочь не вернется, до последнего часа — в неизбывной надежде на случай или чудо — будет ждать, и ничем ее не убедить, что эти вещи, карточки, да еще воспоминания — вот и все, что осталось от дочери.

Старенькая, в задумчивой сосредоточенности, она часами сидит у окна и смотрит, напряженно вглядываясь в каждую женскую фигурку, что появляется в конце переулка.

Не годы состарили и согнули ее — горе... 1965 г.

ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ

(ФИЛОСОФИЯ)

— А винцо-то дрянь, сама слабость. До души не дошло, не!.. Счастье бабье, девоньки, оно короче воробьиного носа, а страдания длинные-длинные... Каторжные!.. И ты, девка, мне не прекословь, со мною не спорь. Я ведь седьмой десяток распечатала — любой из вас в бабки гожусь! Чем спорить и перечить, слушали бы хорошенько, да на ус мотали — ума набирались!.. Я вам, как родным детям, скажу: мужик — он по природе — что?.. Скот! Пока добивается — человеком прикидывается, а как свое получил — скот! И сколь его ни ублажай, он скотом и останется. Я их на своем веку столько перевидала — и все одинаковы: кашку слопал — ложку об пол! А бабы — дуры доверчивые, через дурость свою и маются... Любовь ведь только в книжках, да еще в кино бывает. Вот она, к примеру, — ждет и сохнет, а, думаете, он придет?.. Спешит и падает, аж шея мокрая!.. Он теперь другую дуреху охаживает. Уж это как пить дать!..

— Нет, так нельзя. Не могу! Понимаете — невозможно!.. Ну как жить без веры в людей, без любви и доверия?!. Как?!. Для чего?!.

— Эх, и дура же ты, девка, прости меня, грешную... Как есть дура необразованная, несмышленая, малолетняя. Тебя еще не клевал жареный петух! Тебя еще не снасиловали и не убивали — вот ты и вякаешь!.. 1967 г.

НЕПОДКУПНАЯ

(ХЛЫНОВА)

В травматологическом отделении в большой палате на десять человек лежала некто Хлынова, еще крепкая, лет семидесяти старуха с большими блекло-голубыми глазами, когда-то, очевидно, необыкновенно красивая.

Родственников у нее не было, но навещал ее шофер, тот самый, что месяц тому назад сбил на дороге.

Немолодой, рыжеватый мужчина, с утиным носом на пухлом лице, он, войдя, чинно здоровался со всеми. Присев на краешек стула подле Хлыновой, с озабоченным видом справлялся о ее здоровье и, улучив момент, вполшепота предлагал деньги, чтобы «верно показывала на следствии».

— Совесть мою покупаешь? — сиплым голосом ругалась Хлынова. — Позорник, бесстыжие твои глаза. Водки бы меньше жрал! Уйди от греха! Алкоглотик — бутылочная твоя душа!.. Уйди!..

Шофер пятился к двери и дня на три исчезал; затем все повторялось снова.

Принесенные им яблоки Хлынова демонстративно отбрасывала, но, когда он уходил, съедала с громким хрустом, не оставляя и огрызка, а с ними — и свою неподкупность. 1967 г.

НАДДАЙ!

(НА ВОЛГЕ)

На Волге, еще перед войной, я нанялся в артель разгружать арбузы.

Артель была пятнадцать человек, люди бывалые, разные и в большинстве своем далекие от совершенства. Анкетные данные, родители и родственники никого не интересовали, никто не лез в душу к ближнему. Человека оценивали по труду, поведению и отношению к товарищам: ленивого выгоняли, выпивох обуздывали, матерщинников — тоже.

Был старшой — пожилой, молчаливый, с бычьей шеей и здоровенными плечами мрачного вида ростовчанин, — его слово для всех было законом.

Меня он только спросил: «Чем занимаешься? Откуда приехал и к кому?»

Затем критически оглядел мою худощавую фигуру и вымолвил:

— Степиных знаю… Если выдюжишь — становись…

И вот маленький юркий буксир подтягивает баржу к причалу. В каждый трюм спускаются двое — они выкидывают арбузы; третий, стоя на берегу, только успевает поворачиваться: с непостижимой ловкостью и быстротой ловит, проворно пускает их на лоток — желоб из длинных досок. Арбузы гладкие, упругие, блестящие, еще полные прохлады трюма, катятся вниз; на берегу их подхватывают, перебрасывают дальше соседям, а уж те укладывают в штабеля, битые и с трещинкой — отдельно.

Делается все это размеренными и, как кажется со стороны, играючи — неторопливыми движениями, но редкий новичок выдерживает в таком темпе несколько часов работы.

Изредка — короткий перекур, затем меняются местами, и снова из рук в руки летят арбузы — свежие, только с бахчи, спелые, звонкие, тугие; ловятся с звучным шлепом и перебрасываются дальше. А старшой все покрикивает: «Наддай!.. Еще!..» Думать о чем-либо некогда — не зевай! Успевай поворачиваться!

Арбузы разные: от небольших, довольно легких, до огромных, весом в десять килограммов и более; и к каждому надо приложить ровно такое усилие, какое ему положено, и ни граммом больше.

Первые дни, пока это не усвоил, не втянулся, — трудно было.

Тяжелая, утомительная работа, но дружная и денежная.

А как радостно, когда на берегу растут горы арбузов — темно-зеленых, белых, полосатых, рябых — и среди них тысячи твоими руками переброшенных.

В полдень артель шабашила — в самые пеклые часы работать становилось невозможно. Расправляя затекшие члены, разбредались кто куда, — каждый отдыхал по-своему.

Я уходил в сторону, сбросив трусы и майку, с разбегу с головой заныривал в Волгу. Поплавав, подолгу лежал в теплой воде у берега, отмокая от пота и соли, а глупые мальки беспомощно тыкались в мои ноги — не так ли и я был беспомощен в своих устремлениях?..

Не чувствовать натруженное, разгоряченное, свинцовой тяжестью налитое тело — до чего приятно!

Затем валялся на песке, прикрыв ладонью глаза от солнца.

В ясно-голубом без облачка небе высоко-высоко шел самолет: тонкокрылый, с длинным фюзеляжем, он напоминал те модели, что я мастерил в детстве. Каждый день в половине второго он пролетал на восток, унося и мои несбыточные мечты об авиации и конструировании.

А с проходящих теплоходов, белых и нарядных, доносились веселые голоса, пение, звуки аккордеона. Пели о счастливой, чудесной, прекрасной жизни, о том, как вольно дышит человек, как безмерно он счастлив…

Неужто все так и захлебываются от счастья? 1967 г.

Академик Челышев

(Отрывок из повести)

1

Академик Василий Иванович Челышев умер скоропостижно в пятницу, незадолго до полуночи, и первые некрологи появились только в субботу вечером.

Кончина Челышева, еще сравнительно нестарого, крепкого, полного сил и удивительного динамизма, была неожиданностью для всех. Младшего же редактора Зуйкова, видевшего академика в последний вечер его жизни, смерть Челышева буквально ошеломила.

Узнал о ней Зуйков лишь в понедельник, придя на работу, — оба дня после пятницы он занимался дома хозяйственными делами.

В субботу, взяв отгул, оклеивал обоями комнатенку, которую по необходимости он с женой снимал в глухом замоскворецком переулочке; возился он с ремонтом допоздна и в воскресенье. У жены только что начался декретный отпуск, и, жалея ее, он старался все сделать сам, силясь создать наибольший уют, какой был возможен в этом ветхом деревянном домике с «удобствами» во дворе. Работая, он то и дело принимался рассказывать жене о своем визите к Челышеву, обо всем, что он там видел и слышал, как его усадили за стол и чем угощали, и вспоминал, как Василий Иванович, узнав, что они ждут ребенка, улыбаясь своей доброй улыбкой, весело советовал:

— Главное, чтобы она ела морковку и побольше двигалась!..

И в пятницу вечером, уже в постели, и в субботу, и в воскресенье Зуйков влюбленно думал о Челышеве — еще никто и никогда не производил на него столь хорошего и сильного впечатления.

А в понедельник утром, поднимаясь по лестнице в издательство, он увидел на площадке поспешно оформленный стенд с некрологом и фотопортретом Василия Ивановича, окаймленным черной траурной рамкой, и, не веря своим глазам, в растерянности остановился.

Четверть часа спустя вернувшийся от директора заведующий редакцией — молодой, но с залысинами, полный и солидный — устроил коротенькую летучку.

— В тринадцать часов — гражданская панихида, — выждав, пока все усядутся, медленно и тихо сказал он. — Прошу всех: к одиннадцати быть у гроба… Начальство вызывают на совещание в райком, и я туда должен пойти. Так что приедем к началу панихиды… Убедительная просьба, — он обвел сотрудников печальными темно-серыми глазами, — активно участвовать в похоронах… почетный караул и что еще потребуется… Павлу Сергеевичу, — он посмотрел на Зуйкова, — отдельное поручение: получить и привезти венок…

И, помолчав, в скорбной задумчивости произнес:

— Настоящий… с большой буквы был человек!.. И безусловно, голова номер один…

Минуты через две, когда люди уже расходились, он подозвал Зуйкова и объяснил, что венок надо заказывать за день, но завхоз все устроит буквально за час и что директор распорядился выделить для этой цели семьдесят рублей.

Затем взял лист чистой бумаги и после некоторого размышления крупными буквами разборчиво вывел: «Академику Василию Ивановичу Челышеву от сотрудников экономического издательства».

Подумав, зачеркнул «от сотрудников» и написал «от коллектива».

Не теряя времени, Зуйков спустился к завхозу. Тот был в курсе дела. Вздев на широкий пористый нос старенькие очки, он молча ознакомился с текстом надписи на ленту, раскрыл алфавитную книжку с адресами и телефонами и, не сказав ни слова, позвонил в цветочный магазин.

— Иван Семенович?.. Приветствую на боевом посту! Никишин говорит… Нет, не театр, а издательство… Иван Семенович, выручай, дорогой, — веночек требуется. Срочно и на высшем уровне!.. Точно — Челышеву. Да-а, большой был человек, — печально и значительно вздохнул он. — Выдающееся, можно сказать, светило… На семьдесят рубликов — посолиднее… Бумаги? А что, уже кончилась? Что за разговор — обеспечу!.. Я пришлю за венком редактора, он и привезет… Надпись… Минутку…

Он придвинул к себе принесенный Зуйковым листок и внятно, раздельно выговаривая каждое слово, продиктовал:

— Академику… Василию… Ивановичу… Челышеву… от коллектива… экономического… издательства…

И после небольшой паузы оживился:

— К двенадцати сделаете? Спасибо тебе большое! Приветствую на боевом посту…

Он положил трубку и, выйдя из-за стола и подтягивая просторные поношенные брюки, не глядя на Зуйкова, как бы рассуждая вслух, с оттенком озабоченности проговорил:

— Вот уйду на пенсию, что делать-то будете, а?.. Вы ведь не то что академика, вы и уборщицу по-человечьи не похороните…

Не торопясь достал со шкафа увесистую пачку, обвязанную шпагатом, сдул с нее пыль, заметив надпись карандашом «Пож. охрана», тщательно стер ластиком и, передавая Зуйкову, сказал:

— Отвезешь Ивану Сергеевичу… Главбух вернется после одиннадцати, скоренько оформи деньги и дуй!

Когда Зуйков, записав адрес цветочного магазина и взяв пачку, был уже в дверях, старик, тоскливо уставясь в окно, вполголоса промолвил:

— Вот уйду на пенсию…

И умолк, опечаленный.

Зуйков поднялся к себе в редакцию, сел и вынул бумаги, но работать не мог. С острым горестным чувством личной утраты он вспоминал академика Челышева и думал только о нем…

2

В ту памятную пятницу Зуйков приехал к Челышеву в конце рабочего дня.

Разумеется, верстку можно было отправить и с курьершей, но Зуйков с удовольствием повез ее сам. Ранее ему уже дважды довелось встречаться с Василием Ивановичем, и об этих весьма коротких контактах он хранил самые хорошие воспоминания.

Жил Зуйков в столице всего около года. Женился на москвичке, она не захотела уезжать в провинцию, и с некоторой грустью, впрочем, без особых сожалений оставив родной Тамбов, он перебрался в Москву.

Отца, погибшего на фронте, Зуйков почти не помнил и знал в основном со слов матери. Из ее рассказов отец представлялся незаурядным: мужественным, сильным и необыкновенно благородным. Бухгалтер по образованию, он работал до войны экономистом в гортопе, и, Зуйков, стремившийся с детства во всем походить на него, кончая школу, решил унаследовать его профессию.

Однако к моменту получения диплома Зуйков уже понимал, что отец был обыкновенным конторским служащим, человеком, как говорится, без полета. Из всех достоинств, нарисованных матерью, он отличался, наверное, главным образом честностью и скромностью, качествами, безусловно, похвальными, но сын мечтал идти в ногу с веком — ему хотелось больших значительных свершений.

Павлик Зуйков был из тех, кому в молодости для примера обязательно нужен зримый конкретный идеал, но отец служить этой цели уже не мог; при всем уважении к нему, вернее, к его памяти, он представлялся теперь выросшему сыну несколько старомодным, неприметным и простоватым.

За год работы в экономическом издательстве Зуйкову приходилось встречаться со многими примечательными людьми, известными профессорами и академиками, причем, озабоченный мыслью «делать бы жизнь с кого?», он с неослабным интересом присматривался к ним. И вскоре без колебаний выбрал для себя Челышева.

Из биографической справки в Большой Советской Энциклопедии и юбилейной статьи, опубликованной к шестидесятилетию академика в журнале «Вопросы экономики», Зуйков узнал, что Василий Иванович подростком батрачил, затем — восемнадцати лет от роду — участвовал в Гражданской войне и за боевые заслуги, исключительное мужество и героизм одним из первых был награжден орденом Красного Знамени и почетным революционным оружием. Потом учился, работал, преподавал. В Отечественную, в самом начале, вступил добровольно в ополчение — рядовым; был тяжело ранен, после выздоровления снова работал и преподавал; все время рос, продвигался и, как писал автор статьи, «прошел славный путь от батрака до выдающегося ученого, ведущего экономиста страны».

О людях подобной судьбы Зуйков не раз читал, но то были книжные розовые герои, до того добропорядочные и праведные, что выглядели они обычно приукрашенно и неубедительно. А Василий Иванович был живой полнокровный человек, с первой же встречи поражающий своей эрудицией, обаянием, энергией и доброжелательностью.

Понятно, повторить полностью жизнь Челышева Зуйков при всем желании не смог бы, но взять его за образец и попытаться воспитать в себе большинство его качеств, безусловно, следовало. В этой мысли Зуйков утвердился еще несколько месяцев назад, и с тех пор он старался не пропускать публичных выступлений академика, знакомился постепенно с его многочисленными печатными трудами и, увлеченный Василием Ивановичем, был счастлив каждой, увы, весьма редкой возможности личного общения с ним.

В пятницу в доме Челышевых царило радостное возбуждение — Зуйков ощутил это, едва переступив порог.

Как затем оказалось, незадолго до его прихода позвонили из Женевы, где со своим мужем дипломатом находилась дочь академика, и сообщили о рождении внука. Со слов жены Челышева и ее сестры, из телефонных разговоров Зуйков понял, что дочка была слабой, болезненной и врачи считали необходимым прервать беременность еще в начале, поскольку не надеялись на благополучный исход — в лучшем случае предсказывали выкидыш.

Но она не согласилась. Недели две назад ее поместили в наилучшую клинику, к знаменитому профессору Шнейдемюллеру, и вот сегодня в полдень, под его личным наблюдением, вопреки всем предсказаниям она родила полноценного здорового мальчика, причем и сама чувствовала себя вполне сносно.

Дочь эта была младшей и единственной оставшейся в живых: старшая семнадцати лет ушла добровольно на фронт и погибла где-то под Харьковом (ее большая фотография в пилотке и гимнастерке с двумя медалями висела над столом в кабинете Василия Ивановича), а средняя умерла шести месяцев от роду.

Естественно, после такой новости из Женевы Челышевы были на седьмом небе от счастья и спешили поделиться радостью с близкими им людьми.

Открыла Зуйкову жена академика Ксения Николаевна, милая и улыбчивая, весьма для своих лет стройная, но совсем седая. Сам Василий Иванович, без пиджака, высокий, подтянуто-моложавый, склонясь в гостиной над телефоном, набирал номер. Выпрямясь и увидев в дверях Зуйкова, он сделал приветственный жест и тут же закричал в трубку:

— Добрый день, дорогой!.. Хоть ты и вице-президент Академии наук, а ничего ты не знаешь!.. Как — что случилось?.. У меня внук родился! Внук, понимаешь, мальчик!.. Богатырь! Вес — четыре килограмма шестьдесят грамм, рост — пятьдесят два сантиметра…

Положив трубку, он юношески упругим шагом подошел к Зуйкову, поздоровался, энергически пожав руку и со счастливой взволнованностью говоря:

— Раздевайтесь, Павлик, — будем обедать… У нас событие: внук родился!.. Не отказывайтесь — бесполезно…

Его лицо так и светилось радостью и лаской; в тот час ему, наверно, хотелось обнять весь мир. Верстку своей книги он, и не посмотрев даже, сунул на полку стеллажа в передней и, очевидно, тотчас о ней забыл. Зуйкова тронули приветливость и гостеприимство Челышева и то, что известный академик, видевший его всего два раза, запомнил его имя.

Из вежливости Зуйков отказывался, но хозяева настояли и усадили его за накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью стол, сервированный как в самом дорогом ресторане; Зуйкову подумалось, что, наверное, здесь каждый день так попраздничному обедают.

Напротив него поместилась старенькая домработница, прожившая в доме Челышевых около сорока лет и нянчившая всех трех дочерей. На радостях она плакала, шмыгая крохотным носом, и не могла ничего поделать. Василий Иванович капал для нее в стакан валерьянку и, ласково усмехаясь, говорил:

— Ты, Манюня, совсем расклеилась… Нехорошо… Постеснялась бы Павлика… Ну… ну, будь молодцом…

Помог ей принять лекарство и, неожиданно нагнувшись, чмокнул ее в щеку, отчего она только пуще захлюпала.

Подавали за обедом и угощали Ксения Николаевна и ее сестра Ольга, молодящаяся, накрашенная женщина, — Зуйкову она почему-то сразу не понравилась.

Из холодильника принесли бутылку шампанского; Василий Иванович сам умело открыл ее, разлил вино в бокалы и заставил всех выпить за новорожденного.

— Смешно, конечно, Павлик, и нелепо, — немного погодя, закусывая, весело рассказывал он, — но всю жизнь я мечтал иметь сына. А рождались у нас дочки… Нет, нет, Ксюшенька, ты тут ни при чем! — Он перегнулся к жене и поцеловал ей руку. — Просто я, извините, дамский плотник!

— Вася! — Ксения Николаевна, стараясь выказать строгость, с укоризной посмотрела на него. — Ты все же думай!

— Не желаю! — озорно заявил Челышев. — Могу же я когда-нибудь и не думать? — шутливо осведомился он. — Имею я право в шестьдесят три года выпить и похулиганить?!

В середине обеда, перед тем как подали второе, он в задумчивости говорил:

— Пятьдесят два сантиметра — представляете… — он показал пальцами на краю стола. — Еще, наверно, никаких мыслей, а я уже озабочен и весь в вопросах… Каким он вырастет?.. Что за жизнь ему предстоит, этому единственному продолжателю рода Челышевых?.. Останется ли он, например, на земле или переселится на другую планету?.. — Он с улыбкой взглянул на Зуйкова.

— Ну, знаешь, не дай бог! — вступилась Ксения Николаевна.

— Все может быть… Заглянуть бы в самый конец века, увидеть бы его хоть на минуту взрослым и все узнать… Нет, конечно, не доживу, — вздохнул Василий Иванович и спустя мгновение внезапно оживился: — Ксюшенька, а Гоги-то мы не позвонили!

Он бросился к телефону, заказал через междугородную Тбилиси — срочно! — и немного погодя его соединили. Гоги — известный и Зуйкову Георгий Вахтангович Табидзе, известный экономист, член-корреспондент и директор института, проводил Ученый совет, и секретарша, не узнав Челышева, попросила позвонить попозже. Тогда Василий Иванович, озорничая, с невероятным грузинским акцентом сказал ей:

— Слушайте, дэвушка, какой может быть заседаний, когда тут такое событие?!.. Как, вы еще ничего не знаете? А радио у вас работает?.. Выключено?.. Бэсподобно!.. Скажите ему, Челышев говорит... Здравствуйте…

И через несколько секунд закричал в трубку:

— Гамарджоба, генацвале, гамарджоба, Гоги!.. Сидишь ты на заседании и ни хрена не знаешь!.. Как — что?!.. У меня внук родился!.. Понимаешь — мальчик!.. С пиписькой — и все как полагается! Вес — четыре килограмма шестьдесят грамм, рост — пятьдесят два сантиметра!.. Спасибо, Гоги!.. Ты лучше выпей, не теряя времени, за его здоровье!..

— Василий, ну успокойся же наконец! — строго сказала Ксения Николаевна и обратилась к Зуйкову: — Вы, Павлик, извините, но он просто ошалел…

После обеда пили крепкий душистый чай с тортом и домашним, из всевозможных ягод вареньем — гордостью хозяйки. Ксения Николаевна охотно и щедро накладывала его из высоких банок в розетки; Зуйков, не привычный к сладкому, ел в основном из вежливости, чтобы сделать ей приятное.

Потом Василий Иванович показал ему свою библиотеку; она размещалась от пола до потолка на десятках стеллажей в специально отведенной для этого комнате, а также в кабинете и в передней — Зуйков подумал и решил для себя, что когда-нибудь и у него будет такая библиотека.

Время от времени звонил телефон, и знакомые, узнав через третьих лиц о рождении у Челышевых внука, поздравляли их и говорили всякие хорошие слова, а хозяева, уже несколько усталые, благодарили.

— Поток приветствий, — смеялся Василий Иванович.

На прощание он выбрал для Зуйкова две редкие антикварные книги, причем не сказал, как это сделали бы другие: «Только не потеряйте» или «Обращайтесь с осторожностью», а любезно предложил:

— Заходите, Павлик, не стесняясь… Все это хозяйство, — он показал на стеллажи, — в вашем распоряжении…

Не замечая крепкого мороза, в приподнятом настроении шагал Зуйков с улицы Горького через Каменный мост к себе в Замоскворечье, с восхищением и нежностью думая о Василии Ивановиче и его жене.

И вот, оказывается, на исходе этого необычайно радостного для него вечера Василий Иванович, достав с полки том Рабиндраната Тагора, чтобы почитать перед сном, внезапно рухнул посреди кабинета — не выдержало сердце…

3

В начале двенадцатого, узнав, что главный бухгалтер только что вернулся из банка, Зуйков помчался к нему с заранее написанным заявлением: просьбой выдать семьдесят рублей на приобретение венка.

— Почему семьдесят?.. — взглянув на бумажку, осведомился главбух, не поднимая глаз и сосредоточенно трогая пальцами, как бы ощупывая, свою круглую лысую голову. — Почему семьдесят, а не сто или сто пятьдесят?

— Я не знаю... мне поручили…

— Как — не знаете? Вы что же, «винтик»?.. — улыбнулся главбух, беря авторучку, и хитровато посмотрел на Зуйкова. — А директора-то нет, подписать некому… Придется выдать наличными, — после короткой паузы с сожалением вздохнул он.

Затем начертал резолюцию в верхнем углу бумажки и, прикладывая пресс-папье, проговорил:

— Пятьдесят рублей, и ни копейки больше.

— То есть как пятьдесят?! — запротестовал Зуйков. — Академик Челышев — выдающийся ученый. И директор распорядился — семьдесят!

— Вот пусть он и добавляет, — невозмутимо заметил главбух, возвращая листок с резолюцией Зуйкову и пояснил: — Из своего кармана… Если Челышев такой выдающийся и так нам дорог, надо дополнительно устроить складчину. А государство не дойная корова. И быть щедрым за его счет, извините, не могу!..

Зуйков знал понаслышке, что спорить с этим человеком насчет денег совершенно бесполезно; главный бухгалтер славился своей финансовой строгостью и непреклонностью.

Если бы речь шла о венке для кого-нибудь другого, то Зуйков, по характеру покладистый и послушный, наверно, не стал бы переживать и промолчал; но подобное скаредное отношение к памяти Василия Ивановича Челышева обидело его и возмутило.

Он бросился к директору, однако все издательское начальство находилось еще на совещании в райкоме, откуда должно было проехать прямо на панихиду. Секретарь же, выслушав Зуйкова и, очевидно, желая его успокоить, мягко посоветовала:

— Вы зря горячитесь… Это вопрос чисто финансовый, не принципиальный, и спорить с главным бухгалтером директор не станет. Так что не теряйте время…

И только в троллейбусе, подъезжая к цветочному магазину, Зуйков сообразил: «Ах, черт! Боже, какая же ерунда! Ведь венок-то заказан на семьдесят рублей!»

Вынув из кармана, он зачем-то пересчитал полученные в кассе деньги — десять пятирублевых бумажек, словно их могло оказаться больше. Были у него с собой и свои, собственные, «продовольственные»: новенький хрусткий червонец и металлический рубль, предназначенные на питание семьи Зуйковых в ближайшие четыре дня.

«Ничего!.. Обойдется… Как-нибудь договорюсь…» — пытался подбодрить он себя, ощущая волнение и неловкость и ничуть однако не представляя, что теперь делать и как это все может уладиться.

Директор магазина Иван Семенович разговаривал по телефону, когда Зуйков, с тягостным чувством предстоящего объяснения, вошел к нему в кабинет, промолвил «Здравствуйте» и, сняв шапку, стал у дверей.

Как только Иван Семенович положил трубку, Зуйков вторично поздоровался и, подойдя, водрузил увесистую пачку бумаги на угол стола.

— Я из экономического издательства… — неуверенно промолвил он. — От товарища Никишина…

— Ваш заказ готов. — Взяв пачку, Иван Семенович опустил ее на пол рядом со своим креслом и, выпрямясь, указал взглядом: — Пожалуйста.

Зуйков посмотрел: влево у стены стоял высокий и пышный венок из матерчатых и живых цветов; с верхушки по обеим сторонам спускалась белая шелковая лента с красивой золотистой надписью: «Академику Василию Ивановичу…» И при виде этого нарядного представительного венка Зуйкову стало совсем не по себе.

— Понимаете, — растерянно начал он, — нехорошо получилось… Недоразумение… Заказывали на семьдесят рублей, а мне выдали всего пятьдесят…

И как бы в подтверждение, выложил издательские деньги на край стола.

Иван Семенович, словно не веря или не понимая, недоуменно посмотрел на тоненькую стопку пятирублевок, а затем — на Зуйкова.

— Не смешно! — наконец строго и почему-то с обидой проговорил он, и его румяные щеки покраснели. — Понимаете — не смешно!

Он поднялся из-за стола, задев при этом ногой пачку бумаги, сердито поглядел на нее и оскорбленно продолжал:

— Я вам не мальчик, понимаете!.. Челышева вся Москва хоронит. Только наш магазин шесть венков сделал! А вы… Стыдно!

— Это не я… Это главный бухгалтер… — растерянно бормотал Зуйков; ему сделалось жарко. — А директор на совещании…

— И еще просите «на высшем уровне»! — презрительно, впрочем без злости, передразнил Иван Семенович. — Да вам ветку надо было заказывать! Понимаете, ветку! — с возмущением воскликнул он. — Которую на ноги в гроб кладут!.. А теперь что же с венком прикажете — потрошить?!. Позор!.. Это неуважение к умершему, понимаете, кощунство!

— У меня есть свои… личные… но если надо, — не выдержал Зуйков, торкая руку во внутренний карман пиджака, и, вытащив одиннадцать рублей, положил их на стол рядом с пятьюдесятью издательскими.

И, живо представив себе неизбежное объяснение с женой, вдруг с внезапной надеждой подумал, что, может, директор магазина откажется, в то же время по инерции машинально говоря:

— Вот… возьмите…

— Рубль вы себе на такси оставьте, — строго, однако спокойнее, мягче сказал Иван Семенович, забирая и десять пятирублевок, и зуйковский червонец. — Вы же венок не на себе потащите?.. Анна Петровна! — в голос позвал он, пересчитывая деньги.

Невысокая, в выцветшем синем халате женщина, пожилая и бледная, появилась в дверях.

— Анна Петровна, тут у товарищей неувязка с заказом… — вроде бы оправдываясь, сказал ей Иван Семенович. — Придется облегчить… На десять рублей…

— Химичат, химичат — сами не знают, чего хотят! — проворчала Анна Петровна, вперевалку подходя к венку, и, став сбоку, наготове обернула к директору недовольное усталое лицо. — Ну…

Иван Семенович, положив перед собой счеты, откинулся на спинку кресла и, сощуря глаз, как бы прицеливаясь, оглядел венок.

— Значит, так… роза номер три… хэбэ, с бутоном… четыре штуки по тридцать три копейки… Верхние! — распорядился он и защелкал костяшками. — Один рубль тридцать две… Еще четыре… пониже… поролоновые, красные, по восемьдесят копеек…

Между тем Анна Петровна споро вытаскивала розы — хлопчатобумажные и поролоновые — и откладывала рядом на стул.

— Гладиолус, одна штука… рубль восемьдесят пять копеек... Нижний! — перебрасывая костяшки продолжал директор. — Итого: шесть рублей тридцать семь… Теперь яблоневый цвет… хэбэ… Две ветки по двадцать семь...

Когда венок был «облегчен» до шестидесяти рублей, Анна Петровна все с тем же недовольно-сердитым лицом сразу ушла. Иван Семенович окинул ее работу пытливым взглядом, подойдя, поправил в нескольких местах цветы, отступив назад, посмотрел и с удовлетворением, убежденно сказал:

— Чин чином… Комар носа не подточит…

Через несколько минут Зуйков с чувством некоторого успокоения, что все так уладилось, и стараясь не думать о своем утраченном червонце, предстоящем объяснении и необходимости сегодня же занять деньги, вез злополучный венок в такси, придерживая его рукой, и вежливо поторапливал шофера, хотя до начала панихиды оставалось еще более получаса.

Как только машина остановилась у старинного с колоннами здания, из массивных дверей выскочил заведующий редакцией — без пальто и без шапки, — сбежал по ступенькам, с помощью Зуйкова осторожно вынул венок и оглядел его.

— Вполне! — одобрил он. — И как раз вовремя.

В величественном вестибюле, облицованном мрамором, царила особая похоронная атмосфера, отличная от происходящего вне этого помещения, от столичного шума и оживления.

Двое мужчин в черном, молчаливые, с горестно-суровыми лицами и траурными нарукавными повязками, дежурили у самых дверей; дальше по обеим сторонам, вдоль гардеробных прилавков, теснились небольшими группами десятки людей, медленно разрозненно продвигались, тихонько невесело здоровались и чуть ли не шепотом переговаривались. Некоторые раздевались, другие, сняв шапки, проходили прямо в пальто или шубе. Откуда-то сверху приглушенно доносились печальные звуки скрипки; каждым, кто вступал сюда, сразу же овладевало чувство скорби и непоправимости произошедшего.

Директор издательства и главный редактор в темных строгих костюмах, вполголоса разговаривая, ожидали в стороне под золоченым многорожковым бра, затянутым черной кисеей.

Оглядывая поднесенный венок, они расправили ленту с надписью, причем директор, поморщась, покачал головой, и, заметив его недовольство, Зуйков уже собирался пояснить, что венок-то «облегченный» и стоит не семьдесят рублей, а меньше, когда тот огорченно и с оттенком раздражения сказал:

— Ну неужели трудно было добавить «дорогому»? Или — «незабвенному»? Как у других!

— Да-а, тепла маловато… — помедлив, согласился главный редактор; по привычке брезгливо поджал губы и посмотрел на заведующего редакцией: мол, недоработка; что же вы не сообразили?..

Заведующий редакцией, хотя он сам, а не кто-нибудь другой составлял текст надписи, в свою очередь почему-то обиженно и с укоризной посмотрел на Зуйкова; тому оставалось только покраснеть и потупиться.

Затем директор и главный редактор взяли венок и медленно, чинно ступая по упругой ковровой дорожке, понесли его на второй этаж, где в конференц-зале был установлен гроб с телом покойного и где, будто сдерживая рыдания, печально плакали скрипки.

Жизнь моя, иль ты приснилась мне…

Незавершенный роман

Из книги «Германия, замри!»

Форсирование Одера

1. Исторический формуляр

К 3 февраля 1945 года шесть армий 1-го Белорусского фронта, преодолев за 20 дней до 500—600 километров, достигли правого берега Одера.

Около 10 февраля Одер в среднем течении — за сотни километров от нашей зимней стоянки на Буге — уже начал очищаться от льда.

Весна нагрянула дружная, довольно обильные в тот год снега растаяли прямо на глазах. И с началом ледохода вода стала быстро прибывать...

…20 марта 1945 года: Одер, широкий, мутный, быстрый — еще не сошел весенний паводок, выглядит сурово-темным от отраженных в воде туч, местами пенящаяся вода несет по вспухшей поверхности вырванные с корнями кусты, деревья… Из-за свинцовых туч прорывается солнце...

К вечеру 6 апреля бригада Лялько сосредоточилась вблизи Кюстрина, в пяти километрах от линии фронта. И сразу воздушная разведка обнаружила между Кюстрином и Штеттином какие-то суда.

Над нашим берегом несколько раз появлялись чужие самолеты — явно разведчики.

Вражеский воздушный разведчик, пролетевший над стоянкой бронекатеров — думалось, неплохо замаскированных, — передал открытым текстом: «Их зээ ди энте, хир зинд ди энте!» («Вижу уток, здесь утки!»). Это услышал следивший за неприятельскими переговорами в эфире армейский радист... Он догадался: утки — это корабли.

...7 апреля начальник штаба 1-го Белорусского фронта изложил основные положения директивы по форсированию Одера командующему Днепровской флотилией и командующим 5-й ударной, 8-й гвардейской и 33-й армиями. Для совместных действий каждой из них было выделено по бригаде кораблей.

Из трех армий, с которыми нам предстояло взаимодействовать, две — 5-я ударная и 8-я гвардейская — входили в главную ударную группировку фронта, им предстояло наступать с кюстринского плацдарма, и, таким образом, к ним подключились две бригады днепровских кораблей.

...12 апреля 1945 года КП Днепровской флотилии был перенесен на окраину прифронтового Кюстрина.

...13 апреля 1945 года. Приказано ночью скрытно от немцев переправить через Одер роту тяжелых танков, которая днем 14 апреля примет участие в разведке боем.

...Одер чуть плещется. Темно: не видно вытянутой вперед руки. Немцы щупают небо прожекторами. Из-за Одера видно пламя разрывов. Километрах в шести вниз по течению — наша переправа. Но по ней ничего не переправляют. Военная хитрость: ночью работают паромы с моторными катерами, а немцы этого не знают и бьют всю ночь по мосту…

...С заглушенными моторами подходят два катера с большим паромом. К берегу подъезжают два танка...

...Моторы тихонько начинают стучать; нечто черное, неразличимое скользит по воде.

Внезапно немцы начинают стрелять по нашему берегу...

…14 апреля войска, развернутые на кюстринском плацдарме, начали разведку боем...

…16 апреля задача на переход формулировалась как прорыв: на многих участках Одер оставался линией фронта — левый берег еще удерживался противником.

...Два мощных рукава — Ост- и Вест-Одер — шириной от 150 до 440 метров, а между ними трехкилометровая пойма, вся переплетенная протоками, каналами и дамбами, среди которых возвышались похожие на казематы быки взорванных мостов. Подует с моря штормовой ветер — и оба рукава соединяются, и создается впечатление, что река имеет четырехкилометровую ширину. Вода прибывает на глазах, затоплены низины, луга, поля превратились в топкую грязь.

16—18 апреля — высокий уровень воды.

Вдобавок переправы и подходы к ним подвергались постоянным налетам вражеской авиации, от которых надо было укрывать корабли.

...17 апреля 61-я армия перешла в наступление и ее передовые отряды вели бои за Одером, где был захвачен небольшой плацдарм. Но на соседних участках закрепиться на левом берегу Одера пока не удавалось. Враг оказывал ожесточенное сопротивление, оборона одерского рубежа была усилена здесь полками немецкой морской пехоты.

Плацдарм обстреливают дальнобойные батареи. Огонь не прицельный, снаряды ложатся с большим разбросом.

…Бурным весенним паводком было снесено несколько десятков низководных мостов и переправочных средств, что поставило войска в затруднительное положение. Наступавшие сухопутные части отдалились от реки, локтевой контакт с ними нарушился.

18 апреля на КП 61-й армии у городка Редорф примчался на полуглиссере, на котором он провел на реке почти всю ночь, командарм П.А. Белов.

На КП выяснилось: переправить требуется всю армию, насчитывавшую 66 тысяч человек, имевшую полторы тысячи орудий и минометов, семь тысяч лошадей, сотни автомашин, тысячи повозок.

Армия Белова нуждалась в быстроходных маневренных средствах форсирования широкой тут реки.

(...Тем временем «студебеккеры» увезли одиннадцать полуглиссеров — отряд лейтенанта Калинина — в район частей 9-го стрелкового корпуса.)

...Переброска войск через Одер возлагалась на 2-ю бригаду кораблей.

…Для высадки войск выделялось 11 кораблей — бронекатера, тральщики, сторожевые катера и 3 полуглиссера для разведки и связи.

Белов приказал:

— Подавайте корабли как можно скорее.

Путь кораблей с войсками составлял около 10 километров. Водный рубеж довольно широкий, и пересекать его предстояло не напрямик. Корабли отваливали от правого берега один за другим, соблюдая дистанцию, было предусмотрено, что при благоприятных обстоятельствах, если враг их еще не обнаружит, они пройдут часть маршрута с выключенными моторами, самосплавом.

…Груз значительно увеличил осадку кораблей.

Узкий лучик сигнального фонаря предупредил катера с десантом о том, что им надо задержаться под берегом, занятым нашими войсками.

Десантироваться через Одер предстояло и нашей 425-й стрелковой дивизии. Тут и были введены в действие катера-полуглиссеры, легчайшие корабли флотилии, по основному своему назначению — связные, посыльные, а по материалу, из которого были сделаны, — фанерные. Они должны были немедленно прикрывать корабли дымовой завесой.

Для форсирования и высадки войск был выбран самый темный час ночи, однако полной секретности переправы достичь не удалось.

Корабли были обнаружены через час после начала движения, немцы начали массированный обстрел, без потерь не обошлось. Два сторожевых катера и полуглиссер из-за полученных повреждений корпусов течением вынесло к прибрежной дамбе. Моряки держали оборону...

Через 2 часа 45 минут после того, как корабли отвалили от правого берега, первый эшелон 425-й стрелковой дивизии под командованием полковника Быченкова высадился на левом берегу и захватил намеченный плацдарм, имея все необходимое для дальнейшего наступления: орудия, минометы, боеприпасы...

2. Документы (действующая армия)

О запрете ношения немцами красных повязок

ИЗ ПРИКАЗАНИЯ КОМАНДИРА 136 СТРЕЛКОВОГО КОРПУСА

12 апреля с. г. передовой отряд … механизированной бригады на развилке дорог в районе Вартенберг был встречен двумя старыми немцами с красными повязками на рукавах, которые, выдав себя за антифашистов, указали направление движения. На расстоянии менее километра от развилки отряд попал в ловушку: шоссе оказалось минированным, головные танки, подорвавшись, закупорили дорогу, а сгрудившиеся за ними грузовые машины с пехотой были прямой наводкой расстреляны замаскированными самоходками немцев, большая часть личного состава передового отряда была уничтожена огнем расположенных поблизости на местности немецких станковых пулеметов.

КОМАНДИР КОРПУСА ПРИКАЗАЛ:

…Всему личному составу частей и соединений раз и навсегда покончить с благодушием и доверчивостью при контактах с немцами, круглосуточно соблюдать предельную бдительность, ни на минуту не забывая, что мы находимся на вражеской территории, и большинство населения относится к нам враждебно.

…Ношение немцами на рукавах красных повязок запретить и впредь ни при каких обстоятельствах не допускать.

О созании паники в войсках противника

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ ИЗ 71 А Подана 17.4.45 г. 10 ч. 20 м.

Командирам корпусов 71а, командующему артиллерией, командирам 116 гв. сд., 425 сд

Во всех документах сохранены их стилистические и грамматические особенности.

На основании приказа Штарма, в целях создания паники в войсках противника и дезорганизации работы его тыла командующий приказал:

1. Выбросить в тыл противника отряды с задачей: занимать переправы, узлы дорог и расстреливать огнем проходящие войсковые и тыловые колонны противника.

2. В отряды назначать лучших бойцов и офицеров, вооружив их автоматами, и для подрывной работы в состав отрядов включать саперов-подрывников со взрывчаткой.

3. В дивизиях создать по одному отряду в 25 человек. Выброску отрядов производить на автомашинах.

В состав отряда включить разведчиков и для связи выделить рации.

Руководство и наблюдение за отрядами возложить на начальника разведки дивизии.

О составе и задачах отряда, время его высылки донести к 21.00 17.4.45 г.

Начальник штаба

генерал-лейтенант Антошин

О подготовке к форсированию реки Одер

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

12 апреля 1945 г Всем командирам соединений, частей и подразделений Нач. политотделов

Для обеспечения успешного выполнения наступательных операций и дальнейшего продвижения войск к Берлину перед Армией стоит задача форсирования реки Одер, захвата плацдарма и закрепления на левом берегу.

Передаю Директиву фронта и указания командующего армией по форсированию реки Одер.

1. Тщательно подобрать расчеты в лодках. Все внимание уделить тренировке гребцов. В каждой лодке назначить старшего — хорошего пловца, желательно комсомольца или коммуниста.

2. В каждом полку отобрать по десять лодок-вожаков с экипажами, которые первыми без оглядки ринулись бы вперед и увлекли за собой остальные лодки с экипажами.

3. Размещение людей на плавсредствах производить согласно ордеру. Командиры частей и подразделений, их заместители по политчасти, командиры рот и взводов не должны плыть в одной лодке, а только рассредоточенно.

4. Установить условные знаки опознания своих частей и подразделений на левом, западном берегу Одера для последующих экипажей.

5. Для точного учета и контроля потерь все лодки пронумеровать и по каждой оставить на берегу список плывущих.

6. Убитых из лодок не выбрасывать, иначе это будет морально отрицательно действовать на оставшихся. Трупы для захоронения доставлять на берег.

7. Четко отработать организацию помощи тонущим, в том числе и медицинской на берегу, для чего иметь для пострадавших достаточный запас сухой теплой одежды и спирта.

8. Накануне форсирования провести партийные собрания и политинформации, готовить лозунги и листовки, воодушевляющие на успешное выполнение боевой задачи, и довести их до каждого красноармейца.

Начальник политотдела 71 армии

генерал-майор Козлов

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Во исполнение Директивы фронта и указаний командующего армии по форсированию р. Одера доношу:

Во всех частях и подразделениях дивизии проведена углубленная и тщательная работа по подготовке личного состава к форсированию р. Одер.

До каждого командира взвода доведены директивные указания фронта.

Командиры полков и батальонов лично подготовили командиров рот, их заместителей из числа героев форсирования Днепра, Вислы и Нарева в передовые штурмовые отряды.

С красноармейцами проведены тактические занятия на макетах и учения по отработке навыков форсирования крупной водной преграды, проиграны условия для эффективного захвата и удержания плацдарма на западном берегу р. Одер.

Выпущена листовка следующего содержания:

«Товарищ! Перед тобой Одер, последний водный рубеж к сердцу Германии. Наша задача — его перешагнуть, чтобы на западном берегу в решительных последних боях разгромить гитлеровскую Германию!»

Написаны и доведены до каждого красноармейца памятка: «Как форсировать водные преграды» и приложения: «Инструкция по изготовлению и использованию подручных средств во время переправы» и «Самопомощь и взаимопомощь на воде».

Все санинструкторы владеют правилами откачивания и оказания помощи утопающим.

На партийном собрании «Об авангардной роли коммуниста в период форсирования реки» подчеркивалась важность личного примера коммуниста в бою. Каждый коммунист получил конкретное поручение по обеспечению боевой задачи подразделения в ходе переправы и боя.

На партийных и комсомольских собраниях выступили бойцы: красноармеец Ковалев — «Нам выпала трудная, но почетная задача — форсировать реку Одер. Это будет последний и решительный штурм врага. Мы верим в нашу победу! Мы даем клятву, что в боях за окончательный разгром врага умножим славу своего полка!»; лейтенант Новиков В. — «Все реки проходимы. Для гвардии нет преград. Не посрамим своего Гвардейского Знамени!»

От командиров и бойцов поступило 23 заявления о приеме в партию.

Нач. политотдела 425 сд

полковник Фролов

О захоронении погибших налевом берегу р.Одер

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШT из 71 А Подана 7.4.45 г. 14 ч. 15 м. Командирам корпусов, дивизий

1. Захоронение погибших на левом берегу реки Одер Военным Советом фронта категорически запрещено.

2. Всех убитых на левом, западном, берегу реки Одер перевозить на восточный, доставлять в МСБ для сдачи в дивизионную похоронную команду с захоронением в гор. Цибенген.

Нач. политотдела 71 армии

генерал-майор Козлов

О занках и сигналах опознания «Свой-Чужой»

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Весьма срочно! Особо важная

ШТ из 71 А Подана 20.4.45 г. 10.00

Всем командирам соединений, частей, подразделений

Передаю ДИРЕКТИВУ СТАВКИ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ № 11073 от 20.4.45 г.

«Ввиду возможной в ближайшее время встречи советских войск с Англоамериканскими войсками, по соглашению с Командованием союзных войск, установлены следующие знаки и сигналы для опознавания советских и англо-американских войск:

1. Советские войска (пехота, танки, авиация) обозначают себя серией красных ракет. Помимо ракет советские танки обозначаются одной белой полосой вокруг башни по ее середине и белым крестом на крыше башни. Полоса и крест должны быть шириной 25 сантиметров. Эти опознавательные знаки устанавливать не на всех танках, а только на головных, которые вероятнее всего первыми встретятся с английскими или американскими войсками.

2. Англо-американские войска (пехота, танки, авиация) обозначают себя серией зеленых ракет. Помимо ракет англоамериканские танки и бронемашины обозначаются желтыми или вишнево-красными флорисцирующими[32] (ночью) щитами и белой пятью-конечной звездой, окруженной белыми кругами на горизонтальной поверхности танков.

3. Советские и англо-американские самолеты помимо установленных для них сигналов ракетами, обозначаются своим национальным опознавательным знаком. И. СТАЛИН АНТОНОВ»

Доношу: 20.4.45 г. 18.00

1. Директива Ставки Верховного Главного Командования № 11073 от 20.4.45 года изучена со всем офицерским составом дивизии.

2. Сигналы и опознавательные знаки союзных войск доведены до всего личного состава.

3. Подразделениям полка спущены силуэты самолетов и танков союзных армий.

Нач. штаба 425 сд

полковник Фролов ШИФРОТЕЛЕГРАММА Весьма срочно!

ШТ из 71 А Подана 23.4.45 г. 12 ч. 15 м.

Передаю Директиву начальника Генштаба Красной Армии № 11075 от 23.4.45 г.

«В связи с тем, что знаки и сигналы для опознания советских и англо-американских войск, установленные Директивой Ставки № 11073 от 20.4.45 г., скомпрометированы, установить с 23.4.45 г. следующие сигналы и знаки для опознания советских войск.

1. Советские войска (пехота, танки, авиация) обозначают себя серией белых ракет. Помимо ракет советские танки обозначаются белыми треугольниками, нанесенными на правом и левом бортах башен и на крыше башни.

2. Англо-американские войска обозначают себя прежними сигналами. АНТОНОВ»

3. В штабе дивизии. Инструктаж перед переправой

К 10 часам я вместе с радистом полка был вызван в штаб дивизии.

По измученному виду и красным воспаленным глазам было видно, что и начштаба дивизии полковнику Кириллову, и начоперативного отделения подполковнику Сергееву, как и всем в эти дни, приходилось туго. Кириллов собирал на столе какието листки, схемы…

— Товарищ полковник! Командир 56-й отдельной разведроты 138-го стрелкового полка старший лейтенант Федотов и радист полка Якимшин прибыли по вашему приказанию!

— Федотов! Ты в лицо командующего знаешь?

— Никак нет. Не приходилось, — еще не врубаюсь я.

— Ждем гостей. Сам командующий вместе с командиром корпуса прибудут в дивизию для личного ознакомления с новым рубежом, чтобы непосредственно оценить положение дел на плацдарме и получить свежие данные о системе обороны немцев. Генералов особенно беспокоят огневые точки, оборудованные в опорах разрушенного моста, откуда немцы из крупнокалиберных пулеметов обстреливают оба берега, веду т корректировку огня для артиллерии и авиации. Нашей артиллерии пока никак не удается их подавить.

Полковник Кириллов — спокойный, сосредоточенный, ладно сбитый блондин. Тонкий, интеллигентный, осторожный.

Видна выправка. Кадровик! Он избегает что-либо решать самостоятельно. Даже в боевых условиях умудряется с ходу не подписывать ни одной бумаги. Каждую бумажку он рассматривает как коварнейшую мину с сюрпризом, словно если упустит там какую-нибудь запятую, то тем самым подпишет себе смертный приговор; самые ответственные проверяет два, а то и три раза.

В то же время он талантливый штабной офицер. Начальник штаба божьей милостью! А всего по званию — полковник на четвертом году войны.

Как с иронией высказался Кириллов, сам он попал под «колесо истории», о чем рассказал при мне командиру и прокурору дивизии.

… Дивизия внезапно с небольшими потерями взяла город и продвинулась на запад. Только что была получена одобрительная шифровка Верховного Главнокомандующего, отметившего наш успех, и мы знали, что завтра прозвучим в приказе командующего фронтом, и поэтому все были радостно возбуждены.

Немцы обстреливали, город горел, и даже в подвал, где размещался НП, проникал дым и доносился шум боя.

Полковники и Полозов распили пару бутылок водки и вина по случаю боевого успеха, и Кириллов рассказал, как неудачно сложилась его судьба, поглядывая при этом на Полозова: мол, вот контрразведка и без меня все это знает и не даст соврать; а может, хотел уловить его внутреннюю реакцию:

«Занятый срочными важными делами, командарм поручил мне составление и посылку телеграммы своей супруге, что и было сделано. Одновременно я давал телеграмму и своей жене и, наверное, потому подписал ту, которая адресовалась жене командарма, своим именем. Заканчивалась телеграмма, как я помню, словами: «Целую и обнимаю с нежностью, но темпераментно. Сережа». Но Сережей звали не командарма, а меня, Кириллова. Не знаю, трудно сказать, что подумала жена командарма, но, будучи женщиной властной и, очевидно, недоброй, она выдала мужу по первое число.

Вообще-то составление, посылка и отправка личных телеграмм не входили в мои обязанности помощника командарма. Однако спустя месяц я командовал ротой в Забайкальском военном округе, хотя с прежней должности можно было рассчитывать и на полк.

А спустя два года, в тридцать седьмом, самого командарма изъяли, посадили как «врага народа». Меня таскали более года, отстранили и от последней занимаемой должности, понизили в звании и чуть самого не изъяли».

В то время как однокашники Кириллова, даже тот же пострадавший командарм, за годы войны стали в большинстве своем генерал-лейтенантами и генерал-полковниками, командовали дивизиями, корпусами и армиями, а один даже получил четвертую генеральскую звезду, Кириллов лишь полгода назад стал полковником и был назначен начальником штаба нашей дивизии.

— Ты помнишь директиву, определяющую порядок выезда высших командиров в войска передовой линии? — спрашивает Кириллов Сергеева.

— Какую директиву?

— Директиву Ставки конца ноября сорок третьего... Когда под Никополем генерал-лейтенант Хоменко со своим командующим артиллерией заехали по ошибке к немцам и были убиты. Там, в директиве, определялся порядок выезда и меры предосторожности. Помнишь?

— Так точно! Там приводился еще случай с генералом Петровым на Калининском фронте. Помню. — Подняв голову, Сергеев смотрит перед собой и, будто читая по бумажке, докладывает: — При выезде командующих армиями и командиров корпусов в войска передовой линии в составе конвоя необходимо иметь опытного проводника из офицеров, личную радиостанцию и два-три танка или бронемашины...

В этом сила Сергеева: любую директиву, инструкцию, приказ он помнит и знает наизусть. Сорок третий год — когда это было! — сколько воды утекло, сколько времени прошло, а он отвечает так четко, будто только сегодня все это выучил.

— Ну, танки по воде не пустишь — не ходят, — замечает полковник Кириллов.

— Товарищ полковник, — оживляется Сергеев, — а что, если нам переправить генералов на плацдарм на автомобилях-амфибиях[33]? Они менее заметны на воде, чем катера, и моторы у них потише.

Полковник несколько секунд молчит, словно обдумывая, затем неожиданно вспоминает:

— У Василия Афанасьевича Хоменко я был в Тридцатой армии... в сорок первом, под Смоленском... В самые тяжелые недели... Толковый был, волевой генерал...

— Что же толкового? — удивляется Сергеев. — Там в директиве все ведь подробно описывалось: сам сел за руль, командир корпуса его останавливал, а он ему: «Вы меня не учите, я в карте не хуже вас разбираюсь и ориентируюсь!» Вот и сориентировался и разобрался! И второго генерала погубил.

— Волевого генерала, если он принял решение, остановить трудно, считай, невозможно, — спокойно объясняет Кириллов. — И убитого обсуждать нам, Сергеев, негоже. Тем более генерала. А насчет амфибий надо подумать. Сколько нам потребуется машин и сколько в наличии?

— С подстраховкой — две, с двойной подстраховкой — три, а в наличии пять больших амфибий и две маленькие.

Кириллов снова молчит, раздумывая.

— Чтобы на свою ответственность, без приказов старших начальников... Нет, я на себя брать это не могу и не буду, пусть комдив решает! — помедля, говорит он. — Подготовь предложение от моего имени, и с первым плавсредством — на плацдарм... Чтобы в течение часа было решение. Письменное! Если комдив одобрит, подготовь три машины с лучшими, самыми опытными экипажами!.. Радиостанция у нас есть, и проводник опытный... Ты, Федотов, старшим плавсредства сколько раз переправлялся?

— Через Одер три раза. С группой захвата... командира дивизии высаживал и знамя с ассистентами переправлял... на утках.

— Как? На чем? Ты кому голову морочить собираешься?! — с яростью кричит подполковник Сергеев.

— Разрешите пояснить, товарищ подполковник. «ДАК» — американский автомобиль-амфибия. «ДАК» по-английски — утка. Эти машины называются «утками».

— А на других реках? — спрашивает Кириллов.

— Дважды через Вислу, один раз на Днепре и через Десну.

— Что ж, опыт форсирования достаточный, — замечает Кириллов.

— Товарищ полковник, лучше послать кого-нибудь из резерва. Там есть капитаны и майор-артиллерист, командир дивизиона, — замечает Сергеев.

— Надо было, конечно, майора, но он второй день в дивизии, а комдив посчитал, что нам нужен наш дивизионный ветеран. А Федотов не первый год замужем, — не соглашается Кириллов, — и вот — плавает, и на воде и под водой, — уточняет он. — Перед началом переправы проведите подробнейший инструктаж Федотова.

— Федотов! Как ты обозначишь себя при встрече или взаимодействии с другими соединениями в неблагоприятных погодных условиях, ночью или при встрече с союзниками?

— В случае невозможного визуального определения и для обозначения «Здесь наши войска» подаю сигнал серией, то есть 2—3, красных ракет, которые выпускаются с интервалом не более 3 секунд под углом 60 градусов к горизонту в сторону противника, или одиночной, то есть только одной, ракетой — для обозначения «На этом рубеже (в этом пункте) наши войска» с интервалом в 2—3 минуты, а при появлении своей авиации с интервалом в 20—30 секунд…

— Отставить! — приказывает Сергеев. — Знаки опознания, установленные Директивой Ставки № 11073, скомпрометированы и отменены, а таблица «Я свой самолет» до разведроты не доводится, — объясняет Сергеев Кириллову.

— А если командир корпуса его спросит? Он должен знать. Он все должен знать! — убежденно говорит Кириллов. — Я сейчас поеду к танкистам, а ты с ним подзаймись. Пусть сейчас же выучит наизусть все знаки опознания и памятку по форсированию, все указания по встрече с союзниками, — перечисляет он, — и отношению к немцам. Пусть выучит так, чтобы от зубов отскакивало!

— До тебя отмену и новые знаки опознания доводили?

Никакой отмены до меня не доводили. Все шесть суток на плацдарме отличались ожесточенным сопротивлением немцев и непрерывными боями. Я спал урывками по два-три часа в сутки, Фролова и Арнаутова видел считаные минуты и, получив очередное приказание, бросался его выполнять. Частные боевые задачи мне ставили и командир дивизии, и полковник Кириллов, но об отмене знаков опознания никто и слова не сказал. Никаких новых директив или приказов вышестоящих штабов на плацдарме до меня не доводили, но, если я признаюсь в этом, у Фролова и Арнаутова могут быть неприятности. И потому, внутренне похолодев, я отвечаю:

— Так точно... Доводили...

— Давай! — приказывает подполковник.

Теперь я должен говорить то, чего не знаю и не могу знать, от стыда я готов провалиться сквозь землю, но тем не менее бормочу:

— Последней директивой Ставки... войскам установлены новые опознавательные знаки... для встречи с союзниками... установлены новые знаки... опознания... директивой Ставки... войскам... поставлена задача...

— Говори по существу. Конкретно!

Я чувствую, что погибаю. Совершенно раздавленный своей ложью и позором неизбежного разоблачения, после короткой паузы я на секунды умолкаю и тихо признаюсь:

— Виноват, товарищ подполковник, запамятовал!

Как учил меня Кока-Профурсет, я пытаюсь внутренне расслабиться, чтобы легче перенести ругань.

— Запомни, Федотов! Новые знаки опознания выучить так, чтобы от зубов отскакивало!

— Слушаюсь! Понял!

— Понял, понял! Не тем концом понимаешь! Я тебе уже объяснял, что для советского офицера «виноват» — это не позиция! — строго замечает Сергеев. — Это ты женщинам можешь объяснять: виноват, не получилось. А перед начальниками не смей, для начальников «виноват» — это не оправдание. — И, обернувшись к радисту, рявкнул: — Как стоишь?! Стать смирно!

— Виноват!

— Отставить! Сопля! — вдруг возмущенно кричит подполковник, выбрасывая вперед руку и указывая пальцем в лицо Якимшину. — Почему сопля?! Сопля под носом! Убрать!

Якимшин, побагровев, вытаскивает скомканную мокрую портянку, заменяющую ему платок, старательно сморкается в нее и снова засовывает в карман брюк.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить, — вступаюсь я. — Он простужен, разрешите ему выйти.

— Идите! — приказывает Сергеев и, как только Якимшин выходит, набрасывается на меня: — Вы что, в санчасть приперлись? Зачем ты его взял? Командующий и командир корпуса только соплей ваших не видели! Вы что, всю дивизию опозорить хотите? Ты, Федотов, не осознал ответственность!

— Осознал, — заверяю я. — Честное офицерское, осознал.

Я тянусь перед ним так, что, кажется, не выдержит позвоночник.

— Надеюсь, в твоем взводе все умеют плавать?

…И тут я вспоминаю, как Прищепа, всегда спокойный, невозмутимый, обучал бойца из моего взвода держаться на воде перед переправой на Днепре.

— Плавать я тебя зараз навчу... Сигай в воду!

Секундная заминка — и робкий голос:

— Разрешите раздеться, товарищ сержант!

— Раздеться? Фрицев за Днепром без штанов догонять будешь? Некрасиво! А стрелять чем? Из личного нетабельного пулемета? Пушка слабовата! Сигай в полном комплекте!..

Слышен громкий всплеск от неуклюжего падения тела.

— Держись за меня! — подбадривает Прищепа. — Выгребай!.. Вот так. Стиль баттерфляй... — по-русскому — как топор. Цепляйся за лодку! Хорош! И хлебало прикрой! Уровень в Днепре не понизишь! Ще пару раз — и чесанешь через Днепр — на лодке не догонишь!

— Так точно! Стилем баттерфляй, — улыбаюсь я.

— Ты что, Федотов, родимчик мне устроить хочешь? Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Это и видно! Ты щенок желторотый, сопляк и разгильдяй. Удивительно, как тебя на роту поставили. Ты втерся в доверие к командиру... К командованию дивизии, — поправляется Сергеев. — А в действительности ты пустышка! И помяни мое слово: когда-нибудь ты сгоришь, как капля бензина! Ты давно командуешь ротой?

— С октября сорок четвертого, после успешной...

Не слушая меня, Сергеев подсчитывает:

— Восемь месяцев?

— Шесть, — сообщаю я.

— Вот и видно, что ты недоносок. Скороспелый, интеллигентный.

То, что он говорит, оскорбительно и, по моему убеждению, несправедливо, особенно неприятно, что он задевает Астапыча, острая обида пронзает меня, но в этот день я ни на минуту не забываю один из основных законов не только для армии, но и для всякой жизни: главное — не залупаться! — и потому тянусь перед ним.

За что он меня ненавидит? Не возражая в принципе против «молокососа» и «щенка», в душе я не мог согласиться с унижающим мою честь «разгильдяем» и, хуже того — «недоноском». Робкая попытка изменить его мнение обо мне была прервана, так и не начавшись…

А ведь в октябре обо мне и моем взводе писала армейская газета:

«НАШИ ГЕРОИ. О БОЕВОМ ПОДВИГЕ РАЗВЕДЧИКОВ

В ночь с 3 на 4 октября 44 г. разведпартия взвода пешей разведки 138 сп 425 сд в составе шести человек под командой командира взвода лейтенанта Федотова Василия Степановича скрытно проникла в расположение противника на глубину 1000 метров. Подкравшись вблизи дорожной развилки к огневой позиции двух противотанковых орудий, действуя дерзко и решительно, разведчики умело напали на немцев, пятерых убив, а трех взяв в плен, и захватили орудия. Выведя одно орудие из строя, разведчики, преследуемые немцами, сохраняя выдержку и спокойствие и метко отстреливаясь, в условиях пересеченной местности более 1,5 км на руках тащили вторую трофейную пушку и без потерь возвратились с нею в расположение полка. При этом л-нт Федотов, проявив свойственную русскому офицеру находчивость и смекалку, использовал пленных в качестве тягловой силы, а четырех разведчиков в качестве двух групп прикрытия.

Приказом командующего 71 армии по представлению командира 425 сд за дерзость, смекалку, инициативу и решительность, проявленные при выполнении боевого задания, награждены:

Орденом Отечественной войны II степени — командир взвода Федотов B. C.

Орденом Красной Звезды — разведчик, рядовой Калиничев.

Орденом Славы II степени — разведчик, рядовой Лисенков.

Военный Совет Армии предоставил отпуск шестерым отважным воинам».

— Ты с бабами спал когда-нибудь?

— Никак нет, товарищ подполковник, — смущенно признаюсь я. — Не приходилось.

— И ни разу не поинтересовался, откуда у них ноги растут?

— Никак нет! — От стыда и сознания своей офицерской и мужской неполноценности я опускаю глаза.

— Раззява. Тебя, может, сегодня убьют. А ты даже не разговелся, ни разу не попробовал… — Что-то едва уловимое, похожее на сочувствие, послышалось в его голосе, и после секундной паузы он продолжил: — А если напоретесь на немца? Или попадете под артобстрел?

— Немедленно наваливаюсь на командующего и закрываю его своим телом.

— Это плохо! Что значит — наваливаюсь?.. Наваливаться, Федотов, ты на немца должен. А на генерала — в случае артиллерийского или минометного обстрела — ты должен ложиться с нежностью, как на женщину! И прикрывать своим телом! Давай дальше.

Я понял, что для Сергеева, если ты подполковник и выше — ты человек, если ниже его по званию — пень осиновый.

Я еле перевожу дух, в голове от напряжения гудит, а Сергеев продолжает:

— Группе разведчиков — твоему взводу — помимо обеспечения безопасности доставки на плацдарм генералов поставлена частная боевая задача: скрытно провести разведку прибрежной полосы, заставить немцев показать свою оборону и раскрыть систему огня. Повтори приказание.

— Слушаюсь, повторить! Если с командующим или командиром корпуса во время переправы что-нибудь случится, я буду расстрелян. Разведвзводу...

— Задачу и ответственность понял правильно, — устало отмечает подполковник Сергеев. — Корабль и команда чтобы были в блестящем порядке, а за безопасность плавания отвечаешь головой. Радиосвязь будешь поддерживать постоянную с обоими берегами — со мной и с плацдармом. Иди!

Я выхожу. Меня столько раз уже пугали расстрелом и Военным трибуналом, что я воспринимаю это как норму. На войне, чтобы заставить человека вылезти из окопа, идти под пули, под мины, на смерть, действенна только угроза смертью. «Сверху — команда, снизу — план любой ценой», а за спиной генералы и полковники с секундомерами фиксируют каждую команду и время ее исполнения, поэтому командиры отделений, чаще командиры взводов, бегали вдоль залегшей цепи с пистолетом, матюками и пинками поднимали солдат. У этих командиров была горькая участь. Лейтенанты и младшие лейтенанты дольше двух-трех недель живыми не оставались. За два года я к этому привык. Единственно, что утешает, это то, что старшим офицерам, командирам батальонов и полков смертью и трибуналом угрожают еще чаще, чем нам — командирам рот и взводов.

Около большого начальства главное — не дело делать, а изображать! Тяжкая работенка — легче вагоны разгружать. Это даже мыши в окопах знают.

И я опять вспоминаю Фролова. Начальство еще не приехало, а сколько вагонов я уже выгрузил...

4. Приезд генералов

Генералы прибыли, когда уже стемнело. Завидя подъезжаюших, Сергеев вылезает из машины в метре от меня.

— Товарищ генерал... — слышу я голос Сергеева. — Разрешите обратиться... Разрешите доложить... — с волнением, негромко, сбивчиво говорит он. — Товарищ генерал-полковник, разрешите доложить: переправиться через Одер этой ночью под таким обстрелом и в такую непогоду — это не мудями трясти! Прошу вас... Разрешите... Только что получена радиограмма...

— Вы что, издеваетесь?! — возмущенно восклицает командующий. — Вы получили приказание в шесть часов утра. У вас было семнадцать часов на подготовку! Докладывали, что для переправы все подготовлено, а у вас еще и конь не валялся! Это безобразие! О чем вы думали раньше?! Обеспечьте переправу немедленно любыми средствами и даже невозможными!

— Слушаюсь... Разрешите...

— Идите!

Хотя сегодня мне как никогда досталось от Сергеева — он дрочил меня на инструктаже до одурения, мне его жаль, хотя он и сам виноват. Ведь только утром полковник Кириллов объяснил ему, что, если такой волевой генерал примет решение, остановить его невозможно.

При моем появлении Сергеев докладывает командующему:

— Товарищ генерал-полковник, назначенный ответственным за вашу доставку на плацдарм командир разведроты дивизии старший лейтенант Федотов.

Оба генерала поворачиваются ко мне. Я делаю шаг навстречу командующему:

— Товарищ генерал-полковник, — вскинув руку к каске, в свою очередь докладываю я, — плавсредства и экипажи трех амфибий к переправе подготовлены!

Командующий пристально и неулыбчиво рассматривает меня, вглядывается в мое лицо. Очень внимательно рассматривает меня и командир корпуса.

Мне потом объяснили расчет Фролова: у командующего армией сын был командиром взвода в соседней дивизии, и Астапыч полагал, что оттого командующий будет относиться ко мне по-отечески и, во всяком случае, лучше, чем к зрелых лет майору или капитану.

— С какого времени в действующей армии? — спрашивает командующий.

— С июня сорок третьего года.

Сергеев, очевидно, почувствовал, что я не произвожу впечатления на командующего, и тут же вступается:

— Один из лучших офицеров... Ветеран дивизии... Боевой офицер. Имеет большой опыт форсирования. Наш главный перевозчик. Переправиться через Одер ему все равно что два пальца... обмочить, — заверяет он. При этом для большей ясности он поднимает руку к низу гимнастерки, хотя и так все ясно. Он бросает на меня быстрый выразительный взгляд, и я вмиг вспоминаю его инструктаж и соображаю: очевидно, он не сумел ясно доложить, почему целесообразнее отсрочить переправу, и потому это должен сделать сейчас я. И я снова вскидываю руку к каске.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите обратиться... Разрешите доложить... Волна четыре балла... Сильный дождь, видимости никакой — нулевая... В таких условиях амфибии не работают... Разрешите... — Сам понимаю: жалко все это у меня звучит.

— Короче!!! — властно приказывает командующий.

Как настоящий офицер, я не должен подводить начальников, и как настоящий офицер, я должен принять удар на себя.

— Разрешите отложить переправу до рассвета или вызвать буксирные катера... Они с минуты на минуту должны подойти.

Я осекаюсь: генерал-полковник меняется в лице и переводит яростный взгляд на Сергеева.

— Вы что, сговорились?! — выкрикивает он, и я понимаю, что попал впросак: Сергеев и сам все ему объяснил.

— Никак нет! — тянется перед ним Сергеев.

— Перестаньте вилять! Докладываете, что для переправы готовы, и тут же просите отложить все до рассвета. Вы не выполнили мой приказ! Сейчас я вам приказываю — перестаньте крутить жопой! Вы как хорошая проститутка: вас на одном месте не используешь! Я вынужден объявить вам неполное служебное соответствие... Иван Антонович! — повернулся командующий к командиру корпуса и уже полушепотом продолжал: — В течение десяти дней представьте мне аттестацию на подполковника Сергеева с вашим заключением о возможности его использования в занимаемой должности. Я лично убедился — не соответствует.

— Разрешите... Я думал... как лучше... — заверяет Сергеев.

— Я не могу ждать до рассвета! К десяти утра я обязан вернуться! И на плацдарме надо быть не позже, чем через час! Ясно?! Вы-пал-нять!..

— Так точно! — Сергеев прикоснулся к козырьку. — Разрешите идти?

— Да. Поехали!

Подполковник, четко повернувшись, отошел, печатая шаг. Командующий, семеня мелкими шажками, не скрывая предельного раздражения, направился вместе с командиром корпуса за ним.

5. Переправа через Одер на исходнй берег

При переправе на исходный берег на КП дивизии по закону подлости все лепилось одно к одному.

— Надо ехать, а вас нет! — говорю я водителю амфибии.

— Огоньку не найдется, лейтенант? Куда ехать? — вполголоса возбужденно отвечает Кустов. — Только что из корпуса получена радиограмма: «Все рейсы прекратить, машины из воды поднять!» Я письмо не успел отправить. Если что — пожалуйста...

Вот это абзац!

— Чья радиограмма?

— Командира батальона амфибий. Вот она: «Клумба — Я — Мак 4 Видимость нулевая Ответьте немедленно».

Замолчать это распоряжение я не имею права — это было бы преступлением. Я должен немедля принять решение, и я его принимаю.

— Кустов, — говорю я, притягивая к себе старшину за локоть и ткнувшись лицом в его лицо, — сейчас же доложите о радиограмме подполковнику Сергееву. Только ему. Пусть он решает!

Он отходит, но радист, обремененный опытом первых лет войны и двумя тяжелыми ранениями, как я потом понял, не захотел включать передатчик, чтобы не навлечь на себя огонь противника.

В кромешной тьме и под непрерывным холодным дождем наш буксирный катер, сокращенно называемый «семерка»[34] , борясь со стремительным течением и большими волнами, медленно рассекал темную, коричневатого цвета воду.

Порывы шквального ветра. Исходный берег реки вообще не просматривается, и впереди — никаких ориентиров. Мы могли рассчитывать на поддержку огромного числа артиллерийских орудий с возвышенного восточного берега Одера, но они почему-то молчали. Шли на ощупь более получаса, увертываясь от боковых волн. Болтало нещадно. Механик-водитель, изменяя движение машины относительно волн и ветра, совершая повороты, направлял «семерку» к берегу переменным курсом, пытаясь уменьшить коварную и опасную качку.

— Старший лейтенант, — оборачиваясь, нарушает молчание командующий, — мы долго будем вот так телепаться, как дерьмо в проруби? Доложите обстановку! — приказывает он.

Я приближаюсь к его уху и шепчу:

— Слушаюсь!.. Места высадки и погрузки на обоих берегах закрыты из-за сильного артиллерийского обстрела. Высаживаться там мне запрещено.

Я стараюсь ответить как можно лаконичнее и точнее.

— Кем запрещено?

— На плацдарме — комендантом переправы инженер-майором Казарцевым. Немцы из пулеметов обстреливают там берег на всем протяжении. Вы слышите, как молотят?..

— Так фланкирующий или фронтальный огонь? Тридцать четыре или сорок два?[35] — спрашивает командир корпуса.

— Они различаются по весу, — докладываю я. — ЭмГэ-сорок два на три килограмма легче. По звуку стрельбы они неразличимы. Возвращаться к причалам погрузки и высаживаться там мне категорически запрещено.

— Кем запрещено?

— Подполковником Сергеевым. Он приказал вернуться на правый берег, спуститься вниз по течению и высаживаться в полутора-двух километрах ниже места погрузки. Но там над берегом линия обороны соседнего корпуса Сто тридцатой гвардейской дивизии — в темноте они могут нас перестрелять.

— Резон, — отмечает командир корпуса. — Мы здесь телепаемся, а они в сторонке и в полном порядке. — Он оборачивается ко мне: — Вы обстановку контролируете? Ваше решение?

— Так точно! — бодро отвечаю я и по привычке добавляю: — Аллес нормалес!

— А начальники хороши! — тихо говорит ему командующий. — Каждый отбоярился и снял с себя ответственность. Суть дела не важна!

— Ваше решение? — снова повторяет и оборачивается ко мне командующий. — Что вы конкретно собираетесь делать?

— Продолжаю выполнять боевую задачу по доставке вас и командира корпуса на плацдарм. Я решил: будем высаживаться между «Альпами» и «Балтикой», примерно посередке, там, где в первую ночь я высадил командира дивизии полковника Быченкова.

Я нарочно говорю «высадил», чтобы они поняли, что я не случайный неопытный пацан.

— Резон! — опять замечает командир корпуса.

«Я решил» — не раз встречалось мне в боевых приказах и всегда вызывало восхищение своей безапелляционностью. Я стараюсь говорить приказным языком, не торопясь, спокойно и уверенно, чтобы они были убеждены, что я все время полностью контролировал и контролирую обстановку, а переправиться через Одер — для меня все равно что два пальца обмочить.

— Так в чем дело? Что вам мешает? Чего вы ждете? — спрашивает командующий.

Для себя я ситуацию реально оцениваю как хреновую: и вернуться не можем, и угодить при высадке в такой адской темени без ориентиров можем прямехонько к немцам.

Ориентирами при высадке на плацдарм должны были служить короткие трассирующие очереди, но из-за сильного дождя мы их не увидели. Сейчас их вообще перестали подавать.

— Нам нужны ориентиры. Мною только что передана радиограмма на личную рацию полковника Быченкова с просьбой без промедления выслать на берег маяки и обозначить место высадки ракетами. Для этого требуется 15—20 минут. По рации передал, что продолжаем движение... но квитанции[36] не получил.

— Выполняйте! — помедля несколько секунд, приказывает командующий. — Федотов, а мы к немцам так не приплывем?

— Никак нет! — бодро заявляю я и дублирую: — Кустов, ты понял?

— Чего ж тут не понять?

— Сколько до берега?

— Метров четыреста—пятьсот.

В этот момент сильный удар очередной большой боковой волны развернул идущий впереди буксир, и тут же днище его корпуса заскрежетало по какому-то подводному препятствию, катер накренился настолько, что стала поступать вода. Механик-водитель пытается безуспешно изменить направление движения «семерки», чтобы избежать неминуемого столкновения с амфибией. Но амфибию поднятой волной швыряет носом в борт «семерки». Только этого не хватало!

Перегнувшись вперед, механик-водитель обшаривает рукой носовую часть кузова амфибии и яростно шепчет:

— Весь перед разбит. Я же говорил: нельзя плыть!.. Дуроломы... вашу мать! А еще начальники...

— Тихо, старшина, тихо, — шепотом уговариваю я его.

— Чего — тихо? Вы уйдете, а машина разбита!

— Успокойся, ну, успокойся... — я поглаживаю его по плечу.

— Дуроломы вы припадочные, а не начальники! — объясняет он мне, сбрасывая мою руку. — Кто же при нулевке переправляется по такой воде?! И еще генералов посадили!.. Вашу мать... Судить вас мало...

— Америка — мать ее, — тоже тихо ругаюсь я.

— При чем здесь Америка? — шепчет старшина. — У нас бензин с водой — не фурычит! И «семерка» фордыбачит. Похоже, она теряет способность двигаться своим ходом.

Я спешно перебираюсь на «семерку», соскакиваю вниз и осторожно присвечиваю узким лучом карманного фонарика с фильтром. Натужно сипит маломощная мотопомпа, и рядом со мною солдаты касками вычерпывают воду, но ее тем не менее по щиколотку. И я определяю то, что уже наверняка поняли и знают командир и водитель машины: «семерка» обречена. Она продержится на плаву не более 30—40 минут, и надо без промедления принять решение.

«Семерка» может нырнуть и пойти на дно — она сильно осела на нос, там скопилось много воды.

Создалась угроза заныривания машины и ухода ее под воду за счет резкого изменения дифферента и скопления воды в носовой части.

Взять ее на буксир амфибией, в которой находятся командующий и командир корпуса, я не имею права. Глубина здесь 18—25 метров, и, уходя на дно, «семерка» перевернет и потянет пятиметровым буксирным тросом за собой амфибию с генералами. Снять с «семерки» людей я тоже не могу: во-первых, будет перегружена амфибия с генералами, чего допустить я не имею права, а во-вторых, оставление поврежденного боевого плавсредства экипажем, не выполнившим до конца своих обязанностей по спасению катера, влечет за собой высшую меру социальной защиты — расстрел. Это мне вдолбили еще на Висле, и сегодня, по приказу подполковника Сергеева, я в очередной раз повторил это экипажам всех трех амфибий; поэтому не могу отдать приказ оставить «семерку»: за ее плавучесть и живучесть надо бороться до последнего.

— Все на месте? Пострадавшие есть?

— Нет солдата из боепитания, — шепотом докладывают мне.

— Чичков! — зову я. — Чичков!

На амфибии его не было. Но и на «семерке» его нет. Я уже понимаю, что он слетел при ударе, столкновении. Утонуть он не мог. Я же заставил его надеть пробковый жилет.

— Чичков!!! — не без отчаяния кричу я.

Но обнаружить и выловить его в бурлящей темной воде не было никакой возможности. Оставалась слабая надежда, что он смог зацепиться за канат, которым запасные лодки были привязаны к катеру. Пробковый жилет должен держать его на воде.

С тяжелым сердцем, молясь всем богам, черту и дьяволу о том, чтобы доплыть и дотянуть генералов и свой взвод до берега, я перебираюсь на амфибию.

Кажется, прошла целая вечность, пока, тихо урча, амфибия по размокшему, вязкому грунту не выбирается медленно на берег, прямо на светлячок маяка.

«Семерку» прибило к берегу метрах в трехстах ниже.

6. Захват пленного. «Фалую» немца

В четыре часа восемнадцать минут (я взглянул на свои часы со светящимся циферблатом, с которыми никогда не расстаюсь, и зафиксировал время для донесения) мы высадились на берегу у маячка, где с группой обеспечения нас встречал майор Елагин — начальник разведки дивизии.

Передав генералов в полной сохранности и оставив у места высадки двух разведчиков с ручным пулеметом для их охраны в случае возможного появления немцев, мы продолжали выполнять задание.

Работа планировалась «на тихаря». Погода для этого была на редкость благоприятна: шум проливного дождя, порывы ветра и еле-еле забрезживший рассвет надежно прикрывали нас. Двигаясь по пояс в воде в направлении выступавшей над водой дамбы, провели замеры воды вдоль берега. Невдалеке стали вырисовываться очертания остова взорванного моста.

Разбившись на две группы, начали обход быков моста. Связь должна была поддерживаться установленными заранее световыми сигналами, подаваемыми карманным фонариком с фильтром.

Группа Лисенкова отделилась вправо... Вот спина Лисенкова... Правый локоть его, положенный на автомат, отведен в сторону, левая рука покачивается в такт шагу. Строен, гибок, шагает легко, неслышно, в темноте кажется, что он не идет, а плывет. Калиничев с тремя разведчиками гуськом двинулись влево.

Последовательно изолируя опорные пункты друг от друга, подобрались к амбразуре и щелям наблюдения. Принимаю мгновенное решение: вначале хорошенько «пощекотать» немцев, а затем зажарить их как тараканов в бетонированном колодце. Я поднял руку, и по условному сигналу в амбразуру и щели наблюдения полетели дымовые шашки и гранаты, а вслед за ними в глубокий колодец залили горючую смесь и подожгли.

Минуты полторы стояла тишина, казалось, все вымерло, но вот из глубины обороны ударили пулеметы.

При отходе Лисенков, зачищая каземат после взрыва, задыхаясь от гари, дыма и вони, остановился, и тут ему на глаза попался забившийся в угол, дрожащий от страха немец. Небольшого роста, жилистый и с очень хорошей реакцией Лисенков цепкими руками мгновенно схватил грузного немца, зажал его голову под мышкой и не спеша поволок.

— Задание выполнено, товарищ старший лейтенант, — вскоре возбужденно, блестя глазами, докладывал Лисенков. — Немцы задохлись и поджарились, и контрольный пленный доставлен! Наблюдатель-корректировщик, гад!

Ну, молоток Лисёнок! Так мы еще и с подарочком!

В насквозь промокших ватных штанах и телогрейках, озябшие до судорог в ногах, мы вернулись на КП дивизии.

Захваченный в плен унтер-офицер Альберт Клумп из Гамбурга, в полном соответствии с солдатской книжкой, извлеченной из его кармана, служил в 7 8-й немецкой штурмовой дивизии, недавно переброшенной с другого участка фронта на смену изрядно потрепанным частям. Он оказался матерым фашистом — в сапоге был найден членский билет...

Лисенков, вытащив из сапога ложку и пристроившись в углу с котелком, ест медленно и со вкусом, а я «фалую»[37] немца по-скорому и на всю катушку. В нагрудном кармане у него находились католический молитвенник и семейная фотография. Жена ничего собой не представляла, но дети очень красивые, особенно славный — младший ребенок.

— О-ля-ля! — восхищенно восклицаю я. — Это ваша жена?.. Бесподобно! Поразительно! Она, случайно, не русская?.. Странно. Такие красивые женщины бывают только в России!.. Она просто бесподобна!.. Если бы дома меня не ждали жена и ребенок, я бы не смог... Я бы в нее влюбился и был бы не в силах отдать вам фотографии. А это ваши дети?.. Малышка просто очаровательна... А мальчик вылитый отец... Представляю, как они вас ждут!.. Пожалуйста...

...Он отвечает мне еле слышно, продолжая икать и всхлипывая, слезы стоят у него в глазах. Я «фалую» его по-скорому, «фалую» из последних сил, чтобы снять с него напряжение и страх и сделать более разговорчивым. И пусть я пустышка и сопляк и в жизни еще не «фаловал» ни одну девушку или женщину, по части пленных опыт у меня достаточный. Я говорю ему то, что в подобных ситуациях говорил уже десяткам захваченных немцев, и пусть с произношением у меня неважно, однако я вижу: он все понимает. За полтора года я более ста немецких фраз выучил наизусть. Насчет жены и детей я, конечно, бью его ниже пояса, но такие разговоры, по определению Елагина, придумавшего их, «примитивны, но эффективны».

Возвратив ему фотографию, я выпрямляюсь и, снова ощущая острую боль в позвоночнике, поворачиваюсь и приказываю Калиничеву, Лисенкову и Прищепе:

— Выйдите и ожидайте за дверью. Я позову.

Как только они выходят, я открываю молитвенник — это был католический молитвенник, двуязычный, латинско-немецкий, — присаживаюсь перед ним на корточки и, доверительно взяв его за руку, гляжу ему прямо в глаза и читаю «Патер ностер», «Кредо», «Аве Мария», затем, понизив голос до полушепота, продолжаю:

— Я должен кое-что вам сказать по секрету. Только это должно остаться между нaми. Обещаете?.. У меня бабушка чистокровная немка и к тому же католичка. В Германии Гитлер преследовал католиков, а у нас в России их жалеют. И вас могут пожалеть. Это зависит только от вас. Хочу вас по секрету предупредить: с вами будут беседовать старшие офицеры — вы должны быть с ними полностью правдивы и откровенны! И тогда война для вас закончена и ничто вам не грозит. Все зависит только от вас. Говорите правду, и вы вернетесь к семье, и все у вас будет хорошо! Пожалуйста, возьмите!

Я возвращаю ему молитвенник, часы, носовой платок и зажигалку. Унтер-офицер, подняв голову, смотрит на меня полными страдания глазами, он всхлипывает, икота у него продолжается, и слезы текут из глаз. Я похлопываю его по плечу и успокаиваю:

— Не надо! Говорите правду, и у вас все будет хорошо. Слово офицера!

Препровождая немца в блиндаж командующего, ему завязали глаза. Хоть такое и предписывалось инструкцией, но этого не всегда придерживались.

Как потом сообщил довольный Астапыч, немец оказался ценной штучкой, он дал показания об укомплектованности и технических средствах его дивизии и о моральном состоянии личного состава.

7. Утром на КП дивизии

— Товарищ генерал-полковник, Четыреста двадцать пятая стрелковая дивизия ведет боевые действия по расширению плацдарма на левом берегу реки Одер. Обеспеченность боеприпасами по основным видам оружия от двух с половиной до пяти бэка, продовольствием — из расчета семи сутодач. Настроение у личного состава дивизии и приданных частей бодрое, боевое. Командир дивизии полковник Быченков.

Астапыч мгновенно расслабляет свое плотное, сбитое тело и уже совсем неофициально, с доверительной интонацией осведомляется:

— Трудно добирались?

— Безобразно! — неожиданно резким голосом говорит командующий и указывает на меня. — Он же нас к немцам завез!

Меня сразу бросает в жар: «Ну, всё!»

— Кто завез — Федотов? — с хитровато-доверчивой улыбкой удивленно переспрашивает Астапыч и категорически отрицательно мотает головой. — Не может быть!

— Как — не может быть?! Было! — строго и неулыбчиво, попрежнему сухо и с неприязнью продолжает командующий. — И еще ложно докладывал, что все нормально. За один только обман он заслуживает наказания!

— Аллес нормалес! — понимающе восклицает Астапыч. — Все нормально! — весело повторяет он. — Так он вас морально поддерживал, — поясняет Астапыч. — Это же его прямая обязанность! Разрешите доложить, товарищ генерал, что переправиться через Одер под таким обстрелом... ночью, в такую непогоду, да еще при волне — это, извините, не в ширинке пятерней почесать! Вы и командир корпуса на плацдарме, и, как я вижу, целы и невредимы. И не у немцев, а у меня в блиндаже. За одно это я должен объявить благодарность Федотову и экипажам.

Отец родной и благодетель! Еще не было случая, чтобы Астапыч в трудную минуту отвернулся от подчиненного или бросил его в беде, как не раз с легкостью делали на моих глазах другие начальники. Пока есть Астапыч, и мы не пропадем...

— А ты, Быченков, за словом в карман не лазишь, — недовольно замечает командующий.

— Так разве в боевой обстановке есть время в карман лазить? — искренне удивляется Астапыч. — Берешь, что наверху, на языке. А как иначе? Иначе враз слопают, с потрохами.

Командующий, уже раздетый адъютантом и успевший маленькой расческой потрогать усы и волосы на голове, делает ко мне несколько коротких шагов; подняв сухонький указательный палец, потрясает им в метре от моего лица и строго, наставительно говорит:

— И еще хотел нас обмануть! Меня, старого солдата, думал надуть: пытался выдать фронтальный пулеметный огонь за фланкирование![38] Не думай, что тебя не поняли, — я тебя вижу насквозь и даже глубже! Генерала обмануть — паровоз надо съесть! — с возмущением восклицает он.

— Так точно! — вскинув руку к каске и вытягиваясь в струну, с готовностью подтверждаю я. — Виноват!

Паровоз я в своей жизни еще не съел и потому обмануть генерала, а тем более двух, оказался не в состоянии. Но после высказываний о том, что такое переправиться через Одер и относительно благодарности, я почувствовал, что ничто серьезное мне не грозит, и своим «Виноват!» как бы признал, что действительно чуть не завез двух генералов к немцам.

Из внутреннего кармана кителя командующий достает сложенный вдвое листок и протягивает его Астапычу:

— Поздравительная телеграмма командиру корпуса и тебе. Персональная.

— Ну, уважили! — не скрывая радости, улыбается Быченков.

Еще бы не уважили! Из девяти дивизий нашей армии четыре форсировали Одер, но захватить плацдарм и, более того, в течение недели расширить его удалось только Астапычу. Группы захвата и передовые отряды трех других дивизий, в том числе и одной гвардейской, несмотря на отчаянное сопротивление, были сброшены немцами в Одер.

Между тем адъютант и ординарец Астапыча успели застелить стол белоснежной скатертью, расставили на ней стаканы в трофейных подстаканниках, тарелки с закусками. Мне здесь делать нечего, в мою сторону никто не смотрит, и, козырнув для порядка, я тихонько выхожу.

Ну, кажется, на сегодня всё!

Я, конечно, пустышка, сопляк и бездельник, и с мозгами у меня не густо, но я уже не первый год замужем и вмиг все соображаю: Астапыч, конечно, знает о взятом и уже выпотрошенном немце и, выждав достаточно времени — после ужина, обсуждения обстановки и разговоров, — как бы невзначай предложит генералам самим опросить свеженького пленного, всего часа два назад находившегося там, в немецких боевых порядках. Вызовут переводчика, приведут пленного — вот вам, пожалуйста, товарищ генерал-полковник, во исполнение вашего приказания экспресс для Москвы, для генерала Оборенкова.

Документы апреля 1945 г.

(Действующая армия)

1. Обстановка

ИЗ ПОЛИТДОНЕСЕНИЙ

20—26.4.45 г.

...Немецкое население распропагандировано, что войска Красной Армии поголовно уничтожают все население, в том числе детей, стариков... В результате... немецкие солдаты и гражданское население стремятся уйти на запад, чтобы сдаться англо-американским войскам.

Коренного немецкого населения в занимаемых районах осталось мало. В населенных пунктах, прилегающих к реке Одер, оно исчисляется единицами. Немецкая администрация эвакуировала население на запад в глубь Германии в принудительном порядке, применяя жестокие репрессии — повешение, расстрелы в отношении лиц, не желающих эвакуироваться.

С продвижением дальше на запад, начиная с Аргемюнде, немецкого населения встречается все больше. Наряду с коренным населением встречаются немцы-беженцы из Пруссии, Померании и др. районов, занятых Красной Армией.

В селах, где 40—50 дворов, остается 5—10 женщин (старухи или многосемейные), мужчин совершенно нет. Все они страшно боятся Красной Армии. Немецкая пропаганда утверждала, что русские всех немцев будут резать, особенно мужчин. Встречаясь с русскими, они как правило пугаются, плачут, называют русских солдат и офицеров на польском языке — «коханый пан».

Во всех дворах оставлен рогатый скот (4—5 голов), свиньи, овцы, птица, зерно. Имеются большие запасы картофеля и корнеплодов, хранящихся в земляных погребах.

Дома и сельхозстроения преимущественно кирпичные, хорошо оборудованные. В домах обстановка городского типа.

Почти в каждом населенном пункте имеются крупные хозяйства помещичьего типа. Так, например, в населенном пункте Керкув помещик имел земли 4000 моргов[39], крупного рогатого скота более 150 голов, овец 300, лошадей 23, тракторов 2, локомотивов 2. Работало в этом помещичьем хозяйстве 160 человек рабочих, в основном русские, поляки и 30 человек французов. Ни одного немца среди сельхозрабочих у этого помещика не было.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Особо важная!

ШТ из Штаба 2 БФ Подана 29.4.45 г. 11 ч. 00 м. Начальникам штабов армий

С продвижением наших войск в западном направлении из тыла противника будут возвращаться агентурные разведчики РО штаба фронта. Многие из них будут в немецкой военной форме.

Все они имеют при себе удостоверения РО на шелковом полотне.

Срочно дать указание войскам что при появлении таковых, немедленно направлять их под конвоем на пункт сбора РО штаба фронта в г. Пренцлау к коменданту города для подполковника Егорова и капитана Мороз.

Генерал-полковник Боголюбов

Генерал-майор Виноградов

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из 71 А Подана 30.4.45 г. 23 ч. 07 м. Командирам корпусов, дивизий

Командующий армией приказал:

В связи с уменьшением боевого состава решительно провести чистку войсковых тылов для немедленного пополнения стр. рот.

Исполнение донести.

О случаях износилования

ВЫПИСКИ ИЗ ПОЛИТДОНЕСЕНИЙ (МАРТ—АПРЕЛЬ 1945 Г.)

7.3.45 г. офицер … сд Дрозд организовал групповое насилие над несовершеннолетней немкой — привлечен к суду Военного трибунала и осужден на 7 лет.

10.3.45 г. ст. л-т … сп Абабков, находясь в нетрезвом состоянии, учинил насилие над немками, причем двадцатилетнюю немку отдал пьяным красноармейцам, а пятнадцатилетнюю Шарайн Гертруду изнасиловал сам... Ст. л-т Абабков факт грубого насилия над немками не отрицает, осужден ВТ на 8 лет.

11.3.45 г. мл. л-т, командир пулеметного расчета … зенитного артполка получил задание отправиться в населенный пункт для заготовки мяса. Вместо выполнения задания Якунин занялся барахольством. В пьяном состоянии изнасиловал двух немок, а после этого из своего автомата застрелил шесть человек, в том числе трех детей до 8 лет. Якунин исключен из кандидатов в члены ВКП(б), за пьянство и самочинный расстрел немецкой семьи судом Военного трибунала осужден и приговорен к 10 годам лишения свободы.

13.3.45 г. старшина роты связи … сп Тихонов и красноармейцы Дубровин и Гороховецкий, будучи пьяными, угрожая расстрелом и применив физическую силу, учинили в деревне Лидвиково дикое насилие над двумя польскими девушками — Хелиной и Мартой Першун. Затащив девушек в отдельное помещение, они по очереди изнасиловали каждую. Когда девушки пытались кричать, насильники заткнули им рты портянками.

16.3.45 г. красноармейцы … сп Терещенко, Белоногов, Песков и Воробьев терроризировали семью Елинского, вначале открыв стрельбу из личного оружия, а затем учинили коллективное изнасилование трех женщин — дочерей Елинского Антона — Владиславы, Теодоры и Марии в присутствии их родителей и родственников (муж Владиславы Лябенец перед тем был избит ими до полусмерти и заперт в холодном сарае).

Сержант … сд Гренков, находясь в состоянии опьянения в ночь с 14 на 15 апреля 1945 г. зашел в дом к местной жительнице Доменяк Левкадии и в ее присутствии под угрозой убийства совершил половой акт с ее 13-летней дочерью Доменяк Яниной. Гренков приговорен ВТ к 8 годам лишения свободы.

20.4.45 г. днем красноармеец повар … ап Бельмасов Н.Н., 1896 г. р., и мл. сержант того же полка Барышев Г.Н., 1912 г. р., пьяные, зашли в дом, где проживали две старухи в возрасте до 80 лет, изнасиловали их, а затем одну из них — Мантель Алису — мл. сержант Барышев убил, нанеся ей несколько ударов палкой по голове. Оба осуждены и приговорены ВТ к 10 годам лишения свободы.

27.4.45 г. военнослужащие Управления военно-полевого строительства бухгалтер Валеев и кассир Шевелев были задержаны работниками ПОарма в г. Кенигсвальде Циленцигского р-на на квартире на Ландсбергерштрассе, 167, где под угрозой оружия изнасиловали 26-летнюю женщину Иоганну Бартш. При проверке их документов они сознались, что систематически посещают этот дом якобы по поручению своего командования для проверки этой квартиры. Из допроса жителей дома выяснилось, что указанные Валеев и Шевелев в течение последних четырех недель приходили в этот дом регулярно через два— пять дней и поочередно насиловали вышеуказанную Бартш, которая имеет шестимесячную беременность. Насилование проходило на глазах семи маленьких детей от 2-х до 10-ти лет, а также в присутствии пожилой женщины Маты Тиле. Когда пожилые женщины Заломон Эрна и Тиле пытались воспрепятствовать этому, то их под угрозой оружия заставляли не вмешиваться в происходящее. Как заявила Бартш, с нее насильно срывалась одежда, после чего поочередно насиловали. Особенно зверски обращался с ней Валеев. Он грубо бросал ее на постель и до синяков щипал.

Действия Валеева и Шевелева являются преступными и подлежат привлечению к ответственности.

О попытке немцев покончить жизнь самоубийством

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Начальнику политотдела 136 ск

23.04.1945 г.

В ночь на 22.04.45 года через деревню Мюленбек проходили воинские части неизвестных соединений, где в одном из погребов военнослужащие обнаружили местных жителей — немцев. Всем мужчинам и детям предложили освободить погреб, а женщинам — остаться на месте, но никто из жителей не выполнил этого требования. Днем 22.04.45 г. в этот погреб пришел один военнослужащий (часть и фамилия не установлены) и, угрожая оружием, вывел из погреба немку Гельвик Гизелу — 16 лет, и в квартире ее изнасиловал. Спустя некоторое время, пришел другой военнослужащий (установить часть и фамилию также не удалось) и тоже хотел изнасиловать немку Гюферт Гельгу — 18 лет, для чего предложил ей следовать за ним, но она не согласилась.

Затем в этот погреб пришел офицер, взял немку Шупик Анну — 38 лет и в доме имел с ней половое сношение.

Немцы, находящиеся в погребе, вспомнили гитлеровскую пропаганду, и посчитав, что их будут расстреливать, вешать, насиловать, и никого из них, в том числе и детей, в живых не оставят, решили покончить жизнь самоубийством. С этой целью немец Лесиан Вальтер — 42 года (рядовойфольксштурмовец) предложил всем легкую и скорую смерть. Около 17 часов при помощи перочинного ножика они перерезали друг другу гортани и вены рук. Таким образом пострадали 8 человек.

Когда об этом факте стало известно военнослужащим … сп., всем немцам сразу же была оказана медицинская помощь и их жизнь была спасена. Они будут эвакуированы в местную больницу.

Начальник политотдела 102 сд

полковник Беляев ИЗ ПРИКАЗА

Для сведения всего личного состава довести, что я не буду утверждать мягкие приговора и всем убийцам, насильникам, грабителям и мародерам буду требовать исключительно высшую меру наказания — расстрел!

Командир 136 стрелкового корпуса

Герой Советского Союза

генерал-лейтенант Лыков

2. Приказано — изменить отношение к немцам

ИЗ ПРИКАЗА ВОЕННОГО СОВЕТА 1-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

Командирам соединений и нач. политотделов

При этом объявляю Директиву Ставки Верховного Главного Командования № 11072 от 20.4.45 г. с резолюцией Военного Совета фронта для руководства и точного исполнения.

«Ставка Верховного Главного Командования ПРИКАЗЫВАЕТ:

1. Потребовать от войск изменить отношение к немцам, как к военнослужащим, так и к гражданскому населению, и обращаться с немцами лучше.

Жесткое обращение вызывает у них боязнь и заставляет упорно сопротивляться, не сдаваясь в плен.

Гражданское население, опасаясь мести, организуется в банды. Такое положение нам невыгодно. Более гуманное отношение к немцам облегчит ведение боевых действий, снизит упорство немцев в обороне.

2. В районах Германии создавать немецкую администрацию, в освобожденных городах назначать бургомистров. Рядовых членов национал-социалистической партии, если они лояльно относятся к Красной Армии, не трогать, а задерживать только лидеров, если они не успели удрать.

3. Улучшение отношения к немцам не должно приводить к снижению бдительности и к панибратству с немцами. И. Сталин Антонов» ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Директиву не позже 21.4.45 г. довести до каждого офицера и бойца действующих войск и учреждений фронта.

2. Особое внимание обратить на то, чтобы люди не ударились в другую крайность и не допускали бы фактов панибратства и любезничанья с немецкими военнопленными и гражданским населением.

3. Начальникам штабов вместе с начальниками политотделов с утра 23.4.45 г. произвести в частях проверку знаний указаний тов. Сталина всеми категориями военнослужащих. ТРЕБУЮ:

1. Прекратить самовольное изъятие у немцев их личного имущества, скота и продовольствия.

2. Взять под войсковую охрану всего имущества, продовольственных запасов в складах и магазинах и передать их военным комендантам для использования на нужды войск и обеспечения продовольствием гражданского населения.

3. Организовать сбор брошенного немцами имущества и выдавать его частям в качестве посылочного фонда только с разрешения Военного Совета армии и командиров корпусов.

4. Прекратить бесчинства по отношению к немецкому населению, мародерство, насилие и хулиганство.

Считаю, что такими гнусными делами не занимаются бойцы, сержанты и офицеры, честно сражающиеся в бою за нашу Родину.

Мародерством, насилием и другими преступлениями занимаются лица, не участвующие в бою, которые не дорожат честью бойца и честью части — люди морально разложенные.

Строго требую от командиров корпусов, дивизий и частей немедленно навести жесткий порядок и дисциплину в частях, особенно в тыловых частях.

Всех мародеров и лиц, совершающих преступления, позорящих честь и достоинство Красной Армии, арестовывать и направлять в штрафные части, а офицеров предавать суду чести Военного трибунала.

Настоящую директиву объявить всему красноармейскому, сержантскому и офицерскому составу 1-го Белорусского фронта.

Командующий войсками 1-го БФ

Маршал Советского Союза Жуков ШИФРОТЕЛЕГРАММА Особо важная!

ШТ из 71 A Подана 21.4.45 г. 14 ч. 10 м. Начальникам политотделов корпусов и дивизий

К 24-00 23.4.45 г. донесите о проведенной работе по Директиве Ставки ВГК «Об изменении отношения к немцам» и откликах личного состава на нее.

Нач. политотдела

генерал-майор Козлов

ДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА 425 СД О ПРОДЕЛАННОЙ РАБОТЕ ПО РАЗЪЯСНЕНИЮ ДИРЕКТИВЫ СТАВКИ ВГК № 11072

23.4.45 г.

Приказ Военного Совета 1-го БФ получен в дивизии в ночь с 21 на 22 апреля 1945 года. Директива Ставки ВГК № 11072 была размножена на печатной машинке и с работниками политического отдела была направлена во все подразделения дивизии и доведена до всего личного состава. Прямо на марше в каждой роте политработники и командиры рассказывали бойцам содержание Директивы, разъясняли требования Ставки Верховного Главнокомандования об изменении отношения к немцам — как к военнопленным, так и к гражданскому населению.

Все бойцы и офицеры встретили Директиву Верховного Главнокомандования с большим одобрением, поскольку она направлена на ускорение нашей победы над немецко-фашистскими захватчиками. После зачитки приказа были массовые выступления бойцов, сержантов и офицеров.

Сержант Габуев сказал: «Этот приказ, во-первых, внес полную ясность, каким должно быть наше отношение к гражданскому населению Германии. До сих пор мы увлекались статьями Эренбурга и думали, что все немцы бандиты... А в действительности немцы разные, поэтому к ним надо относиться по-разному».

Красноармеец Соболев, комсомолец, высказал правильное мнение: «Я и раньше думал, что пора нам немцев сортировать...»

Сержант Павлов в разговоре с бойцами рассказал: «Вчера зашел я в один дом, смотрю — сидит пожилая немка с тремя пацанами, глядят испуганно. Дал я им сахару. Они с жадностью накинулись на него, настолько они голодны. «А, сволочи, — подумал я, — не стало нашего украинского хлеба — зубами щелкаете. Гады они смертельные, а детей жалко, хоть они и немецкого отродия».

Командир 3 сб капитан Ломакин наглядно показал подчиненным пример дисциплины и выдержки: «Заходим с патрулем в дом, а немец смотрит косо и недоволен, что после нас следы на паркете остались. Видно, сука, капиталист какой-то. Хотелось мне ему по морде врезать, но сдержался. Моя честь мне дороже, и марать руки об него я не хочу».

Нач. штаба … сп подполковник Сабреков заявил: «Приказ № 11072 правильный, я его одобряю, но у меня в душе жжет. Ведь этот задрыганный фриц только что сейчас стрелял по мне, а потом, видя, что положение безвыходное, чтобы сохранить свою шкуру, поднял руки вверх, и его нельзя расстреливать».

Командир огневого взвода 1 батареи … оиптд Цевелев сказал: «Приказ Ставки я одобряю, но сейчас каждый из нас горит жгучей ненавистью к немцам, и все немецкое нам противно. Мы имеем месть не только к тем немцам, которые сопротивляются, но и к тем, которые их обеспечивают для ведения войны против нас. Я буду выполнять этот приказ, но моя ненависть ко всем немцам не уменьшится, и нам нельзя прощать преступлений. Мы не должны ничего забывать».

Капитан Романенков показал: «Мы с к-ом батареи 45-мм пушек тов. Приходько находились в доме, в другой комнате сидели 2 немки и разговаривали. Вдруг врывается какой-то ст. лейтенант с пистолетом в руках, бросается к немке, хватает ее за грудь и толкает на пол, и пока мы поняли, в чем дело, он двумя выстрелами убил немку. Мы хотели его задержать, но он, сказав: «Будут помнить, как в моих солдат стрелять», выскочил вон и скрылся».

Старшина Шорин: «Наши люди переполнены чувством мести, и это справедливо. Но мы вредим себе, когда на глазах у немцев расстреливаем сдающихся в плен — так нехорошо делать. Поэтому oни нас боятся и больше сдаются союзникам».

Майор Амельков (командир 2 сб): «Мы будем гуманно относиться к врагу и этим самым докажем всему миру, что Красная Армия умеет мстить организованно, наказывать виновников войны и не трогать тех, кто в этом не виноват».

В ходе бесед ряд бойцов и офицеров задали политработникам заслуживающие внимания вопросы. Привожу наиболее характерные из них:

1. Куда мы пойдем дальше, после занятия Берлина?

2. Можно ли оказывать медицинскую помощь раненым немецким военнопленным?

3. Можно ли дать кусок хлеба немецкому военнопленному во время его конвоирования?

4. Будет ли отправляться к нам на работу немецкое население?

5. Можно ли там, где нет немецкого населения, брать вещи для посылки семьям красноармейцев? Не последует ли в связи с этой директивой прекращение отправки посылок на Родину?

По всем вопросам даны разъяснения и с каждым из задававших вопросы проведены индивидуальные беседы.

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

25.4.45 г.

О ФАКТАХ НЕДОПОНИМАНИЯ ДИРЕКТИВЫ «ОБ ИЗМЕНЕНИИ ОТНОШЕНИЯ К НЕМЦАМ»

После проведения разъяснительной работы вокруг приказа Ставки № 11072 в 425 сд заметно повысилась дисциплина и порядок, а личный состав, в большинстве своем правильно поняв требования этого приказа, стал иначе относиться к гражданскому немецкому населению. Об этом свидетельствуют следующие характерные факты и высказывания.

Красноармеец Беляев: «…месть местью, но интересы войны, интересы Советской Родины требуют от нас мести на поле брани. В боях нужно бить тех немцев, которые сопротивляются. Если же немец сдается, трогать его незачем. Пусть поработает в России, пусть отстраивает нам Сталинград, Воронеж, Минск и другие города».

Сержант Пузырьков, кандидат в члены ВКП(б): «Правильно говорит товарищ Сталин. Чтобы не позорить имя советского человека, не можем мы как немцы поступать, хоть и горит сердце ненавистью к зверям».

Комсомолец красноармеец Гречаный: «Мы предполагали, что когда придем в глубь Германии, запретят мстить, как начали. Многие совершали насилие, занимались барахольством из озорства, но почти все с сильным озлоблением, при этом приговаривали: «За мою хату, за сестру, за мать, за нашу Родину, за кровь и раны наши, за искалеченную жизнь». Мстили мы, как сердце подсказывало. Мы не понимали, что позорим свой народ и Красную Армию. Поэтому я и думал — неужели не запретят этого?»

Но некоторые бойцы, сержанты и офицеры, особенно пережившие от фашистских захватчиков и имея жгучую ненависть к немцам, не могут смириться с коренным изменением отношения к военнопленным и местному немецкому населению.

Так, например, красноармеец Глубовский, услышав приказ Ставки, с возмущением воскликнул: «Так значит мы немцев должны помиловать?»

Красноармеец Андросов сказал: «Не быть жестоким по отношению к немцам тому бойцу, у которого немцы сожгли дом, повесили мать, расстреляли отца и брата — значит, нужно притупить ненависть к врагу».

Красноармеец-ездовой Горелов: «Что же это получается? Значит, я не могу отомстить немцам за то, что они у меня сожгли дом, угнали в рабство сестру, увели весь скот? В сердце моем никогда не ослабнет ненависть к немцам».

Связист Максименко: «В мои мысли не укладывается: как это так — немцы грабили и убивали наших людей, а мы за это должны еще их и жалеть...».

Красноармеец комендантской роты Управления Пинчук член ВЛКСМ: «У меня немцы убили мать, отца, сестру. Как же я буду после этого связываться с немкой? Немка — это тварь, это мать, сестра людоеда, зверя, и к ней надо относиться с презрением и ненавистью».

Красноармеец-стрелок Макаренко после того, как ему разъяснили недопустимость мародерства, грубого отношения к немцам, в гневе заявил: «Вас много сейчас здесь найдется указывать, на передовой надо было воевать, пробыть там все время, и тогда бы вы узнали, кто такие немцы и как к ним относиться».

Нужно отметить, что озлобление против немцев не снижается, а наоборот, усиливается, в особенности, когда они проявляют коварство и двуличие. Так, 23 апреля с. г. немецкие танки напали на тыловые подразделения 65 кавполка, и пленные немцы, покорно сдавшиеся в плен, увидя свои танки, побежали им навстречу и, вскочив на броню танков, стали вести огонь по нашим войскам из автоматов, подобранных у убитых красноармейцев. Лейтенант Касецкий после этого заявил: «Перестреляю всех пленных немцев за 65 кавполк. Пусть гады не думают, что, если они подняли руки, то они могут быть спокойны за свою жизнь. Пусть они отвечают за действия тех, кто еще не бросил оружия».

Красноармеец Артемов: «Немцы шляются по лесам, стреляют в нас, а мы будем с ними гуманничать?»

Сержант Степанов: «С ними будем по-человечески, а они, переодевшись в овечьи шкуры, будут стрелять из-за угла, подло убивать, а мы — сохраняй им жизнь».

До сих пор имеют место отдельные случаи недостойного поведения бойцов.

Химинструктор и парторг … дивизиона … артполка Австашенко 22 апреля, будучи в пьяном состоянии, изнасиловал немку. Австашенко от руководства парторганизацией отстранен и привлечен к партответственности.

Командир взвода автоматчиков дивизии старшина Шумейко, уже после ознакомления под расписку с директивой 11072, имел с местной жительницей немкой Эммой Куперт, 32 лет, половое сношение продолжительностью более суток, причем зашедшему к ней в дом с проверкой патрулю Куперт пыталась выдать старшину Шумейко, находившегося в шелковом белье под одеялом, за своего мужа, от рождения глухонемого и потому освобожденного от службы в немецкой армии. Однако старшим патруля Шумейко был опознан и доставлен в часть.

Соцдемографические данные: Шумейко Андрей Иванович, 1918 г. р., урож. г. Барнаула, украинец, б/п, образование 6 кл., в плену, окружении и под оккупацией не был, в РККА с 1939 года, имеет легкое ранение, награжден орденом «Красная Звезда».

В связи с нездоровыми высказываниями и для предотвращения панибратских половых связей с женской половиной населения противника партполитаппаратом частей проводится с личным составом большая разъяснительная работа.

ДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА 102 СД О РАБОТЕ ПО ВЫПОЛНЕНИЮ ДИРЕКТИВЫ СТАВКИ № 11072

26.4.45 г.

Личный состав 102 сд воспринял Директиву тов. Сталина о коренном изменении отношения к населению Германии и к военнопленным как своевременное и необходимое мероприятие для поднятия воинской дисциплины, наведения должного порядка в частях и достижения скорейшей победы над врагом.

В своих выступлениях на красноармейских собраниях многие резко критиковали поведение отдельных бойцов по отношению к населению.

Ст. сержант Руднев: «Отдельные бойцы, занимаясь пьянством, барахольством и насилуя немок, кладут позорное пятно на всю Красную Армию. Если мы будем жестоко поступать с пленными немцами или какой-нибудь немкой, которая не наносит нам вреда, то это будет вызывать у них только озлобление, что не приблизит, а отдалит нашу окончательную победу. Наш Верховный Главнокомандующий указывает нам, как и кому мы должны мстить».

Рядовой Романюк: «Мы воюем с немецкой армией, а не с народом».

Старшина Сорокин: «Директива Ставки очень правильная, надо было раньше над этим задуматься, тогда бы не было тех поджогов, насилий, расправ над немецким населением, которые имели место у нас».

Красноармеец Максимов, член ВКП(б): «Немцы под влиянием геббельсовской пропаганды запуганы приходом Красной Армии и боятся сдаваться в плен, что затрудняет наше движение вперед. Эта директива показывает пути разоблачения лжи. Мы не будем заискивать перед немцами, не допустим с ними никакого панибратства, но и не опозорим себя недостойными поступками барахольства и насилия».

Сержант Становов: «Каждый воин Красной Армии должен честно выполнять директиву товарища Сталина, этим самым мы ускорим полный и окончательный разгром врага».

В то же время некоторые, осуждая жестокое отношение к пленным, выражают недопонимание приказа Сталина и даже высказываются отрицательно.

Рядовой Никульшин из … отдельного батальона связи сказал: «Немцы у нас жгли, грабили и насиловали наших женщин, а здесь, в Германии, нам ничего нельзя сделать, даже немку нельзя пощупать».

Старшина 4-й батареи Гольденберг заявил: «Почему не разрешают иметь половые сношения с немками, ведь немецкие солдаты насиловали наших женщин!»

Красноармеец Морозов А.П., шофер: «Надо сурово карать за коллективное изнасилование. В Германии голод, и немки сами охотно будут отдавать себя за хлеб. Таким образом, связь с немками может быть и без изнасилования».

Красноармеец Марин: «В Красной Армии много молодых, прошло 4 года войны, будем еще несколько месяцев стоять гарнизоном. Надо учитывать человеческую природу. Я привык жить с женой. Ясно, что будут связи с немками. Они ничего не имеют против связи в одиночку и соглашаются вполне, если с ними поговорить и договориться. Коллективного изнасилования из чувства мести не должно быть».

Красноармеец Тришкин В.П.: «Мне не понятно, почему за немок такое наказание. Одиночного сожительства не надо запрещать».

Красноармеец Дубцов (пересыльный пункт): «Немцы калечили наших женщин. Почему же мы не можем им ответить за это? Коллективного насилия допускать не следует, но одиночную связь запрещать нельзя. У меня брат без ноги. Он инвалид Отечественной войны. Я приеду к нему после окончания войны. Он меня спросит: “Попробовал ли ты немок?” Как же я ему, инвалиду, скажу, что боялся это сделать? Какой позор будет для меня в деревне. Все немки развратны. Они ничего не имеют против того, чтобы с ними спали, но спать должен один. Это не будет позорить чести наших солдат. Связь надо иметь такую, чтобы немки не прыгали и не кричали, а по согласию».

Такой категории лиц партийно-политическим аппаратом разъяснено, что их взгляды неправильные, и это может привести к нехорошим последствиям.

Несмотря на проведенную с личным составом работу о поведении его на вражеской территории от населения до сих пор поступают жалобы и имеют место свежие факты насилования немок. Так, например, старшина Дорохин из … артполка, член ВКП(б), после того, как ему была разъяснена Директива тов. Сталина № 11072, напился пьяным и имел сношение с немкой.

Политработниками дивизии, агитаторами полков и батальонов продолжается работа с личным составом, направленная на укрепление дисциплины, порядка, бдительности и решительную борьбу с барахольщиками, мародерами, насильниками и теми, кто еще не понял важности и значения правильного отношения к немцам, как к военнопленным, так и к гражданскому населению.

3. Немцы меняют тактику: отравляют, устраивают деверсии, заражают

ИЗ ПРИКА3А ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

3 апреля 1945 г.

По сведениям оперативной разведки и по показаниям пленных, противник окруженной Восточно-Прусской группировки располагает большим количеством метилового (древесного) спирта и антифриза. Кроме того, действующий в р-не г. Кенигсберга спирто-лаковый завод выпускает спирт-сырец для технических нужд своих войсковых частей. Эти жидкости хранятся на аэродромах, в гаражах, подвалах домов и в лечебных учреждениях. Имеются данные, что командование немецко-фашистских войск приказало произвести расфасовку этих ядовитых жидкостей в мелкую посуду (бутылки, бидоны и т. д.) и разбросать по всему городу и даже району передовых линий обороны своих войск.

Все это делается обреченным врагом с целью вызвать массовые отравления среди личного состава наших частей и соединений.

Необходимо самым решительным образом, всеми мерами и средствами предупредить отравления среди личного состава наших частей и соединений. ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Командирам частей и соединений армии под личную их ответственность разъяснить всему офицерскому, сержантскому и рядовому составу об опасности использования трофейных жидкостей.

2. Политработникам частей и соединений совместно с медицинской службой провести беседы, лекции и доклады среди всего личного состава о диверсионных замыслах врага и ядовитости трофейных жидкостей.

3. Начальнику санитарной службы армии дать конкретные указания санитарной службе войскового района по данному вопросу, а также обеспечить медработниками (фельдшером или лаборантом) каждый батальон для производства санитарнохимической разведки.

4. Начальнику трофейного отдела дать жесткие указания трофейным работникам об уничтожении мелких запасов трофейных жидкостей, а на большие емкости немедленно ставить надежную охрану.

5. Категорически запрещаю употреблять любые трофейные жидкости в качестве алкогольного напитка.

6. Работникам Военной прокуратуры, Военного трибунала и органов «Смерш» принять все необходимые меры по предупреждению отравлений, а в случаях злостных нарушений моих приказов войскам привлекать лиц, допустивших нарушения, к строгой судебной ответственности.

Приказ объявить всему личному составу частей и соединений армии — офицерам под расписку, а рядовому и сержантскому составу зачитать в строю.

Командующий войсками 71 армии

генерал-полковник Смирнов

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

30.4.45 г.

Во время боевых действий наших частей в городе Берлине немцами-«фольксштурмовцами», полицаями, солдатами и офицерами, переодетыми в гражданскую одежду, засевшими на чердаках, крышах, в развалинах и подвалах домов, совершается большое количество террористических и диверсионных актов против одиночных красноармейцев и малочисленных групп, а также автомашин, повозок. Снайперами и отдельными группами немцев ведется стрельба из пулеметов, автоматов, «фауст-патронов».

Только за 24 апреля в 12 гв. стр. корпусе зарегистрировано 10 террористических актов, в которых выведены из строя 49 военнослужащих (ранены) и 10 человек убиты.

Автоматной очередью с чердака убит гв. ст. л-т Пинчук.

Снайпером из подвала тяжело ранен разрывной пулей возвращавшийся с НП командир 12 гв. стр. корпуса гвардии генераллейтенант Казанкин.

Выстрелом из «фауст-патрона» убит зам. командира по политчасти … самоходного артполка майор Особский.

Выстрелами из-за угла ранено 11 человек, среди них зам. командира по политчасти … сп майор Гизатуллин.

Подавление огнем домов, откуда стреляют фаустники и снайперы, посылка специальных людей из немецкого населения к засевшему и обороняющемуся противнику с требованием прекратить сопротивление до настоящего момента надлежащих результатов не дали.

Для уменьшения боевых потерь считаю необходимым:

— принудительное выселение гражданского населения из района боевых действий в специально отведенную зону;

— прочесывание домов и районов специально выделенными отрядами, что силами дивизий, ведущих бой, сделать невозможно;

— усиление комендантской службы.

Начальник политотдела 12 гв. стр. корпуса

гв. полковник ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из Штаба 71 А Подана 15.4.45 г. 16 ч. 15 м.

Командирам дивизий, частей и соединений армии, зам. командира по тылу

Передаю для сведения и неуклонного исполнения Директиву Военного Совета 1-го Белорусского Фронта № 00343/III от 15.4.45 г.

«За время пребывания войск на территории противника резко возросли случаи венерических заболеваний среди военнослужащих.

Изучение причин такого положения показывает, что среди немцев широко распространены венерические заболевания. Немцы перед отступлением, а также сейчас, на занятой нами территории, стали на путь искусственного заражения сифилисом и триппером немецких женщин, с тем чтобы создать крупные очаги для распространения венерических заболеваний среди военнослужащих Красной Армии.

В гор. Бад-Шенделис органами ОКР «Смерш» 5 УА арестован немецкий врач, который прививал женщинам-немкам сифилис для последующего заражения военнослужащих Красной Армии. В том же городе арестована Верпекь, медицинская сестра немецкого госпиталя, которая сама заразилась гонореей с целью распространения заразы среди наших военнослужащих — такое задание она получила от руководительницы местной фашистской организации женщин Доллинг Шарлотты.

Выполняя эти указания, Верпекь заразила 20 бойцов и офицеров, а руководительница Доллинг Шарлотта — 18 военнослужащих.

Подобные примеры имеют место и в ряде других городов и деревень.

Значительно распространены венерические болезни и среди освобожденных из немецкого рабства граждан Советского Союза и других стран, репатриируемых к себе на Родину по фронтовым дорогам.

С целью предупреждения случаев венерических заболеваний среди военнослужащих ТРЕБУЮ:

1. Усилить работу медицинского персонала по изучению санитарно-эпидемического состояния районов дислокации войск.

2. Принять меры к изоляции всех венерических больных немцев, чтобы исключить всякую возможность их появления в местах расположения войск.

3. На армейских пересыльных пунктах организовать немедленно осмотр освобождаемых из фашистского рабства репатриируемых советских граждан. Выявленных больных немедленно изолировать, направляя для лечения в ЭГ или фронтовой венгоспиталь, не допуская эвакуации венерических больных в тыл страны.

4. Арминтенданту полковнику Бегутову выделить продовольствие из трофейного фонда по нормам военнопленных для питания немок, находящихся на излечении.

5. Разъяснить всему личному составу пагубные последствия венерических заболеваний и предупредить, что вен. заболевания будут расцениваться как уклонение от выполнения боевых заданий и лица, выходящие из строя в силу вензаболевания, будут привлекаться к строгой ответственности. Телегин»

Начальник штаба

генерал-майор Антошин ДОНЕСЕНИЕ О МЕРОПРИЯТИЯХ ПО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЮ ВЕНЕРИЧЕСКИХ ЗАБОЛЕВАНИЙ

27.4.45 г.

Для реализации приказа Военного Совета фронта от 15.4.45 г. по предупреждению венерических заболеваний в войсках армии мною составлена программа лекций, докладов и бесед, которые будут способствовать улучшению воспитательной, санитарно-просветительской и профилактической работы среди личного состава.

1. Половая распущенность и ее спутник — венерическое заболевание процветают там, где отсутствует ответственность командиров и политработников за воспитание ими своих подчиненных (только для офицеров).

2. Панибратское отношение и сближение с немками — унижение высокого звания воина Красной Армии.

3. Венерическое заболевание на территории фашистской Германии не только является несчастьем для самого заболевшего, но и позорит его честь и достоинство.

4. Учащение случаев венерических заболеваний в части — позор для всей части.

5. В период напряженных боев по окончательному разгрому немецкого фашизма выход из строя по причине заболевания венерическими болезнями — равносильно членовредительству и преступлению перед Родиной.

6. Особенности распространения венерических заболеваний на территории Германии и факторы, способствующие их распространению (повышенный процент заболеваемости немок венерическими болезнями, притупление бдительности и половая распущенность, диверсии, недостаточно высокий уровень санитарно-просветительной работы).

7. Венерические болезни и их влияние на здоровье, семью и деторождаемость.

Выпущена листовка следующего содержания:

«Товарищи военнослужащие!

Вас соблазняют немки, мужья которых обошли все публичные дома Европы, заразились сами и заразили своих немок.

Перед вами и те немки, которые специально оставлены врагами, чтобы распространять венерические болезни и этим выводить воинов Красной Армии из строя.

Надо понять, что близка наша победа над врагом и что скоро Вы будете иметь возможность вернуться к своим семьям.

Какими же глазами будет смотреть в глаза близким тот, кто привезет заразную болезнь?

Разве можем мы, воины героической Красной Армии, быть источником заразных болезней в нашей стране? НЕТ! Ибо моральный облик воина Красной Армии должен быть так же чист, как облик его Родины и семьи!»

Начальник отд. агитации и пропаганды 136 ск

подполковник Рутэс

ДОНЕСЕНИЕ О ПРОВЕДЕННОЙ ПОЛИТИКО-ВОСПИТАТЕЛЬНОЙ РАБОТЕ

27.4.45 г.

Согласно присланных рекомендаций вo всех частях и подразделениях 425 сд политработниками осуществляется углубленная политико-воспитательная работа. До всего личного состава своевременно доводятся все приказы. На ежедневных политинформациях зачитываются все сводки Совинформбюро.

Проведены партийные и комсомольские собрания на темы:

«Отомстим за все преступления в нашей стране» и «Как заставить немцев уплотить за все убитки»[40].

Подготовлены лозунги следующего содержания:

«Боец! Если немец сдается в плен — бери его! Лежачего не бьют!»

«Будь образцом чести и достоинства Советского воина за рубежом родной земли!»

С рядовым и сержантским составом проведены задушевные беседы:

а) «Отравление и заражение венболезнями — один из коварных методов врага!»

б) «Бдительность — оружие Победы!»

в) «Правила и нормы поведения советского воина в логове фашистского зверя».

На совещаниях с офицерами прочитаны доклады «Коварные методы шпионско-диверсионной работы врага и борьба с ними» и «Об офицерской чести и моральном облике советского офицера».

Инструктор отдела агитации и пропаганды

майор Дышельман

4. Последние дни апреля 1945 года

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

29.4.45 г.

Доношу, что части 425 сд, встретив сильное и организованное сопротивление противника, имевшего значительное количество артиллерии и пехоты с «фаустами», продолжали вести наступательные бои на правом берегу р. Одер.

Наступательный порыв бойцов и офицеров по-прежнему высок. Сообщение о том, что войска Центральных фронтов подошли вплотную к Берлину и завязали бои в пригородах столицы Германии, было встречено с большим энтузиазмом, прибавило упорства в борьбе.

Личный состав дивизии в боях проявляет мужество в выполнении своего долга. Случаи, когда раненые бойцы, сержанты и офицеры отказываются идти в госпиталь, остаются выполнять до конца свой долг, стали массовым явлением.

Во время контратаки противника в районе деревни Марксдорф командир отделения связи сержант Кудров под сильным огнем неоднократно исправлял связь, был ранен. Ему предложили отправиться в санчасть, но он не пошел, сказав: «Мы уже у стен Берлина, и я хочу участвовать в штурме фашистской берлоги».

Разведчик 56-й разведроты 138 сп кр-ц Лисенков все время находился с пехотой, выискивая вражеские огневые точки, вместе с пехотой участвовал в отражении контратак противника, был ранен в ногу, но не ушел с поля боя до тех пор, пока противник не был отброшен назад. Славный разведчик представлен к награждению орденом «Славы 1-ой степени».

Разведчик этой же разведроты сержант Калиничев, уничтоживший в гранатном бою на дамбе 4-х немцев, сказал: «Если мы потерпели неудачи в первые дни боев, то это не значит, что работали впустую, мы своими действиями отвлекали значительную часть силы врага, измотали и обескровили его. Это даст нам возможность в ближайшие дни, а возможно, и часы нанести решительный удар, форсировать Одер и уничтожить немецкие войска на его западном берегу».

Мужественно дрались с немецкими захватчиками и политработники: к-н Финкельштейн, ст. л-т Ермилов, л-т Панченко и др. Находясь в боевых порядка подразделений, они личным примером и большевистским словом поднимали людей на подвиги, двигались вперед с бойцами, завоевывали шаг за шагом дамбу, ведущую к цели — на западный берег реки Одера. Л-т Ермилов, увидя, что бойцы слабо управляют лодкой, лично сел за весла, под обстрелом перевозил бойцов, пока весь батальон не переправился через реку. На восточном берегу он был неустрашим и, бесстрашно переходя от бойца к бойцу, поднимал их дух и уверенность в победе.

Когда в батальоне все офицеры, кроме комбата майора Решетникова, вышли из строя, парторг л-т Ермилов вместе с майором Решетниковым руководили боем и отразили три контратаки противника.

За 5 дней жестоких боев потери составили убитыми — 125 человек, в том числе офицеров — 34 человека; ранено — 385 человек, в том числе офицеров — 45.

Все убитые похоронены.

Части дивизии находятся в полной боевой готовности выполнить поставленную задачу.

Личный состав обеспечивается горячим питанием два раза в сутки, перебоев в обеспечении боеприпасами нет.

В последнюю операцию не было случаев насилия над немцами со стороны военнослужащих, а также барахольства, хотя отдельные бойцы берут у немцев часы, хорошие сапоги, но делают это скрытно от своих командиров.

Личный состав относится к немцам сдержанно, но с презрением.

Однако наряду с массовыми проявлениями мужества и героизма имели место и отдельные факты позорного малодушия.

Так, мл. сержант Гуделявичюс А. Е. (б/п, 1921 г. рождения, литовец, призван в РККА 15.5.44 г., в … сп с 1 марта 1945 г.) во время боя прострелил себе кисть левой руки, использовав половину буханки черного хлеба, чтобы рана не имела порошинок, а выглядела как полученная от пули, прилетевшей издалека.

Гуделявичюс сознался в совершении тяжкого преступления перед Родиной, объясняя это тем, что в последних боях погибла большая часть бойцов роты, и он чувствует, что его тоже вот-вот убьют, а у него молодая жена и он очень хочет жить.

ВТ дивизии Гуделявичюс приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение перед строем двух батальонов … полка и делегатов из всех частей дивизии по одному от каждого взвода.

Боец Осипов И. К. (б/п, 1926 г. рождения, в РККА с 1944 года, того же … сп), испытывая панический страх и увидев действия Гуделявичюса, тоже выстрелил в левую руку и отстрелил два пальца. Приказом командира дивизии членовредитель Осипов направлен в штрафную роту.

Письмо командующего 71 армией генерал-полковника Смирнова

Командиру полка подполковнику т. Ловягину

Я получил извещение о том, что мой сын, лейтенант Смирнов В. А., в бою с немецкими захватчиками 27 апреля 1945 года был убит.

Прошу подробно сообщить о последних часах жизни сына, обязательно правдиво указав: где и при каких обстоятельствах он погиб, оказывалась ли ему медпомощь, какие просьбы были высказаны им перед смертью и точное место его захоронения.

Личные вещи сына, за исключением фотографий, писем и его личных документов, прошу не высылать, а раздать товарищам в полку.

О гибели сына моей жене не сообщать — я это сделаю сам.

Германия, Берлин, весна сорок пятого…

Страшись, Германия, в Берлин идет Россия.

Лозунг

1. Исторический формуляр

19—23 апреля политическое руководство СССР, США, Великобритании согласовывают проект обращения к войскам союзников по антигитлеровской коалиции в связи с приближающимся соединением союзных войск в центре Германии.

И.В. Сталин, Г. Трумэн, У. Черчилль обмениваются посланиями.

…Свыше 1000 английских бомбардировщиков наносят удары по объектам противника на острове Гельмголанд.

…600 американских бомбардировщиков под прикрытием такого же количества истребителей наносят удары в районе Дрездена и на территории Чехословакии. Сотни тысяч бомб были сброшены на города, превратив их в сплошные руины и нагромождения развалин.

Заняв исходное положение на восточном берегу р. ВестОдер и с утра 20 апреля 1945 года без больших потерь форсировав ее, наша дивизия завязала бои за завоевание и удержание плацдарма на ее западном берегу. Немцы оказывали упорное сопротивление, днем и ночью беспрерывно контратаковали превосходящими силами пехоты при поддержке танков и самоходных орудий.

21—24 апреля 1945 года части дивизии расширили плацдарм на три-четыре километра, успешно отразили восемнадцать контратак немцев, нанесли им значительные потери, после чего, прорвав долговременную и глубокоэшелонированную оборону немцев на западном берегу Вест-Одера в районе пять километров южнее Штеттина, перешли в решительное наступление и продвинулись в центр Германии. Развивая наступление в западном направлении, за семь дней боев наши части совершили стосемидесятикилометровый комбинированный марш и вышли на кольцевую автостраду Берлина и к его предместью и, войдя в состав 70 ск, вели бои за города Грайфенберг, Темплин, Фюрстенберг.

…25 апреля 1945 года начался штурм Берлина.

…25 апреля 328 сд 47-й армии 1-го Белорусского фронта соединилась в районе Кетцин с 6-м гвардейским механизированным корпусом 4-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта.

…25 апреля на Эльбе, в районе Торгау, части 58-й гвардейской стрелковой дивизии 5-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта встретились с патрулями 69-й пехотной дивизии американской армии.

…Плывут по реке виселицы. Фашисты казнят каждого, кто не хочет продолжать войну.

30 апреля 1945 года на многих участках фронта немцы начали сдаваться в плен.

Неделя кровопролитных боев завершилась прорывом четвертой полосы укреплений, и части 425-й стрелковой дивизии вышли на берлинскую автостраду.

2. По дороге на Берлин

Наш «форд» катит по немецкому шоссе.

Умопомрачительная гладкость асфальта. Две половины, каждая шириной в девять метров, посередине двухметровая посадка. Могут двигаться в обоих направлениях одновременно шесть потоков.

…Пехота на машинах и в пешем строю, пушки на механической тяге, танки-амфибии — все лязгало, громыхало, истошно сигналило…

На автострадах всюду русские надписи с точным указанием километража и маршрута, а также правила движения: «Водитель, не передавай руля в другие руки!» и указатели: «Бензозаправка — 800 метров».

На некотором расстоянии друг от друга щиты с плакатами, на которых цитата из речи товарища Сталина: «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, государство германское — остаются. И. Сталин»; лозунги: «Помни, что ты носишь форму самой могущественной армии в мире. Строго охраняй ее честь!», «Болтун — находка для шпиона!»

…Мелкой рысью трясутся пароконные фурманки, и, отчаянно сигналя, спешат два бронетранспортера.

Обгоняем обоз. От него отделяются двое верховых. Кони, дородные битюги, вытянув морды, неуклюжим галопом устремляются за машиной. Глаза кавалеристов сверкают радостным озорством.

— Эй, солдат! Коней пожалей — они тебе в России пригодятся!

...Прогрохотало несколько крестьянских фур, до верха забитых скарбом.

Дороги заполнены не столько автомобилями, сколько пешеходами. Без конца тянутся беженцы. Немцы бредут по дорогам — идут на север из Чехии, на восток с Эльбы, на запад из Восточной Пруссии, на юг из Штеттина... — из всех концов Германии во все ее концы. Они тащат на себе, везут на чем попало свое имущество. Тут и детские коляски, заполненные чемоданами и картофелем, тут вдруг и шикарная черная карета с детьми и стариками, тут и простые строительные тачки, нагруженные до отказа...

Люди, согнувшиеся под тяжестью тюков, матери с детьми на плечах…

…Старуха-немка тащит кошку в клетке для попугая.

Женщины — старые и молодые — в шляпках, в платках тюрбаном и просто навесом, как у наших баб, в нарядных пальто с меховыми воротниками и в трепаной, непонятного покроя одежде. Многие женщины идут в темных очках, чтобы не щуриться от яркого майского солнца и тем предохранить лицо от морщин...

Мужчины, сняв пиджаки и надвинув на глаза шляпы от солнца, толкают пароконные фурманки, спаренные велосипеды, на которых утвержден стол вверх тормашками, служащий грузовой платформой, ручные тележки с грудами всякого барахла.

…Высокий пожилой немец с траурной повязкой на рукаве, в широкополой соломенной шляпе, золотых очках, благообразный.

...Множество инвалидов и калек. Безногие, сидящие на трехколесных креслах и двигающие ручные рычаги, хромые, к рукам которых костыли привязаны широкими ремнями, обезображенные, слепые, безрукие...

Не развалины городов, даже не разбитая военная техника, валяющаяся на полях, вдоль обочин дорог, а именно эти бредущие по дорогам люди с мешками и детьми говорят о том, что война близится к концу и мы в самом центре Германии.

2 мая мы проезжаем по центру Берлина.

Берлин в развалинах, всюду руины, битое стекло, обвалившийся кирпич, завалы, сильный запах гари и пыли.

Сумрачный день… Среди нагромождения камней от разбомбленного огромного дома лежит вырванная с корнем большая яблоня, под весенним ветром ее пышная крона тихо шелестит и вздрагивает. Все вокруг освещено красно-оранжевым заревом. Из-за дыма пожарищ и мелкого, накрапывающего дождика солнца не видно, хотя на улицах не по-весеннему тепло.

Везде — на домах и в проемах окон — белые флаги, простыни и даже наволочки. На сохранившихся окнах аккуратные шторы из плотной черной бумаги — «гардины затемнения». На остовах разрушенных и некоторых уцелевших зданиях, на сохранившихся окнах огромными буквами распластались крикливые фашистские лозунги и надписи:

«Deutchland, Deutchland, (uber alles!» — «Германия, Германия превыше всего!»

«Durch Opfer zu dem Sieg!» — «Через жертвы к победе!»

«Vorw (arts, Vorw (arts, durch Graber!» — «Вперед, вперед через могилы!»

Казенный символ веры фашистского солдата: «Glauben, k (ampfen, gehorchen!» — «Верить, сражаться и повиноваться!»

И самые свежие:

«Berlin bleibt deutsch!» — «Берлин останется немецким!»

«Sieg oder Sibirien!» — «Победа или Сибирь!»

«Wir werden niemals Kapitulieren!» — «Мы никогда не капитулируем!»

«Gott! Strafl England!» — «Боже! Покарай Англию!»

Около одного из них мы останавливаемся. Кто-то в лозунг «Никогда русские не будут в Берлине!» внес поправку, зачеркнув слова «никогда» и «не будут», и лозунг справедливо возвестил: «Русские в Берлине!»

Из значительно поврежденного артиллерией и авиацией здания редакции и типографии главной фашистской газеты «Фелькишер беобахтер» («Народный наблюдатель») ветром разносит газетные листы от 20 апреля, заполненные многочисленными похоронными объявлениями об офицерах и солдатах, погибших на Восточном фронте. На первой странице под заголовком «Наши чернила — кровь!» последний призыв к немцам кровью русских написать историю победы под Берлином.

...Ha бомбоубежищах три крупные желтые латинские буквы — LSR (Luftschutzraum — бомбоубежище).

У входа в метро — мертвые эсэсовцы. На раскрошенном кирпиче и щебне валяется записная книжка, на раскрытой страничке слова песни штурмовых отрядов:

Бей, барабан, бей, барабан!

В поход мы пошли на Россию.

Пусть большевистский красный стан

Узнает нас и нашу силу.

Шиповник алый расцветет,

Где провезем мы пулемет!

Заканчивается книжка последней записью 1 мая 1945 года: «Эти дни я живу в глубоком мрачном подвале. В моей жизни сплошная ночь. Свинцовое бесчувственное небо, в котором нет больше света, нет солнца и нет чудес. Мы лежим здесь, забытые Богом и покинутые Фюрером. Безжалостная пустота грызет наши сердца, ночь и мрак давят со всех сторон. Раньше мы пели, а теперь мы онемели. У нас нет песен и нет жизни».

Невдалеке — другая книжечка: красная, с гербом гитлеровской империи на обложке. Билет нацистской партии. Он начинается с предисловия Гитлера, затем напечатана так называемая «доска почета» с именами гитлеровцев, убитых во время путча 9 ноября 1923 года. На восьмой странице сверху: «Митглидсбух № 2828590. Ганс Мюллер, 1909 г. рождения». Личная подпись Гитлера и казначея Шварца. Фотокарточка молодого улыбающегося немца. Несколько страниц заклеены марками об уплате членских взносов — последняя марка за апрель 1945 года.

На чердаках, в сараях и подвалах наспех спрятаны, а то и закопаны в землю или просто брошены в мусор и щебень немецкие мундиры и шинели, среди них была и генеральская. Бойцы рассматривают ее, переворачивают, вороша палкой, брезгуя прикоснуться к ней руками.

— Немец линяет, — сказал один из бойцов, ткнув в шинель палкой. — Как змея линяет.

А у самоходного орудия механик-водитель наводит блеск на свои сапоги, пользуясь фашистским флагом, сорванным с немецкой комендатуры, как бархоткой.

Водопровод и канализация выведены из строя. Отопление и освещение — коптилки, керосинки, железные «буржуйки». Санузлы, кухни, коридоры, а нередко и комнаты завалены нечистотами. Кругом смрад, грязь, антисанитария.

Входим в один из уцелевших домов. Все тихо, мертво. Стучим, просим открыть. Слышно, что в коридоре шепчутся, глухо и взволнованно переговариваются. Наконец дверь открывается. Сбившиеся в тесную группу женщины без возраста испуганно, низко и угодливо кланяются.

Немецкие женщины нас боятся, им говорили, что советские солдаты, особенно азиаты, будут их насиловать и убивать. …Страх и ненависть на их лицах. Но иногда кажется, что им нравится быть побежденными, — настолько предупредительно их поведение, так умильны их улыбки и сладки слова.

В эти дни в ходу рассказы о том, как наш солдат зашел в немецкую квартиру, попросил напиться, а немка, едва его завидев, легла на диван и сняла трико.

Одна из женщин показывает документ, подобного которому, казалось, не могла бы изобрести самая извращенная фантазия самого изощренного садиста.

На казенного образца конверте адрес: «Наследникам Густава Блейера: Фрау Блейер».

На первой странице:

Слева: «Судебная касса Моабит». Справа: «Касса открыта от 9 до 13 ч. 26.9.44».

Текст: «Предлагается в течение недели оплатить нижеуказанные издержки в размере 838 рейхсмарок 44 рейхспфеннигов».

Далее следует указание на штраф за неуплату.

На обороте: «Счет за расходы по судебному делу Густава Блейера, осужденного за подрыв военной мощи».

Бухгалтерские графы:

«Выполнение смертной казни . . . . . . . . . . . . . . . . .300

Транспортные расходы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5.70

Почтовые расходы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 0.12

Стоимость содержания в тюрьме за 334 дня по 1.50 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .532.50

Порто . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 0.12

Всего: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .838.44»

Пожилой немец, появившийся из глубины темного коридора, смертельно испугался, увидев русских, упал на колени, хватая за ноги солдат, рыдая, умолял, чтобы его пощадили. Он хватает руку ближе других стоящего офицера, хочет ее поцеловать. Но рука вовремя отдернута... Вытаскивает из бумажника и показывает справку полиции о том, что Бойер, как политически неблагонадежный, лишен права служить в вооруженных силах Германии. Такие бумаги показывают многие берлинцы, как будто они были у них заготовлены...

…Народ голодал. Дети, старики, женщины освобождаемых районов Берлина огромными толпами набрасывались на продуктовые магазины и ларьки. Убитые лошади растаскивались на куски за считаные минуты. Голодные дети буквально лезли в танки, под огонь пулеметов и орудий, лишь бы добраться до наших кухонь, или к бойцам, чтобы получить кусок хлеба, ложку супа или каши.

Немки посылали к нам своих детей за хлебом, а сами стояли в стороне и ждали. Дети клянчат: «Брот!..» Солдаты кормят из своих котелков немецких детей.

…Немцы учатся русскому языку. «Кусотшек клеба» они говорили еще в разгар уличных боев... Вполне прилично одетые мужчины ходят по улицам с трубкой и с протянутой рукой обращаются к офицерам — «закурить».

На каждом шагу льстивая угодливость, низкопоклонничество перед победителями. Вы спрашиваете дорогу у солидного толстого немца — он рысью подбегает к машине, низко кланяется, сыплет слова горохом…

Среди развалин, возле сожженных танков мирно дымят походные кухни. Повсюду звучат аккордеоны, гармошки, слышатся русские песни... Солдаты и офицеры поют, пляшут.

* * *

Вокруг Берлина — лес. Такой благообразный немецкий лес, чинный, уютный, хвойный и лиственный, куда некогда выбирались приличные берлинцы на пикники, с кюветиками для стока воды по бокам тропинок и урнами для окурков.

Пол без сучка без задоринки, на полу стоят сосны. Когда едем мимо, деревья выстраиваются в затылок по радиусам, и радиусы вращаются по часовой стрелке, отсчитывая длинные, прямые коридоры между стволами. Здесь нет ни шорохов, ни тресков, ни зарослей, ни сгущений тени, ни дуновений влажной прелости, ни очаровательных вторжений лиственной зелени в хвойный бор, когда веселая орава березок, кудрявых и звонких, как детский сад, высыпает на полянку, разбрызгивая фонтаны папоротников, играя с бабочками, которые развешивают по воздуху белые фестоны своего полета. Есть ли в прусском лесу шишки? Возможно, но не обязательно.

…Уленгорст, как и все дачные городки западнее Берлина, не пострадал от войны… Несколько улиц, еще не замощенных, обстроены небольшими виллами. Каждая стоит в небольшом саду, обнесенном изгородью или решеткой… Калитки всегда на запоре…

…Едем мимо Карлиненгофа. Это — дачный пригород, входящий в Большой Берлин. Живописное озеро, лес, виллы, принадлежащие состоятельным людям: средним и крупным торговцам, промышленникам, фабрикантам.

...Сады. Все в цвету. Запах сирени и пороха… Под немыслимо пахнущей акацией стоит орудие... Гитлеровская империя разлагается среди благоухания...

...Парк с древними липами, тенистыми аллеями и задумчивым прудом, по которому, вероятно, когда-то плавали лебеди.

...Ратуша, в которой помещалась полиция. Господин бургомистр успел удрать, но он не успел подписать очередной приказ: на его столе листок, и вместо подписи — клякса. В кабинете начальника полиции доносы, списки неблагонадежных, крем для ращения волос и почему-то дамские чулки...

...В доме коммерсанта, весьма состоятельного, в гостиной, среди почетных дипломов и семейных портретов, выделяется на обоях темное пятно. Случайно обнаружилось то, что хозяин убрал со стены. В рамке под стеклом висел следующий документ: «Министр-президент Пруссии Берлин, Вестен 8, 30 мая 1942 Лейпцигерштрассе, 3.

Я охотно удовлетворяю вашу просьбу быть крестным отцом вашей дочери Розмари Эрики и разрешаю вам внести в церковные книги мое имя, как крестного отца. Однако мое согласие дается при условии, что отсюда не вытекают никакие дальнейшие обязательства. Я шлю наилучшие пожелания крестной дочери и препровождаю в виде подарка 50 марок. Хайль Гитлер! Герман Геринг».

…По маршруту то и дело проезжаем хутора, деревни или маленькие провинциальные городки; видна чешуя мутно-красных или желтоватых черепичных крыш, кусты сирени, старые деревья, густые травы и цветы — настурции, анютины глазки. Хутора и деревни аккуратные, ухоженные; за обочиной дороги мелькают не тронутые войной пахучие липы, яблони в пышном цвету.

Все засеяно, все кругом возделано, ни одного клочка земли, свободного от человеческой заботы.

Весна на Одере в полном разгаре, и война не в силах ей помешать. Никогда в Германии, по рассказам жителей, так буйно не цвела сирень, как в этом мае.

Ветер дышит по-весеннему мягкой влажной свежестью. От земли идет густой пряный дух, как ни в чем не бывало выводят свои трели соловьи в рощах, а над болотом и заросшим прудом парят вальдшнепы; поскольку желательно сохранение фауны, охотиться на некоторых животных и птиц запрещено.

Тишину в приодерских деревнях нарушает только петушиный крик. По дорогам и полям бродят огромные немецкие битюги, стада черно-белых коров без пастухов надрывно мычат, некормленые и невыдоенные.

Перед каждым деревенским домом хозяйственный двор с обязательным могучим дубовым сараем и амбаром, сложенным из больших камней, а сзади дома — большой фруктовый сад… В каждом доме электричество и водопровод. Дома стоят вдали друг от друга, чтобы у каждого хозяина был простор для работы и они не подглядывали, как идут дела у соседа. На фасаде одного из домов под резным козырьком крупная готическая надпись: «Arbeit und Gebuld» — «Труд и терпение».

Просторные светлые комнаты, на подоконниках стоят цветы, кактусы, фарфоровые безделушки, всякая безвкусица. Коегде на верхних окнах встречаются «шпионы», то есть зеркала, похожие на зеркала заднего вида на автомашинах, — в них можно наблюдать происходящее на улице, оставаясь невидимым. Тюлевые шторы закрывают вид с улицы в комнаты первого этажа. В комнатах — свадебные фотографии молодоженов с глупым выражением лица, опрятные постели с чистым бельем, радиоприемник.

…Кухня с каменным полом, водопроводным краном, большим котлом, где грелась вода.

…Хутор, как и другие немецкие деревушки, пуст, но дворы полны живности: в хлевах стоят откормленные и ухоженные коровы. Никогда не видел таких больших коров с сосками толщиной в четыре пальца… Волы вместо мобилизованных лошадей. Тут и там бродят свиньи, выхаживают, пощипывая травку, гуси, из-под ног в испуге разбегаются куры… В сумраке под навесом висела освежеванная коровья туша.

В километре от хутора на обочине дороги семья из пяти человек: женщина, двое детей-подростков и двое мужчин — не успели своевременно сбежать. Все добротно, тепло, не по сезону одеты в шубы с белыми повязками на рукавах, стоят у возов, доверху нагруженных добром: сундуки, чемоданы и перины, набрюшники и даже пивные кружки. К каждому из возов привязана племенная корова голландской породы. Это «господа бароны», бауэры, которые держали рабынь на своих скотных дворах и замучили и загубили немало наших девушек непосильным трудом, голодом и издевательствами.

Это они получали в «посылочках» с фронта награбленное у русских людей.

Сейчас они стараются выглядеть смиренными, глаза опущены, мрачный взгляд исподлобья, но под этой напускной покорностью — страх и ненависть, а в перинах, сундуках, под пиджаками припрятаны карабины, пистолеты и бандитские ножи с надписью: «Всё для Германии!» — «Alles f (ur Deutschland!»

Астапыч на оперативном совещании в штабе дивизии перед маршем сказал:

— Думаете, в Германии не знали, что немцы творили в России? Все знали... Не верьте, если скажут, что не знали... Потому и боялись. Ожидали, что русские всех перебьют. Понимают, что пришел их час расплаты. Враг спрятался, затаился, меняет шкуру. Поэтому наша задача: был бдителен — будь втройне бдительным, потому что враг вокруг нас, мы на его проклятущей земле; был смекалистым — будь втройне смекалистым, потому что фашисты уготовили нам много «сюрпризов»; был хитрым — будь втройне хитрым, не дай врагу обмануть себя.

3. Отдельные документы(дйствующая армия)

О забросе агентов немецкой разветки

(бывших военопленных)

в тыл Красной Аримии

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ ВОЕННОГО ПРОКУРОРА 1-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

В марте 1945 г. бывшие советские военнопленные Козловский В.Ф. и Дубков И.И. были завербованы в качестве агентов немецкой разведки и после непродолжительного обучения разведывательному делу, будучи снабжены фиктивными документами, 12.4.45 г. на немецком самолете вместе с группой агентов в количестве 5 человек были переброшены в тыл Красной Армии со шпионскими и террористическими заданиями в район гор. Гольденберг.

В течение двух недель группа собирала сведения о движении по дорогам частей Красной Армии и сообщала их немецкой разведке по радио.

Военный трибунал армии приговорил по ст. 58-1 «а» УК РСФСР —

Дубкова И.И. к высшей мере наказания — расстрелу;

Козловского В. Ф. — к лишению свободы в ИТЛ сроком на 25 лет.

Военный прокурор 47 армии

подполковник юстиции Гоман

О задержании корреспондента

японской газеты и русской артистки

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

27 апреля в 21.00 в населенном пункте Гросс-Глиннике, что севернее Потсдама, нашими наступающими подразделениями в подвале среди гражданских немцев обнаружены японец и русская женщина.

Японец отрекомендовался корреспондентом японской газеты «Домей Цусин» и предъявил документы — японский паспорт № 018470 от 25.8.42 г., визированный в Германии, Болгарии, Румынии, Швеции, Польше и т. д., и документ на русском языке от (даты нет) февраля 1945 г., подписанный зам. японского генконсула в Берлине т. САТО. В документах значится, что предъявитель их — господин Масами Кунимори, корреспондент токийской газеты «Домей Цусин», 36 лет. В документе на русском языке генконсул Японии в Берлине просит оказать содействие Масами Кунимори. Причем г-н Кунимори объяснил, что этот документ датирован февралем потому, что еще в зимнее наступление Красной Армии выдан ему и другим корреспондентам Японии «на всякий случай» и тайно от германских властей. Повидимому, Японским Консульством имелось в виду, что Красная Армия могла занять Берлин еще зимой. Кунимори сын японского банкира, в Германии в качестве корреспондента вот уже 3 года. Кунимори заявил также, что Посольство Японское выехало в Баварию и что еще пять японских корреспондентов находятся в городе Науене (занят нашими войсками).

Г-н Кунимори сообщил, что якобы фон Риббентроп по поручению Гитлера выезжал на днях к Эйзенхауэру для договоренности о прекращении военных действий между американскими и германскими войсками.

Кунимора также сообщил, что он был на приеме у Геббельса, причем заявил, что Геббельс все время о России говорил, что ее народы надо считать азиатами и когда Кунимори ему заявил, что Японцы тоже азиаты, последний сказал, что нет, немцы не считают японцев азиатами.

Одновременно он заявил, что когда Геббельс и доктор Фриче (радиокомментатор) рассказали корреспондентам о якобы расправе большевиков с польскими офицерами в Катыньском лесу, Кунимора лично этому не поверил и послал правдивую корреспонденцию через Швецию.

Женщина, выдает себя за племянницу великого русского писателя А.П. Чехова. Она имеет возраст свыше 40 лет, артистка, назвалась Ольгой Константиновной Чеховой[41] , выехала изСоветского Союза с матерью и дочерью в Германию еще в 1924 году. Заявила, что в подвале скрывается от гестапо, которое вело за ней слежку. Ведет себя непринужденно и даже развязно. Документов при себе никаких не имеет.

Прошу Ваших указаний в отношении указанных лиц.

Начальник политотдела 125 стр. корпуса

полковник Колунов

Внеочередное донесени о чрезвычайном происшествии

Военному прокурору 71 Армии

В ночь с 28 на 29 апреля с. г. рядовой фронтовой трофейной бригады красноармеец Воробьев добыл у неизвестных бутылку спирта, который он разбавил квасом и выпил. Через 20 минут он почувствовал себя плохо, появилось жжение в груди, сжимающие боли в сердце, озноб, потеря зрения, боль в нижних конечностях.

Воробьев был доставлен в ЭГ № … в тяжелом состоянии: температура 39°, небольшая желтушность кожи и склер глаз, зрачки расширены, на свет не реагируют, рот раскрывает с трудом, изо рта сладковатый, острый запах, напоминающий хлороформ, на языке изъязвления, левая щека припухла, синюшного цвета, сознание сумеречное, частые судороги ног, пульс замедлен до 50 ударов в минуту. На основании клинической картины и обстоятельств отравления можно думать об интоксикации и отравлении веществами наркотического действия (антифриз, метиловый алкоголь, хлороформ).

Несмотря на оказание медицинской помощи: обильное промывание желудка, вдыхание карбогена, инъекции камфары, кофеина под кожу, глюкозы внутривенно, не приходя в сознание, Воробьев умер.

Кроме того, необходимо указать, что две недели тому назад из этой же части были доставлены 3 бойца с аналогичной картиной интоксикации и летальным исходом.

Начальник ЭГ …

в/вр 2 р Левин

О подрывной работе немцев в тылу красной армии

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Нач. политотдела 71 армии

3 апреля с. г. немецкое радио передало официальное обращение германского руководства к населению занятых союзными войсками немецких территорий, в котором призвало к партизанской борьбе против войск союзников — взрывать мосты и портить дороги, нарушать связь, поджигать дома и склады, убивать из-за угла офицеров и солдат.

Хотя до сих пор в районах, занятых армией, не было отмечено массовых враждебных выступлений со стороны немецкого населения, но отдельные акты враждебных действий имели и имеют место, причем наметились некоторые определенные методы, с помощью которых действуют враждебные элементы.

В городах Леобшютц и Ратибор, где оставалась некоторая часть населения после занятия их нашими войсками, возникали пожары, в результате которых сгорели значительные территории этих городов. Как установлено, немецкое командование перед уходом из города обратилось к населению с призывом уходить на запад, сжигать свои дома, магазины, предприятия, для чего были оставлены специально подготовленные люди, которые занимаются поджогами.

Пленный солдат Маух Петер из 1-го гренадерского танкового батальона СС «Адольф Гитлер» сообщил, что его батальон хоть и назывался танковым, однако ни одного танка, ни одного орудия не имел, но состоял из 100—120 молокососов 14— 15-летнего возраста, которые должны были осуществлять подрывную работу, убивать из-за угла, под видом гражданского населения переходить линию фронта и доставлять немецкому командованию сведения о расположении и силах наших частей.

Так, во время сосредоточения … сп в районе 1,8 км северозападнее города Ратибор красноармеец Ганиев Мингали с разрешения командира взвода мл. лейтенанта Тепеева направился к колонке за водой. По истечении 30 минут в 200 метрах от колонки был обнаружен труп Ганиева с перерезанным бритвой горлом, около трупа валялась бритва.

Ведется расследование.

О самовольном приеме на службу непроверенных лиц

(бывших военнопленных)

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Военному прокурору

При проверке исполнения приказа 1-го Белорусского фронта № 076 от 17 февраля 1944 г., категорически запрещающего самовольное зачисление в части личного состава из бывших военнопленных без соответствующего на то разрешения и предварительной проверки сотрудниками ОКР «СМЕРШ», было установлено, что в результате преступнохалатного отношения к его исполнению, в Действующей армии под носом у командования свободно орудуют шпионы, предатели и диверсанты, сообщая врагу сведения секретного характера.

Так, командованием … сп в нарушение приказа были приняты на службу бывшие военнослужащие Красной Армии: Горемыко, Воронков, Кузнецов и Шабанов, проживающие в г. Ландсберге. Как установлено следствием, эти лица находились в лагере военнопленных, в разное время были завербованы германской военной разведкой и после окончания шпионскодиверсионной школы неоднократно перебрасывались в тыл Красной Армии для подрывной деятельности. В гор. Ландсберге они были оставлены со специальным заданием проникнуть в ряды Красной Армии.

Помощник начальника продфуражного снабжения … сп ст. лейтенант Голубничий самовольно зачислил на службу в качестве ординарца бывшего военнослужащего Красной Армии Ефимова, находившегося в плену у немцев. Сотрудниками ОКР «СМЕРШ» Ефимов разоблачен как агент немецкой разведки, окончивший шпионско-диверсионную школу, ранее неоднократно перебрасывавшийся в тыл Красной Армии.

Дела на шпионов Горемыко, Воронкова, Кузнецова, Шабанова и Ефимова переданы в Военный трибунал.

Нач. политотдела 71 армии

генерал-майор Козлов

4. Накануне встречи с союзниками

Оосновные документы

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Особо важная

ШТ из 71 А Подана 24.4.45 г. 20 ч. 15 м.

Всем командирам корпусов, соединений, начальникам политотделов, начальникам ОКР «СМЕРШ»

Объявляю Директиву Ставки Верховного Главнокомандования № 11075 от 23.4.45 г.

«Ставка Верховного Главнокомандования ПРИКАЗЫВАЕТ:

При встрече наших войск с американскими или английскими войсками руководствоваться следующим:

1. Старшему войсковому начальнику, на участке которого произойдет встреча, в первую очередь связаться со старшим начальником американских или английских войск и установить совместно с ним разгранлинии согласно указаниям Ставки № 11073 от 20.4.45.

Никаких сведений о наших планах и боевых порядках наших войск НИКОМУ не сообщать.

2. Инициативу в организации дружеских встреч на себя не брать. При встрече с союзными войсками относиться к ним приветливо. При желании американских или английских войск организовать торжественную или дружескую встречу с нашими войсками, от этого не отказываться и высылать своих представителей. После такой встречи нашим войскам приглашать к себе представителей американских или английских войск для ответной встречи.

3. Нашим войскам во всех случаях быть образцом дисциплины и порядка.

4. О всех случаях встречи с союзными войсками доносить в Генеральный штаб Красной Армии с указанием места, времени и нумерации встречавшихся частей. И. СТАЛИН АНТОНОВ»

С получением директивы Ставки Верховного Главнокомандования о поведении наших войск при встрече с частями союзных войск текст директивы немедленно направить шифром в дивизии и отдельные корпусные части. Согласно посланных указаний, разъяснить всему личному составу необходимость достойного поведения при встрече с союзниками, строжайшего соблюдения военной тайны и советской воинской дисциплины.

В частях и подразделениях корпусов директиву Ставки прежде всего довести до всего офицерского состава, а затем сержантского и рядового.

Партийно-политическим работникам провести разъяснительные беседы и занятия, как нужно вести себя при встрече с солдатами и офицерами союзных войск.

Основное внимание обратить на культурное и достойное поведение воинов Красной Армии, внешнюю подтянутость и строгое сохранение военной тайны.

С командирами передовых частей провести индивидуальный инструктаж.

Начальник штаба 1-го Белорусского фронта

генерал-полковник Малинин ИЗ ПРИКАЗА КОМАНДУЮЩЕГО 71-й АРМИИ

25.4.45 г.

1. Директивы принять к неуклонному выполнению и довести до командиров полков включительно.

2. Вести непрерывную глубокую разведку с задачей своевременно установить рубежи, занятые английскими и американскими войсками.

3. Офицеров и генералов, выделенных в качестве представителей для встреч с союзниками, тщательно инструктировать о их поведении и порядке взаимоотношений с представителями американских или английских войск в соответствии с требованиями директивы, обращая при этом особое внимание на сохранение военной тайны.

Встречать союзников приветливо, но не подобострастно.

4. Нашим войскам во всех случаях контакта с союзниками быть образцом дисциплинированности и порядка.

Всему генеральскому и офицерскому составу строго соблюдать форму одежды и иметь опрятный вид.

Этого же потребовать от всех войск, которые могут иметь соприкосновение с частями американских или английских войск.

5. Обеспечить четкий порядок и организацию встречи представителей союзных войск.

Духовым оркестрам дивизий и запасных полков разучить государственные гимны Англии и США.

Военным оркестрам в составе почетного караула руководствоваться следующим порядком при исполнении государственных гимнов:

— При встрече представителей иностранных государств оркестр после команды начальника почетного караула «Смирно, равнение направо (налево, на середину)», «Товарищи офицеры» — играет встречный марш. Игра встречного марша прекращается в момент остановки начальника почетного караула для доклада встречаемому лицу.

— После доклада начальника почетного караула встречаемому лицу — оркестр исполняет гимн государства, представителем которого является встречаемое лицо. В этом случае гимн иностранного государства исполняется один раз с переходом на вольту для окончания.

— Непосредственно после исполнения гимна иностранного государства исполняется гимн Советского Союза. В этом случае гимн Советского Союза исполняется один раз с переходом на вольту для окончания.

6. Дружеский прием представителей союзных войск проводить не в рабочих помещениях штабов, а в специально для этой цели подготовленных помещениях.

7. Приглашение американских или английских войск для ответной встречи осуществлять с разрешения старших начальников не ниже командира корпуса.

8. О всех случаях встреч с союзными войсками немедленно доносить в Штакор и регулярно представлять в политдонесениях.

5. Как это было

Исторический формуляр

…Войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов встретились на Эльбе с американскими войсками, а войска 2-го Белорусского фронта, выйдя на линию Висмар — Шверин — Демитц — Виттенберге, встретились с английскими войсками.

…61-я армия наступала в обход Берлина с севера и вышла на реку Эльба юго-восточнее Виттенберге.

…Покрыв все расстояние (45—60 км) за несколько часов, англичане заняли Висмар, американцы Шверин и, продвинувшись на несколько километров восточное этих городов, встретились с танковыми авангардами наступающих на запад частей 2-го Белорусского фронта. (Неделей раньше советские и американские войска встретились на Эльбе в районе города Торгау.)

…38 гв. сд 30.4.45 г. участвовала в освобождении гор. Нейстрелиц, а 1.5.45 — в освобождении гор. Варен.

По окончании боевых действий части 38-й гв. стрелковой дивизии 5 мая 1945 года вышли на восточный берег озера Шверинер (в районе г. Шверин) и стали на демаркационную линию с войсками союзников.

Эльба, древняя славянская Лаба. Теперь на Эльбе сошлись две армии. Одна пришла с Волги, другая — с Миссисипи.

На Эльбе стоят пароходы — их немцы пригнали по каналам из Берлина.

…Первыми встретились с разведчиками 1-й американской армии части 7-й ГКЖКД 1-го Украинского фронта.

Встреча произошла на переправе через р. Эльба в районе с. Герциг. 25 апреля 1945 года в 14–15 часов медико-санитарный эскадрон дивизии встретил на переправе шесть автомашин «виллис», на которых находились солдаты и офицеры 1-й американской армии, возглавляемые майором и капитаном американской армии. Автомашины имели опознавательные знаки союзных войск — белые пятиконечные звезды.

Американцы переправились на правый берег и были направлены в штаб 58-й стрелковой дивизии

...Американцы одеты в комбинезоны, пилотка засунута в задний карман, немедленно угощают жевательными резинками... Корреспондент дивизионной газеты, длинный, средних лет американец с рыжими усами...

...Прибывают машины — открытые «доджи» в три четверти тонны. Американцы движутся по немецким дорогам, стрелка спидометра не сползает со ста километров, подымается и выше. Негр-шофер, сосредоточенно жуя резинку, правит почти без движений — руки покойно лежат на баранке. На ветровом стекле символический знак-эмблема: прыгающий поросенокдьявол, на танкетках — в белом кругу прыгающий кабан (для устрашения немцев). Шоферы как по команде выбрасывают руки в сторону поворота, машины мчатся, срезая углы, так, что наезжают на тротуар.

…Американцы: «Хэлло!» — и приятельски похлопывают сначала по рукам, а затем и по спинам своих новых знакомых.

— У вас братание с немцами разрешено? — спрашивает американец. — У нас действует приказ, запрещающий нашим солдатам и офицерам жить с немцами под одной крышей, общаться и разговаривать с ними.

...О немцах говорят: «Эти джерри», к немцам-военнослужащим отношение презрения, нетерпимость и враждебность.

При первых встречах с советскими солдатами и офицерами американские солдаты широко улыбались и хлопали по плечу: «О, рашен, рашен», совали в руки сигареты, бисквиты, шоколад, хвастались своим большим кошельком, набитым сувенирами.

…Водитель-негр вытащил из-под сиденья большой армейский кольт и предлагает его продать или на что-нибудь выменять...

В штабе дивизии.

Инструктаж пред встречей с союзниками

Я был вызван в штаб дивизии.

Подполковника Сергеева, начальника оперативного отдела штаба дивизии, я не видел со времени переправы командующего через Одер.

— Ну что, Федотов? Не ровен час — есть такая вероятность, что ты одним из первых можешь встретиться с нашими союзниками, — начинает разговор подполковник. — Какая задача поставлена приказом двести двадцать?

Этот приказ до меня доводят уже несколько месяцев. Я начал его изучать еще в госпитале, в Костроме, о нем говорилось на многих политинформациях, я знаю его назубок и четко отвечаю:

— Приказом Верховного Главнокомандующего товарища Сталина номер двести двадцать от седьмого ноября сорок четвертого года перед нами поставлена задача: стремительным натиском в кратчайший срок сокрушить гитлеровскую Германию!

Сергеев несколько секунд молчит, смотрит на лежащие перед ним бумаги и, вскинув голову, продолжает:

— А как, Федотов, мы встречаемся с союзниками?

— По-хорошему, товарищ подполковник.

— Что значит «по-хорошему»? — недовольно спрашивает Сергеев. — Ты указание члена Военного Совета армии, как надо встречаться, знаешь?

— Так точно! Приветливо и гостеприимно, но без подобострастия, и с высокой, предельной бдительностью!

— А инструкцию?.. Конкретно! Допустим, ты командир передового отряда, который встретил союзников. Как, по инструкции, ты себя должен вести?

— По-хорошему. Разговоры должны вестись не на ходу, а в спокойной обстановке, не следует проявлять нетерпение. Разговаривать вежливо, спокойно, руками не размахивать. Выслушивать внимательно. Перебивать союзников или переводчика нельзя, надо дать им договорить. Даже если они по-русски не понимают, мата категорически не допускать. Все время должна соблюдаться вежливость, выдержка, такт, приветливость и высокая бдительность.

Переводчик с английского на всю дивизию один, у меня в роте он ни разу не был и едва ли когда-нибудь окажется, но в инструкции он указан, и я его упоминаю.

— А какую помощь в случае необходимости ты оказываешь союзникам?

— В случае необходимости я делюсь с ними продуктами и оказываю медицинскую помощь... через санинструктора... И техническую: допустим, вытаскиваем машину из кювета и толкаем, пока не заведется... Мелочиться, жмотничать нельзя. Если угощаешь махоркой или трофейными сигаретами, лучше отдать всю пачку. Если же они будут угощать — есть мало, без жадности. Самому ни в коем случае не просить. Сигареты или папиросы брать не больше одной. Спиртные напитки категорически не брать и даже не пробовать — в боевой обстановке мы не пьем! Если будут дарить часы или что-нибудь дорогое — категорически не брать! У нас все есть, мы всем обеспечены!

— Правильно, Федотов, — мы не голодные! И всем обеспечены! Заруби это себе на носу! Инструкцию по вопросам встречи ты читал. Но самое важное упустил.

— Что же я упустил?

— Патриотизм советского воина, с боями пришедшего в Европу.

— Патриотизм соблюдается каждую минуту, — сразу подхватываю я. — Европу не восхвалять, у нас лучше! У нас все...

— Заруби это себе на носу, Федотов! Если командир корпуса или командующий будут тебя спрашивать и ты забудешь о патриотизме, ты опозоришь всю дивизию! Если же ты ляпнешь что-нибудь не так союзникам, ты опозоришь всю армию! Там у них корреспондентов газетных как собак нерезаных. В каждой дивизии. И если ты попадешь в газет у к союзникам и там будет что-нибудь не так — а они мастера по части сенсаций и скандалов, — всем, конечно, попадет, но от тебя, Федотов, и мокрого места не останется! Сознаешь?

— Так точно... Сознаю... — удрученно подтверждаю я. Будь они неладны, эти союзники, ввек бы с ними не встречаться! Не дай бог оказаться в передовом отряде — сгоришь, как капля бензина...

— А если тебе, Федотов, как командиру передового отряда союзники при встрече кинут хитрый провокационный вопрос: как мы относимся к немцам?

— Отвечаю: к немцам мы относимся нормально. Директивой Ставки одиннадцать ноль семьдесят два от двадцатого апреля войскам поставлена задача изменить отношение к немцам — как к гражданскому населению, так и к военнослужащим... И обращаться с ними улучшенно... Рядовых членов немецкой нацистской партии, если они относятся к нам мирно, не трогать, задерживать только главарей, если они не успели сбежать...

— У товарища Сталина сказано «удрать».

— Так точно, удрать! — подтверждаю я. — Однако улучшение отношения к немцам, как учит товарищ Сталин, не должно приводить к снижению бдительности и к панибратству с немцами...

— Правильно, Федотов! Это ты так отвечаешь генералам. А союзникам про бдительность не разглашай: бдительность — это наше оружие! И о директиве им сообщать не следует: мы и так сознательные, без директив! Союзникам ты должен все говорить своими словами. Исполняй!

— Слушаюсь!.. На провокационные вопросы отвечаю: к немцам мы относимся улучшенно. Нормально и культурно, но без панибратства. С мирным населением мы не воюем...

— Правильно, Федотов, с мирным населением мы не воюем! И с немками — заруби себе на носу — не спим! Это, опять же, патриотизм — гордость не позволяет! А также по санитарным соображениям! Расшифровка: их немецкие мужья облазили в Европе все бардаки и столько гадости насобирали! А ты человек брезгливый! Любой союзник по-мужски тебя поймет и даже пожалеет, посочувствует!.. А еще ты должен им обязательно сообщить нашу основную позицию, высказанную товарищем Сталиным: гитлеры приходят и уходят, а государство германское и народ немецкий остаются! Взял?

— Так точно!

— А как фамилия нового американского президента?

Мы готовились к встрече с союзниками, нас инструктировали, мы тоже не лыком шиты.

— Труман! — выпаливаю я.

— Не Труман, а Трумен! — поправляет меня Сергеев. — Запомни, Федотов, на конце «е»! Трумен!.. Елена... А что, Федотов, ты делаешь, если кто-нибудь из союзников вздумает интересоваться вопросами, представляющими военную или государственную тайну?

— Отвечаю, как в инструкции, одним словом, коротко и ясно: не комитетен.

— Что-что? — морщится Сергеев. — Повтори!

С запоминанием и произношением иностранных слов, особенно сложных, у меня всегда бывают трудности и напряженность. Я старательно повторяю:

— Не комитетен.

— Отставить!.. Не кам-пе-тен-тен! — раздельно, по слогам произносит он. — Запомни: не кам-пе-тен-тен!.. Тут, Федотов, возможны провокации. Но сколько бы тебя ни подталкивали на разглашение, отвечаешь одинаково: не кам-пе-тен-тен! Как бы на тебя ни наседали, как бы ни ловили — не кам-пе-тен-тен! И все! Повтори! По слогам!

Я весь напрягаюсь и старательно с усилием произношу:

— Не ка-ми-тен-тен!

— Еще раз!

— Не ка-пет-тен-тен!

— Отставить!

По его лицу я чувствую, что он меня сейчас отлает, и, как учил Кока-Профурсет, я стараюсь внутренне расслабиться, чтобы легче перенести ругань. Но подполковник тоже, очевидно, уже устал, он берет клочок бумаги, быстро пишет что-то карандашом и протягивает мне. Я читаю: «не кампетентен» и ниже «Трумен». Об этой бумажке я вспоминаю только спустя многие годы, случайно обнаружив, что «компетентный» пишется через «о»...

— Иди и зубри! — приказывает подполковник. — До посинения! До изжоги!

Первая встреча с передовыми амереканскими частями

ДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА 425 СД

138 стрелковый полк, преследуя противника, 3 мая в 21.00 на южной окраине города Грабов встретился с патрулями американской армии.

Американские офицеры дали нам необходимые данные о части, с которой мы встретились: ее нумерацию и фамилии командиров.

Американские солдаты небольшими группами разъезжали на автомашинах, а отдельные солдаты расхаживали по городу.

Отношение американских солдат к нашим войскам самое дружественное.

Встретились с большой сердечностью, горячо пожимали друг другу руки, радостно улыбались, обнимались, и, хотя никто ни с той, ни с другой стороны не знал языка, все же завязались оживленные разговоры, понимали друг друга без слов: «О’кей! Ол райт! Джермани капут! Рашен бой» (в переводе это звучит «Хорошо!», «Германии конец!». Русские бойцы, мол, с нами). Переводчиком был американский солдатполяк, который немного знает русский язык. Восторгу и ликованию не было границ.

Разговоры со стороны наших офицеров и солдат производились в рамках допустимой возможности.

Американцы на память срезали у наших бойцов пуговицы, снимали с погон и пилоток звездочки и цепляли себе на гимнастерки.

В свою очередь американцы сделали несколько подарков на память: наплечные знаки своей дивизии и армии, нагрудные значки за первого убитого немца. Этим значком они особенно гордятся. Награжденные им, как мы поняли, кроме обычного содержания получают еще дополнительно 10 рублей их денег ежемесячно.

Характерное во внешнем облике американских солдат, сержантов и офицеров до майора включительно — одеты в одинаковую форму, ботинки без обмоток, брюки выглажены, все в касках (отдельные почему-то ходили в цилиндрах), все без исключения носят планку, обычного орденского образца, за службу вне пределов родины. Почти ни у кого не было оружия.

Взаимоотношения между американскими офицерами ротного звена, сержантами и солдатами очень простые, без всякой внешней подтянутости и соблюдения чинопочитания. Солдаты и сержанты с офицерами разговаривают довольно фамильярно, по-демократичному, в присутствии офицеров без всякого закуривают, сидят в самых непринужденных позах.

Следует отметить, что большинство американских солдат были пьяны и вели себя неприлично, в городе усиленно занимались барахольством (многие носят на руках по 5—8 часов), хвалились перед нашими бойцами нанизанными на пальцы кольцами, которые сняли с убитых немцев, показывали фотокарточки немок, которых насиловали, и др.

Отношение американских солдат к мирному населению грубое. Некоторые солдаты, встречая гражданское население и убедясь, что это немцы, — избивали их.

Местное население — немцы и русские, угнанные немцами из СССР, рассказывают, что американцы целыми днями пьют водку, скандалят, стреляют и разгоняют немцев.

Считаю, что неорганизованные посещения американских солдат в наши части допускать не следует, так как они своим поведением будут способствовать разложению нашей воинский дисциплины.

На следующий день — 4 мая — в полку проведены совещания офицерского состава и политработников по вопросу усиления бдительности и повышения дисциплины среди личного состава — «Об офицерской чести и моральном облике советского офицера» и «Бдительность — оружие победы».

Официальная встреча с союзниками произойдет на южном берегу Эльбы в 10.00 6 мая 1945 г.

О подробностях предстоящей встречи донесу специальным политдонесением.

6. Эта богатая, сытая Германия…

Город, где закончилась война

Война на нашем 2-м Белорусском фронте закончилась ожесточенным боем в районе маленького, лежащего среди полей, утопающего в зелени немецкого городка Грабов.

Грабов можно найти далеко не на всех картах.

Въезжают в него через старинные ворота.

Невдалеке от этих ворот к городу примыкает заросший пруд, окаймленный огромными деревьями и стат уями. У пруда возвышается башня скучной, прямоугольной формы, метров 12—15 высоты. Башня выстроена в 1931 году, в догитлеровские времена. В нижнем этаже башни размещен небольшой музей войны 1914—1918 годов: образцы оружия, солдатские каски, газеты, портреты Гинденбурга и кайзера. В витрине — список жителей Грабова, убитых на этой войне.

В фасадной части башни — ниша, огражденная решеткой. На земле лежит плита с надписью — «Zur Erinnerung der untergehenden Menschen» — «В память погибших», а на стене башни, на высоте второго этажа, высечено крупными буквами: «Deutschen, vergessen nicht von Versailles!» — «Немцы, не забывайте о Версале!»

Провинциально тихий, красивый, совсем не тронутый смерчем войны, этот небольшой городок, со стрельчатой кирхой, водонапорной башней, каланчой у вокзала, вытянувшийся двумя параллельными улочками на 1,5—2 километра, нежился под жарким майским солнцем. Главная улица набита магазинами. Вывески — огромные, магазины — с гулькин нос. Но все — «люкс»: цирюльник — люкс, пивнушка — люкс, чистильщик сапог — люкс.

Старинный замок, ратуша. На заборах сохранились начертанные белой масляной краской призывы: «Grabov wird deutsch sein!» — «Грабов будет немецким!», «Tod den Russen!» — «Смерть русским!», а мимо проходили толпы растерянных и подавленных людей — такие вежливые, покорные немцы и немки с черными повязками на рукавах, снимали шляпы и почтительно раскланивались, вели себя как самые примерные дети.

Несколько одинаковых огромных красных зданий в восточной части города — казармы. И вообще, большинство домов были красными — стены и черепичные крыши одного цвета.

Отдельно стояли островерхие постройки с черепичными шапками и белыми стенами, перечеркнутыми бревенчатыми прожилками.

Многие дома с палисадниками. За чугунными узорами оград — асфальтированные дворики с несколькими деревьями и густым плющом, обвившим первые этажи домов. В палисадниках березы — коренастые, толстобокие, каких у нас не увидишь.

Вот дом лесничего. Не дом, а поместье! За высоченной оградой из металлической сетки возвышаются каменные хоромы в три этажа с башенками, балконами и террасами. За доминой — огромнейший сад, перед фасадом — искусственный пруд с лебедями. Чуть поодаль бесчисленные, тоже каменные, хозяйственные постройки под черепичными крышами.

Помещичьи дома прячутся в старинных парках.

В одном из них — его недавно занимал оберштурмфюрер СС — тяжелая мебель красного дерева, бархатные портьеры. Большой зал — гостиная с высокими окнами в сад, зеркалами в простенках и роскошным роялем. В золотой раме висит портрет старого фельдмаршала Гинденбурга с дарственной надписью. Рядом с портретом красуется поощрительная грамота: Георгу Земрау за успехи в области земледелия и животноводства.

В других просторных комнатах — гардеробы, забитые одеждой, буфеты с дорогой посудой и столовым серебром, на стенах картины в тяжелых золоченых рамах, рога оленей и чучела кабаньих морд, гобелены охотничьей тематики, красивые дорогие ковры на стенах и на полах, самодельные коврики. На коврике вышито: «Ordnung in dem Haus ist Ordnung in dem Staat» — «Порядок в доме — порядок в государстве». В кабинете массивный стол с резными ножками, стулья с высокими резными спинками под стать столу, в углу патефон и тумба с пластинками, радиоприемник. Над письменным столом — две символические картины. На одной — Бисмарк и Мольтке диктуют условия мира разбитым под Седаном в 1870 году французским генералам; на другой — современный огромный немецкий танк с белыми крестами давит гусеницами русских женщин и детей на улице пылающей деревни. Это была зарисовка младшего сына помещика: он был художником и рисовал с натуры. Во всю стену книжные шкафы, забитые книгами с дорогими по виду корешками. На видном месте стоит томик стихов фашистских поэтов. Сборник открывается стихотворением «Nach Osten!» — «На Восток!» — так они называли Россию:

Мы хотим идти в Остланд, в страну Востока...

Мы пройдем через русские степи.

Мы потопим в крови всякого,

Кто встанет на нашем пути...

В Остланде мы добудем хорошие дома

И каждый день мы будем есть вдоволь,

Будем пить вино и пиво —

Много вина и много пива… На видном месте — «зиппенбух» — родословная книга, которую обязана была вести каждая арийская семья. В спальне — кружевные занавески, в алькове — огромные, широченные, словно кузов пятитонки, кровати, шелковые покрывала и шелковое прохладное белье, пуховые атласные перины вместо одеяла.

Над кроватями тоже коврики с вышитыми изречениями:

«Zweimal in der Woche ist nicht schadlich weder dir noch mir» — «Два раза в неделю не вредит ни тебе, ни мне».

«Wie man sich bettet, so schl (аft man» — «Как постелишь, так и поспишь».

«Die liebe und der Suff, die regen den Menschenuff» — «Две вещи волнуют человека: любовь и выпивка».

Везде огромное количество фотографий: висят на стенах, стоят на столах и столиках, валяются в комнатах на полу. Они запечатлели роскошную жизнь обитателей: оберштурмфюрер в окружении женщин в фантастических туалетах; слуги прислуживают им у стола — наливают вино; на охоте; и, конечно, портрет крупного щеголеватого мужчины с моноклем и тщательно расчесанным пробором, в полной парадной фашистской форме, с вытянутой вперед правой рукой, левая прижата к сердцу, на среднем и безымянном пальцах перстни, и под фотографией подпись — клятва-долг немца перед фюрером и Великогерманией: «Unsere Treue und unser Glaube —das ist unsere Ehre und unser Sieg» — «Наша верность и наша вера — это наша честь и наша победа». Казалось, что забота о собственной наружности составляет главное занятие этого холеного немца.

В кухне сверкает много начищенной посуды, развешенной по стенам, и рекомендации по здоровому образу жизни:

«Gut gekaut ist halb verolaut» — «Хорошо прожевал — наполовину переварил».

«Nach dem Essen sjllest du stechen oder tousend Schritten gehen» — «После еды постой или пройди тысячу шагов».

На салфетке, покрывающей кухонный столик, вышит крестиком стихотворный текст:

Не хлебом единым будет жив человек,

Но... также мясом и вином.

Кладовки и подвалы полны всякой снеди, копчений, домашних консервов, ящики сардин, ящики с повидлом, французским коньяком «Аквавита», французскими и немецкими винами.

Распорядок быта высокопоставленного немца и во время войны был незыблем:

Табак: с утра — сигарета, на работе — трубка, вечером — сигара.

Одежда: домашние туфли из верблюжьей шерсти неяркого цвета. Хорошая, просторная куртка, темно-вишневая или орехово-коричневая, из вельвета или бархата.

Питание: завтрак обязательно легкий — яйцо всмятку, немного масла, ветчина, копченая рыба, ни капли алкоголя. Среди дня — ланч — с хорошим куском мяса, зеленью и рюмочкой коньяка и, разумеется, кофе мокко побольше. Обед поздно, дома — форшпайзен (закуска), пиво, суп, мясо или рыба.

Вот такие апартаменты — таких он дома и представить себе не мог — оказались в распоряжении командира дивизии.

Оказавшись на территории Германии после четырех лет кровопролитной, жестокой войны, разрухи, голода, бойцы и офицеры Красной Армии, к своему удивлению, увидели богатые и сытые хозяйства немецких фермеров, отлично организованное сельское хозяйство, невиданную сельскохозяйственную и бытовую технику, бетонированные скотные дворы, шоссейные дороги, проложенные от деревни к деревне, автострады для восьми или десяти идущих в ряд машин; увидели в берлинских предместьях и дачных районах шикарные двух- и трехэтажные собственные дома с электричеством, газом, ванными и великолепно возделанными садами.

Увидев эту сытую, устроенную, благополучную жизнь обычного немца, умопомрачительную роскошь вилл, замков, особняков, поместий, увидев крестьянские дворы: чистоту, опрятность, благосостояние… стада на пастбищах… в деревенских домах шкафы и комоды, а в них — одежда, хорошая обувь, шерстяные и пуховые одеяла, фарфор… увидев все это, советский военнослужащий ощутил непривычную новизну всех предметов и окружающих явлений и невольно задавался вопросом: чего же им, немцам, еще не хватало при такой-то райской жизни.

Всеобщая ненависть к немцам, несмотря на приказы, наставления, указания на изменение отношения к мирному немецкому населению, невольно разгоралась еще больше при сопоставлении их уровня жизни — и тех зверств, которые они совершили.

О настроениях личного состава

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА 425 СД

Отступающий враг пытается вредить нашим войскам всеми имеющимися в его распоряжении средствами.

Факты подтверждают, что за Одером враг в бешенстве подготовил огромное количество сюрпризов, минируя дороги, здания, склады с горючим, квартиры, гардеробы, вещи домашнего обихода. На плацдармах за Одером обнаружены даже сигары, начиненные взрывчатыми веществами. Враг отравляет продукты питания, спиртные напитки, внедряет немок, зараженных венерическими заболеваниями.

Все, что окружает нашего бойца на территории Германии, принадлежит врагу и предназначено служить интересам гитлеровской Германии.

Беспечность и потеря бдительности ведут к политической слепоте.

За последнее время среди рядового, сержантского и даже офицерского состава наблюдаются отдельные случаи неправильного, политически вредного суждения о якобы более высоком уровне материального обеспечения и культуры немцев по сравнению с народами Советского Союза.

Увидав шикарную изнанку жизни немцев, некоторые бойцы и офицеры стали на путь:

а) восхваления богатств фашистской Германии;

б) принижения и недооценки нашего родного, советского, что не может не настораживать.

Доношу о некоторых нездоровых высказываниях.

Так, красноармеец Гусейнов договорился до смехотворного утверждения, что «если бы собрать все барахло из десяти немецких квартир, то можно одеть чуть ли не все население Баку».

Сержант Петряков, видимо большой любитель домашней обстановки, сказал: «Обстановка в каждой немецкой квартире такова, что у нас в Рыбинске на весь город не найдется и одной такой».

Нашлись и такие, которые, страдая преувеличением всего немецкого и забывчивостью про реальную жизнь наших колхозов, утверждают, что «в наших 20 колхозах не будет того, что есть у одного немца».

Красноармеец Сотковский: «В Германии колхозов нет, а народ живет богато и чисто, а у наших колхозников ничего нет, и живут они в грязи и голоде».

Красноармеец Чурсин: «В деревне у каждого немца есть 3—5 коров, несколько свиней, пара коней, птицы без счета, машина и даже трактор. Полно барахла и всякая музыка — патефоны, радиоприемники. Вот это житуха!»

Мною разъяснено, что вся Германия — это помещик-крепостник, ограбивший и поработивший в этой войне почти все народы Европы. Миллионы невольников работали на немцев, создавая им богатства. Каждый немецкий дом — это комиссионный магазин, в котором платья, шубы, туфли, брюки, мебель — все, вплоть до детских ботинок и игрушек, украдено и стащено из всех стран Европы.

На вопрос старшины Голубева: «Да, все это немцы награбили, а электричество в коровниках, конюшнях, а асфальтированные дороги — разве это награбленное?» пришлось напомнить о том, что представляла из себя царская Россия и что забыли некоторые, а молодежь читала только в книжках — «Обильная, но убогая матушка Русь», которая в своем развитии отстала от передовых капиталистических стран на 50—100 лет, и привести высказывание Владимира Ильича Ленина: «...у русских помещиков — роскошные усадьбы, богато обставленные квартиры, гурты скота. Их богатства — это труд ограбленного и порабощенного крестьянства... русский крестьянин влачил нищенскую жизнь: одевался в рубище, ходил в лаптях, помещался вместе со скотиной, кормился лебедой, пахал деревянной сохой, постоянно голодал. Десятки тысяч вымирали от голода и эпидемий во время неурожаев, которые случались все чаще и чаще». «Крест да пуговица» — вот что было у крестьянина из промышленных изделий, по словам Великого Русского поэта Некрасова.

Так выглядел русский народ ко дню Великой Октябрьской Социалистической Революции. За годы Советской Власти наш народ:

1. Создал могучую социалистическую промышленность, самую передовую в мире.

2. Вооружился под руководством партии Ленина — Сталина здоровой социалистической идеологией в построении нового общества свободных людей, никого не порабощая и не эксплуатируя.

3. После ликвидации кулачества, как чуждого социализму класса, постепенно налаживается и расцветает жизнь в колхозах и деревнях, что отражено в таких замечательных фильмах, как «Свинарка и пастух» и «Трактористы».

В период наступления политико-воспитательная работа среди личного состава не снижалась и проводилась по плану. Агитаторы успешно и наглядно осуществляли популяризацию героизма бойцов и офицеров, неустанно повторяли бойцам и офицерам основные положения приказа тов. Сталина «Об изменении отношения к немцам».

Для офицерского состава прочитан доклад: «Стремительным, сокрушительным ударом завершим разгром гитлеровской Германии».

С рядовым и сержантским составом проведены беседы:

«Дисциплина — мать Победы».

«Победить — не значит отомстить».

Со всем личным составом проведен ряд бесед и докладов о нашей Социалистической Родине — СССР, с одной стороны, и капиталистических странах, как Венгрия, Австрия, Румыния, — с другой стороны. О преимуществе социалистического хозяйства и системы над капиталистическими; о равноправии и свободном труде в нашей стране и о жестокой эксплуатации и неравноправии в Германии.

7. Встречи с союзниками

О встречах командира и офицеров 4 2 5 СД с американцами

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

6 мая 1945 г. по инициативе командира американской дивизии на западном берегу реки Эльбы была организована встреча, на которой присутствовали командир 425-й стр. дивизии, начальник штаба и еще 10 офицеров дивизии.

Как только машины остановились у переправы, нам было предложено, со строгим соблюдением субординации, пересесть на катер для переправы на западный берег Эльбы. На специально подготовленной площадке замерли четыре солдата-знаменосца, двое из них держали государственные флаги: СССР — слева, США — справа. В 50 метрах по обе стороны знаменосцев был выстроен почетный караул численностью до двух рот. Американцы встречали наших представителей вначале исполнением духовым оркестром маршей, затем Интернационала и Американского государственного гимна.

После торжественной встречи на берегу представителей Красной Армии посадили в легковые автомашины «виллис» и повезли в штаб американской дивизии. Во дворе штаба был построен личный состав штаба — все стояли с расставленными ногами на ширину плеч, сводили пятки только во время исполнения государственных гимнов, и лишь знаменосцы все это время держали пятки вместе.

В этом же дворе нам показали оружие американского пехотного полка, новинок в этом оружии нет. Как и у нас, у них имеются легкие и станковые пулеметы, с той лишь разницей, что их пулеметы не на катках, а на треноге; на вооружении у них — восьмизарядная винтовка, ротный и батальонный минометы, полковая артиллерия.

В одной из зал большого дома, убранной роскошными коврами, был организован обед; на столах — разнообразная посуда с 5—6 видами холодных закусок, бутылки с вином.

Официальный обед был скромным, торжественным и необычно тихим. Советские и американские офицеры, рассаженные «сэндвичем», то есть через одного, молчали, не зная языка соседей. Общались мало, только через переводчика.

Официанты-солдаты разносили на подносах виски со льдом, налитые по 100 грамм в стаканы и бокалы. На тех же подносах лежали сигаретки и спички.

Не менее 10 раз официанты обходили столы с налитыми стаканами, угощая присутствующих.

Пьют американцы маленькими глоточками, но часто и как бы между делом, при разговорах.

Затем подали горячую пищу: первые блюда — борщ и бульон, второе — жареное мясо с жареным картофелем, третье — пирог с яблоками, любимое блюдо американцев.

Для первого тоста налили в малые бокалы коньяк. Первый тост — за дружбу двух великих народов, за дальнейшее процветание и совместную борьбу с агрессором.

В разговорах до, во время и после обеда американцы выказывали искреннее уважение к русскому народу, Красной Армии и Великому Сталину и выражали убеждение в том, что, пока во главе Советского государства и Красной Армии стоит гениальный Сталин, победа демократических народов обеспечена.

Очень развязно рассказывали о порядках, дисциплине и недостатках в своей армии. В дивизии есть батальон жандармской полиции, который несет службу охранения и наведения порядка не только среди местного населения, но и среди военнослужащих. Полиция имеет право арестовывать не только рядовых и сержантов, но и офицеров, за что их не любят поголовно все в дивизии. Полицейские задерживают всех солдат и офицеров, замеченных в якшании с немками. За сожительство с немками осуждают на 6 лет тюремного заключения.

Встреча продолжалась три часа. Генерал, командир американской дивизии, подарил свой пистолет и бинокль командиру дивизии Быченкову.

Командира американской дивизии и офицеров его штаба пригласили сделать ответный визит через два дня.

Приглашение принято.

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

8 мая с. г. на южной окраине населенного пункта Грабов, согласно договоренности, состоялась наша ответная встреча и прием командира и офицеров американской дивизии.

Все было подготовлено для торжественной встречи: на специально сооруженной арке вывешены лозунги на русском и американском языках — «Привет доблестным войскам Соединенных Штатов Америки и Великобритании!», «Совместные удары по гитлеровской Германии приблизили час победоносного окончания войны!» И. Сталин» — и портреты вождей Советского Союза — Владимира Ильича Ленина, Иосифа Виссарионовича Сталина, а также государственных деятелей Америки — Франклина Рузвельта и Трумэна; развевались государственные флаги 3 держав мира: СССР, Америки, Великобритании; выстроен почетный караул.

Начальником почетного караула был назначен командир учебной роты гвардии капитан Петров.

Оркестр 370-й стрелковой Бранденбургской дивизии исполнил гимн Советского Союза, а вместо американского гимна прозвучала американская популярная песня «Суониривер».

Приняв рапорт, командиры дивизии обошли строй почетного караула, после чего почетный караул прошел торжественным маршем мимо американских гостей. Личный состав почетного караула показал хорошую выправку и четкость строя.

Наши бойцы после встречи сравнивали формы — нашу и американскую. Один сержант заявил: «У нас генерал — так видно, что это генерал: одет так, что еще издали заметишь его; а у них генерала трудно отличить от солдата. Вообще, нужно сказать, что наша форма от генерала до бойца лучше и красивее американской».

После церемонии встречи американская делегация в составе 10 человек была приглашена в большой зал, где умело и со вкусом был подан обед.

Сидя за обильным столом, гости почувствовали себя непринужденно. Обе стороны обменялись приветственными речами. Дважды провозглашались тосты в честь маршала Сталина и президента Трумэна.

На обеде оба командира сидели рядом, трепали друг друга по щекам.

Американский генерал очень высоко отзывался о действиях Красной Армии, сказал, что после поражения под Сталинградом началось поражение Германии; с исключительной теплотой гости говорили о действиях и победах Красной Армии, успехах артиллерии и танков.

Очень хорошо отзывались и хвалили танк Т-34, сказали, что этот танк превосходит все танки, имеющиеся в английской и американской армиях.

Также их интересовали гв. минометы М-13 и М-31, «Катюши», неоднократно просили их показать, задавали вопросы о начальной скорости полета снарядов, особенно 100-мм пушки.

Американцам были представлены заместители нашего командира дивизии, главным образом им хотелось познакомиться с нашими «комиссарами».

Американский генерал положительно отзывался о награждениях в Красной Армии за боевые заслуги, восхищался тем, что у нас за выслугу лет награждают орденами, и добавил: «Американское правительство очень скупо награждает. Чтобы получить медаль Конгресса (равна Герою Советского Союза), ты должен лишиться рук, ног, или за полчаса до смерти».

Американцам понравился стол и встреча. Русское вино и водку пили охотно.

Сидя рядом с полковником Кирилловым, американский генерал сказал:

— Вы, сэр, очень мало пьете!

Полковник ответил, что он вообще мало пьет.

Американец заметил, что у них в дивизии много пьют, но не опасаются последствий, объяснив такое бесстрашие тем, что перед всяким мероприятием они выпивают несколько глотков оливкового масла, благодаря чему приобретается такое ценное качество, как «невосприимчивость» к спиртному, и добавил:

— Да, наше с вами дело уж такое, что лучше всегда иметь трезвую голову.

После обеда была организована самодеятельность. Наши офицеры по просьбе американцев исполнили песни «Катюша» и «Огонек», приняли участие в танцах.

При отъезде американцы, не стесняясь, попросили у нас русских папирос, сыра и московскую водку, которая им особенно понравилась.

Командир нашей дивизии подарил американскому генералу на память о встрече пистолет ТТ и автомат, на что тот сказал: «В этом автомате я вижу воплощение силы и мощи русского оружия».

Каких-либо инцидентов при встрече не было. Наши офицеры, присутствовавшие на встрече и приеме, проявили выдержку и корректность, и с нашей стороны не было ни одного офицера в пьяном виде.

Союзники (наверное, те, кто мало выпил оливкового масла) так перепились, что их грузили в машины. Трое офицеров, уезжая, не хотели брать свои ремни с пистолетами.

Во время встречи и обеда присутствовали корреспонденты советской и американской прессы, фоторепортеры и кинооператоры.

Желательно на будущее:

1. Говорить с союзниками только через нашего переводчика.

2. Иметь портрет Черчилля и короля Англии.

3. Иметь ноты Американского и Английского национальных гимнов.

Неофициальные контакты с союзниками

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА 425 СД

6.5.45 г. по прибытии на место дислокации к реке Эльба начальник штаба … ап капитан Косачев получил разрешение командира дивизии просмотреть место для расположения дивизиона.

С капитаном Косачевым пошли разведчики сержант Фетисов и кр-ц Карелин. Вечером около 21.00 капитан Косачев вернулся в расположение дивизиона в пьяном виде, без разведчиков, но с р усской женщиной, возвращающейся в СССР.

Расследованием было выяснено, что капитан Косачев по прибытии к реке самовольно уехал на левый берег Эльбы. Там он встретил группу американских военнослужащих, пил с ними вино, а затем отправился на сахарный завод, где встретил русских женщин, с которыми тоже выпивал, а одну из них прихватил с собой.

Капитан Косачев несколько месяцев тому назад привлекался за пьянку к суду чести офицерского состава.

Работая после этого нач. артом в стрелковом полку, был снят с должности также за пьянство и отставание от части во время боев от Вислы до Одера. Во время зимнего наступления не воевал и разгуливал.

2.5.45 г. Косачев, катаясь на мотоцикле, заехал в соседнюю деревню и пробыл там целую ночь, за это получил взыскание командира полка — 5 суток ареста.

Решением партбюро полка и дивизионной парткомиссии 8.5.45 г. капитан Косачев исключен из рядов партии, приказом командира дивизии отстранен от должности нач. штаба дивизиона.

Органами контрразведки «СМЕРШ» проводится расследование пребывания капитана Косачева в расположении американских войск.

Соц. демографические данные: Косачев Виталий Ильич, 1922 года рождения, русский, член ВКП(б) с 1942 года; в Красной Армии с 1939 года. В плену и окружении не был, на оккупированной территории не проживал.

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

Наряду с общим здоровым политико-моральным состоянием личного состава дивизии при встрече с союзниками имеются и отрицательные явления, а именно: панибратство, слишком большая доверчивость к американцам, выразившаяся в обмене звездочками и даже подарками американцам знаков «Гвардия». Имелись факты нapyшeния военнослужащими указаний о запрете произвольных посещений ими союзников.

Так, начальник оперативного отдела дивизии гвардии подполковник Бомба отдал свои знаки различия с погон, а сам взял американские.

Ст. сержант медслужбы Парникова, которая обслуживала столы во время обеда, подарила американскому офицеру знак «Гвардия», адъютант командира дивизии гвардии младший лейтенант Базылев отдал знак «Гвардия» адъютанту американского командира дивизии, взяв в обмен его знак.

Мною дано разъяснение, что знак «Гвардия» установлен Правительством и ни в коем случае не подлежит передаче кому бы то ни было. Виновные будут привлекаться к строгой дисциплинарной ответственности, вплоть до предания суду.

Имеются случаи самовольного ухода военнослужащих в расположение американских войск.

Начальник штаба дивизии подполковник Иванов, оттолкнув часового, ушел по мосту на ту сторону Эльбы. Приняты меры к его возвращению, и он будет строго наказан.

Старшина Волков самостоятельно ходил к союзникам и в пьяном состоянии вернулся через три часа в подразделение. Разжалован в старшие сержанты.

Красноармеец Румянцев ушел к союзникам, вернулся увешанный часами, в стельку пьяный. Бормотал, что американцы хорошие и добрые ребята, постоянно икал и отрыгивал проглоченную жвачку. Получил 5 суток строгого ареста.

Начальник политотдела … гв. стрелковой дивизии

гв. полковник Карпович

ИЗ ПРИКАЗА ПО УПРАВЛЕНИЮ УПОЛНОМОЧЕННОГО СНК СССР ПО ДЕЛАМ РЕПАТРИАЦИИ ГРАЖДАН СССР ИЗ ГЕРМАНИИ И ОККУПИРОВАННЫХ ЕЮ СТРАН

23 апреля 1945 года майор Юрченко Иван Петрович в качестве сопровождающего представителей английской военной миссии был командирован в гор. Волковыск.

При отъезде майор Юрченко получил подробный инструктаж о предстоящих задачах и правилах поведения при сопровождении представителей иностранной военной миссии.

Однако майор Юрченко пренебрег данными ему указаниями. Встретив в пути следования (в гор. Барановичи) своих сослуживцев, оставил сопровождаемых им иностранцев одних на длительное время. Одного, якобы сослуживца, майора Фокина, с которым они где-то хорошо отметили встречу, привел в купе вагона, где ехали сопровождаемые иностранцы. По приезде в Волковыск майор Юрченко отрекомендовал начальнику гарнизона и коменданту города майора Фокина как своего товарища, следующего вместе с ним по заданию.

Вечером, на организованном в гор. Волковыске ужине для английских представителей, майор Юрченко вместе с майором Фокиным продолжили пьянство. Майор Фокин вел себя непристойно — пел песни, обнимал и хватал за голову англичан, угощал их со своей вилки закуской, пьяным лез целоваться, был в расхристанном, неприличном для советского офицера внешнем виде.

Такое возмутительно безответственное отношение к выполнению задач, поставленных перед майором Юрченко, свидетельствует о том, что он потерял чувство ответственности за порученное дело, показал свою недисциплинированность и моральную распущенность.

Приказом по Управлению майор Юрченко И.П. откомандирован из Управления, как неспособный выполнять самостоятельную работу, с задержкой присвоения очередного воинского звания на один год.

Зам. Уполномоченного СНК СССР по делам репатриации

генерал-лейтенант Голубев

Еще не кончилась война…

1. Прими, Родина, и этот наш дар

О проведении праздника 1 мая в 4 2 5 СД

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА

1.5.45 г.

Партийно-политическим аппаратом 425 сд проведена усиленная подготовка к Первомайскому празднику.

30.4.45 г. на торжественных собраниях сделаны доклады о Международном пролетарском празднике 1 Мая. Зачитаны поздравительные приказы командира корпуса и командиров частей, после чего для личного состава даны концерты красноармейской художественной самодеятельности и показаны кинокартины.

1 мая в 10.00 во всех частях проведены митинги, посвященные приказу тов. Сталина № 20, на которых выступили ряд кр-цев, сержантов и офицеров, которые высказывали свою преданность и любовь к Социалистической Родине и вождю народа товарищу Сталину.

Приказ вождя и полководца товарища Сталина № 20 встречен всем личным составом с великим патриотическим подъемом и с огромным желанием изучают каждое его слово.

Согласно директивы, в частях и подразделениях корпуса одновременно велась огромная подготовительная работа к реализации 4-го Государственного займа.

О ходе проведения подписки на заем донесу Штарм 5.5.45 г.

О работе по реализации 4-го Государственного Военного займа в 425 сд

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

5.5.45 г.

С получением Постановления Правительства о выпуске Государственного займа и объявлением Постановления по радио в подразделениях и частях проведены митинги под девизом «Прими, Родина, наш дар», подготовлены лозунги:

1. «Красная Армия в Берлине! Подпиской на заем поможем ей добить фашистского зверя в его собственной берлоге».

2. «Дружной подпиской на 4-й Государственный Военный заем усилим экономическую и военную мощь Советского Государства».

3. «Ни одного военнослужащего без облигации 4-го Государственного Военного займа».

4. «Отдадим 3—4-х недельный заработок на увеличение производства танков, самолетов, пушек и боеприпасов, поможем Правительству быстрее восстановить разрушенное фашистами народное хозяйство».

Неописуемым одобрением и огромным желанием отдать свои средства Государству была встречена весть о выпуске нового займа.

В торжественной обстановке, с необычайным подъемом, на высоком идейно-политическом уровне и только добровольных началах прошла подписка на заем.

В коротких, но ярких речах воины выражали свою беспредельную любовь Родине, беззаветную преданность партии Ленина — Сталина.

Сержант Казаков: «Новый Государственный Военный заем — это новый удар по врагу, новый вклад в дело нашей Победы».

Кр-ц Дубягин: «Мой вклад в фонд нашего государства ускорит восстановление промышленности и сельского хозяйства в освобожденных районах Украины, Белоруссии и других республиках».

Кр-ц Биберин: «Я на фронте 4-й год и вижу, куда идут наши деньги. На внесенные наши деньги выпущены самолеты, танки, вооружение, которое громит и уничтожает фашистских бандитов. Пусть мои средства войдут в фонд нашей Родины для окончательной победы над врагом».

Отличники подписки на заем:

1. Старший лейтенант Пигалев — 5000 руб.

2. Мл. лейтенант Олейников — 4000 руб.

3. Сержант Егоров — 1000 руб.

4. Лейтенант Вьюнков, комсорг — 5000 руб.

5. Красноармеец Ковбасюк — 800 руб.

6. Старшина Ерофеев, при окладе 150 руб.,— 1500 руб.

А также многие другие подписались на все свои сбережения и внесли наличными. Подпиской охвачено 95% всего личного состава.

Однако наряду с этим имели место единичные отрицательные явления:

Ст. л-т м/с Толстякова в разговоре среди офицеров санроты сказала: «На двухмесячный оклад пусть подписываются агитаторы, а я не буду». Оперуполномоченный ст. л-т Гусев в беседе с зам. командира полка по политчасти заявил: «Нечего меня учить, как подписываться. Я подхожу из своего расчета, а брать со сберкнижки и вносить их наличными я не намерен».

Командующий артиллерией дивизии полковник Прохоров сказал: «Не успели кончить войну, а опять уже новый заем. Я на заемы подписываюсь с 1929 года, а от государства еще ничего не получил». При денежном содержании 2400 руб. в месяц, Прохоров подписался на заем всего на 900 руб.

Политаппарат своевременно реагирует на неправильные высказывания.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из 71 А Подана 5.5.45 г.

Подписка на 4-й Государственный Военный заем закончена к 8.00 5.5.45 г., охвачено 98% личного состава.

Общая сумма подписки среди

военнослужащих и вольнонаемных . . . . . . . 1 433 000 рублей

В том числе сумма подписки

(исчисленная в советских рублях)

среди рядового и сержантского

состава, находящихся на территории

иностранного государства

и получающих денежное содержание

только в иностранной валюте

(с оклада содержания

не свыше 40 руб. в месяц) . . . . . . . . . . . . . . . . 530 000 рублей

Сумма наличных денег, внесенных

в счет погашения подписки . . . . . . . . . . . . . . 123 000 рублей

В том числе сумма наличных денег,

внесенных в иностранной валюте

(исчисленная в советских рублях) . . . . . . . . . 101 000 рублей

Сумма реализованного займа составила 262% к фонду месячного оклада.

2. Документы 1944-1945 гг. по отравлению непроверенными трофейными жидкостями

(дейсвующая армия)

Що Илья, то и я.

Що Евсей, то и все.

Не пьют на небеси,

А тут кому ни поднеси.

Народная поговорка

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 4-го УКРАИНСКОГО ФРОНТА

25 ноября 1944 г.

После освобождения города Сигет военнослужащие … артполка старший сержант Ежов и шофер Рожков взяли на трофейном складе горючего две банки с неизвестной жидкостью и передали их начальнику артснабжения полка капитану арттехслужбы Заливакину. Несмотря на то, что на этикетках банок был изображен предупредительный знак — череп с костями, указывающий на то, что в банках содержится отравляющая жидкость, капитан Заливакин не принял никаких мер к тому, чтобы уничтожить эту отраву или, в крайнем случае, если предполагалось использовать ее для технических целей, хранить ее в надлежащем месте и под строгим контролем.

6 ноября старший сержант Ежов, полагая, что жидкость представляет собой денатурат, решил употребить ее в качестве спиртного напитка. Вместе с красноармейцем Рожковым они выпили по кружке жидкости и вскоре почувствовали себя плохо, о чем было доложено капитану Заливакину. Однако последний не поинтересовался состоянием отравившихся и не обеспечил оказания им необходимой помощи, в результате чего через 10 часов они умерли.

После этого случая злополучная жидкость опять не была ни уничтожена, ни спрятана под запор. На следующий день остаток содержимого той же банки был распит командиром транспортной роты л-том Степановым с подчиненными ему сержантами Сидоровым, Кочкиным и Михайловым, и все они через несколько часов умерли.

Таким образом, гибель людей произошла исключительно в результате преступной небрежности капитана Заливакина и невыполнения им прямых указаний Военного Совета фронта о предупреждении случаев отравления трофейными спиртными напитками и различными техническими жидкостями. ПРИКАЗЫВАЮ:

1. За халатность по службе и непринятие мер к должному хранению отравляющей жидкости, вследствие чего произошло смертельное отравление пяти военнослужащих, начальника артснабжения … артполка капитана Заливакина отстранить от занимаемой должности и предать суду Военного трибунала.

2. Приказ объявить всему личному составу войск фронта.

Начальник штаба 4-го Украинского фронта

генерал-лейтенант Корженевич

ИЗ ПРИКАЗАНИЯ ВОЙСКАМ 1-го ПРИБАЛТИЙСКОГО ФРОНТА

15 декабря 1944 г.

За время летне-осенних наступательных операций, из-за употребления непроверенных трофейных жидкостей, кривая роста массовых отравлений со значительным количеством смертельных случаев ползет вверх.

15 июля 1944 г. курсантами … отдельного учебного танкового полка была найдена трофейная бочка с этиленгликолем. Командир 3-й роты танкового батальона гв. ст. л-т Сорокин, назвав найденную жидкость ликером, налил себе пол-литра, а остальное разрешил выдать курсантам. В ночь с 15 на 16-е были организованы групповые выпивки курсантов и офицеров во главе с гв. ст. л-том Сорокиным.

18 июля с. г. 21 человек, в том числе гв. ст. л-т Сорокин, несмотря на оказанную мед. помощь, умерли.

Командиру танкового батальона обеспечения капитану Борт Я.Ф. и его заместителю по политчасти майору Васькину И.Ф. было своевременно доложено о групповой пьянке. Они не только не приняли мер к пресечению пьянки, но сами в этот вечер напились.

24 августа с. г. командир взвода 5-й гвардейской танковой армии л-т Савельев обнаружил ящик с древесным спиртом, из которого взял несколько бутылок, пропустил через распираторную[42] коробку и вместе с подчиненными красноармейцами выпил этот спирт. Утром 25 августа с. г. трое, в том числе л-т Савельев, скончались; остальные пять красноармейцев после медицинского вмешательства остались живы.

Произведенным исследованием выпитого спирта установлено наличие в нем яда, на бутылках имелись этикетки на немецком языке с надписью: «Осторожно — яд».

15 сентября 1944 г. бойцы … отд. гвардейского тяжелого танкового полка нашли трофейный спирт неизвестного качества, о чем парторг полка майор Недоносков доложил командиру полка по политчасти майору Василенко. Однако Василенко не только не принял должных мер к изъятию трофейного спирта, а сам лично употреблял его и выпивал с подчиненными, в итоге 69 человек получили отравление, из них 26 скончались.

28 сентября с. г. в Янув-Подляски капитан Чабунин Н.Е. и капитан Орлов Г.П. были приглашены местной жительницейполячкой на квартиру. Она угостила их «бимбером». В тяжелой форме отравления метиловым спиртом оба капитана были доставлены в госпиталь. После оказания медицинской помощи они остались живы, но полностью потеряли зрение — ослепли.

5 октября с. г. группа разведчиков в числе 5 человек во главе с гв. л-том Непомнящим, возвращаясь с боевого задания, нашла в подбитом немецком танке банку с неизвестной жидкостью

и несколько банок консервов. «Определив» по запаху и вкусу, что жидкость — «винный спирт», вся группа разведчиков во главе с офицером распила всю жидкость, закусив трофейными продуктами. В результате все 6 человек в тяжелом состоянии от отравления жидкостью, оказавшейся антифризом, были отправлены в госпиталь, где утром л-т Непомнящий и двое бойцов умерли.

18 ноября с. г. из медицинского склада, оставленного немцами, в расположение 2-й и 3-й батарей зенитно-артиллерийского полка ст. сержантом Железновым и сержантом Филипповым, по указанию командиров этих взводов Цыганова и Воротникова, доставили 30 литров «МЕТАНОЛА». 19 ноября командиры взводов предложили раздать его личному составу по норме спирта — 100 гр. на человека. В результате 16 человек получили отравление, из них 7 человек умерло.

Командующий войсками фронта ПРИКАЗАЛ:

...2. Категорически запретить использование противогазов не по прямому назначению.

3. Разъяснить всему личному составу, что распираторные коробки не являются фильтрующим средством для яда и употребление подобных спиртных напитков неминуемо приведет к смертельным случаям.

Начальник штаба 1-го Прибалтийского фронта

генерал-полковник Курасов

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 2-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

11 февраля 1945 г. [—]

…Запретить в период проведения операций пить алкогольные напитки от командира роты и выше.

Считать пьянство руководящих офицеров в условиях наступления чрезвычайными происшествиями и немедленно докладывать о нем по команде для принятия мер.

…Лиц, виновных в срыве или плохом выполнении боевой задачи из-за пьянства, сурово наказывать и предавать суду Военного трибунала.

Командующий войсками 2-го БФ

Маршал Советского Союза Рокоссовский

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из 71 А Подана 2.3.45 г.

Всем командирам корпусов, дивизий, частей, подразделений

На спиртном заводе, захваченном у противника, обнаружено большое количество оставленного спирта, который, как показал анализ, отравлен.

Во избежание возможных случаев отравления никаких спиртных напитков, захваченных у противника, до результатов лабораторного анализа категорически не употреблять, устанавливая у них охрану.

Начальник штаба 71 армии

генерал-майор Антошин ИЗ ПРИКАЗА НАЧАЛЬНИКА ГЛАВНОГО ТРОФЕЙНОГО УПРАВЛЕНИЯ КРАСНОЙ АРМИИ

24 марта 1945 г. № 022 г. Москва

Моим приказом № 0112 от 6 декабря 1944 г. отмечены массовые случаи отравления личного состава трофейных частей ядовитыми жидкостями и было предложено повести самую решительную борьбу с этими аморальными явлениями в трофейных частях.

Однако не всеми начальниками трофейных органов и командирами трофейных частей изжитию этого позорного явления уделено должное внимание. Бесконтрольность офицерского и командного состава трофейных войск привела к тому, что случаи отравлений ядовитыми жидкостями продолжаются.

19 марта рядовой фронтовой трофейной бригады (2-й УФ) красноармеец Воробьев умер, выпив неизвестный спирт.

22 марта с. г. старший демонтажной группы Наркомата стройматериалов инженер-майор Гольдин А.Г., прибывший в служебную командировку в Трофейное управление 1-го ПФ, нашел на заводе бутыль с неизвестной жидкостью, вечером пригласил к себе врачей из спецгоспиталя — капитана м/с Хайкина и л-та Ювачева, которые якобы произвели анализ этой жидкости, дав заключение, что она пригодна для употребления. В коллективном распитии приняли участие 9 военнослужащих, среди которых уполномоченный военного коменданта капитан Савин, л-т Осипов, приглашенный поиграть на гитаре, сержант Борисова, которая подавала закуски. Из этой группы умерли все.

В целях дальнейшей борьбы с этими позорными явлениями и абсолютного их исключения в будущем ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Начальникам Трофейных управлений фронтов, трофейных отделов армий, командирам и начальникам трофейных частей и учреждений, помощникам военных комендантов по хозяйственным вопросам принять самые решительные меры по изжитию этих аморальных явлений среди личного состава частей и учреждений.

2. Мои приказы № 0112 от 6 декабря 1944 г. и № 022 от 24 марта 1945 г. изучить, обеспечить проведение их в жизнь и объявить всему личному составу частей и учреждений Трофейной службы, инженерно-техническим работникам и рабочим, прибывшим на демонтаж предприятий от гражданских наркоматов.

Начальник Главного Трофейного Управления Красной Армии

генерал-майор Вахитов

ИЗ ПРИКАЗАНИЯ ВОЙСКАМ 46 АРМИИ

Несмотря на категорическое требование приказа Заместителя Народного Комиссара Обороны СССР генерала армии БУЛГАНИНА № 20936-III и неоднократных приказов Военных Советов фронтов и армии о запрещении употребления трофейных спиртных напитков, командиры и политработники частей и подразделений 5 ГА Сталинградской Краснознаменной дивизии, игнорируя указанные приказы, притупили бдительность и допустили организованное распитие личным составом, в том числе и офицерами, неисследованной трофейной жидкости, что привело к тяжелому и позорному факту массового отравления метиловым алкоголем.

17 апреля 1945 г. красноармеец Константинов, по предложению старшины батареи Шопорова, привез в расположение батареи флягу с 60 литрами неизвестного спирта, обнаруженного им на станции Шлейнбах.

Привезенный спирт был доставлен командиру батареи капитану Монахову, который, в свою очередь, направил флягу фельдшеру дивизиона л-ту медслужбы Звягинцеву для установления пригодности спирта к употреблению. Фельдшер Звягинцев, не направив спирт для лабораторного исследования, возвратил его Монахову без какого-либо определенного ответа.

Монахов доложил об обнаружении спирта нач. штаба дивизиона капитану Ткачеву, вместе с последним принял решение послать подчиненных за спиртом.

В течение 17—18 апреля 1945 г., с ведома командира дивизиона майора Саливанова, его заместителя по политчасти майора Трелиса, спирт распивался личным составом, в том числе Саливановым и Трелисом, угощавших указанным спиртом прибывших на НП дивизиона штабных офицеров.

В результате преступной беспечности 67 военнослужащих бригады получили отравление и 12 из них умерли. В тяжелом состоянии на излечении находится большая группа военнослужащих и среди них майоры Саливанов и Трелис.

Показательно, что в частях 5 гв. артдивизии и до этого было зарегистрировано несколько случаев отравления метиловым алкоголем.

Более того, даже после происшедшего массового отравления в населенном пункте, где дислоцируется управление дивизии, многие военнослужащие дивизии пьянствуют, отбирают у местных жителей спиртные напитки и употребляют их без соответствующего исследования.

Только личной распущенностью и разболтанностью офицеров бригады, отсутствием элементарной политико-разъяснительной работы, панибратством с подчиненными, низким уровнем воинской дисциплины, преступным отношением к воинскому долгу можно объяснить этот позорный факт.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. За невыполнение приказа Зам. Наркома Обороны СССР № 20936-III, моих приказов о борьбе со случаями отравлений трофейными жидкостями, за потерю бдительности и личную распущенность, разложение дисциплины во вверенных им подразделениях начальника штаба 5 гв. артдивизии капитана Ткачева Я.Е., военфельдшера той же части л-та медслужбы Звягинцева В.И. и командира батареи капитана Монахова К.Н. отстранить от занимаемых должностей и дела на них передать в Военный трибунал.

2. Всем командирам соединений, частей, подразделений и их заместителям по политчасти положить конец случаям отравления личного состава трофейными спиртными напитками и другой ядовитой жидкостью.

3. Еще раз предупреждаю командиров всех степеней, что за случаи отравления в их войсках спиртными напитками буду немедленно привлекать к самой строжайшей ответственности.

4. Настоящий приказ объявить всему офицерскому составу, а политаппарату развернуть массово-разъяснительную работу среди всего сержантского и рядового состава.

Начальник штаба 46 армии

генерал-майор Бирман

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Начальнику политотдела 136 ск

О МАССОВОМ ОТРАВЛЕНИИ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ МЕТИЛОВЫМ СПИРТОМ

25.4.45 г.

24 апреля с. г. кр-ец Михайличенко 3-го артиллерийского дивизиона … артполка (командир дивизиона майор Мыльников, зам. командира дивизиона по политчасти капитан Рыбников) на аэродроме обнаружил бочки со спиртом и рассказал это другим кр-цам, которые налили каждый себе спирт во фляги, а впоследствии распили его.

Узнав об обнаруженных бочках со спиртом, парторг дивизиона ст. л-т м/с Ткаченко проверил и установил, что бочки были наполнены древесным метиловым спиртом.

По приказанию ст. л-та Ткаченко спирт из бочек был выпущен на землю, однако в результате уже выпитого метилового спирта первые признаки отравления были замечены 24 апреля у двух кр-цев, а 25 апреля и у всех остальных бойцов, принимавших участие в выпивке.

Всего получили отравление 23 человека, из них офицеров — 2 чел., сержантов — 3 чел., рядовых — 18 чел., по партийности: членов ВКП(б) — 9 чел., кандидатов ВКП(б) — 2 чел., б/п — 12 чел. Все военнослужащие[43], получившие отравление, эвакуированы в МСБ.

В беседе с получившими отравление кр-цем Михайличенко, мл. л-том Яковлевым и мл. л-том Наумовым они заявили: «Сколько раз нас предупреждали, чтобы не употреблять трофейных продуктов и вина. Но мы не сделали этих выводов для себя, не послушались. Мы отравились потому, что потеряли бдительность».

В связи с фактами отравления была произведена проверка личных вещей и вещевых мешков у всего личного состава. Обнаружено много запрятанных фляг со спиртом. Отобранный спирт уничтожен.

Для предотвращения повторения подобных фактов мною даны указания всем заместителям командиров частей и спецподразделений по политчасти о проведении бесед по вопросу: «Раненый зверь прибегает к коварным методам, чтобы ослабить нашу мощь. Будь бдителен!»

Весь личный состав предупрежден не употреблять трофейных продуктов, которые не исследованы. В низовых партийных организациях проведены партийные собрания по вопросу ответственности коммунистов за воспитание и поведение личного состава.

Нач. политотдела

гвардии подполковник Погорелый

РЕЗОЛЮЦИЯ КОМАНДИРА 136 КОРПУСА

Командира дивизиона майора Мыльникова за грубейшее нарушение дисциплины, выразившееся в невыполнении приказа, от должности отстранить и назначить в другой полк на должность командира взвода.

Генерал-лейтенант

Герой Советского Союза Лыков

ИНФОРМАЦИОННОЕ СООБЩЕНИЕ ИНТЕНДАНТСКОГО УПРАВЛЕНИЯ 1-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

6.5.45 г.

В период наступательных операций войсками захвачено большое количество разнообразного трофейного продовольствия и напитков, которые не проверяются своевременно лабораторным путем.

В результате непринятия предупредительных мер, неумения распознать технические жидкости и спирт и отличить их от пищевых напитков, а также недостаточной охраны подозрительных на отравление продуктов имели место случаи одиночных и массовых отравлений среди личного состава войсковых частей.

В 3-й Ударной армии в результате употребления метилового (древесного) спирта отравилось 251 человек, из них со смертельным исходом 65.

В 6-й Воздушной армии отравилось 6 бойцов толом, обернутым в наши этикетки с надписью «суп-пюре гороховый», приняв тол за пищевой продукт согласно этикетке.

В 49-й армии отравилось от употребления спиртообразных жидкостей 119 человек, из них 100 умерло.

В 46-й амии отравилось трофейной жидкостью 67 военнослужащих, из них 46 умерло. Организаторами явились сами офицеры.

Во 2-м ПФ после освобождения города Резекне группа бойцов, сержантов и офицеров 8 гв. сд обнаружили в аптеке спирт, не исследовав его, начали распивать, в результате получили отравление 110 человек, из которых 34 умерло и часть находится в тяжелом состоянии. Впоследствии выяснилось, что это был метиловый (древесный) спирт.

В 31-м ГВАД произошло массовое отравление трофейным метиловым спиртом, в результате чего отравилось 70 человек, из них 16 человек умерло и 4 потеряло зрение. Произведенным расследованием установлено, что старшины 5-й батареи Перерва и 6-й батареи Куприянов доставили в расположение дивизиона 3 железные бочки (около 300 литров) с неисследованной жидкостью под видом спирта. С ведома военфельдшера ст. л-та м/с Блинкова эту жидкость выдали в батареи и организовали пьянку. В тот же вечер о наличии в дивизионе неисследованной жидкости было доложено командиру дивизиона гв. майору Чистякову и его заместителю гв. майору Черноситову, последние никакого значения этому вопросу не придали и мер никаких не приняли к изъятию спирта.

Для предотвращения отравления:

1. Все трофейные склады с пищевыми продуктами или напитками и аптеки проверить представителям санслужбы с целью выявления метилового спирта и других ядовитых жидкостей.

2. Обеспечить их строгую охрану, все наличие таковых сдать трофейным органам, а при невозможности сдачи и организации охраны — УНИЧТОЖИТЬ.

3. Провести во всех ротах политинформации о фактах отравлений и их исходах.

4. В красноармейских газетах поместить санитарные памятки и издать листовки с объяснением, почему нельзя пить неизвестную жидкость.

5. Политработников тех частей и подразделений, где имело место отравление, сурово наказать как лиц, безответственно относящихся к воспитанию подчиненных им людей.

6. Обеспечить неукоснительное выполнение приказов: Зам. Наркома Обороны, Военного Совета фронта и армии.

О принятых мерах донести немедленно.

Интендант 1-го БФ

генерал-майор Жижин

3. Притупление партиотических чувств

О запрете на переписку с иностранцами

СООБЩЕНИЕ ВОЕННОГО СОВЕТА 71 АРМИИ

11 апреля 1945 г. Начальнику политотдела 136 ск

Направляю для сведения список военнослужащих частей и соединений корпуса, имеющих письменную связь с польским населением, преимущественно с женщинами.

Военный Совет армии приказал провести со всеми указанными в списке военнослужащими индивидуальную разъяснительную работу о их неправильном, ошибочном поведении и предложить каждому из них переписку немедленно прекратить.

Об исполнении донести не позднее 20.4.45 г.

Приложение — список на 11 человек.

Секретарь Военного Совета 71 армии

капитан Чурилов

О сожительстве военнослужащих Красной Армии с иностранками

ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ ВОЕННОГО СОВЕТА 4-го УКРАИНСКОГО ФРОНТА

12 апреля 1945 г.

Наши войска уже продолжительное время, преследуя противника, действуют на территории иностранных государств с целью добить немецкого зверя в его логове. Казалось бы, всем нашим офицерам пора сделать выводы из новой обстановки, в которой приходится действовать частям фронта, пора понять особенности пребывания войск на чужой земле и на деле повысить бдительность, как того требует приказ Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища СТАЛИНА № 5 от 23 февраля 1945 года.

К сожалению, этого нет, и грань между военнослужащими Красной Армии и иностранцами во многих случаях стерта. Потеря бдительности приняла широкие размеры, в результате чего наши отдельные военнослужащие, в том числе и офицеры, оказались в сетях врага.

За последнее время участились факты связей наших отдельных офицеров с весьма сомнительными иностранными женщинами, причем имели место случаи вступления с ними в брак. Так, майор м/с Трофимов, врач госпиталя №…, имея семью и двух дочерей в гор. Воронеже, женился на польской подданной и незаконно зарегистрировал с ней свой брак в гор. Кросно (Польша). Указанный майор Трофимов настолько распустился, что стал возить с собой польку при передислокации госпиталя и даже принял меры к тому, чтобы устроить эту иностранноподданную на должность в госпитале.

Лейтенант Артеменко из … отдельной авиаэскадрильи женился на подданной Чехословацкого государства и незаконно зарегистрировал брак в гор. Кошица (Чехословакия). Эта иностранка принадлежит к фашистской семье, брат ее арестован за активную помощь венграм, остальные ее родственники интернированы за враждебные Красной Армии действия.

Инженер-капитан Сакович из … авиадивизии пошел дальше в своей распущенности и обвенчался с немкой, родственники которой арестованы, а она сама подлежала интернированию. По совокупности за эти дела и должностные преступления инженер-капитан Сакович был предан суду и осужден Военным трибуналом.

Лейтенант Игнатович женился в марте с. г. на немке Зонтек Терезе, которая являлась членом фашистской организации, и обеспечил ее документами о том, что она носит теперь фамилию Игнатович. Командир части, на службе в которой состоял Игнатович, в своих безответственных действиях дошел до того, что выдал этой немке официальное удостоверение о том, что она является сейчас женой л-та Игнатовича и не подлежит интернированию.

Порядок вступления в брак советских граждан известен — брак подлежит регистрации в советских органах ЗАГС. Всякие другие регистрации, помимо ЗАГС, являются недействительными и советскими законами не признаются. Больше того, вступление в брак с иностранкой и регистрация этого брака в учреждениях иностранных государств является серьезным преступлением со стороны военнослужащих. Подобные браки ведут к тому, что наши офицеры попадают в лапы врага и совершают преступления перед своей советской Родиной — СССР.

Наконец, за последнее время установлен ряд фактов, когда отдельные офицеры выступают ходатаями за прямых врагов. Так, л-т … артполка Гранченко настойчиво добивался освободить из-под ареста немку, с которой он сожительствовал. Начальник артснабжения одной из частей капитан Трошин сам явился в тюрьму с сестрой арестованной немки, с которой он сожительствовал, добиваясь у администрации тюрьмы свидания с арестованной, и принес ей передачу. Вместо ненависти к врагу, которую должен питать каждый офицер и в этом духе воспитывать своих подчиненных, у означенных офицеров, выявилось пособничество немцам.

О чем говорят вышеуказанные факты? Они говорят о серьезном притуплении бдительности среди отдельных офицеров, о том, что грань между иностранцами и отдельными военнослужащими Красной Армии стерта и что означенные офицеры, потеряв достоинство и честь советского офицера из-за женщины-иностранки, стали на путь нарушения воинской присяги и своего долга перед Родиной.

ВОЕННЫЙ СОВЕТ ФРОНТА ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Разъяснить всем офицерам и всему личному составу войск фронта, что брак с женщинами-иностранками является незаконным и категорически запрещается.

2. О всех случаях вступления военнослужащих в брак с иностранками, а равно о связях наших людей с враждебными элементами иностранных государств доносить немедленно по команде для привлечения виновных к ответственности за потерю бдительности и нарушение советских законов. В отношении нарушителей не ограничиваться мерами по командной линии и коммунистов привлекать к ответственности в партийном порядке через соответствующие политорганы.

Член Военного Совета 4-го УФ

генерал-полковник Мехлис

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Доношу, что Постановление Военного Совета фронта № 0110 объявлено под расписку всему офицерскому составу управления корпуса. После зачтения текста постановления по отделам управления корпуса были проведены беседы, разъясняющие смысл и значение этого постановления.

За время нахождения наших частей на территории Польши и Германии случаев вступления военнослужащих в брак с иностранками и фактов связи наших людей с враждебными элементами в управлении корпуса и корпусных подразделений отмечено не было.

В местах расквартирования подразделений и штаба корпуса, как правило, все гражданское население отселяется. Имели место случаи, когда отдельные офицеры штаба корпуса и батальона связи при размещении корпуса в местечке Червенка и Штандорф жили на частных квартирах совместно с иностранным гражданским населением. Эти факты нами были вскрыты, и мною было дано строжайшее указание коменданту о точном выполнении установленного порядка размещения офицерского состава.

В марте месяце, когда управление корпуса размещалось в немецком местечке Штандорф, старшина АХЧ коммунист Середа оставил для работы на кухне двух молодых девушек немок, имея намерение завести с ними знакомство и связи. Работником покора этот случай был своевременно выявлен, и девушки были отселены из района размещения КП. Поступок старшины Середы был обсужден на партийном бюро управления корпуса, где за имевший факт притупления бдительности тов. Середа был предупрежден.

Начальник политотдела 136 стрелкового корпуса

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 1-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

5 апреля 1945 г.

Военный Совет фронта располагает безобразными фактами сожительства военнослужащих с немецкими женщинами, свидетельствующими о моральном разложении, утере некоторыми советскими военнослужащими не только чувства брезгливости к недавнему врагу, но и бдительности.

Заместитель командира … гв. стр. дивизии гв. подполковник Мазный Ю.М. вместо боевой деловой работы встал на путь увлечения женщинами и «дает жизни немкам».

5 марта 1945 г. он взял из-под стражи задержанную уполномоченным ОКР «Смерш» по подозрению в шпионаже некую Диндо, вывез ее в своей автомашине на плацдарм, там с ней сожительствовал, ездил вместе по частям и пытался устроить на службу в качестве машинистки или медсестры, выдавая ее за свою старую знакомую еще по боям под Сталинградом.

12 марта 1945 г. Диндо была вторично задержана и призналась в принадлежности к разведывательным органам противника.

ПРИКАЗЫВАЮ:

За освобождение из-под стражи шпионки Диндо, моральнобытовую распущенность и притупление большевистской бдительности — заместителя командира … гв. стр. дивизии подполковника Мазного — от должности отстранить и назначить командиром стрелкового батальона.

Независимо от снижения в должности Мазного предать суду чести офицерского состава.

Приказ объявить до командира полка включительно.

Командующий войсками 1-го БФ

Маршал Советского Союза Жуков

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из 71 А Подана 14.4.45 г. 9 ч.40 м.

Направляю директивное указание Нач. Политуправления 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта тов. Галаджева для руководства и исполнения:

«По сообщению Начальника Главного Управления кадров НКО, в адрес центра продолжают поступать заявления от офицеров Действующей армии с просьбой санкционировать браки с женщинами иностранных государств (польками, болгарками, чешками и др.).

Подобные факты следует рассматривать как притупление бдительности и притупление патриотических чувств. Поэтому необходимо в политико-воспитательной работе обратить внимание на глубокое разъяснение недопустимости подобных актов со стороны офицеров Красной Армии.

Разъяснить всему офицерскому составу, не понимающему бесперспективность таких браков, нецелесообразность женитьбы на иностранках, вплоть до прямого запрещения, и не допускать ни одного случая».

Нач. политотдела 71 армии

генерал-майор Козлов

ДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА 425 СД О НАРУШЕНИИ ПОСТАНОВЛЕНИЯ ВОЕННОГО СОВЕТА № 0110

Доношу, что исполняющий обязанности военного коменданта м. Пикеляй капитан Шарапов взял к себе в комендатуру под видом переводчицы гр-ку Ляугавдена-Монас, которая в период немецкой оккупации вела разгульный образ жизни и сожительствовала с немецкими офицерами. Сожительствуя с этой гражданкой и находясь под ее влиянием, разбазаривал красноармейский паек для личных целей и для семьи своей сожительницы, систематически организовывал вечеринки с выпивкой. Так, с 1-го по 10-е марта 1945 г. из полученного на 12 человек пайка израсходовал 16 банок мясных консервов из 26, половину жиров и ряд других продуктов. Гр-ка Ляугавдена, пользуясь покровительством Шарапова, допускала по отношению к бойцам комендатуры грубости и оскорбления. Капитан Шарапов вместо пресечения безобразного поведения Ляугавдены встал на путь гонения бойцов и откомандирования их под разными предлогами в запасные полки.

Кроме того, Шарапов производил незаконное изъятие у местных жителей хлеба для изготовления самогона и требовал от населения доставлять ему на дом молоко и др. продукты.

Лейтенант ветеринарной службы Бажанов Николай Ильич, 1913 г. р., русский, б/п, служащий, окончил веттехникум в 1934 г., уроженец Курской обл., Скороднянского р-на, Петровского с/с, с. Петровка, взял на работу по уходу за коровами неизвестную женщину, которая назвалась Бадюрой Полиной, полькой из Варшавы, семья которой якобы расстреляна немцами.

Бажанов сожительствовал с ней, везде возил ее с собой под видом доярки. Со стороны Бажанова и Бадюры были случаи пьянства и дебоша.

Председателем ВТ капитаном Поповым она была разоблачена как немецкая шпионка. Как установлено органами контрразведки, шпионка Бадюра Полина окончила специальную школу и получила задание пробраться в Советский Союз. С этой целью она согласилась на сожительство с лейтенантом Бажановым, который обещал на ней жениться и взять ее с собой в СССР.

Лейтенант Бажанов грубо нарушил приказ Военного Совета о недопущении к работе иностранных подданных.

Органами контрразведки арестованы лейтенант Бажанов, который не отрицал факта сожительства с Бадюрой и намерения жениться на ней, и сама шпионка.

4. Каждому-Свое

О порядке погребения военнослужащих, погибших на территории Германии

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

Управление тыла 71 армии в связи с поступающими запросами еще раз разъясняет приказ Зам. НКО № 023-44.

1. Погребение погибших в боях на территории Германии осуществляется:

а) генералов — на фронтовом кладбище на территории СССР;

б) офицерский состав — на армейских офицерских кладбищах;

в) сержантов и бойцов — на воинских кладбищах;

г) погребение офицеров и женщин-военнослужащих производится в гробах и индивидуальных могилах, рядового и сержантского состава в общих братских могилах.

2. Погребение военнослужащих производится:

Погибших на поле боя:

а) лиц офицерского состава — в состоящих на них: гимнастерке, шароварах (брюках), нательном белье и обуви;

б) лиц сержантского и рядового состава — в состоящих на них гимнастерке, брюках и нательном белье.

Умерших в лечебных учреждениях:

а) лиц офицерского состава — в поступивших с ними гимнастерке, брюках, нательном белье, а также в госпитальных носках, туфлях и простыне, которая находилась в пользовании умершего. В том случае, если всех перечисленных предметов при умершем не окажется, недостающие предметы выдаются из фонда госпиталя;

б) лиц сержантского и рядового состава — в поступивших с ними гимнастерке, брюках, нательном белье, а также в носках и госпитальных туфлях.

Все остальные предметы вещевого имущества, в том числе и зимние вещи, состоящие в носке на убитых, снимаются и после соответствующей обработки (дезинфекция, стирка, ремонт) — используются на обеспечение личного состава частей или подлежат сдаче на арм. вещевой склад. (Циркуляр ГИУ КА № 7-42 г. и приказ НКО № 138-41 г.)

3. В соответствии с пунктом 2 приказа Начальника тыла Красной Армии № 11-43 г. к отправке законным наследникам погибших военнослужащих подлежат только их собственные вещи, к числу которых относятся:

а) предметы гражданского образца и покроя: одежда, обувь, белье (пиджаки, бекеши, пижамы, домашние туфли, джемпера, перчатки, кашне и др.);

б) бритвенные, туалетные и гигиенические принадлежности (часы, портсигары, фотоаппараты, чемоданы и др. ценные вещи).

Предметы обмундирования, обуви, белья, снаряжения и постельных принадлежностей установленных образцов для Красной Армии к категории собственных вещей и подлежащих отправке родственникам отнесены быть не могут.

Нач. тыла 71 армии

генерал-майор и/с Демидов

Дополнительное разъяснеие об отдаии воинских почестей про погребении военнослужащих и оформлению могил

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

На основании Устава гарнизонной службы Красной Армии НКО СССР 1943 года церемония погребения должна производиться торжественно: с воинскими почестями, оркестром и салютом. Для отдания воинских почестей при погребении всех лиц командного состава и красноармейцев наряжаются почетные эскорты:

— для погребения командующего армией, военным округом и выше — по особому указанию;

— для высшего командного состава — батальон, эскадрон, батарея, под общей командой полковника или подполковника;

— для старшего командного состава — рота или эскадрон, батарея под общим командованием майора или капитана;

— для среднего командного состава и старшин — взвод под командой лейтенанта;

— для младшего командного состава и красноармейцев — отделение под командой сержанта.

Эскорт располагается таким образом, чтобы вынос гроба был произведен вдоль фронта, стрелковые части (подразделения) строятся непосредственно у места выноса гроба, оркестр располагается на правом фланге.

Форма одежды эскорта — караульная; на винтовку (орудие) — по три холостых патрона (выстрела).

Во всех случаях погребения военнослужащих наряжается оркестр (при температуре не ниже 20°С), который играет похоронный марш, следуя за гробом.

Для перевозки гроба с телом умершего наряжается лафет или машина (повозка).

Движение процессии проводится следующим порядком: венки, ордена и почетное боевое оружие (каждое на отдельной подушке); лафет (автомобиль, повозка) с гробом, сопровождающие покойного лица, оркестр, эскорт.

При опускании тела в могилу войска стоят «смирно», фронтом к могиле и отдают почести; оркестр прекращает игру; выделенные для салюта производят три залпа.

После салюта оркестр играет «Интернационал».

При оформлении могил и памятников руководствоваться приказом Зам. НКО № 023-44:

— могилы засыпать плотно, чтобы не оседали, памятники (надмогильные знаки) делать прочные и закреплять их в землю крепко;

— надписи делать разборчиво только масляными красками или выжиганием;

— места для могил выбирать рядом с существующими кладбищами;

— не допускать захоронений на площадях, улицах и скверах населенных пунктов, частновладельческих огородах, садах и пашнях.

Начальник Управления тыла 71 армии

генерал-майор Шавельский

О нарушениях пропогребении военнослужащих

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

При погребении погибших за Родину военнослужащих некоторыми частями допускается ряд нарушений:

1. Надписи на памятниках вопреки приказу Зам. НКО № 02344 г. (ст. 110) делаются произвольной формы и в ряде случаев безграмотные. Например: не указывается воинское звание погибшего; вместо полных имени и отчества пишутся только инициалы; пишут — «здесь похоронены военнообязанные»; после перечисления фамилий погребенных добавляется слово «и другие»; надписи делаются нередко с грамматическими ошибками и карандашом; в некоторых случаях надписи на памятниках совершенно не производятся.

2. Вместо памятников установленной Постановлением Военного Совета 2-го Белорусского фронта от 10.6.44 г. за № 12 формы на могилах ставят колышки и доски;

3. Погребение производится в непредусмотренных местах: у панелей в городах, в палисадниках жилых домов; и допускается разбросанность могил.

Такое положение является результатом того, что начальникам команд погребения погибших не разъясняется политическое значение должного погребения погибших за Родину, не даются формы памятника, формы надписи на памятнике и в распоряжение их не выделяются грамотные люди. Работа начальников команд в ряде частей никем не контролируется.

Прошу:

1. Точно выполнять приказ Зам. НКО № 023-44 г. и постановление Военного Совета 2-го Белорусского фронта от 10.6.44 г. № 12, как в отношении выбора места для военных кладбищ, так и культурного оформления и содержания в надлежащем порядке могил, в частности:

Надписи на памятниках производить в соответствии с требованием приказа Зам. НКО № 023-44 г. по следующей примерно форме:

1. Воинское звание, фамилия, имя и отчество.

2. Погибли (указать дату гибели).

Надписи производить грамотно, масляной краской. Случаев надписи на памятниках «и другие» не допускать.

Надмогильные холмики обкладывать дерном, одиночные могилы и кладбища обносить изгородью, производить окраску памятников и изгородей.

Места военных кладбищ определять заблаговременно и объявлять при этом в приказе.

Не допускать разбросанности одиночных могил.

2. Более тщательно прочесывать поля сражений и строго привлекать к ответственности виновных за оставление на поле боя не погребенными погибших военнослужащих.

3. Приводить в надлежащий порядок воинские кладбища, братские и индивидуальные могилы, находящиеся на территории частей.

Начальник отдела по учету персональных потерь 71 армии

подполковник и/с Матюшкин

5. Отдельные документы 1—8 мая 1945 г.

(действующая армия)

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из УТ 71 А Подана 5.5.45 г. Зам. командиров соединений по тылу

С 4.5.45 г. прекратить выдачу водки войсковым частям, и впредь выдачу разрешается производить только в особых случаях и с разрешения ВС армии.

Начальник УТ 71 армии

генерал-майор Шавельский

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из ШТААРМА 71 8.5.45. Подана 2 ч. 31 м.

Командирам стрелковых корпусов, командующим артиллерией

8.5.45 г. на берлинский аэродром прибывают самолеты представителей союзных нам государств. Командарм приказал:

В течение 8.5. и впредь до особого распоряжения запретить кому бы то ни было стрельбу по самолетам из всех видов оружия.

Все зенитные средства поставить в горизонтальное положение.

Расчет зенитной артиллерии и пулеметов отвести в укрытия. У орудий и пулеметов оставить только охрану.

Командующим артиллерией армии и корпусов проверить исполнение.

Приказание довести до всего личного состава.

Об исполнении донести к 6.00 8.5.45 г.

Начальник штаба

генерал-майор Антошин

Об очистке территории от трупов вражеских солдат, офицеров и животных

ИЗ ПРИКА3А ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

3.5.45 г.

Быстрое успешное продвижение наших войск оставляет за собой на территории Германии большое количество трупов вражеских солдат и офицеров, а также и животных.

Разлагающиеся трупы заражают почву, воду и воздух, что может привести к распространению инфекционных заболеваний в войсках армии.

Командующий армией приказал:

…Начальнику Трофейного отдела усилить работу трофейных команд по уборке и зaхоронению тpyпoв.

1. Начальнику Дорожного отдела срочно организовать очистку грунтовых дорог от трупов.

2. К очистке территории от трупов широко привлекать население.

3. Трупы вражеских солдат и офицеров зарывать в общих ямах, выкапывая ямы на глубине 1,5 метра, и засыпать хлорной известью.

4. Захоронение трупов животных производить на скотомогильниках вдали от дорог и населенных пунктов и засыпать их хлорной известью.

Начальник Управления тыла

генерал-майор Шавельский

О порядке расквартирования войск, тылов, штабов на территоии Германии

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 1-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

7 мая 1945 г. [—]

Вопреки указаниям командующим армиями и командирам корпусов продолжают иметь место случаи, когда войсковые и тыловые части, штабы и учреждения производят массовые выселения немцев из их квартир.

Некоторые офицеры и даже генералы приглашают немок для уборки помещений и разных хозяйственных работ, устанавливают с ними интимные отношения, что создает широкую возможность шпионской деятельности врага и порочит честь советского офицера-победителя.

С целью барахольства продолжаются поездки на машинах и хождения по городу Берлин военнослужащими всех родов войск на глазах у населения, что вредит налаживанию правильных взаимоотношений с народом Германии.

В то же время войска союзных нам армий пытаются создать у немецкого населения более выгодное впечатление о себе. ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Пересмотреть порядок системы расквартирования войск, тылов, штабов и учреждений:

а) войсковые части располагать казарменно, в бараках, казармах и крупных зданиях или лагерем в лесу;

б) штабы размещать сосредоточенно в одном или нескольких зданиях.

2. Отдельные квартиры отводить только генералам и старшим офицерам из расчета:

а) командирам корпусов и дивизий — 2-3 комнаты;

б) командирам полков — 1-2 комнаты;

в) командирам батальонов — по 1 комнате;

г) среднему офицерскому составу — в общежитиях при частях;

д) младшему командному составу — в составе своих подразделений.

3. Не допускать бесцеремонного выселения местных жителей. В случае необходимости переселение их проводить организованно, специально выделенным транспортом и в заранее подготовленные помещения.

4. Принять меры к сбережению и сохранению имущества, оставленного хозяевами.

Командующий войсками 1-го БФ

Маршал Советского Союза Жуков

6. Письмо командующему 71 армией

герою советского союза генерал-полковнику

Смирнову А.С.

Согласно Вашего распоряжения, сообщаю подробно обстоятельства последнего боя, последних часов жизни и гибели Вашего сына, командира стрелкового взвода 5-й роты 2-го батальона вверенного мне полка лейтенанта Смирнова Владлена Александровича.

Ваш сын, при первой атаке немцев подбивший фаустпатроном немецкий танк, был при этом легко ранен автоматной очередью в голову и правую руку. Его перевязали бойцы, и он остался в траншее, от эвакуации на БМП[44] он отказался и, несмотря на потерю крови, до конца оставался в строю.

При повторных атаках немцев на участке 2-го батальона сложилось критическое положение. В строю осталось менее 30 человек, из 7 офицеров 5 были убиты или тяжело ранены. Принявший на себя командование батальоном лейтенант Журкин через связного доложил мне, что люди стоят насмерть, но немцы продолжают атаковать превосходящими силами с бронетранспортерами, станковые пулеметы разбиты, гранаты на исходе, он боялся, что не выдержит, и просил немедленной поддержки. Я послал в батальон агитатора полка, станковый пулемет с расчетом (из 3 человек), ящики с патронами и 15 противотанковых гранат. Другой действенной помощи я оказать батальону не мог.

При четвертой или пятой атаке немецких танков лейтенант Смирнов, приняв командование ротой, заметил, что фаустпатронов осталось мало, бросился в отсечную вторую траншею, где хранился ротный запас фаустпатронов. С тремя снарядами на плече он бегом возвращался по ходу сообщения к пулеметной площадке взвода, откуда сержант Жуганов, рядовые Мышко и Тишин изготовились к отражению атаки немцев.

В тот момент, когда он выскочил из-за угла в траншею, сержант Жуганов произвел с бруствера пуск фаустпатрона по немецкому бронетранспортеру, при этом огненный луч на расстоянии нескольких метров поразил Вашего сына в область живота.

Он прожил после этого всего две-три минуты, медицинская помощь ему не оказывалась, ничего поделать было нельзя, так как огненным лучом был пережжен позвоночник. По словам рядового Крячко, подбежавшего к нему, он тихо повторял одни и те же слова: «мама» или «мамочка» и «прости меня». Никаких просьб перед смертью лейтенантом Смирновым высказано не было.

Как мне стало известно, в своем донесении от 30 апреля нач. политотдела дивизии обвинил меня, что второй батальон в трудную минуту был оставлен без поддержки. Это не соответствует действительности. Перед тем мною по рации был получен приказ командира дивизии и боевое ориентирование. Кодом было сообщено, что немцы смяли правый фланг полка и прорвались в глубину боевых порядков, что немецкие самоходки подожгли трехэтажное здание, где размещалось свыше сотни раненых бойцов и офицеров дивизии. В бинокль я сам видел, как здание горело, а раненые выбрасывались из окон. Командир дивизии приказал бросить весь имеющийся у меня резерв в район медсанбата, чтобы защитить раненых и не дать немцам прорваться дальше в глубину нашей обороны, но к тому времени полковые резервы были полностью исчерпаны.

В действиях серж. Жуганова, подбившего фаустпатроном немецкий бронетранспортер, как мною, так и назначенной командиром дивизии проверкой и расследованием, никакой вины не найдено. Возможность террористических намерений с его стороны в отношении Вашего сына офицер контрразведки «Смерш» полка капитан Филимонов полностью исключает.

27 апреля с. г. Ваш сын был похоронен в районе господского дворика дер. Шлодиен, восточнее города Менхаузель, в индивидуальной могиле с отданием воинских почестей. Место было выбрано наилучшее — под деревом, на возвышении. Могила по периметру аккуратно задернована. Установлен временный надмогильник — пирамида с надписью: «Лейтенант Смирнов Владлен Александрович 23.12.25 г. — 27.04.45 г.». (Специально сделанная фотография после усадки могилы прилагается.)

В дальнейшем надгробие на могиле лейтенанта Смирнова будет улучшено.

За отличные боевые действия и самоотверженность, проявленные в бою 27 апреля с. г., Ваш сын был посмертно представлен к награждению орденом Отечественной войны 1-й степени. 2 мая с. г. это представление приказом командира корпуса № 028-Н было реализовано. Орденский знак (№ 340069) нами получен и вместе с временным удостоверением № Е 614833 высылается Вам для постоянного хранения. Одновременно высылается и временное удостоверение № Е 613.901 к медали «За отвагу», которой Ваш сын был награжден 19 марта с. г.

Личные вещи сына, не являющиеся табельным имуществом, как то: гармошка губная трофейная, свитер шерстяной домашней вязки, часы трофейные офицерские «Сильвана», шарф шерстяной, нож финский самодельный, перчатки кожаные, подшлемник шерстяной домашней вязки, находятся на складе хозчасти полка. Выполнить Ваше приказание и раздать их товарищам Вашего сына в батальоне не представляется возможным, так как в бою 27 апреля личный состав батальона почти весь был уничтожен, оставшиеся в живых 6 человек находятся в госпиталях. По этому вопросу ожидаю Вашего нового распоряжения.

29 писем и 7 фотографий, в том числе и три лично Ваших фотографии в генеральской форме, упакованы в пакет, опечатанный сургучными печатями, и вчера, 6 мая, фельдсвязью отправлены на Ваше имя в штаб армии.

В заключение считаю необходимым доложить, что Ваш сын, прибыв в полк из училища необстрелянным лейтенантом, за два месяца участия в боях заслужил авторитет офицера-гвардейца. Он стойко и терпеливо переносил все тяготы боевых действий и окопной жизни, во всех боях вел себя мужественно и находчиво, как комсомолец принимал активное участие в изготовлении наглядной агитации и выпуске боевых листков в роте. Память о нем навсегда сохранится в сердцах всех, кто его знал.

Командир полка

гвардии подполковник Ловягин

Победа

1. Отдельные документы 9 мая 1945 года

(действующая армия)

ИЗ ПРИКАЗА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

по Войскам Красной Армии и Военно-Морскому Флоту

9 мая 1945 г. № 369

8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил.

Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена.

…В ознаменование полной победы над Германией 9 мая, в День Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной Армии, кораблям и частям Военно-Морского Флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий. Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!..

Верховный Главнокомандующий

Маршал Советского Союза И. Сталин ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из 71 армии 9.5.45 г. Подана 8 ч. 51 м. Зам. командиров корпусов и дивизий по тылу

В день победы 9.5.45 г. всему личному составу соединений и частей выдать по 100 гр. водки на человека.

Нач. штаба

генерал-майор Антошин

О празновании Дня Победы в 425 сд

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Рано утром 9 мая 1945 г. акт о военной капитуляции и Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об объявлении 9 мая Праздником Победы» были приняты по радио и сразу же переданы в подразделения 425 сд.

В 11.00 был выпущен специальный номер дивизионной газеты.

С величайшей радостью и воодушевлением личный состав встретил известие о победоносном завершении Великой Отечественной войны. Повсеместно присутствует дух всеобщего ликования, радости, торжества. Бойцы, сержанты и офицеры горячо приветствуют, целуют и обнимают друг друга. Места расположения частей приняли праздничный вид: вывешены красные флаги, лозунги, транспаранты, по радио передают торжественную музыку.

Части и спецподразделения дивизии выстроились на окраине города. Командир дивизии полковник Быченков, обходя подразделения, поздоровался с личным составом и поздравил всех с Праздником Победы. Мощное красноармейское «ура» пронеслось по рядам. Командованием был принят парад дивизии.

Проведенные в частях и подразделениях митинги вылились в ярчайшую демонстрацию торжества советского оружия, высоты духа советских людей, беспредельной преданности и любви воинов к своей партии и Верховному Главнокомандующему тов. Сталину.

В своих выступлениях бойцы и офицеры поклялись, что и в дальнейшем с честью выполнят любой приказ вождя.

Разведчик старшина Витько сказал: «Мы самые счастливые люди на свете. Пройдя через годы тяжелой борьбы, мы под руководством нашего великого вождя и полководца Маршала Советского Союза товарища Сталина достигли заветной цели. Враг разбит, победа за нами, но радость торжества не должна вскружить нам головы. Находясь на немецкой территории, мы будем бдительны и осторожны, с достоинством и честью носить звание воина Красной Армии».

Младший сержант Корольков, дважды орденоносец: «В боях с немецко-фашистскими захватчиками я получил четыре тяжелых ранения. Я дрался с врагами на 4 фронтах, защищал город Ленина, гнал немцев с Украины, Белоруссии, союзной нам Польши, участвовал в сражении за Берлин. Заслужил две высоких Правительственных награды — орден ”Красной Звезды” и орден ”Славы 3 степени”. Радостно сознавать, что кровь, пролитая нами на полях сражений, не пропала даром».

С горячей речью выступил командир минометного расчета, член ВКП(б) ст. сержант Бочаров: «С первых дней Отечественной войны я на фронте. Бил немцев на Кавказе, Крыму, гнал их с Украины и уничтожал на их же немецкой земле и вот теперь вместе со всеми праздную Победу. Трудно выразить словами благодарность великому полководцу тов. Сталину, под мудрым руководством которого и благодаря мужеству Красной Армии победа над гитлеровской Германией стала былью». Далее он призвал личный состав еще больше повысить бдительность, не забаюкивать себя успехами, поднять воинскую дисциплину в новых условиях наступающего мира и быть готовым всегда к отражению любых диверсий агентов врага.

Старший сержант Конев, Герой Советского Союза, заявил: «Выполняя приказ товарища Сталина и его гениальные стратегические планы, мы разгромили врага и навсегда освободили нашу Родину от угроз фашизма. Скажем со всем советским народом: Слава Великому Сталину!»

И много других выступлений, которые показывают преданность личного состава, любовь к нашей Родине, к Великому Сталину и ненависть к врагам.

Наиболее отличившимся бойцам, сержантам и офицерам были вручены Правительственные награды.

После проведения митингов, красноармейских собраний и бесед, вечером для личного состава всех частей, были организованы ужины с выдачей каждому воину по 200 грамм водки. На ужинах у красноармейцев присутствовали командиры частей и их заместители и все политработники.

О нарушениях воинской дисциплины в день прздника Победы

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

9 мая 1945 г., в день Праздника Победы советского народа над фашистской Германией, со стороны отдельных командиров войсковых частей были допущены нарушения воинской дисциплины, выразившиеся в производстве самовольных салютов и беспорядочных стрельб из ручного оружия, приведшие к ранениям и гибели военнослужащих.

Так, в … отдельном штрафном батальоне после митинга была самовольная стрельба из винтовок и личного оружия, в результате которой зам. командира … отдельного штрафного батальона по политчасти майор Козориз случайным выстрелом ранил в ногу оперуполномоченного контрразведки «Смерш» старшего лейтенанта Коломиец и командира взвода мл. лейтенанта Алыкова.

В … сд в момент торжественного «ура» и начавшейся стихийной стрельбы было ранено 5 бойцов, один из которых, гв. мл. сержант Багров Григорий Ефимович, через несколько часов скончался. ПРИКАЗЫВАЮ:

...Заместителя командира … отдельного штрафного батальона по политчасти майора Козориза за непосредственное участие в стрельбе и ранение ст. лейтенанта Коломиец и мл. лейтенанта Алыкова арестовать на 3 суток домашнего ареста с удержанием 50% заработной платы за каждый день ареста.

...Предупредить всех командиров частей, что при повторении самовольных салютов и бесцельной беспорядочной стрельбы к виновным будут приняты более строгие меры наказания.

...Навести должный порядок в хранении оружия и боеприпасов, тем самым исключить всякую возможность использования их не по назначению.

Настоящий приказ объявить всему офицерскому составу.

Командующий войсками 71 армии

генерал-полковник Смирнов

2. Переход на мирную жизнь

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из ШТАРМА 71 А Подана 10.5.45 г. 19 ч. 20 м.

В связи с безоговорочной капитуляцией германских вооруженных сил и прекращением боевых действий

1. С 9.5.45 г. отменить мероприятия по светомаскировке на фронте и в тылу.

2. Запретить салюты-стрельбы.

3. Под личную ответственность командиров частей немедленно прекратить всякую стрельбу из всех видов оружия, беспорядочно и стихийно возникающую по случаю окончания войны.

Начальник штаба

генерал-майор Антошин ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из 136 ск Подана 10.5.45 г. 18 ч. 25 м.

Нач. штаба 71 армии, командирам 425 сд, 102 гв. сд

Категорически и последний раз требую:

1. Изжить из обихода «команду» — «внимание» и слово «есть».

2. Везде и всюду в обиход ввести «смирно» и «слушаюсь», «так точно», «никак нет».

3. Добиться обязательного повторения приказания даже самого незначительного.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из ШТАРМА 71А Подана 10.5.45 г. 11 час. 25 м.

Во исполнение шифрограммы ГАУ КА Маршала Артиллерии тов. ЯКОВЛЕВА

КОМАНДАРМ ПРИКАЗАЛ:

Все наличие трофейных пистолетов собрать и сдать на армейский арт. склад до 10.6.1945 г.

Все наличие кобур к ним и обойм должно быть сдано одновременно с пистолетами.

Недостающее количество личного оружия будет пополнено отечественными пистолетами и револьверами с получением из центра.

Начальник штаба

генерал-майор Антошин

Утверждение единого распорядка дня

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

С переходом на казарменное положение и в целях облегчения планирования и организации контроля за ходом боевой и политической подготовки во всех частях, штабах и учреждениях войск армии с 10.5.45 г. вводится следующий единый распорядок дня:

1. Подъем . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .6.00 — 6.10

2. Утренняя зарядка . . . . . . . . . . . . . . . .6.10 — 6.25

3. Утренний туалет . . . . . . . . . . . . . . . .6.25 — 6.40

4. Утренний осмотр . . . . . . . . . . . . . . . .6.40 — 6.50

5. Завтрак . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .6.50 — 7.20

6. 1-й час занятий . . . . . . . . . . . . . . . . . .7.30 — 8.20

7. 2-й час занятий . . . . . . . . . . . . . . . . . .8.30 — 9.20

8. 3-й час занятий . . . . . . . . . . . . . . . . . .9.30 — 10.20

9. 4-й час занятий . . . . . . . . . . . . . . . . . .10.30 — 11.20

10. 5-й час занятий . . . . . . . . . . . . . . . . .11.30 — 12.20

11. Обед и отдых . . . . . . . . . . . . . . . . . . .12.30 — 13.55

12. Стрелковый тренаж . . . . . . . . . . . . .14.00 — 14.20

13. 6-й час занятий . . . . . . . . . . . . . . . . .14.30 — 15.20

14. 7-й час занятий . . . . . . . . . . . . . . . . .15.30 — 16.20

15. 8-й час занятий . . . . . . . . . . . . . . . . .16.30 — 17.20

16. Чистка оружия . . . . . . . . . . . . . . . . .17.00 — 18.00

17. Массовая работа . . . . . . . . . . . . . . . .18.00 — 19.50

18. Личное время . . . . . . . . . . . . . . . . . . .19.50 — 20.40

19. Ужин и вечерний час . . . . . . . . . . . . .20.40 — 21.15

20. Вечерняя поверка . . . . . . . . . . . . . . . .21.20 — 21.35

21. Прогулка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .21.35 — 21.50

22. Отбой и отход ко сну . . . . . . . . . . . .22.00

В субботу все занятия проводить по 6 часов. 2 часа использовать для хоз. работ и бани. Развод караула в 19.00.

Начальник штаба

генерал-майор Антошин

О военно-оркестровой службе в войсках фронта в мирное время

ДОНЕСЕНИЕ

По реализации приказа Войскам 1-го Белорусского фронта №… от 17 апреля 1945 года

В период боевых действий оркестр 8 гвардейского механизированного Прикарпатского Краснознаменного корпуса был использован на несении санитарной службы в медсанбате и для оказания почестей при захоронении военнослужащих.

В настоящее время муз. взвод работает по распорядку дня, включая специальную и строевую подготовку. В репертуаре оркестра имеются строевые, красноармейские, русские народные и украинские песни, а также и классические: произведения Штрауса, Бизе, Зуппе и др. Гимн Советского Союза музыкантами оркестра изучен и исполняется наизусть в оркестровке, указанной НКО.

В штате оркестра 13 человек. Инструменты, имеющиеся в наличии, оприходованы, капельмейстер оркестра гвардии капитан а/с Крылов музыкально грамотен и должности соответствует.

В настоящее время оркестр приступает к разучиванию строевых красноармейских песен в частях.

Особое внимание сейчас уделено качеству исполняемого служебно-строевого и концертно-художественного репертуара.

Начальник политотдела 71 армии

генерал-майор Козлов

Утверждение единого выходного дня

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМ 71 АРМИИ

В связи с победоносным завершением войны и переходом войск на боевую учебу в условиях новой обстановки во всех частях и соединениях армии установить выходной день — воскресенье.

1. Этот день считать нерабочим, использовать его для культурно-массовых, спортивных мероприятий, а также для хозработ и приведения в порядок личного состава.

2. Во всех частях и соединениях создать физкультурный актив, выявив для этого хороших спортсменов, легких атлетов, гимнастов, волейболистов, футболистов, шахматистов и др.

3. В каждой отдельной части оборудовать физкультурные городки с гимнастическими снарядами: брусьями, турниками, кольцами, лестницами, бумами и т. д., площадками для волейбола, игры в городки и для танцев.

4. В каждом корпусе и в каждой дивизии провести отборочные соревнования на лучшее отделение, взвод, роту, батарею. Победителей в отдельных видах соревнований и лучшие команды представить для участия в армейской спартакиаде.

5. Командирам частей и соединений совместно с политработниками иметь планы культурно-массовых мероприятий.

Начальник штаба

генерал-майор Антошин ШИФРОТЕЛЕГРАММА

ШТ из ШТАРМА-71 Подана 14.5.45 г. 11.00

Объявить всему офицерскому составу, что экскурсии в город Берлин до особого распоряжения воспрещены. Антошин

О запрете на провоз семей в Германию

ИЗ ПРИКАЗА НАЧАЛЬНИКА ТЫЛА 71 АРМИИ

В последнее время имеют место факты, когда отдельные военнослужащие самовольно уже начали привозить в воинские части на территорию Германии свои семьи. ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Категорически запретить всему офицерскому составу самовольно привозить на территорию Германии свои семьи.

2. Привоз семьи может быть разрешен в каждом отдельном случае только Военным Советом армии и только по моему докладу.

3. Настоящий приказ довести до всего офицерского состава тыловых частей и учреждений армии.

Генерал-майор и/с Демидов

Об организации приема и содержания бвших военнопленных и репатриантов

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Особо важная!

ШТ из 71 АРМИИ Подана 11.5.45 г. 24.00

Передаю Директиву Ставки ВГК № 11086:

«В целях организованного приема и содержания союзными войсками на территории Западной Германии бывших советских военнопленных и советских граждан союзных нам стран Ставка Верховного Главнокомандования

ПРИКАЗЫВАЕТ:

1. Военным Советам сформировать в тыловых районах лагери для размещения и содержания бывших военнопленных и репатриируемых советских граждан, на 10000 человек каждый.

2. Проверку в формируемых лагерях бывших советских военнопленных и освобожденных граждан возложить:

— бывших военнослужащих — на органы контрразведки «Смерш»;

— гражданских лиц — на проверочные комиссии представителей НКВД, НКГБ и «Смерш» под председательством представителя НКВД.

Срок проверки не более 1—2 месяцев.

3. Передачу освобожденных Красной Армией бывших военнопленных и граждан союзных нам стран представителями союзного командования производить распоряжением Военных Советов и Уполномоченных СНК СССР. И. Сталин Антонов»

Во исполнение Директивы Ставки ВГК № 11086

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Организовать отдел по делам репатриации при начальнике тыла армии.

2. Для размещения и содержания бывших военнопленных и репатриируемых советских граждан сформировать по штату № 03/503 два лагеря с пропускной способностью 10 000 чел. каждый и при них две отдельных стрелковых роты для охраны лагерей по штату № 23/913 литер «Б» численностью 150 чел. каждая.

3. Комплектование штата лагерей осуществить за счет офицерского резерва корпуса.

4. Начальнику тыла армии:

— к 20 мая с. г. — подобрать места для расквартирования лагерей вне черты или на окраинах городов;

— к 23 мая с. г. — обеспечить лагеря оборудованием и хозяйственным имуществом, медикаментами и санитарным обслуживанием; создать в каждом лагере месячный запас продовольствия и по 500 пар комплектов БУ запаса обмундирования (за счет трофейного);

— прием военнопленных и освобожденных из лагерей союзников начать с 25 мая с. г.

5. Контингент лагерей содержать отдельными группами по их государственной принадлежности, не допуская совместного размещения подданных различных союзных государств, особенно советских граждан с иностранцами.

6. Не допускать свободного выхода со сборных пунктов. Создать заград. посты на всех грунтовых дорогах, и людей, освобожденных из плена и неволи вне лагерей, а также двигающихся самотеком, задерживать и сдавать фронтовым комендатурам и сборно-пересыльным пунктам.

Командующий 71 армии

генерал-полковник Смирнов

Проведение первого выходного дня в частях и подразделениях 425 сд

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Первый выходной день после Победы над гитлеровской Германией в частях и подразделениях дивизии был проведен организованно, что дало возможность бойцам, сержантам и офицерам хорошо отдохнуть, повеселиться и подготовиться к боевой учебе.

С целью наилучшего проведения первого выходного дня все работники политотдела дивизии и политработники полков и спецподразделений были направлены в батальоны и роты для организации и руководства спортивными соревнованиями и играми.

Дивизионный духовой оркестр играл в течение всего дня, исполняя народные песни и танцы, а также отдельные произведения русской классической музыки, под которые организованы коллективные и индивидуальные пляски бойцов, сержантов и офицеров.

Дивизионная клубная агитмашина провела танцы под баян, а также концерты грамзаписи. В заключение вечером был показан для личного состава кино-фильм «Леди Гамельтон».

На спортплощадках прошли повзводно спортивные соревнования по легкой атлетике. Первые места заняли: в беге на 100 метров — гвардии мл. лейтенант Горвуц, показавший время 12,6 сек., в соревновании по прыжкам в высоту — ст. сержанты Закревский и Саенко с результатом 1 м. 40 см, по прыжкам вдлину[45] — гвардии майор Назаров, прыгнувший на 6 м 15 см.

После спортивных соревнований были устроены массовые игры, в которых участвовали все бойцы, сержанты и офицеры. Особенно организованно и весело прошли такие: на буме, «Слепой портной», «Удочка», «Бой бутылок» и др. В этих играх показали мастерство и ловкость следующие товарищи: командир отделения гвардии сержант Фокин, красноармеец Шачков, санинструктор ст. сержант Вера Кабанова, красноармейцы Шепечкин и Борисов, ст. сержант Гибатулин и сержант Михеев.

На красиво убранной и подготовленной площадке, где до ужина собрался весь личный состав полка, в перерывах игры духового оркестра прошло выступление красноармейской самодеятельности.

Красноармеец Тренкин Б.И. прочел стихотворения Твардовского «Переправа», «Сын артиллериста», гвардии сержант Проскурин Н.П. и рядовой Лаенцов на баяне и аккордеоне играли «Огонек» и несколько маршей. Гвардии рядовые Скрыпник Ф.И. и Черенко Н.Я. исполнили украинские песни «На огороде верба рясла», «Во поле березонька стояла»[46]. Комсорг полка гвардии лейтенант Скрипников С.П. прочел стихотворение Твардовского «Здесь были немцы».

В результате этих мероприятий личный состав дивизии хорошо отдохнул, повеселился и получил зарядку к предстоящей напряженной боевой и политической подготовке.

3. Жди беды не с той стороны

О массовых случаях отравления военнослужащих непроверенными трофейными спиртосодержащими жидкостями

ИЗ ПРИКАЗА ВОЙСКАМИ 1-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

12 мая 1945 г.

Несмотря на мои неоднократные приказы, в войсках фронта продолжаются случаи массового отравления военнослужащих трофейными спиртными напитками.

23.4.45 г. старшиной батареи арт. полка Власовым был подобран бочонок спирта. Командир батареи капитан Дубинин и парторг полка майор Матуш вместо изъятия спирта организовали раздачу его личному составу батареи и сами приняли участие в выпивке. Весь личный состав батареи — 72 человека был отравлен, из них 34 человека, в том числе 8 офицеров, умерли и 9 человек ослепли.

24.4.45 г. по распоряжению начальника штаба артполка ст. лейтенанта Бидлюка и зам. командира дивизиона по политчасти капитана Рыбникова к расположению штаба дивизиона были доставлены 3 бочки трофейного спирта. Спирт был оставлен без охраны, и военнослужащие имели к нему свободный доступ. В результате отравилось 22 человека, из них 8 человек со смертельным исходом.

2.5.45 г. в парке Тиргартен (Берлин) при встрече частей 1 и 2 гвардейских танковых армий была распита найденная железная бочка (60 литров) c жидкостью, похожей на спирт, в результате отравилось 45 человек, из них 2 человека умерли, 3 находятся в тяжелом состоянии.

5.5.45 г. в 26-й тяжелой минометной бригаде отравилось трофейным спиртом 11 человек, все со смертельным исходом.

Во время несения гарнизонной службы в г. Бад-Фрайенвальде от употребления метилового спирта в 215 армейском запасном полку 30 апреля и 1 мая 1945 г. отравилось 133 человека, из них 41 умерло и 15 человек потеряли зрение.

По всем случаям отравления органами Военной Прокуратуры проведены расследования.

Военным трибуналом 1-го Белорусского фронта установлено:

Командир роты капитан Макаричев, посылая свою роту 30 апреля в наряд, не знал и не интересовался, где и как несут гарнизонную службу его подопечные, а также допустил распитие метилового спирта, принесенного из охраняемого объекта.

В результате 54 военнослужащих роты Макаричева отравились, и из них 15 умерло.

В ночь на 1 мая дежурный по караулам гарнизона ст. л-т Назаров совершенно не контролировал несение караульной службы. Зная о наличии метилового спирта у находившихся в наряде военнослужащих, никаких мер к уничтожению спирта не принял. В результате халатности и попустительства со стороны Назарова 94 военнослужащих отравилось, из них 23 умерло.

Командир взвода Полынцев не проверял несение службы в гарнизонном наряде. Зная, что его помощник ст. сержант Карнозо принес метиловый спирт в подразделение, не только не уничтожил, но лично взял для себя 2 литра этой жидкости. Во взводе Полынцева отравилось 17 военнослужащих, из них 3 умерло.

Командир полка полковник Зеновьев и его заместитель по политчасти подполковник Волощенок не интересовались и не контролировали несение гарнизонной службы, не мобилизовали личный состав полка на усиление бдительности, особенно в праздничные дни.

Начальник гарнизона Зеновьев не принял никаких мер по исключению доступа к метиловому спирту.

Военный трибунал приговорил:

Полынцева Елизара Андреевича и Назарова Михаила Ильича к ВОСЬМИ годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, без поражения в правах.

Макаричева Илью Максимовича и Волощенка Андрея Сергеевича к ПЯТИ годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, без поражения в правах.

Лишить воинского звания: Макаричева — «капитан», Назарова — «старший лейтенант» и Полынцева — «лейтенант».

Зеновьев и Волощенок по тяжести совершенного ими преступления также заслуживают применения к ним реальной меры наказания, но, учитывая их долголетнюю безупречную службу в Красной Армии, их заслуги перед Родиной в Отечественной войне, приговор в отношении их считать УСЛОВНЫМ с испытательным сроком в ДВА ГОДА. ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Настоящий приказ объявить под расписку всему офицерскому составу перед строем, а с сержантским и рядовым составом провести беседы.

2. Еще раз напоминаю, что все виновные в организации распития ядовитых жидкостей, независимо от занимаемых должностей и званий, будут привлекаться к судебной ответственности и понесут суровое наказание.

Люди, которые своими боевыми делами на фронте и самоотверженным трудом сейчас, в условиях победного завершения Великой Отечественной войны, гибнут позорной смертью, слепнут, надолго выходят из строя, став жертвами своей недисциплинированности, совершают преступления перед Родиной, армией и семьей.

Некоторые офицеры не хотят понять всей опасности употребления непроверенных трофейных жидкостей и вместо того, чтобы уберечь подчиненных им людей от гибели, становятся организаторами выпивки и, по существу, преступниками, отравляющими своих подчиненных.

Многие сержанты и рядовые еще не уяснили себе, а их командиры и начальники не разъяснили им, что сейчас, когда Великая Отечественная война победно завершена, когда условия, в которых находятся войска, резко изменились, употребление спиртных напитков в армии ОГРАНИЧИВАЕТСЯ и может быть допущено только в праздничные дни, когда выдача водки разрешена приказами НКО.

Всякая иная выпивка является нарушением дисциплины, и лица, организующие доставку и незаконную раздачу каких бы то ни было спиртных напитков, а также незаконно хранящие их у себя, подлежат строгому наказанию.

Начальник штаба 1-го БФ

генерал-полковник М. Малинин

ДОНЕСЕНИЕ ВОЕННОГО ПРОКУРОРА 2-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

За последнее время в войсках армии участились случаи массового отравления военнослужащих трофейными спиртными напитками.

1.5.45 г. в … оиптд в результате употребления метилового спирта отравилось 23 человека, из них 7 офицеров. Инициатором выпивки являлся начальник мастерских старший техниклейтенант Майстренко при участии начальника штаба капитана Федорова, помощника командира по техчасти капитана Караулова, нач. связи подполковника Туторского. Умерло 16 человек, в том числе 5 офицеров.

1.5.45 г. в эвакогоспитале №… ранеными и младшим медперсоналом была организована выпивка, в результате чего из 29 участников умерло 20 человек.

Со 2 по 3 мая с. г. во время совершения марша зарегистрирован 21 случай отравления рядового, сержантского и офицерского состава, из коих 9 человек умерло, а 5 ослепло. Связной начальника штаба полка рядовой Андрианов в одном из подвалов в деревне Гутен-Гермендорф нашел бутыли со спиртом и раздал бойцам.

4 мая с. г. в отдельной зенитной роте командир взвода лейтенант Смола Е.И. в немецкой машине нашел флягу спирта, которую ночью и распил с рядовым и сержантским составом, пьянка происходила скрытно от командира роты. Из 16 отравившихся 9 человек умерло. До этого в роте была проведена достаточная разъяснительная работа о вредности и опасности употребления неизвестных спиртоподобных жидкостей, приведены конкретные случаи отравлений в наших частях. После одной из бесед выступил сержант Мужетдинов и осудил легкомысленные поступки отравившихся, призвал всех бойцов не употреблять трофейного спирта, а сам первый принял участие в пьянке, отравился и умер.

В ночь на 5.5.45 г. … амп поддерживал во время боя … сп, и командир одного из батальонов этого полка угостил привезенным им спиртом офицеров и бойцов 1-го дивизиона … амп. В результате отравилось 31 человек, из них 16 человек умерло.

5.5.45 г. от употребления метилового спирта отравились и умерли: старший помощник начальника оперативного отдела … ск Герой Советского Союза майор Кузнецов и два офицера связи.

В тот же день отравилось еще 23 человека в … оиптд, 12 человек умерло, в том числе командир 1 батареи ст. л-т Викулов.

6—7 мая 45 г. начальник военно-технического снабжения … сд старший лейтенант Метаков в одном из вагонов на ст. Панков обнаружил бочки с неизвестной жидкостью и три привез в часть. 7 мая с. г. оттуда же были привезены на склад ВТС еще 4 бочки старшим врачом капитаном медслужбы Медведевым. В тот же день командиром батареи ст. л-том Солоненко в полк было доставлено еще 2 бочки такой же жидкости и спрятано им в сарай.

Вся привезенная жидкость была оставлена без охраны. Капитан медслужбы Быков воспользовался этим и организовал коллективную пьянку, беря неизвестную жидкость якобы для анализа.

Командир батареи ст. л-т Солоненко пил сам и разрешил брать жидкость из бочек и раздать ее в подразделения.

Получили отравления 53 военнослужащих, из которых 18 человек умерли.

В ночь с 9 на 10 мая 1945 г. радисты … отд. батальона в день праздника Победы организовали коллективную выпивку. Кроме спирта, выданного на праздник, в батальон была принесена канистра со спиртоподобной жидкостью. Из 18 человек, употребивших ее, 9 умерли. Отравление произошло ввиду того, что личный состав во время праздника был оставлен без надзора, так как командир радиовзвода л-т Жарков и командир штабной роты капитан Михайлов сами были пьяны.

10.5.45 г. в расквартированном в г. Штегере музвзводе вследствие употребления спиртного лака отравилось 12 человек, в тот же день умерло 8; 4 находятся в тяжелом состоянии.

11 мая с. г. шофер красноармеец Степанов, находясь в рейсе, неизвестно где достал метиловый спирт и выпил его. До самой смерти — 12 мая — Степанов отрицал, что он пил спирт, по его словам, отравление произошло от съеденного им варенья. Врачами зафиксировано отравление метиловым спиртом.

12 мая с. г. младший л-т, командир взвода обеспечения Самойлов, прибыв на аэродром, нашел бочку с неизвестной жидкостью и привез ее в расположение взвода. Ст. техник-л-т Господарин жидкость исследовал, обнаружил в ней наличие эфира и предложил вылить ее на землю. Несмотря на предупреждение, Самойлов оставил отравляющую жидкость во дворе общежития без охраны и в присутствии подчиненных утверждал, что им привезен пригодный для употребления спирт и разрешил военнослужащим распивать его. В результате отравилось 28 военнослужащих, из которых 9 человек умерли и несколько потеряли зрение. Химическим исследованием установлено, что привезенная Самойловым с немецкого аэродрома жидкость содержит в себе смесь метилового спирта и эфира — представляющего из себя яд для организма человека.

Командир роты связи гв. капитан Горковец и нач. связи полка гв. капитан Коломейцев через своих ординарцев, которые систематически разъезжали по населенным пунктам, выдавая себя за комендантов, изымали у населения спиртные напитки, продукты, а также доставляли им немецких женщин, приобрели у гр. Коуба спиртные напитки, привезенные им с территории, занятой союзными войсками. Горковец в тот же вечер организовал вместе с подчиненными коллективное распитие этого спирта, все 12 человек получили отравление и в тяжелом состоянии были доставлены в госпиталь, кроме того, Коломейцев заболел венерической болезнью.

ИЗ ПРИКАЗА ВОЕННОГО СОВЕТА 2-го БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА

Массовые потери личного состава в частях армии по причине отсутствия бдительности, воинского порядка и дисциплины терпимы в дальнейшем быть не могут, ибо они свидетельствуют о неспособности отдельных командиров поддерживать во вверенных им частях должный порядок и нежелании выполнять приказы вышестоящего начальника.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. За проявление преступной беспечности, нарушения воинского порядка, организацию и допущение распития непроверенной трофейной жидкости, повлекшее за собой массовое отравление с тяжелыми последствиями, начальника ВТС … сд ст. л-та Метакова М.Г., старшего врача … сп капитана медслужбы Медведева А.С., командира батареи 120 мм минометов ст. л-та Солоненко И.Н., командира взвода зенитной роты гв. капитанов связи Горковец и Коломейцева, мл. л-та, командира взвода обеспечения Самотина с занимаемых должностей снять и предать суду Военного трибунала.

2. Командира санвзвода мл. л-та медслужбы Ахмедова, санкционировавшего распитие не исследованной жидкости, оказавшейся метиловым спиртом, с должности снять и предать суду Военного трибунала.

3. Начальника эвакогоспиталя № … майора медслужбы Зачепицкого за низкую дисциплину в госпитале и за допущение выпивки трофейного спирта в госпитале отстранить от занимаемой должности и предать суду Военного трибунала.

4. Начальнику штаба … ск полковнику Карпееву, командиру 15 артдивизии генерал-майору артиллерии Корочкину за низкую дисциплину и плохую воспитательную работу в подчиненных частях объявить выговор.

5. По результатам расследования Военный трибунал приговорил:

Метакова, Смола, Горковец к лишению свободы с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях сроком на ДЕСЯТЬ лет каждый.

Ахмедова, Самойлова, Коломийцева к лишению свободы с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях сроком на ПЯТЬ лет каждый.

Медведев и Солоненко осуждены к лишению свободы с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях сроком на ТРИ года каждый.

Военный трибунал возбудил ходатайство перед Президиумом Верховного Совета Союза ССР о лишении осужденных всех их правительственных наград.

Приговор окончательный и кассационному обжалованию не подлежит.

6. Настоящий приказ и решение Военного трибунала объявить всему офицерскому составу под расписку, а с сержантским и рядовым составом провести беседы.

7. О принятых мерах донести.

Начальник штаба 2-го БФ

генерал-полковник А. Боголюбов

О чрезвычайных происшествиях в войсках

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА

Военному прокурору 71 армии

В соответствии с переходом дивизии на мирный период деятельности и с В/указаниями Военная прокуратура строила свою повседневную работу.

Проводились дознания по следующим делам:

1. Самовольная отлучка: из расположения … сп самовольно ушел ст. л-т Соловьев, резервист, отсутствовал в полку с 3-го по 9-ое мая — исключен из членов ВКП(б) и наказан в дисциплинарном порядке.

По делу самовольной отлучки и пребывания на стороне союзников командир 2 роты … сп л-т Калитвинцев И.В. — арестован на 8 суток домашнего ареста.

2. Предполагаемое дезертирство:

7 мая 1945 г. в 15-00 автотехник 2-го дивизиона … артполка старший сержант Лимарь Степан Сидорович на трофейной легковой автомашине был направлен в тылы полка с приказанием помощника командира полка по техчасти капитана Сергиенкова забрать скаты для восстановления автомашины дивизиона.

Старший сержант полка Лимарь С.С. в тылы полка не явился и в дивизион не возвратился, поиски его положительных результатов не дали.

10 мая с. г. переводчик штаба … ст. лейтенант Ильясов Георгий Галеевич самовольно ушел из расположения части и до сего времени не возвратился, поиски его положительных результатов не дали. Соцдемографические данные на ст. лейтенанта Ильясова: удостоверение личности — серия НФ-000001 № 32441, рождения — 1922 г., уроженец Иран, г. Пехляви[47], русский, служащий, б/п, холост. Мать — Ильясова Мария Дмитриевна проживает в г. Ростов-на-Дону, ул. Ульяновская, дом № 70, кв. 8. Образование — 2 курса Института иностранных языков, военное — Краснодарское училище переводчиков в 1941 г., в Красной Армии с июня 1941 г.

По обоим делам ведется расследование.

3. Несчастные случаи:

10 мая 1945 г. старший уполномоченный ОКР «Смерш» … сп ст. л-т Волков совместно со ст. л-том Шапаревым, который управлял трофейной легковой автомашиной вместо шофера, без разрешения своих начальников поехали якобы в штаб армии, который не нашли, на обратном пути заехали в г. Бранденбург. Будучи в нетрезвом состоянии, захватили с собой немку-девушку. В 2-х км от Бранденбурга на шоссе в направлении г. Ратенов столкнулись с грузовой машиной «студебеккер». В результате автокатастрофы погибла девушка-немка, ст. л-т Шапарев тяжело ранен и направлен во фронтовой

госпиталь, а оперуполномоченный ОКР «Смерш» Волков легко ранен.

Старший лейтенант Волков исключен из членов ВКП(б) и предается суду Военного трибунала.

13 мая с. г. ст. врач … сп майор м/с Дорофеев А.С. и ст. врач … сп капитан м/с Назаров А.И. ехали на мотоцикле по шоссе, при повороте на развилке дорог на мотоцикл налетела машина. В результате автокатастрофы капитан м/с Назаров А.И. убит, а майор м/с Дорофеев А.С. получил ранение.

За незаконную езду на мотоцикле без прав на майора м/с Дорофеева А.С. приказом по дивизии наложено дисциплинарное взыскание — 5 суток домашнего ареста с удержанием 50% денежного содержания за каждые сутки ареста. Командиру … сп полковнику Андрееву за несвоевременную сдачу трофейного мотоцикла объявлен выговор.

Дознания проводились своевременно.

Дознаватели в ходе производства дознаний имели помощь со стороны прокуратуры. Кроме того, прокуратурой производилась проверка работы военных комендатур, систематически осуществлялся контроль за выполнением указаний Военных Советов в части изменения отношения к немецкому населению, контроль за экономией моторесурсов и автотранспорта. По всем этим вопросам представлены докладные записки.

В связи с тем, что в дивизию поступило около 3 тысяч пополнения из числа русских военнопленных, находившихся у противника и союзников, мною и следователями проводились беседы с прибывшим пополнением. Охвачено 2 тысячи человек.

4. Случаи неправильного отношения к немецкому населению:

В пос. Клайн-Любек, по донесению коменданта, приехали двое рядовых и один офицер из контрразведки и забрали у немцев 2 часов, пару хромовых сапог, 2 костюма, 2 пальто мужских, 30 банок консерв, 20 кг шпика, 20 кг копченого мяca, 12 ложек, муки белой 40 кг и 3 упряжных амуниции.

Кранцова Эли, жительница гор. Вильснак, пожаловалась, что у нее 20 дней тому назад была похищена корова, которую она опознала и обнаружила в одном из дворов, где размещается отдел контрразведки. Гражданка доказывает, что это ее корова, а работники контрразведки оспаривают и говорят, что корову они водят 3 месяца. В действительности они никакой коровы с собой не водили, и нет сомнения, что эта корова уворована солдатами контрразведки.

Характерным также является уничтожение некоторыми военнослужащими посевов путем скашивания их на корм лошадям.

В целях предотвращения чрезвычайных происшествий проведены совещания с офицерским составом частей дивизии о поднятии дисциплины.

Военный прокурор

капитан юстиции Пташек

4. ОБЕД С АМЕРИКАНЦАМИ В ЧЕСТЬ ДНЯ ПОБЕДЫ

Ликующее настроение меня не покидало с той ночи, когда дежурный по полку, забегая во все комнаты помещичьей усадьбы, где разместили наш полк и все спали, оглушительно кричал возбужденным голосом:

— Победа!!! Мир!!! Да вставайте же! По-о-беда!!!

Спросонья поначалу ничего не соображали и опешили от неожиданности. Затем все, кто в чем был, выскочили во двор, и под непрерывные крики «Ура-а-а!!! Мы победили! Войне конец!» началась дикая, беспорядочная стрельба: ружейная, автоматная, пистолетная, трассирующими пулями. И мы по обойме патронов разрядили из своих пистолетов в небо… Стреляли все, кто имел оружие… Везде кучки бойцов, паливших в воздух. Кто-то достал ракетницы, и звездное майское небо взорвалось вспышками ракет — желтых, красных, зеленых. Одним словом, и у нас был свой праздничный салют. Весь горизонт был расцвечен трассирующим огнем.

И все динамики Советского Союза разносили победные марши над израненной голодной страной.

Ликует весь советский народ! Ликует Красная Армия! Великий Маршал Сталин в своем первомайском приказе, который я помнил наизусть, сказал: «Смертельно раненный фашистский зверь находится при последнем издыхании. Задача теперь сводится к одному — доконать фашистского зверя!»

И вот доконали! Кончено! Над черной его шкурой еще вьется дым последних залпов.

Однако пьянящую радость Победы тревожила мысль: выполнят ли фашистские заправилы условия капитуляции?

Ни о каком сне уже не могло быть и речи.

Под утро стало тихо-тихо. Дремал окутанный сизоватым туманом сад, позади сада, во дворе, задрав оглобли вверх наподобие орудийных стволов, готовых тоже произвести салют, валялась перевернутая телега.

Я долго смотрел, как алел восток, как заря разгоралась все ярче и ярче, наконец блеснул диск солнца, и во все стороны взметнулись его лучи. Даже солнце ярко и торжественно приветствовало наступление первого дня мира.

* * *

Перед торжественным приемом американцев в честь подписанного Акта капитуляции Кириллов провел инструктаж со всем офицерским составом, особенно напирая на соблюдение кодекса советского офицера — внешний вид, выдержка, доброжелательность, дисциплина и бдительность. Для участия в «особом мероприятии», как со значением в голосе подчеркнул он, я накануне вечером приводил себя в надлежащий вид: стирал гимнастерку и штаны, надраивал сапоги до зеркального блеска, — так что наутро сиял как медный пятак. Как я узнал, «особое мероприятие» — это торжественный праздничный обед с американцами в честь Дня Победы.

В кулуарах до встречи начальник политотдела дивизии предупреждает:

— Американки еще опасней немок, тут бдительность нужна огромная!

— Изнасилуют и завербуют, — смеется Астапыч. — Брюки на зад не успеешь натянуть, а уже завербован!

Зал, в котором проходит обед, украшен портретами Сталина, Трумэна, Рузвельта, флажками, плакатами и лозунгами на английском языке.

Распорядитель обеда рассаживает гостей согласно отпечатанным для каждого офицера американской армии специальным визитным карточкам.

На столе продукты союзников: американские — консервированные колбаса и говядина, консервированный горошек, английские — галеты и наши — селедка, сало, водка, коньяк.

Астапыч открывает торжественный обед:

— Дорогие товарищи, позвольте мне вас так называть. Поздравляю вас с Праздником Победы! Мы шли сюда четыре года, и вот мы встретились. Выполняя решение Крымской конференции, Красная Армия и союзные нам англо-американские войска соединились для окончательного совместного разгрома врага. Это исторический день и великий праздник для миллионов людей разных государств, с разной идеологией, объединившихся перед общим врагом. Мы долго ждали этого дня и дрались за него не щадя жизни. Наконец фашистская Германия поставлена на колени и признала свое поражение. Это Победа, какой еще не знал мир, и далась она дорогой ценой. Слава тому, кто привел нас к этому светлому дню! Слава великому Сталину! Честь и слава советскому оружию, которое сыграло решающую роль в разгроме немецких фашистских разбойничьих армий.

Речь прерывается возгласами «Ура!» и тостами за великого Сталина, президента Трумэна, маршала Жукова.

На вопрос сидящему рядом американскому офицеру, знает ли он, кто такой маршал Жуков, тот воскликнул: «О, да! Жуков — Гросс-Маршал! Он взял Берлин и не отдал Москву!»

Астапыч, опрокинув рюмку и не закусывая, продолжает зачитывать пространный тост по бумажке: за коалицию, перспективу дальнейшего развития дружбы СССР и США и т. д. и т. п. Затем, совсем без связи с только что сказанным, провозглашает:

— Гарантией и залогом yспеха нашей Победы явилась руководящая роль партии Ленина — Сталина, воспитавшая в наших командирах, коммунистах и комсомольцах высокое сознание ответственности перед своей совестью за честь Родины. Мы завоевали нашу Победу благодаря той воле, которую имеет человек, воспитанный в героической школе Октября, чей разум просвещен передовыми идеями. Вот постоянный и неистощимый источник боевого духа армии!

Произнеся это, он вдруг запнулся.

— Нехорошо! — вполголоса сказал он. — Они же ГОСТИ! Это уже хвастовством попахивает. Я с этим не согласен. Про партию им не понять, они же беспартийные! Кто это писал? — потрясая бумажками, спросил он.

— Майор Дышельман!

— Мудак! — выругался Астапыч. — Думать надо головой, а не жопой...

Американцы оживились, поняв, что что-то произошло.

— Товарищ полковник, вы конец прочтите — и ладушки! — шепотом подсказывает Фролов.

Астапыч, набрав побольше воздуха, распрямляет грудь и с воодушевлением объявляет еще раз тост за дружбу двух великих народов — русского и американского, — объединившихся в совместной борьбе против гитлеровской Германии, за дальнейшее укрепление и процветание наших отношений и заканчивает тост словами:

— Вспомним тех, кто сложил свои головы за свободу и независимость, за нашу Победу. Вечная память всем, кто не дожил до этого светлого дня!

Все выпили и секунду помолчали.

Бригадный американский генерал по фамилии Линделей или Линдулей, а может, Лендулей, сообщает Астапычу о том, что у него ровно год назад при высадке во Франции погиб сын, лейтенант. Астапыч обхватил генерала Линдулея, трется щекой о щеку, Линдулей положил голову Астапычу на плечо, и слезы катятся из их глаз.

В эту минуту офицер-баянист исполняет русскую шахтерскую народную песню «А молодого коногона несут с разбитой головой...».

Все были растроганы, все умолкли, настолько это зрелище было волнующим. Американские корреспонденты, сразу сообразив, повскакивали с мест, защелкали камерами, вспышки магния слепили глаза. Единственная женщина, блондинка, уже не молодая, лет за тридцать, американская журналистка Мэри Динкен, в темных очках, вскочив сзади на стул, расталкивая остальных, тоже щелкала объективом.

Обстановка за столом становится все более непринужденной. Предпринимаются активные попытки наших офицеров споить союзников.

Раздухарившись, Астапыч с озорной улыбкой посмотрел на Фролова, и тот сказал Веселову:

— Переводи...

— Русский человек может выпить и больше литра водки, но делает он это только в трех случаях.

Подождав, пока Веселов переведет, Астапыч стал перечислять, загибая пальцы:

— Во-первых, когда он убьет медведя... Во-вторых, когда ему изменит жена и он прихватывает ее с поличным. Тут уж, если даже она клянется — «милый, не верь глазам своим, а верь моей совести», — без литра не обойтись... И в-третьих, когда чешутся кулаки...

Он сделал паузу и, когда Веселов все перевел американцам, продолжал:

— Медведя в последнее время никто из нас не убил, — он обвел взглядом всех сидящих за столом, словно чего-то ждал. — Жены от нас далеко, и о том, что они изменяют нам, никакими данными мы не располагаем. — Он снова обвел взглядом стол. — Что же касается кулаков, то они не имеют права чесаться, когда мы принимаем друзей, наших американских союзников.

Веселов перевел, и американцы заулыбались, и первым оскалился Баркер.

— Поставь графин, — пытаясь улыбнуться, зловещим шепотом приказал Фролов Астапычу. — Успеешь еще нажраться, — предупредил он. — Намек понял или повторить по буквам? Нажимай на квасок, — посоветовал он.

— А я что? — став багровым, растерянно проговорил Астапыч и отодвинул свой фужер с водкой на середину стола. — Я ничего...

Пышная брюнетка, медсестра госпиталя, исполняющая роль официантки, подливая водку в фужер, перегнулась за спиной сидящего американского офицера, низко наклонилась и задела своей большой грудью его плечо.

Американец вспыхнул и возбужденно несколько раз выкрикнул «Вакен мазер!» или «Пакен мазер!»[48]. Не зная английского языка, я решил, что это имя и фамилия командующего армией или командира корпуса, которому он собирается на нее жаловаться, однако позже я узнал, что это было всего-навсего матерное ругательство: оказалось, что не только в России, но и за океаном женщинам достается в первую очередь. Выяснилось, что ему уже два года не предоставляли отпуск для поездки домой, и то, что он мог так кричать, как я сообразил, свидетельствовало о том, что его здорово припекло прикосновение женского тела.

Угощали американцев по высшему разряду. Бригадному генералу особенно пришелся по вкусу и так понравился грузинский коньяк с тремя звездочками, что Астапыч приказал начальнику АХЧ штаба дивизии капитану Гельману погрузить в генеральскую машину два ящика такого коньяка.

Когда же Линдулей хвалит ковер на стене, полковник Кириллов предупреждает Астапыча:

— Ковер числится за трофейным отделением. Не попасть бы?

Однако Астапыч уже принял решение.

— Гельман! — позвал он. — Ковер снять, скатать и погрузить генералу.

— Слушаюсь!

Спустя несколько минут четверо бойцов комендантского взвода уже снимали огромный ковер, и, аккуратно скатанный, вместе с ящиками коньяка он был погружен в багажник генеральского автомобиля.

…На другой день после встречи с американцами погиб лейтенант Веселов. Он выскочил на мотоцикле из проулка и врезался в боковое стекло выехавшего из-за угла «опель-капитана» инженера дивизии. У него оказалась перерезанной сонная артерия, и умер он в ту же минуту.

Вследствие этого столкновения мотоцикл оказался совершенно непригодным к дальнейшей эксплуатации и восстановлению и подлежал списанию как безвозвратно потерянный.

5. О настроениях и морально-политическом духе в войнах после окончания войны

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Из ШТ 71 армии Подана 12.5.45 г. 13 ч. 20 м.

14 мая 1945 года представить информацию о политических настроениях личного состава по следующим вопросам:

1. Настроения различных категорий военнослужащих, связанные с окончанием войны и переходом войск армии на мирное положение:

а) Какие вопросы волнуют пожилых, многосемейных бойцов.

б) Что говорит по этим же вопросам молодежь.

в) Настроения офицерского состава, и в частности тех офицеров, которые были призваны в армию из запаса.

2. Разговоры и настроения в связи с денонсацией договора о нейтралитете с Японией.

3. Настроения военнослужащих в связи с изменением нашего отношения к немцам и организацией продснабжения немецкого населения.

Все эти настроения должны быть выявлены путем личной беседы руководящих политработников с бойцами, сержантами и офицерами.

Обратить особое внимание на тщательность и объективность выявления этих настроений.

Начальник штаба

генерал-майор Антошин ДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА 425 СД

На запрос о политическом настроении и разговорах личного состава, связанных с окончанием войны и переходом войск на мирное положение, доношу:

В радушных беседах с бойцами и офицерами установлено:

1. а) Какие вопросы волнуют пожилых многосемейных военнослужащих?

Это вопрос о времени их демобилизации из армии. Многие заявили, что они честно выполнили свой долг перед Родиной и им пора по домам, чтобы восстановить разрушенные немцами хаты, да и скоро наступает горячая пора, сенокос, уборочная, и они гораздо больше принесут пользу государству, работая в колхозе, на заводе, учительствуя.

Привожу наиболее характерные высказывания.

Ефрейтор Сташевский, 45 лет, кандидат в члены ВКП(б), имеет 3 детей, жена умерла, один сын погиб на фронте: «Пока была война, я чувствовал и понимал свой долг перед Родиной, службу нес добросовестно, и о семье думать не приходилось. Война закончена, теперь и домой пора».

Ефрейтор Герасимов, 52 лет, беспартийный, трое сыновей погибли на фронте: «Прошел и участвовал в трех войнах, почти всю жизнь провел на войне. Стал стариком, устал, домой хочется».

Рядовой Полковниченко, 50 лет, беспартийный, дома жена, четверо детей: «Семья живет скудно, дети сидят без обуви и одежды, голодают. Нужно ехать домой, поднимать хозяйство, налаживать жизнь».

Сержант Чернявский, 48 лет, имеет 5 душ детей: «Пока была война, не так хотелось домой, а теперь много думаю о доме. Жена пишет — приезжай скорей, дети соскучились, хозяйство разрушено, да и она измучилась порядком».

Ефрейтор Войтов, 47 лет: «Воюю скоро 4 года. Война надоела, хочется домой в Смоленск».

Старший л-т Калюжный, беспартийный: «Война кончилась, я отдал все, что мог, для нашей страны, теперь я бы не хотел оставаться в рядах Красной Армии и поехал бы домой учительствовать. Буду добиваться демобилизации, если не демобилизуют, придется запить, с тем чтобы из армии выгнали».

б) Что говорит по этим же вопросам молодежь 1923—26 г. рождения?

Среди молодежи демобилизационные вопросы единичны. Сейчас, когда большинство получили от родных радостные письма и поздравления с Победой, одно горячее их желание — за 2,5 года на фронте хоть на месяц получить отпуск, чтобы увидеть своих родителей, жен, любимых.

Отражают настроения следующие разговоры:

Капитан Зеленцов, член ВКП(б), на фронте с 1941 года: «У меня жена молодая, я ее не видел 4 года, может быть, уже вышла замуж, не пишет последние 2 месяца, хочу встретиться с ней».

Майор Воловой, в Красной Армии с 1939 года: «В армию пошел, мне было 20 лет, а сейчас — 26, я не видел молодой жизни, годы идут, а я по-настоящему с девушками не гулял. Хочется семьи, детей».

Среди молодых офицеров у многих есть стремление поехать на учебу в военные училища, и их интересует, как это можно осуществить.

Но некоторые жалуются на состояние здоровья и ждут, что все они должны пройти военно-медицинский осмотр на предмет годности их службы в кадровой армии.

в) Настроения офицеров, призванных из запаса.

Кадровые офицеры ждут разрешения выписать сюда в Германию свои семьи, которых они не видели в течение 4-х лет войны, чтобы продолжить службу в рядах Красной Армии.

Капитан Попов: «Наше правительство и партия всегда проявляли исключительную заботу об укреплении советской семьи, и быть этого не может, чтобы не разрешили вызвать нам семьи по месту службы. Если не разрешат — это будет способствовать бытовому разложению».

Майор Якименко: «Я семью не видел более 3-х лет, ждал конца войны и надеялся на радостную встречу с семьей. Но война закончилась. Оставшись в оккупационной армии на территории Германии, надежда у меня на встречу с семьей исчезает, и теперь остается одно — подыскать немку».

Майор Поляновский: «Если бы разрешили привезти семью, то зажил бы по-новому. Работал бы день и ночь, а после работы, возвращаясь к семье и детям, не чувствовал бы никакой усталости, а только духовный отдых».

Выводы: Общее настроение всего личного состава здоровое. Однако демобилизационными настроениями охвачена значительная часть бойцов пожилого возраста и офицеров запаса, главным образом имеющих специальность (агрономы, учителя, механики, комбайнеры, техники, инженеры и т. д.).

Проводим работу по изжитию демобилизационных настроений.

Настроения демобилизационного и отпускного порядка имеют форму добродушного высказывания в мечте о Родине и семье, которые отрицательно не сказываются на поведении бойцов и офицеров.

2. Разговоры и настроения в связи с денонсацией договора о нейтралитете с Японией разные. Часть офицерского и сержантского состава высказывается, что мы должны поехать на Дальний Восток добивать японцев и помочь нашим союзникам так же, как и они помогали разгромить и добить немцев.

Ефрейтор Гаркуша: «На Востоке с Японией не кончено. Без нас союзникам там быстро не справиться».

Ефрейтор Смехов, член ВЛКСМ: «Если будет война с Японией, я первым поеду и буду бить их больше, чем немцев. С Японией нам воевать придется, но мы им дадим почувствовать, что такое Красная Армия».

Другая часть заявляет, что мы достаточно повоевали с немцами и на Дальнем Востоке нам делать нечего, да и англичане с американцами сами в состоянии в течение месяца добить японца (сержант Кузнечкин). Японский народ, учтя горький опыт Германии, должен быть умнее немцев и немедленно капитулировать (капитан Свиридов).

3. Настроение военнослужащих в связи с изменением нашего отношения к немцам и организации продснабжения немецкого населения.

В большинстве своем бойцы и офицеры заявляют, что они с мирным немецким населением не воевали и не воюют.

Немецкое население голодное как волки, а если их не кормить, то умрут с голоду. Кормить их нужно, но также нужно их заставить работать, чтобы они покрыли убытки войны и восстановили разрушения, причиненные нашей Родине.

Одновременно доношу, что в связи с окончанием Отечественной войны у бойцов возникает ряд новых вопросов. Так, например, на одной из бесед красноармейцы Васильев, Абрагимов и другие задали вопросы:

1. До войны я был мастером на одном заводе, но за время войны выросли молодые мастера и заняли наши должности. Когда вернусь домой, смогу ли я занять прежнюю должность?

2. Будет ли засчитываться профсоюзный стаж во время пребывания нас на Отечественной войне?

3. Придет время, приеду я домой, надо будет отдохнуть после войны. Дадут ли на время отдыха карточку на хлеб?

На все вопросы бойцам были даны ответы и разъяснения.

Начальник политотдела 425 сд

полковник Фролов

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ НАЧ. ПОЛИТОТДЕЛА 138 СП

В связи с великолепными победами, одержанными Красной Армией и армиями наших союзников, в частях наблюдается небывалый морально-политический подъем политической активности.

Политико-воспитательная работа с личным составом направлена на укрепление дисциплины, повышение культурного уровня, самосознания и ответственности военнослужащих.

Ежедневно проводятся политинформации по газетному материалу специально назначенными офицерами.

Для всего личного состава проведено собрание на тему «Как относиться к материальным ценностям, завоеванным у врага» и беседа «Трофейное имущество — достояние нашего государства. Оберегай и не расхищай его».

Направляю наиболее характерные общие вопросы, заданные сержантами и бойцами на политзанятиях и беседах с политработниками.

Сержант Земсков Н.И. — Земли в Германии у немцев очень скудные, хуже, чем у нас, почему же урожаи они собирают в 2—3 раза больше, чем у нас в Воронежской области, славящейся своим черноземом?

Сержант Туров — Немцы разрушили у нас тысячи городов. Почему их не мобилизовать и не заставить все восстанавливать? Можем ли мы обратиться с этим вопросом в правительство?

Кр-ц Кондрахин — Наша страна очень богатая, почему в селах и деревнях такие плохие жилища?

Кр-ц Маханев — У нас 1/3 леса всего земного шара, почему было так трудно купить досок, чтобы строить, стелить в домах полы?

И на политические темы:

Кр-ц Бородин — Будут ли возвращены в Советский Союз немцы, жившие там до 1941 г. и эвакуированные гитлеровцами в Германию?

Кр-ц Рыльков — Почему Красная Армия не оккупирует Польшу, а предоставили ей самостоятельность?

Кр-ц Волонцевич — Если Германии предоставят самостоятельно управлять государством, то может ли возродиться фашизм?

Сержант Мелешко — Может ли наш советский человек остаться жить в каком-либо государстве, если он пожелает?

Кр-ц Акатьев — Как будет ликвидирован фашистский строй в Испании?

Ст. сержант Федотов — Будут ли переселять немцев в Германию, которые жили в Советском Союзе до 1941 года?

На все заданные вопросы бойцам и сержантам даны исчерпывающие высокоидейные ответы.

Из книги «Тогда, в июне…»

26 мая, в субботу…

1. Накануне

Май сорок пятого года был на исходе. Хотя после подписания Германией капитуляции прошло две с половиной недели, мы по инерции еще жили войной, она преобладала в нашем сознании, мыслях, привычках и разговорах; мы с большим трудом входили в мирную жизнь, приобщались к ее реалиям, еще не понимая, что это теперь основное; надолго или навсегда война и все, что было вчера, становилось историей, но мы этого еще никак не осознавали.

Была весна, буйная, победная, и все живое жаждало любви, а мы проводили политические занятия, вели строевую подготовку, солдаты несли внутреннюю службу, ремонтировали технику и вооружение.

Мы по-прежнему находились в состоянии повышенной боевой готовности: западные союзники — американцы и англичане — должны были отвести свои войска к обусловленной в Ялте демаркационной линии; ходили слухи, что делать это они не хотят и вместо обещанного, оговоренного отвода возможны вооруженные провокации и даже военное нападение.

Как и во время боевых действий, в послевоенные недели я жил и все подчинял выполнению ближних или ближайших задач — не одной и даже не двух, а четырех довольно ответственных задач.

К девяти часам утра 26 мая мне предписывалось вместе с еще сорока пятью претендентами прибыть в расположение штаба корпуса на отборочный смотр участников парада победителей, названного позднее Парадом Победы. От Коки я знал, что в список кандидатов я был предложен лично Астапычем.

Завтpa же, 26 мая, исполнялось три года со дня сформирования дивизии, и по случаю полкового праздника решено было отметить эту славную боевую годовщину торжественным обедом по усиленной раскладке с выдачей всему личному составу по сто граммов водки.

Общего построения дивизионных частей не предусматривалось, однако я не сомневался, что в роту на торжественный обед пришлют кого-нибудь из политотдела или из штаба дивизии, кого именно, я не представлял, но то, что он потом напишет или доложит, мне было не безразлично.

Весь прошедший день был посвящен наведению порядка в расположении роты: уборке помещения и прилегающей территории и внешнему виду личного состава — чистке обмундирования, обуви. Я уже дал приказание о выпуске боевого листка, отметив наиболее отличившихся.

Еще 13 мая при встрече и праздничном обеде с американцами начальником почетного караула был назначен капитан Карнаухов, а я числился запасным дублером, однако после предварительного просмотра представителями штабов корпуса и армии отобран был я, и я должен был зачитать обращение Военного Совета армии.

А вечером, к девятнадцати часам, я был приглашен Володькой в Левендорф, где размещался армейский госпиталь, на день рождения Аделины. После того как на прошлой неделе Володька доверительно и с нотками радостной приподнятости, торжественности сообщил, что собирается на ней жениться и она якобы с ходу дала согласие, этот вечер приобретал особое значение. Как вчера он дал понять, это была приуроченная ко дню рождения весьма для него существенная помолвка, а не просто вечеринка с танцами, выпивкой и закуской, на какие он уже дважды приглашал меня к Аделине и где оба раза среди общего веселого оживления я чувствовал себя стесненно и одиноко. Медсестры, с которыми Аделина меня знакомила, были значительно старше меня (в медсанбатах и госпиталях женщин со столь нежелательной разницей в возрасте — на восемь-десять лет — называли «мамочками»), и, хотя, когда по настоянию Володьки я приглашал их танцевать, они шли безотказно, а когда заговаривал — вежливо улыбались, я чувствовал и понимал, что не интересен им, так же как и они мне; все получалось тягостно и никчемно, я тоскливо ожидал, когда вечер наконец окончится. При расставании, несмотря на Володькины зловещим шепотом команды: «Проводи ее! И побольше напора!», выйдя из коттеджа, я спешил к мотоциклу и после получаса быстрой отчаянной ночной езды по зеркальному асфальту, едва раздевшись, засыпал мгновенно и с облегчением, как после тяжелой, мучительной работы.

Как и в те оба раза, Володька попросил, а точнее, потребовал дать продуктов и спиртного, чтобы это двойное торжество — день рождения Аделины, являющийся к тому же помолвкой, — «достойно отметить». В очередной раз мне было предложено, как он выразился, «поделиться трофеями наших войск». Хотя тон разговора его был повелительным, категоричным, я отнесся к этому как к должному: из нас пятерых, живших в эти послевоенные недели тесной офицерской компанией, только у меня одного имелась такая трофейная заначка, причем богатейшая, — заложенный и спрятанный кем-то еще до нашего прихода в укромном подвале склад немецких армейских продуктов, спиртного и сигарет, скрытых от учета и положенного оприходования.

Вторая его просьба, а точнее требование, ввергло меня в замешательство. Он сам придумал и определил подарок, который я должен был преподнести Аделине по случаю дня рождения: передав мне квадратный, шоколадного цвета кожаный портативный чемоданчик — кофр с желтыми металлическими уголками и двенадцатью узенькими отделениями внутри, — Володька велел заполнить их моими редкими русскими пластинками.

К этим трем событиям субботнего дня примыкали и спортивные соревнования утром в воскресенье 27 мая. Для нашей дивизии это был первый день отдыха, объявленный официально приказом.

2. Ночной звонок

Двадцать шестое мая — поворотные, переломные, без преувеличения, сутки, изменившие мою жизнь и судьбу, начались неожиданным телефонным звонком.

Накануне вечером Володька с Мишутой умчали на мотоциклах в Штеттин, а я, только что сменившийся с дежурства, остался.

Я спал крепко и проснулся часа в три ночи, очевидно, не сразу, от непрерывного, резкого зуммера полевого телефона, стоявшего на низкой прикроватной тумбочке рядом с изголовьем. Нашарив в темноте и поспешно схватив трубку, — может, из штаба, а может быть, тревога, — проговорил:

— Сто седьмой слушает, — это был позывной моего аппарата.

— Старший лейтенант Федотов? — донесся издалека властный, командный и, казалось, уже чем-то недовольный голос.

— Так точно! — я подскочил на кровати.

— Вы что, спите? — настороженно и с удивлением или даже возмущением спросили меня.

— Никак нет! — преданно закричал я в трубку, включив фонарик, а затем настенную лампу и хватая со стула обмундирование.

— Станьте по стойке «смирно», когда с вами говорит старший по званию, — строго и недовольно приказали мне.

— Слушаюсь! — В одних трусах я нелепо стал навытяжку с трубкой, прижатой к уху.

— С вами говорят из отдела расстрелов, — продолжал издалека повелительный голос. — У аппарата полковник Тютюгин! Лично!

— Я вас слушаю, товарищ полковник!

— Поднимите роту по тревоге. Боевая обстановка чрезвычайна и становится критической. Вы меня понимаете?

Приказание было столь неожиданным и невероятным, что я ощутил какую-то слабость и пустоту в ногах, в области живота и чуть ниже...

— Так точно! — заверил я, хотя ничего не мог понять, не мог спросонок осмыслить услышанное и единственно, что предположил: западные союзники — англичане и американцы — отказались, как было договорено, отвести свои войска к обусловленной демаркационной линии и, более того, очевидно, напали на нас. Но при чем тут какой-то отдел расстрелов?.. И фамилию полковника — Тютюгин — я слышал впервые.

— От быстроты ваших действий, — продолжал тот же повелительный голос, — от вашей самоотверженности и, не буду скрывать, от вашей готовности до конца выполнить свой долг зависит, возможно, не только судьба дивизии, но и судьба всей армии. Вы меня понимаете?

— Так точно! Я до конца... Я выполню, товарищ полковник, — поспешно заверил я.

— Если не выполните, вы будете расстреляны! — разъяснили мне. — Слушайте меня внимательно!

— Я вас слушаю, товарищ полковник!!! — преданно закричал я, весь обратясь в слух и в полном замешательстве от всего услышанного, но понимая, что сейчас мне будет сообщено самое важное — будет поставлена конкретная боевая задача — и, таким образом, все прояснится, станет на свои места и наступит полная ясность.

— У Бебы загиб матки, — с волнением торжественно возвестил все тот же голос и с искренним отчаянием воскликнул: — Какой ужас!

Я в жизни не знал никакой Бебы, понятия не имел ни о каких женских аномалиях и спросонок вообще ничего не соображал, но, прежде чем я успел не то что выругаться, а хотя бы просто что-либо сообразить, «полковник Тютюгин» уже повесил трубку, а я, поняв наконец, что это Володька с Мишутой меня разыграли, отчаянно ругался и не мог уснуть.

Я не обиделся на них, мне не положено было обижаться: в старой русской армии, как рассказывал Арнаутов, предметом шуток и подначек в кругу офицерства были в основном младшие по званию и по возрасту офицеры. Волею судеб я самый молодой и по одному тому должен все терпеть и, более того, делать вид, что меня это ничуть не задевает (и Володька, и Мишута Зайцев на два года старше меня, даже Кока старше меня на полтора года).

Со слов Арнаутова я знал и помнил высказывание Бисмарка о том, что умные учатся на чужих ошибках, а дураки — на своих. Я же оказался глупее дураков: всего два дня назад я купился на очередной обман — неизвестный, непонятный мне «климакс» принял за «клиренс»[49] , и сейчас был каждую минуту предельно настороже, ожидая подвоха, и вот надо же — опять попался на очередной розыгрыш.

Улыбаясь вползуба, я ходил по комнатам, останавливался у открытых окон, чувствовал, что не усну, и, чтобы успокоиться и отчасти вознаградить себя за нелепый розыгрыш, решил побаловать себя чем-нибудь вкусным.

Я прошел в ванную, где в голубой фаянсовой раковине для подмывания под круглосуточно фонтанировавшей струйкой ледяной воды, накрытые для лучшего равномерного охлаждения байковой портянкой, у меня постоянно находились две-три банки компотов. О том, что это гигиеническое устройство называется французским словом «биде», я узнал только спустя десятилетия, когда эти приспособления появились в продаже в московских магазинах; тогда же, в Германии, в сорок пятом году, мы именовали его сугубо по-русски и вполне предметно — пи...мойка, причем отношение к нему было презрительно-неприязненным, если даже не враждебным.

Как во всеуслышание рассказал на прошлой неделе в офицерской столовой инструктор политотдела дивизии капитан Зимарин, в то время как советские женщины без выходных, без продыхов и перекуров по двенадцать—пятнадцать часов вкалывали в поле, на стройках или у станка и даже на лесоповале и могли лишь мечтать о еженедельной бане, при капитализме не только в Германии, но и в других странах Европы богатые женщины, вместо того чтобы где-нибудь работать и создавать материальные ценности, проводили на этих приспособлениях над струями теплой воды по пять-семь часов в день, попивая при этом кофе с конфетами или вино и почитывая романы. Тяжелейшие нагрузки наших женщин, особенно в годы войны, были общеизвестны, и, естественно, это сообщение не могло не вызвать у офицеров возмущения, выраженного в крепких матерных словосочетаниях. Кто-то за моей спиной предложил в знак протеста разбить все эти устройства в домах немцев в районе расположения дивизии; адъютант старший саперного батальона капитан Гордиенко заявил, что в России «женщины подмываются лишь по большим революционным праздникам, но устроено у них все ничуть не хуже, чем у немок, а вовсе наоборот — лучше»; еще кто-то громогласно высказал неожиданное убеждение, что струи теплой воды используются богатыми, зажравшимися иностранками, и прежде всего немками, для «нанизмы», то есть для разврата, и эта догадка вызвала всплеск еще большего презрения и негодования; и тут сидевший за соседним столом метрах в трех от меня Гаврилов, забыв о еде, с перекошенным от ненависти лицом и с вилкой, зажатой в руке, вскочил со стула и закричал:

— Всех этих сволочей надо к стенке ставить — без суда! Будь это в моей власти, я бы их всех перестрелял!

Лично у меня отношение к фаянсовой раковине было деловым, утилитарным. За две послевоенные недели Бахтин на немецкие армейские сигареты и ящик трофейной же мясной тушенки выменял для меня более сотни банок различных немецких домашних компотов, я уже привык есть их только холодными, и потому ни разбивать это приспособление, ни отказываться от его использования для охлаждения мне и в голову не приходило.

Я выбрал банку кисловатого компота из ягод крыжовника, обтер ее полотенцем, открыл и, взяв ложку, уселся в проходной комнате в кресло у окна и погрузился в мечты.

В девять утра в штабе корпуса предстоял строевой смотр, на котором должны были окончательно отобрать участников парада победителей.

Поедая компот, я жмурился и нелепо улыбался, можно сказать, по-дурацки лыбился, и так явственно все себе вообразил: Красная площадь… стройными колоннами идут победители… строевой шаг — все сразу поднимают ноги и с силой ставят их всей ступней — печатают шаг… всё «тип-топ»: сапоги блестят, пуговицы сверкают, сияют ордена и позвякивают медали… глаза горят… четкое взаимодействие рук: под правую ногу — левая рука, под левую ногу — правая рука; руки производят свободные движения: вперед — кистью на высоту пряжки пояса и на расстоянии ладони от пряжки, и назад — до отказа в плечевом составе — «Молодца!» — и я среди них. Охватившие волнение и гордость переполняли меня.

Конечно, каждому хотелось бы участвовать в параде, но я понимал, что такое счастье выпадет немногим, поэтому надеялся, нет, в душе даже был уверен, что, включенные в список самим Астапычем, мы с Мишутой будем утверждены и достойно и с честью представим нашу боевую 425-ю стрелковую дивизию на параде в Москве.

3. Отоборочный строевой смотр.

Возвращение в дивизию в кузове «Студебеккера»

В этот день жизнь раз за разом, непонятно почему, бросала меня на ржавые гвозди. Во время утреннего смотра обходивший строй председатель отборочной комиссии, начальник оперативного отдела штаба корпуса, рослый, плечистый, с большим багровым носом и громоподобным голосом полковник Булыга — я знал его еще по боям под Житомиром, полтора года назад, когда он был майором, — остановясь передо мной, посмотрел и недовольно воскликнул:

— Шрам на правой щеке!.. Отставить!

— Разрешите доложить, — без промедления вступился подполковник Кичигин. — Один из лучших офицеров соединения. Отобран лично командиром дивизии... Под Бекетовкой в новогоднюю ночь, захватив немецкую машину, вывез из окружения документы штаба и девять тяжелораненых... Спас им жизнь... В том числе подполковнику Северюхину...

— Бекетовку помню, — вглядываясь в мое лицо и вроде подобрев, заметил полковник. — И его будто припоминаю... Знакомая физиономия!..

Мысленно я возрадовался и, преданно глядя полковнику в глаза — мне так хотелось навестить бабушку! — тянулся перед ним на разрыв хребта.

— В августе на Висленском плацдарме... — продолжал Кичигин, но полковник, перебив его, с неожиданной свирепостью вскричал:

— Кар-роче!!!

— Короче... Разрешите... — сбивчиво проговорил Кичигин и неожиданно предложил: — Шрам припудрить можно!

— Ты кому здесь мозги пудришь?!! — после небольшой зловещей паузы возмутился полковник. — Правая щека видна с Мавзолея!!! — зычно и наставительно сообщил он. — Соображать надо!!! И головой, а не жопой!.. Отставить!!! Это победный парад, а не парад ран и увечий...

И тотчас стоявший за его левым плечом маленький щеголеватый капитан сделал какую-то отметку в списке, который он держал перед собой на планшетке...

Из представленных дивизией двенадцати человек забраковали троих, и среди них меня.

* * *

…Мы возвращались в дивизию в кузове того же самого «студебеккера». Я сидел у заднего борта, на самом краю откидной скамейки, рядом со мной — Мишута, за ним майор Тетерин. Я был огорчен, растерян и еще не мог спокойно осмыслить произошедшего. В список для участия в параде победителей я был внесен самим командиром дивизии, Астапычем, и потому полагал, что все окончательно решено, и неожиданный отлуп из-за такой мелочи, как шрам на щеке — немецкий поцелуй, красноватая метина, пятно размером с яйцо, — меня буквально ошеломил. Тетерин никак не мог успокоиться и громко, возбужденно говорил Мишуте:

— Была война, и мы были нужны! Как пример, как образцы!.. Тогда мы были герои: о нас писали в газетах, славили в листовках. «Стоять насмерть, как лейтенант Тетерин!» — с презрительной усмешкой процитировал он. — А теперь война окончилась, мы никому не нужны и о нас будут ноги вытирать!.. Между прочим, — после небольшой паузы продолжал он, — Наполеон был невысокого роста, но участвовал в парадах и сам их принимал. И никто его не унижал! А мы хлебнули такого, что и в самом кошмарном сне не могло присниться!

— Ничего страшного не произошло, — улыбнулся Мишута. — Подумаешь, большое дело! Проживем и без этого парада.

— Проживем! — неожиданно согласился Тетерин. — Но обидно! Словно в душу насрали! Я Отечку с июня сорок первого года тянул, из-под Минска! У меня одиннадцать ранений! Так вот щенки, захватившие лишь год-полтора наступления, подоспевшие к победе на готовенькое, поедут в Москву, на парад, а мы с тобой, оказывается, ростом не вышли! Когда на плацдарме батарея подбила девятнадцать танков и, трижды раненный, я хрячил у орудий за наводчика, мой рост соответствовал! А теперь — нет!.. У меня, видите ли, шаг нетвердый! Да у меня ноги перебитые, и между прочим, в боях с немцами, а не по пьянке!.. Ты думаешь, тезка, мне парад нужен?!. У меня мать в больнице, в Можайске, уже полгода с койки не поднимается! Кроме меня, у нее никого нет! Должен я ее перед смертью повидать?! Святой долг! А как?! Отпуска запрещены, единственная возможность возникла, меня Астапыч лично в список включил — так я, оказывается, ростом не вышел и ноги у меня перебитые!.. Большего я не заслужил!.. Ну, спасибо, ну, уважили, ну, отблагодарили! — с издевкой восклицал Тетерин, будучи не в силах справиться со своей обидой и возмущением. — Я это до могилы не забуду!

Машина плавно мчалась по неширокой пустынной асфальтовой дороге среди ровно насаженного, безлико-аккуратного немецкого леса. Сидевшие в кузове — два десятка человек — поглядывали в нашу сторону и, несомненно, прислушивались, и мне сделалось неловко от столь откровенных высказываний Тетерина в присутствии младших по званию, в том числе сержантов и рядовых; не понравилось мне и то, что он при них громогласно называл командира дивизии Астапычем, что мы допускали только в своей офицерской среде.

Спустя некоторое время мне довелось случайно ознакомиться с телефонограммой о выделении офицерского, сержантского и рядового состава для участия в параде в Москве. Там в тексте дословно было сказано: «Выделенный личный состав подобрать преимущественно из молодых возрастов — не старше 30 лет, — наиболее отличившихся в боях, имеющих боевые ордена, с отличной строевой подготовкой, внешне приглядных, ростом не ниже 176 см». Так что все было правильно, закономерно, и шрам на моей щеке, отмеченный отборочной комиссией как «внешняя неприглядность», должно быть, согласно приказу являлся «препятствующим обстоятельством», но в тот день я этого не знал, не понимал и потому был убежден, что со мной обошлись несправедливо.

Мне были понятны обида и возмущение майора, понимал я и благодушную улыбчивость Мишуты: он был сирота, выросший в детском доме в Сибири, и единственная его родственница — двоюродная сестра, вышедшая замуж за моряка, проживала во Владивостоке. Мы же с Тетериным оба были из Подмосковья, и поездка на парад была для нас редкостной и, наверно, единственной в ближайшее время возможностью хоть несколько дней побыть дома, — я не был там и не видел бабушку два с половиной года и даже за пару суток сумел бы помочь ей по хозяйству и заготовить дров на зиму. Я еще утром, по дороге на отборочный смотр, подумал и сообразил, что, если понадобится подвода, я ее добуду, приласкав когонибудь там, в деревне, трофейными тряпками.

Тетерин по-прежнему выходил из себя, а Мишута продолжал добродушно улыбаться, и тогда майор, не выдержав, зло и в ярости закричал:

— Неужели же ты не понимаешь, что нам в душу насрали?!

…Сводный полк 2-го Белорусского фронта выехал в Москву 29 мая 1945 года и ранним июньским утром тремя эшелонами прибыл на Белорусский вокзал для участия в Параде Победы.

Парад Победы состоялся 24 июня 1945 года. Знамёнщики и ассистенты несли по тридцать шесть Боевых Знамен наиболее отличившихся в боях соединений и частей каждого фронта. Среди участников Парада от 2-го Белорусского фронта было семьдесят семь Героев Советского Союза…

4. Разговор с Володькой и Кокой в штабе дивизии

Судьба или жизнь щелкнула меня утром по носу, и весьма чувствительно. Все было правильно и закономерно: война, сохранив жизнь, многих изувечила и обезобразила — так что же было им таким делать на параде победителей?

Но и в страшном сне я не мог предположить, что за такую мелочь, ерунду — всего-то еле заметный шрам на правой щеке — меня безоговорочно отбракуют и выкинут из списка участников и лишат мечты пройти в парадном строю победителей мимо Мавзолея.

Я впервые ощутил себя не боевым офицером, а пошлым неудачником, кандидатом на штатские шмотки.

В безрадостном, горестном, отчаянном раздумье я столкнулся с Володькой у штаба дивизии. Как и Мишута, он не увидел в случившемся никакой трагедии, что я расценил про себя как черствость и неумение почувствовать чужую боль.

Я с горечью высказал ему свою обиду:

— У фельдмаршала Кутузова не было глаза, а у адмирала Нельсона — глаза да еще руки, но они оставались в строю, служили, принимали парады, и никто их не стыдился… У меня же всего-навсего осколком срезана полоска кожи на правой щеке… и вот… оказывается, только из-за этого рожей не подошел для парада.

— Ну зачем же сравнивать задницу с апельсином? — обнимая меня за плечи, с веселым дружеским добродушием сказал Володька; я сразу почувствовал, что у него отличное, приподнятое настроение. — Ты еще не фельдмаршал и даже не адмирал. И никто тебя не стыдится! Дался тебе этот парад! Я вот не еду, и Мишка не едет, и хоть бы хны — мимо сада с песнями! Ты бы лучше подумал о сегодняшнем вечере... По секрету, сугубо между нами, — доверительно сообщил он, — Аделине исполняется двадцать пять, это круглая дата, и отметить надо достойно. Товарищеская выручка и взаимопомощь хороши не только в бою. Подготовь продукты и не скупись, я заберу их после трех.

— Вахтин принесет тебе в номер. А сколько будет гостей?

— Человек десять. Но ты дай с запасом — на пятнадцать! Сбор к девятнадцати часам.

То, что он не просил, а требовал, диктовал безапелляционным приказным тоном, мне, разумеется, не понравилось, но я промолчал. Я не держал зла или обиды за ночной розыгрыш и делал вид, будто вообще ничего не было, но, вместо того чтобы меня хоть словом как-то утешить или подбодрить в связи с утренним столь неприятным отлупом на отборочном смотре в штабе корпуса, он, пусть без злого умысла и добродушно, как бы невзначай невольно приравнял меня к заднице — совершенно ясно, что с апельсинами отождествлялись Кутузов и Нельсон, — чем я был задет и соображал, как ему ответить.

— А это ее любимые пластинки, — невозмутимо продолжал он, вынув из кармана гимнастерки и протягивая мне сложенную вчетверо бумажку. — Хотелось бы, Василий, еще раз убедиться, что я тебе друг, а не портянка... Даже если придется оторвать от собственной печени — оторви! Когда ты увидишь Натали, ты поймешь, что это — подарок судьбы, и, если бы не Аделина, никакого подарка и не было бы!..

Я не успел развернуть бумажку и прочесть, что там написано, — сверху послышалось: «Федотов, зайди!» Вскинув голову, я увидел в распахнутом окне второго этажа здания штаба полковника Кулагина с папиросой в руке и в следующее мгновение, одергивая гимнастерку, уже бежал к крыльцу.

Я пробыл у полковника недолго: он вручил мне три машинописные страницы с десятками вопросов и приказал по этой шаблонке готовить отчет: «Обобщение опыта действий разведроты за три года участия дивизии в войне», причем велел сесть здесь, в штабе, и заняться этим сегодня же, как он сказал, «сейчас же».

— Разрешите завтра, с утра? — вытягиваясь перед ним по стойке «смирно» и весь внутренне сжимаясь, попросил я: отказаться от участия в праздновании дня рождения Аделины и, главное, от знакомства с Натали, особенно после утренней неприятности, было крайне огорчительно.

Полковник с обычной своей настороженностью внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь определить причину моей просьбы и нет ли тут подвоха, и я уже подумал, что откажет, но он согласился:

— Разрешаю.

Выйдя от него обрадованный, я поспешил в конец длинного светлого коридора. Справа тянулись представительные темно-коричневые двери кабинетов с исполненными каллиграфическим писарским почерком аккуратными табличками, слева — большие широкие окна, часть из них была открыта, и оттого в коридоре приятно тянуло прохладой. Условным стуком я трижды ударил костяшками пальцев в самую последнюю, обитую металлом дверь с броской категорической надписью красной масляной краской: «Посторонним вход воспрещен!» Спустя полминуты маленькое глухое окошечко в ней приотворилось, затем щелкнул замок, и Кока, выйдя ко мне, сразу же — по инструкции — захлопнул за собой дверь. Он был, по обыкновению, в синих нарукавниках.

Николай Пушков — Кока-Профурсет — был на полтора года старше меня. Высокий, красивый, подтянутый, с прекрасными серыми глазами и длинными ресницами, с волевым подбородком, румяный, несмотря на почти ежедневное многочасовое сидение в закрытом помещении.

— В Москву едешь? — облегченно потягиваясь и, должно быть, радуясь передыху, прежде всего спросил он.

— Нет.

— Жаль, — вытаскивая пачку дешевых немецких сигарет, сказал Кока. — Хотел матери варенья с тобой послать и бате пару бутылок, а ты...

Он даже не поинтересовался, почему я не еду на парад победителей в Москву. Став у открытого окна, закурил и, глядя вдаль, поверх высоких раскидистых кустов уже отцветающей сирени и жасмина, огорченно добавил:

— Погодка шепчет: бери расчет! А я дежурю... Самое обидное — не за себя, за начальство! Такова жизнь и, как говорят реалисты, выше яиц не прыгнешь! Ну, ладно... Не будем усложнять, — он выпустил дым и с приветливой улыбкой посмотрел на меня. — Что волнует твой организм? Чем могу быть полезен?

— Я хотел попросить у тебя на вечер... фуражку... — нерешительно проговорил я. —До утра...

— Компот, ты прелесть! — весело воскликнул Кока. — Очей очарованье, — уточнил он. — А я-то подумал, что ты попросишь у меня живого Гитлера! Или Геббельса... Бери не только до утра, но хоть на неделю!

Отомкнув ключом обитую металлом дверь и напевая вполголоса песенку из фильма «Джордж из Динки-джаза» — «Но, верный своему папаше, я женский род всем сердцем презирал...», — он скрылся в своем сверхсекретном кабинете и спустя, наверно, минуту вышел ко мне с фуражкой и коробкой папирос «Казбек».

Мы обменялись с ним головными уборами, он небрежно надел мою пилотку, затем приладил ее на голове и, улыбаясь, заметил:

— А она мне велика... Мозгов у тебя, очевидно, больше... Что ж, желаю повеселиться!.. Меня Володька тоже приглашал, и телку там для меня уже приготовили, но приходится дежурить... Такова жизнь! А я бы с удовольствием составил вам компанию. Даже в пилотке! Мне и без фуражки женщины еще отпускают и не отказывают, — пояснил он.

Было в сказанном что-то обидное, но я так был поглощен предстоящим вечером, жил ощущением чего-то радостного, что это меня ничуть не задело.

Конечно, последней фразы он мог бы и не произносить: я в этом не сомневался. Я не знал ни одного офицера, который бы пользовался таким успехом у женщин, как Кока. Впрочем, он никогда не называл имен или фамилий, не сообщал должностей или подробностей, но, появляясь в нашем обществе, нередко сообщал:

— Состоялось!

Это означало, что одержана еще одна победа, означало, что еще одна женщина или девушка не устояла перед Кокой.

— Станочек!.. И все остальное на месте! — провожая взглядом блондинку, пояснял Кока.

Впрочем, иногда бывали и срывы, чего он не скрывал:

— Хороша Маша, но не наша! Пустышка! Мимо сада с песнями!

Или объяснял причины, по которым желаемый контакт не происходил:

— По техническим причинам… или обстоятельства сильнее нас… для большой любви не было условий.

Он приятно грассировал. Втайне я не мог ему не завидовать: его внешности, обаянию и приветливости, умению легко и просто строить отношения с людьми и всем нравиться, и эта легкость, с какой у него всегда все получалось, изумляла меня. Не без грусти я подумал о своей деревенской неотесанности.

Относились к Коке по-разному: Арнаутов с большой симпатией, и к победам над женщинами как к rycaрству; Елагин же называл его даже в глаза «дегустатором» и «половым гигантом».

Впоследствии, вспоминая Коку, я всегда думал, что ласковое теля не двух маток сосет, а бесчисленно...

— Я тебя люблю, Компот, — продолжал Кока, — и как другу хочу вручить «Казбек». Для представительности, для фасона. Пусти им там для понта пыль в глаза!

Он достал роскошную никелированную зажигалку, открыл коробку папирос, посмотрел и протянул их мне:

— Здесь пять папирос. Три можешь израсходовать, а две вернешь вместе с коробкой. Подыми там для фасона, для понта! Как старший офицер.

«Казбек» по табачному довольствию получали только командиры полков и командование дивизии, откуда взялась эта коробка у Коки, я не представлял, но был тронут его заботой и вниманием и, поблагодарив, осторожно опустил коробку в карман.

Меж тем, став серьезным и снова задумчиво глядя вдаль, где по шоссе изредка тарахтели одиночные машины, он спросил:

— Как ты думаешь, Компот, какие проблемы встают перед страной и всем прогрессивным человечеством после окончания войны? Генеральная линия партии тебе ясна?

Не представляя, что подразумевается под генеральной линией партии, что он конкретно имеет в виду, я нелепо улыбался.

— Восстановление разрушенных городов... и всего народного хозяйства... — припоминая газетные статьи последних недель, ответил я. — Забота о вдовах и сиротах...

— Это верно. Ты, как всегда, подкован на все четыре копыта! — похвалил он меня. — Но все же сегодня проблема номер один — изголодавшиеся женщины! Нехватка мужчин лишила их разума, а насытить всех невозможно! Последствия этой всемирной диспропорции поистине непредсказуемы! — озабоченно заметил он.

Я сосредоточенно повторил про себя сказанное им, стараясь запомнить и осмыслить. Я впервые слышал о проблеме с изголодавшимися женщинами, я о ней даже не подозревал и от неосведомленности в который уж раз ощутил некоторую неполноценность. Как шифровальщик, Кока всегда знал больше не только строевых, но и штабных офицеров, я верил ему всецело. Я знал, что такое «дислокация» и даже «диспозиция» — любимое слово преподавателя в училище подполковника Горохова, но что означает слово «диспропорция» — надо было уточнить, выяснить. Ожидая, что еще он скажет, я смотрел на него, готовый запомнить и понять, уразуметь каждую его мысль.

Он отнесся ко мне по-дружески. Я его не просил, он сам дал мне папиросы и зажигалку, и сейчас я ждал от него еще напутственного слова, и он, очевидно, интуитивно это понял.

— Офицер-победитель должен быть готов … все, что шевелится! — наставительно сообщил он, употребив крепкий, означающий весьма энергичные действия русский глагол и, оборотясь ко мне, с улыбкой протянул руку: — И помни: как только — так сразу, — строго предупредил он. — Да поможет тебе фуражка! Желаю успеха! Давай!

5. Торжественный обед в ротепо случаю полковоо праздника. Лисенков

Больше дел у меня в штабе не было, Вахтин с мотоциклом уже ждал на стоянке — время близилось к обеду, и я поехал в роту.

Войдя в помещение и выслушав рапорт дежурного, я сразу заметил на стене свежий боевой листок-молнию. В заголовке — крупными буквами фамилия Лисенкова. Что произошло в роте в мое отсутствие? Но дежурный, сам еле сдерживая радость, сразу подавил в моей душе неприятный холодок, доложив, что час тому назад в роту доставили одну за другой две телефонограммы — и обе о награждениях.

Естественно, я сразу подумал об ожидаемом постановлении Военного Совета армии, куда, как я знал, среди других были направлены и мои документы, но оказалось, что оттуда еще ничего не поступило. Одна телефонограмма — приказ командира корпуса о награждении ко дню дивизионного праздника шести человек моей роты орденом Отечественной войны, вторая — из штаба дивизии с главной новостью: Лисенков в числе четырех бойцов и сержантов 425-й стрелковой дивизии Указом Президиума Верховного Совета удостоен ордена Славы 1-ой степени.

— «Гордость» пишется с мягким знаком, — заметил я дежурному, указывая на боевой листок, где в заголовке сообщалось: «Ефрейтор Лисенков — гордост нашей дивизии». — Добавить!..

Праздничный обед в разведроте по случаю дня сформирования дивизии и награждения бойцов и офицеров орденами и медалями оказался грустным и далеко не праздничным. Настроение у меня было паршивое, я глубоко переживал утренний смотр и распрощался с надеждой прошагать, печатая шаг победителя, на параде в Москве перед Мавзолеем.

Мне было тошно, обидно до чертиков, на душе скребли кошки: ощущения соответствовали целой уборной — типовому табельному нужнику по штату Наркомата Обороны ноль семь дробь пятьсот восемьдесят шесть, без крыши, без удобств и даже без сидений, на двадцать очковых отверстий уставного диаметра — четверть метра, прорубленных над выгребной ямой в доске-сороковке. Но я как офицер не имел права перед своими подчиненными «хлопотать кислой мордой». Ведь, по большому счету, у меня все было «аллес нормалес»: да, я не поеду на парад в Москву, но уже через несколько месяцев мне предстоит учиться в Академии им. Фрунзе — выписка из приказа о зачислении меня слушателем академии лежала в правом кармане гимнастерки.

Кроме того, в роту к обеду почему-то не завезли водку — по приказу положенные каждому по сто граммов, и я, быстро сориентировавшись, выставил на стол десять бутылок сухого мозельского.

Выступая на этом праздничном обеде, инструктор Огородников особо подчеркнул, что война послужила «прекрасной наковальней для превращения Лисенкова из неоднократно судимого в довоенной жизни преступника в героя, в передового воинапобедителя, полного кавалера ордена Славы». Лисенков, расчувствовавшись, не упускает случая поздороваться с офицером за руку и затем как-то неловко лезет с рукопожатием ко всем.

Он очень дорог мне, этот внешне нелепый и малосимпатичный, с маленькими бегающими глазками Лисенков.

Я обязан ему своей жизнью: в 1943 году именно щупленький, маленький, худенький, но жилистый, ловкий, сильный и верткий Лисенков отыскал меня без признаков жизни после жестокого боя: вытащив, буквально раскопав из-под завалов блиндажа, он нес, волок меня, пятипудового, несколько километров до медсанбата. Вернувшись в полк после длительного лечения в нескольких госпиталях, я был рад снова увидеть в своей роте его хитрую, хулиганскую морду. В разведке и во время боевых действий я всегда хотел иметь его рядом: его хладнокровие придавало уверенность, казалось, что он никогда не испытывал страха и нисколько не дорожил своей жизнью, пули обходили его стороной как заговоренного, и никто не умел так здорово, точно и далеко бросать гранаты — на пятьдесят—шестьдесят метров!

Еще месяц тому назад он был для меня очень близким человеком, но вот кончилась война, и ясно одно — конец войны и демобилизация проложат между нами пропасть, которую не перешагнешь…

У меня впереди — академия и блестящее офицерское будущее, а вот какое место после демобилизации уготовано в мирной жизни полному кавалеру ордена Славы Лисенкову, я представить себе не могу. Судьба его меня беспокоит, и я пытаюсь что-нибудь придумать.

— Откуда ты призывался? — спрашиваю я Лисенкова.

— Из тюряги...

— Из близких родственников у тебя есть кто-нибудь?

— Из близких и даже дальних — никого. Вы же знаете — я детдомовец.

— Слушай, а невеста? Если тебе поехать к ней, в Междуреченск? — оживляюсь я. — Она же тебя ждет.

— Ждут меня только серые волки и сырая земля на Колыме... Это чужая фотка, старшой, — вдруг признается он. — Я ее с убитого снял...

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что он говорит правду. Ну, Лисенков, ну, артист! Сколько морочил всем голову, и ведь верили! И в Белоруссии, и в Польше, и в Германии, когда на участке дивизии или поблизости работали гвардейские минометы, я не раз вспоминал, что главную деталь для всех этих «катюш», загадочную «педальку», изготавливает в далеком безвестно-засекреченном Междуреченске знойная женщина — невеста Лисенкова. Осмысливая услышанное, я какое-то время молчу, а затем спрашиваю:

— А письма? Ты же письма от нее получал! И сам писал!

И Лисенков ошеломляет меня своим новым признанием:

— Это не от нее. От одной подлюки, дешевки… — признается Лисенков. — Междуреченск-10 — это лагерь для рецидивистов... У нее червонец — за убийство. В месяц разрешено одно письмо, скучно ей, а писать некому, вот мне и корябает. Невеста, — с презрением произносит он. — Кусок шалашовки! Сука гребаная! Да я с ней с... на одном километре не сяду!

Вот тебе и главная деталь для «катюши»! Вот тебе и знойная женщина! «Кусок шалашовки!»

Он сидит маленький, худенький, тщедушный, столько на нем мошенства, лжи и воровства, а мне его жаль. И, подумав, я предлагаю:

— Сан Саныч, а может, тебе поехать к нам в деревню? Жить будешь у бабушки...

— Колхоз «Красный нос» или «Красный лапоть»? — горько и презрительно усмехается Лисенков.

— «Красный пахарь», — в который уж раз спокойно уточняю я. — Hy, не обязательно в колхоз. Там у нас на станции есть артель.

— «Красный металлист»?

— «Красный Октябрь», — невозмутимо уточняю я.

— Хрячить за копейки?.. — Он отрицательно мотает головой. — Это не для меня...

Вдруг Лисенков обращается к Огородникову:

— Товарищ капитан, а правда, что при трех орденах Славы пензия по инвалидности в два раза больше?

— Полным кавалерам ордена Славы пенсия по инвалидности выплачивается в полуторном размере, — пояснил инструктор.

Вопрос Лисенкова о «пензии» по инвалидности вызвал веселье за столом и насмешливые возгласы: «Ну, Лисёнок! Он уже инвалид и пенсию себе замастырил!»

— Завидуют, суки, — вполголоса сказал Лисенков. — Вас не скребут, и не подмахивайте! — И, заметив, что я посмотрел на часы, спросил: — Ты что, уходишь?

— Да. Есть дело! А что?

— Отметить бы надо. Душа просит. Худо мне... — вдруг жалобно произнес он с невыносимой мукой в глазах. — Душа тоскует... Сколько бы орденов у меня ни было и сколько бы судимостей с меня ни сняли, все равно я для всех вас останусь обезьяной и жертвой аборта.

Я понимаю, что он мне предлагает «заложить фундамент» — хорошенько напиться, но мне это ни к чему: от вина болела голова, и мне больше, чем мозельское, нравились всякие компоты — из черешни, сливы, крыжовника или из груш. Они были такими вкусными и напоминали детство и бабушку. И я не обижался на беззлобное подтрунивание Володьки, Мишуты и Коки, давших мне прозвище Компот.

К тому же мне и предки не позволяли выпивать. Из-за дурной наследственности по линии матери и отца я с малых лет выслушивал столько внушений и устрашающих предупреждений, прежде всего от бабушки и деда, что алкоголь, попав в армию, принимал в умеренных дозах и только по необходимости: за компанию, а в полевых условиях — для согрева. Чтобы для службы в армии сохранить все здоровье без остатка, мы — я, Володька и Мишута — дали слово никогда не курить, не отравлять себя никотином. Что же касается алкоголя — то мы разрешили себе его употребление только еще два месяца после Победы, то есть до 9 июля.

А главное — через два часа надо отправляться на день рождения Аделины.

— Сегодня не смогу, давай в другой раз, — сказал я, мне не хотелось выпивать вообще, а с Лисенковым особенно: в пьяном виде он был развязен и лез обниматься и целоваться.

Со спокойной душой я встал из-за стола, дружески простился со всеми, передал исполнение обязанностей командира роты Шишлину и пошел готовиться к многообещающему вечеру — дню рождения Аделины и знакомству с Натали.

Если бы только знать… Если бы я только мог предположить!..

Меня учили: «Во всяком деле — сначала подумай!»

Но что я мог? Сколько бы я ни думал потом, предвидеть все, что могло произойти, было невозможно.

6. Музыка. Пластинки. Трудный выбор подарка

Просьба, а точнее, Володькино требование, какой преподнести подарок на день рождения Аделины, его невесты, повергло меня в замешательство и очень расстроило.

Вернувшись из расположения роты после грустного обеда и разговора с Лисенковым с каким-то тягостным ощущением на душе, я должен был отдохнуть и решить, что из собранной мною коллекции редких трофейных патефонных пластинок, найденных в брошенных немцами домах и виллах, выбрать и, ради лучшего друга, буквально оторвать от сердца.

Немцы любили музыку и песни, в каждом доме мы находили проигрыватель, даже не один, а в отдельной, рядом стоящей специальной тумбочке в образцовом порядке в конвертах содержались пластинки. У простых немцев — чаще народная музыка, песни и обязательный набор патриотических солдатских — «Был у меня товарищ» (времен еще Первой мировой войны), «Путь далек», «Все проходит, вслед за декабрем всегда приходит снова май» и самая знаменитая — «Auf dich, Lili Marlen» («С тобой, Лили Марлен»).

У зажиточных и особенно очень богатых немцев — обширные коллекции классической музыки: пластинки с записями концертов и симфоний Вагнера, Бетховена, Баха.

На джаз в гитлеровской Германии всегда был строжайший запрет как на музыку неарийскую, негритянскую — «артфремд», что означало чужеродное, разложение, декаданс. Но, как выяснилось, джазовая музыка, несмотря на официальные запреты идеолога Геббельса, существовала.

Как-то в одном из возродившихся в первые послевоенные дни ресторанчиков — он располагался в полуподвале соседнего дома — я услышал джазик. В полутемном зале с несколькими столиками играл эстрадный оркестрик — желтый тромбон, ободранное пианино, инкрустированная гитара. Трио пожилых музыкантов, два гитариста и скрипач: одному лет шестьдесят, двое остальных чуть помоложе. У старшего — цветной платочек торчал из пиджачного верхнего кармашка — кармашек, однако, находился не слева, а справа, свидетельствуя, что пиджак уже побывал в перелицовке. В этот вечер играли танго «Мария». Зажгли свечи, и в их слабом свете я увидел перед собой женщину, которая, уткнувшись в платок, сдерживала рыдания. Соседка успокаивала ее, прижималась щекой к щеке, обнимала, целовала... Но не выдержала сама и, припав к плечу подруги, заплакала тоже. Плакали и сзади, плакали рядом... Зал плакал и тихо напевал танго «Мария». Вероятно, это была популярная когда-то песенка, и с этой мелодией у очень многих связаны воспоминания, может быть о юности, может быть о любви, а может быть просто о спокойной жизни.

Сыграй мне на балалайке

Русское танго, танго, ритм которого

Мою душу наполняет.

Сыграй мне так, чтобы я забыл все на свете.

Мне сегодня это нужно.

Сыграй мне, чтобы я забыл про заботы,

Чтобы я был счастлив.

Сыграй мне на балалайке

Русское танго.

В конце концов, оно не обязательно должно быть русским,

Может быть и испанским.

И в самом деле: все равно

Под какую музыку целоваться,

Лишь бы это было

Сладкое танго любви.

И у меня защемило сердце. Это танго напомнило мне знаменитые у нас до войны мелодии «Голубые глаза» и «Скажите, почему» популярного композитора Оскара Строка. Среди музыкальных трофеев, к своему огромному удивлению и радости, не веря глазам своим, я вдруг обнаружил пластинки известных и любимых мной русских исполнителей романсов, песен, джаза тридцатых годов Константина Сокольского и запретного уже в те времена Петра Лещенко.

Моя мать, приезжая в отпуск, всегда привозила бабушке пластинки. Они звучали каждый вечер в нашем доме, и мать под мелодии танго и фокстротов обучала меня в детстве танцам. Заигранные, они трещали, скрипели, хрипели, заедали, искажая голоса исполнителей, но слова известных песен из репертуара Сокольского и Лещенко — «Аникуша», «Татьяна», «Не уходи», «Сашка», «Алеша», «Моя Марусенька», «Степкин чубчик», «Дымок от папиросы» и многих других я знал наизусть. И вот спустя годы в моих руках неожиданно — и где — в Германии! — оказалось целое сокровище: в роскошных пакетах великолепные пластинки этих исполнителей — голубые и вишневые с серебром, синие, красные, черные с золотом, записанные в сопровождении оркестров Франка Фокса и Генигсберга, производства самых знаменитых звукозаписывающих фирм «Колумбия», «Беллакорд» и «Одеон», выпущенные в Англии, Америке и Риге. Звучание голосов и оркестра было потрясающим. Я гордился своей коллекцией пластинок, слушал их постоянно: они воскрешали теплые и радостные воспоминания довоенной мирной жизни. И сейчас, в ожидании предстоящего праздника, пела душа, и я напевал вместе с Лещенко озорную «Настеньку»:

Нынче мы пойдем гулять,

Будем мы с тобой плясать

До тех пор, как звезды в небе

Станут потухать.

Ну, идем же, спляшем, Настя, Настя, Настенька,

Мы с тобой, голубка, ноченьку подряд!

Так с тобой попляшем, Настя, Настя, Настенька,

Что у нас с сапог подметки отлетят!

Пусть сегодня веселья дым столбом пойдет,

Завтра все равно — пускай хоть черт все поберет!

Раз живем на свете, Настя, Настя, Настенька!

Раз лишь молодость бывает нам дана!

Мои пластинки нравились и Володьке, и Мишуте, и Коке, и Арнаутову, на прослушивание всегда собиралась компания, но никогда и никому я их не давал из-за боязни, что разобьют, покорябают, заиграют. А тут предстояло ради лучшего друга оторвать от сердца и подарить Аделине шедевры, которые мне были очень дороги.

Я долго перебирал, тасовал, любовно оглаживал их и скрепя сердце отобрал всего девять пластинок из указанных в Володькином списке двенадцати: три в исполнении Сокольского — танго «Утомленное солнце», на обороте «Дымок от папиросы», «Чужие города» — «Степкин чубчик»; фокстроты «Брызги шампанского» — «Нинон» и шесть записей Петра Лещенко: танго «Не уходи» — на обороте «Студенточка», «Вино любви» — «Я б так хотел любить»; фокстроты «Моя Марусичка» — «Капризная, упрямая», «Сашка» — «Алеша»; народные песни — «Прощай, мой табор», «Миша», «Чубчик» и «Эй, друг гитара» — и положил их в кофр.

Я сознавал, что преступил один из основных законов офицерского товарищества, офицерской дружбы — что мое, то твое! — безусловно, сознавал и мучился, но пересилить себя и поделать с собой ничего не мог.

7. Из донесения замполита Эвакогоспиталя № 4719

От 24 мая 1945 года

…Начальник второго хирургического отделения госпиталя капитан медслужбы Садчиков Николай Трофимович, 1907 г. р., урож. гор. Туапсе, Краснодарского края, русский, беспартийный, образование высшее, находясь на территории Польши и Германии, собрал большую коллекцию, всего свыше двухсот штук, патефонных пластинок различных симфоний, и среди них немецкого композитора Рихарда Вагнера, произведения которого были любимой музыкой Гитлера и его окружения. Как теперь выяснилось, используя служебное положение, Садчиков систематически устраивал прослушивание всевозможных симфоний, в том числе и Вагнера, в присутствии врачей, медсестер и военнослужащих, находящихся на излечении в госпитале. Свои действия Садчиков пытался объяснить тем, что он так называемый «меломан» и без музыки жить не может, а на раненых она будто бы действует благотворно и, более того, якобы способствует заживлению ран и ускоряет выздоровление. Капитану Садчикову официально разъяснено, что любовь к музыке не может служить оправданием пропаганды и распространения любимой музыки Гитлера и тем самым насаждения в советских людях фашистской идеологии. Он строго предупрежден о возможной уголовной ответственности за подобные действия. 17 пластинок музыки Вагнера изъято по акту и уничтожено, а симфонии других композиторов немецкого происхождения, как-то Бетховена, Баха, Шумана, Моцарта, Мендельсона и Шуберта[50], ему предложено слушать только у себя на квартире, наедине, о чем у него мною отобрана расписка.

8. Габи. Размышления о судьбе Арнаутова после увольнения

Звучал патефон, неповторимый голос Лещенко настраивал меня на предстоящее торжество и знакомство с Натали, как бы советуя мне:

Все, что было, все, что ныло,

Все давным-давно уплыло!

Утомились лаской губы

И натешилась душа,

Все равно года проходят чередою,

И становится короче жизни путь,

Не пора ли и тебе с измученной душою

На минутку все забыть и отдохнуть… —

и я не слышал, как у меня в номере появилась Габи.

— Гутен морген, — сказала она, хотя приближался вечер; на ней было розовое платьице-сарафан с накладными карманами и вышитой на груди собачкой, в волосах белый бант, на ногах белоснежные носочки и красивые красные туфельки — чистый, ухоженный немецкий ребенок, как картинка.

— Гутен таг, — поправляя ее, ответил я и, сняв иглу с пластинки, остановил патефон.

— Брот!.. Кусотшек клеба! — по обыкновению, заученно проговорила она.

Я этой просьбы ждал и неторопливо достал из комода и протянул ей три печеньица из остатков офицерского дополнительного пайка. Она деловито сунула их в карман и тут же снова попросила:

— Зигаретен.

У нас в деревне маленькие дети, когда им давали печенье или пряник, сейчас же засовывали их в рот и не медля съедали, она же, приходя ко мне, ни разу этого не сделала, и я не сомневался, что ее заставляют попрошайничать мать или бабушка и в свои четыре года она твердо знает, что все полученное здесь надо унести и отдать взрослым.

— Зигаретен, — настойчиво повторила она и протянула ладошку.

— Найн!

Это была ее обычная уловка или игра: попросить сигареты, которые я ей никогда не давал, и после моего отказа тут же потребовать что-нибудь сладкое. Как я и ожидал, тотчас послышалось тихо и жалостно:

— Компот... Гиб мир компот…

При этом она состроила обиженную физиономию и, подойдя ближе, взяла меня за руку, словно просила моей защиты. В который уж раз я подивился хитрости или плутовству этого ребенка и снова подумал, что всему этому ее, очевидно, учат взрослые — бабушка и мать. Впрочем, не только в провинции Бранденбург, но и во всей Германии из миллионов немцев она была одной из немногих, к кому я мог испытывать добрые чувства — я даже забывал иногда, что она немка, и, хотя до поездки в Левендорф оставалось немного времени, я счел возможным на десяток минут расслабиться и угостить ее и самого себя. В ванной из-под струйки холодной воды, круглосуточно фонтанировавшей в биде, я взял банку компота из черешни, принес большие фарфоровые блюдца и чайные ложечки.

Мы расположились, как и обычно, в проходной комнате в мягких креслах у распахнутого настежь окна, я открыл банку и положил ей полное блюдце крупной мясистой ягоды, затем положил и себе — такой вкусной черешни, какую я ел тогда в Германии, я больше никогда не встречал. Прежде чем начать, Габи по привычке оглядела оба блюдца, желая убедиться, что ее не обделили, она была неисправима — при всей моей любви к компотам я не забывал, что она ребенок, и накладывал ей больше, чем себе.

Верхние ветви уже терявшей цветы сирени теснились перед окном, у левой створки грозди дотягивались до верха стекла. По-весеннему свежая, промытая дождиком зелень не могла не радовать глаз. Мы в молчании, не спеша, с удовольствием ели прекрасный холодный компот, я выплевывал косточки в листву, Габи — она стояла в своем кресле на коленках — пыталась мне подражать, но у нее чаще всего не получалось, косточки падали на широкий мраморный подоконник, и каждую мне приходилось поддевать ложечкой и выбрасывать в окно.

Маленькие светлые облака плыли в бледно-лазурном небе, легкий ветерок тянул из сада, и было так славно, так хорошо, чувство приятного умиротворения охватило меня, как и обычно, когда я садился в это мягкое кресло у окна.

Надо было определиться с подарком и, наверно, продумать все, что предстояло вечером: детали своего знакомства с Натали и поведения на дне рождения, но почему-то уверенность, что и так все сложится без всяких затруднений и шероховатостей, появилась во мне — я расслабился до благодушия, и в эти минуты не хотелось ничего обдумывать, прикидывать и репетировать.

* * *

Арнаутов любил, отдыхая, раскладывать пасьянсы, подражая тем самым своему кумиру — великому полководцу Александру Васильевичу Суворову, который, как он рассказывал, в любых условиях раскладывал их — и дома, и в походах, и в напряженной обстановке, особенно — «дорожку» и «косынку». И сейчас у себя в номере Арнаутов, очевидно, раскладывал пасьянс и, по обыкновению, негромко напевал — оттуда доносилось раздумчивое, на мотив, схожий с мотивом «Аникуши»: «Гранд-пистон сменился гранд-клистиром... Позади осталась жизнь моя...» Я тогда еще не знал, что это слова из старинной русской офицерской песни, точнее, из песни офицеров-отставников. Только спустя сорок с лишним лет, перешагнув в седьмое десятилетие своей жизни, я ощущу и осознаю актуальность и всю неотвратимую правоту этих слов...

Я слышал, что в связи с окончанием войны в штабе дивизии уже подготавливаются списки офицеров, подлежащих демобилизации; разумеется, Арнаутов по возрасту подпадал под увольнение в первую очередь. Призванный в армию в порядке исключения после гибели сына и письма Сталину, он был самым старым из офицеров не только в дивизии, но, наверно, и в корпусе, и в армии, и было ясно, что отстоять его даже Астапычу не удастся. Мысли о предстоящем неминуемом расставании со стариком и о его дальнейшей судьбе в последнюю неделю не раз посещали меня и крайне огорчали.

Со сколькими людьми за последние два года разлучала меня война, точнее, пули и осколки снарядов и мин, с некоторыми — на время, с большинством — навсегда... Арнаутов и Лисенков были первыми из близких мне людей, с кем мне предстояло расстаться в мирное время. При всех различиях и всяческой несхожести имелось у них и общее: как и Лисенков, отставной гусар не имел ни родных, ни даже дальних родственников, дом, где он жил до войны в Воронеже, был разрушен бомбежкой, как и Лисенкову, ехать ему после демобилизации было некуда. Предлагать же ему, как Лисенкову, отправиться ко мне в деревню и поселиться в нашей избе у бабушки — я понимал, сколь это будет нелепо выглядеть.

Лисенков был вдвое моложе и в десятки раз практичнее, изворотливее старика отставного гусара, я не сомневался, что и на гражданке он не пропадет, женится и пристроится — лишь бы не воровал, — а вот где и как проведет остаток жизни отставной гусар Арнаутов, я, сколько ни размышлял, сообразить не мог.

К предстоящей своей неизбежной демобилизации Арнаутов относился внешне спокойно и, как всегда, с юмором:

— Не надо меня утешать! Мне пятьдесят девять лет, я самый старый во всей дивизии. Война кончилась, и меня уволят первым. Армия — это не пристанище для престарелых, и в аттестации при увольнении еще напишут: мышей не топчет и женщин — тоже.

Позавчера, когда, поужинав, мы поднялись к себе, а старик, по обыкновению, отправился играть в преферанс, с почти часовым опозданием приехали Володька и Кока. Они привезли трофеи: немецкую двадцатилитровую пластмассовую канистру, полную пива, и свыше десятка больших вяленых вобл, добытых, как оказалось, на армейском продовольственном складе через одну из многих Кокиных знакомых, лейтенанта интендантской службы, именуемую довольно странным прозвищем «пуповка» — мне тогда и в голову не могло прийти, что это не кличка, а жаргонное обозначение женщины определенного телосложения. Слышать я, разумеется, слышал, но в то время не знал значения и других подобных жаргонных терминов распространенной среди офицерства классификации женщин: сиповка, багамот, легковушка, швейная машинка, королек, воронка, симуля, костянка, «прощай, Родина!», бульонка, с зубами, выворотка, мышиный глазок, княжна, ладушка, гудочек, нутряк, хлюпалка, каторжные работы, фуфлянка, химия, нулевка, стальной лобок.

Некоторые из этих обозначений сохранились еще со времен старого русского офицерства, другие появились позднее, впрочем, ни в тех, ни в других не содержалось загадочного, замысловатого или похабного — все было просто и предметно. Так, например, «легковушками» еще во время Первой мировой войны, когда легковые автомобили были немалой редкостью, среди офицеров Действующей армии именовались легкодоступные женщины, которые, боясь упустить мимолетное счастье, в первые же минуты отдавались прямо в салоне. Отсюда, очевидно, возникло сохранившееся и спустя десятилетия выражение «проехаться (или «прокатиться») на легковушке». «Бульонками» именовались худенькие, костистые женщины: в конце двадцатого столетия под влиянием Запада они стали престижной, манящей моделью, худоба сделалась мечтой многих миллионов, достигаемой диетой, воздержанием и даже беспощадным голоданием, однако до этого в России испокон веку в женщинах ценили телесность — бедра, груди и прочие округлые выпуклости, и в сороковые годы, во времена моей юности, с худенькими, костистыми, как о них тогда язвительно говорили: «я люблю твои хилые ноги и люблю твою чахлую грудь», имели дело лишь за неимением лучшего.

Впоследствии я узнал, что настоящий офицер должен уметь безошибочно классифицировать женщину еще до близости с ней — по экстерьеру, по движениям и походке, в особенности же по строению ног, бедер и ягодиц («станочек» и «подвеска»), а также по темпераменту, по выражению или игре лица и глаз и, наконец, по явным или замаскированным намекам, однако лично мне, хотя я, безусловно, был офицером в законе, достичь такой компетенции и совершенства и в последующем так и не пришлось, впрочем, и обстоятельства моей дальнейшей жизни никак тому не способствовали. Однако в памяти навсегда осталось, что, например, к женщинам типа «мышиный глазок, княжна, ладушка и гудочек» следует стремиться — они наиболее привлекательны и приятны; женщин же типа «костянка, хлюпалка, «прощай, Родина!», воронка или каторжные работы» необходимо избегать, иметь дело с ними — удел штатских, а также по нужде, с голодухи — рядовых и сержантов.

Володька и Кока крикнули меня и Мишуту, мы спустились вниз, Жан-Поль принес нам ужин, поставил высокие глиняные кружки для пива, Володька налил и ему и дал толстую рыбину, и эльзасец, с достоинством поблагодарив, сразу ушел в угол и присел на свой стул рядом с дверью в кухню и оттуда с интересом или удивлением смотрел, как мы все четверо старательно колотили воблами о каблуки сапог, осыпая рыбьими чешуйками инкрустированный орнаментом вишневого цвета прекрасный немецкий паркет. Не сводивший с нас глаз Жан-Поль, как и обычно, находился в полной готовности по первому зову или знаку подбежать и прислуживать, и эта его постоянная готовность и выражение на лице непрестанной преданности вызывали у меня к нему чувство признательности и симпатию.

Мы уже пили пиво, когда я заговорил об Арнаутове, о его предстоящем увольнении из армии, ожидая, что друзья чтонибудь сообразят и подскажут. Мишута и Кока сочувствовали, но, как и я, придумать ничего не могли, произносили общие фразы, а затем, когда я попытался продолжить разговор о судьбе отставного гусара, Володька, до того молчавший, сказал мне четко и категорично:

— Ты забываешь о главном, о боеспособности! Армия — это не богадельня! Командиру полка и даже дивизии — полковникам! — подчеркнул Володька, — после пятидесяти пяти в армии не место, а капитану тем более! Тут даже нет предмета для разговора!

Он решительно поднялся, надел фуражку, козырнул и, не проронив больше ни слова, ушел — поехал к Аделине. Свойственные ему безапелляционность и жесткость задели, полагаю, не только меня, но и Мишуту, и Коку. Мы молча допивали пиво, и, почувствовав наше настроение, Кока примиряюще сказал:

— Не надо, братцы, усложнять. Все образуется! Найдет себе бабенку по зубам, с коровкой и огородом, и будет раскладывать пасьянсы и жить в свое удовольствие. Много ли ему надо?..

И теперь, сидя в кресле у окна, я не мог не думать об Арнаутове и пытался представить себе его будущее — Кокин вариант с коровкой и огородом представлялся мне нереальным, но ничего другого — хоть убей! — не придумывалось. Поглощенный размышлением, я забылся и не заметил, что черешен на блюдце уже нет и Габи молча смотрит на меня. На часы я глянул машинально и подскочил: было около шести.

— Ком! — велел я Габи. — Шнель!

— Гиб мир! — попросила она, вылезая из кресла и указывая на черешни, оставшиеся на дне банки. — Гиб!

Я быстро вывалил ей в блюдце все ягоды, приговаривая: «Шнель, шнель! Давай!»

Бархоткой в который уж раз я быстро прошелся по сапогам, надев гимнастерку, затянул ее в поясе широким офицерским ремнем, взял кофр с пластинками и Кокину фуражку. Тем временем Габи переложила все ягоды из блюдца себе в карман и опять протянула мне мокрую от компота ладошку:

— Зигаретен!

Это опять была всего лишь уловка, и после моего отказа она теперь, по обыкновению, наверняка бы потребовала сахар, как это делала почти каждый день, два-три кусочка я, разумеется, мог ей дать, но сейчас я спешил, и она меня начала уже раздражать.

— Ком! — закричал я, сделав свирепое лицо и намеренно дергая щекой, как это бывает у контуженых. — Ауфвидерзеен! Шнель!

Как и следовало ожидать, она обиделась: поджала губы, накуксилась, опустила глаза и, заложив руки за спину, какие-то секунды, очевидно, соображала, расплакаться ей или не надо, — в свои четыре с половиной года она была на удивление хитрющей бестией. Затем, надумав, подняла голову и посмотрела на меня холодно, с оскорбленным достоинством, как женщина, которая уходит решительно и навсегда, потом облизала сладкую от компота ладошку, отвернулась и пошла к двери. Я выскочил на балкон — Арнаутов по-прежнему сидел за столом у окна, в задумчивости раскладывал пасьянс «Наполеон» и вполголоса, как бы про себя, медленно растягивая слова, но с тихой грустью напевал:

Белой акации гроздья душистые

Вновь аромата полны.

Вновь разливается песнь соловьиная

В тихом сиянии чудной луны!

………………………………….

Годы прошли, страсти остыли,

Молодость жизни прошла.

Белой акации запаха нежного

Невозвратимы, как юность моя…[51]

Погруженный в свои мысли, он не слышал, как я вошел. Когда он допел, я кашлянул и негромко позвал: — Товарищ капитан! Пора, по коням! Поехали!

Вечер в Левендорфе

1. По дороге в Левенндорф

Я так размечтался и так был занят своими мыслями, что с опозданием сбросил скорость и плохо вписался в поворот: колесо коляски выскочило на обочину и неслось, летело по кромке травы, еще секунда, и мы бы оказались в кювете. Арнаутов крикнул: «Вася! Смотри!», но я и так в последнее мгновение справился с управлением, и мы снова мчались по темному, ровному как зеркало немецкому асфальту, и от ожидания знакомства с Натали, от ожидания чего-то крайне важного, большого и неповторимого, предназначенного мне в этот вечер, приятно замирало сердце и все во мне радовалось и пело.

«Только раз бывают в жизни встречи, только раз судьбою рвется нить, только раз в холодный зимний вечер мне так хочется любить...»

День был не зимний и не холодный, а летний и теплый, и потому я без труда непроизвольно заменил слова в романсе и напевал про себя сначала «в весенний теплый вечер», а потом «в победный майский вечер». «Воины-победители», «победа» и «победный» в мае сорок пятого были, пожалуй, самые употребительные слова в газетах, по радио и на политинформациях, они были на слуху у всех, и каких-либо способностей или сообразительности для такой замены не требовалось, но я радовался тому, как складно перефразировал.

В этот час, забыв об утренней неудаче с отборочным смотром, я был доволен собой, жизнью и человечеством, меня радовало буквально все. Я вспоминал Кокино напутствие: сказано было грубо и с явным преувеличением («все, что шевелится»), но по сути, надо полагать, верно, и потому это наставление мне следовало воспринимать как руководство к действию...

Минуты спустя мы въезжали в Левендорф — утопавший в густой обильной зелени до окон вторых этажей, а местами и до темно-красных черепичных крыш поселок дачного типа, где раньше помещался немецкий лазарет, сейчас же в его зданиях на другом конце располагался наш армейский госпиталь.

У крайних домиков при въезде на обочинах, на крепких деревянных стойках были установлены два больших щита наглядной агитации с броскими крупными буквами, лозунгами-призывами: на левом — «Смерть немецким захватчикам!» и на правом — «На чужой земле будем бдительны втройне!».

Это категорическое требование, завершавшее во время войны все приказы Верховного Главнокомандующего — Смерть немецким захватчикам! — сразу после окончания военных действий в дивизионной, армейской и фронтовой газетах было заменено лозунгом «За нашу Советскую Родину!», и нам было приказано зачеркивать его на бланках взводных и ротных боевых листков, а здесь, в Левендорфе, и спустя две с половиной недели после капитуляции оно почему-то оставалось в силе.

Третий щит наглядной агитации оказался у нас на пути в центре поселка: укрепленный на высоких металлических штангах в ограде «Unseren Helden[52] 1914—1918» — обязательный по всей Германии памятник местным жителям, павшим в Первой мировой войне, чьи воинские звания, имена, фамилии, даты рождения и смерти позолоченными готическими буквами были перечислены, увековечены на темно-серой, высокой и толстой гранитной плите, заботливо обложенной у основания букетами цветов; чаще всего изображался коленопреклоненный немецкий воин в каске, с мечом в правой руке, в сапогах, застывший в позе клятвы или скорбного раздумья. На этом щите так же броско и, пожалуй, еще б 'ольшими буквами, очевидно для того, чтобы немцы не забыли о своей вине — если только они могли прочесть по-русски, — было написано: «Германия — страна насилия и разбоя!»

У памятника я притормозил и подъехал к указанному Арнаутовым палисаду одного из десятков, в большинстве своем одинаковых, двухэтажных каменных коттеджей, тянувшихся по обе стороны улицы. Открыв ворота, я въехал во двор, где в глубине сада под деревьями стоял черный «опель-капитан», как мне показалось, это была машина майора Булаховского. С веранды, сплошь обсаженной густым широколистным плющом, доносились голоса, затем кто-то радостно закричал:

— Знал бы прикуп — жил бы в Сочи!

Я понял, что там играли в карты; собственно, главным образом ради «пульки», ради неизбывного азарта непонятного мне преферанса Арнаутов сюда и приехал: как он сам мне сказал, дню рождения Аделины он мог уделить не более часа.

— Мотоцикл надо поставить в гараж или в сарай, — сказал он мне, стоя уже у крыльца. — Мамус-хренамус... Я сейчас...

«Мамус-хренамус» означало, что я должен по-немецки, а точнее, употребляя немецкие слова договориться с хозяйкой или хозяином относительно пристанища для мотоцикла. Поправив китель и старенькую полевую фуражку, он ушел на веранду, и я слышал, как он здоровался и ему отвечали приветливо-оживленные мужские голоса.

Разглядев в саду меж кустов смотревшего в мою сторону старика немца в полосатой фланелевой пижаме и ночном голубом колпаке, я поманил его пальцем, и, когда он, кланяясь, испуганно-заискивающий, подошел, я в основном жестами, добавляя отдельные немецкие слова и показывая на циферблат часов, объяснил ему, что мне надо до полуночи оставить здесь мотоцикл, и в заключение для внушительности со значительным видом произнес фразу, которая, как я всякий раз убеждался, действовала на немцев неотразимо: «Бефель ист бефель!»[53]

Через минуту я уже закатывал мотоцикл в пустой гараж, старик усердно помогал и подталкивал сзади, упираясь темными морщинистыми руками и тяжело дыша, чем меня тронул или разжалобил, и я его, как говорил Кока, «приласкал» — дал ему пять штук немецких армейских сигарет, после чего он, приложив руки к груди, стал подобострастно кланяться, повторяя: «Danke sch (оn!.. Ein guter Mann!.. Danke sch (оn!.. Ein guter Mann!..»[54]

О том, что я хороший человек, мне приходилось слышать от цивильных немцев десятки раз, в том числе и от Ганзенов, хозяев дома, где мы жили. Правда, в последнюю неделю-полторы, наверное, поняв, что убивать их не собираются и ничто страшное им не угрожает, они перестали прибегать к лести, а вот этот старик меня почему-то боялся и считал необходимым угодничать.

Когда, передав мне ключ, он, пятясь и продолжая кланяться, вышел из гаража, я, достав бархотку, освежил глянец на сапогах, одернул гимнастерку и застегнул верхнюю пуговицу стоячего воротника.

— Василий, ты готов? — появляясь на крыльце, позвал Арнаутов.

— Так точно! — бодро ответил я и, схватив из коляски кофр с пластинками, быстро вышел из гаража и закрыл ворота на ключ.

Когда я обернулся, Арнаутов с интересом смотрел на меня.

— Что, так и пойдем? — спросил он.

— А как? — не понял я.

— Русский офицер с женщин денег не берет!.. — сделав приподнятое строгое лицо, медлительно, напыщенно и с несомненной насмешкой или издевкой проговорил, точнее продекламировал, он. — Не берет и не дает!.. Мы приглашены на день рождения дамы, замечу, не просто дамы, а невесты твоего близкого друга, — после короткой паузы, переменив тон, пояснил он. — Ты офицер или хам, штафирка из пивной рыгаловки?.. Фу!!! — как собачонке, неодобрительно выкрикнул он мне. — Учишь тебя, учишь, и всё — мимо сада с песнями!.. Неужели ты думаешь, что мы можем прийти на день рождения дамы без цветов? Неужели ты думаешь...

— Виноват, товарищ капитан, — наконец сообразил я. — Минутку!..

Поставив кофр с пластинками на лавочку у веранды, я, открыв ворота, заскочил в гараж и, вытащив из-под сиденья в коляске пачку сигарет, вынул еще пять штук и бросился в сад. Я боялся, что старик немец куда-нибудь ушел, но он курил, сидя на большом ящике у водопроводного крана и, как только я выбежал из-за угла, поднялся и смотрел на меня выжидательно и не без страха.

— Мужик, срочно нужны цветы! — протягивая ему сигареты, сообщил я и показал на грядки, где росли пышные, разных цветов тюльпаны и нарциссы. — Блюмен... Двадцать... цванциг штукен. Давай! Быстренько!.. Блюмен!.. Цванциг... Шнель!

Он взял сигареты, бережно поместил их в верхний карман пижамы, затем большим садовым ножом срезал ровно десять крупных алых и лиловых тюльпанов и десять белых и желтых нарциссов, умело расположил их вперемежку в букете и протянул мне. При этом он уже не повторял, как попка, что я хороший человек, и вообще не вымолвил и слова, а я смотрел на грядки с цветами и жалел, что попросил всего двадцать, а не тридцать или даже не сорок, — он бы не отказал и ничуть бы не обеднял.

Спустя минуты мы шли по улице. Одергивая на ходу гимнастерку, поправляя на голове Кокину фуражку и заранее выпятив грудь — «шлюс и баланс!», я нес кофр с пластинками, цветы же Арнаутов у меня отобрал, заявив, что я держу букет как веник и мне еще надо многому научиться, и добавил:

— Запомни! В обращении с женщинами цветы — это сильное оружие, и офицер должен применять его и уметь пользоваться цветами.

Он так и сказал — «пользоваться».

2. День рождения королевской женщины

I. Застолье.Аделина, гости, Натали

Аделина была великолепна и ослепительно хороша: в темносинем бархатном платье с короткими рукавами, в новеньких, в цвет платью, туфлях-танкетках; красивая, гордо посаженная голова, длинные светлые волнистые волосы, туго схваченные выше лба маленьким, обтянутым бархатом синим обручем, спадали сзади на спину; небольшая высокая грудь; длинные стройные ноги и выраженная линия бедра; царственные, без преувеличения, осанка и поглядка — всей своей статью она, несомненно, соответствовала определению, данному ей Володькой: Kingsledi — королевская женщина!

Володька, став сбоку, приветливо и с почтением представил:

— Капитан Арнаутов, Сергей Павлович. А это — Аделина. Прошу любить и жаловать!..

— Очень приятно! — щелкнув каблуками хромовых сапог, сказал Арнаутов, вручил ей цветы и тут же, взяв ее правую руку и чуть приподняв, поцеловал, повторяя при этом «Очень приятно», затем сделал шаг в сторону, снова щелкнув каблуками.

Сдержанно улыбаясь, она взяла букет и передала его Володьке.

— С Василием ты знакома, — сказал Володька, делая жест в мою сторону.

Подойдя к Аделине, я с волнением, стараясь делать все как Арнаутов, щелкнул каблуками, поднял ее руку, поднес к губам и поцеловал. Звук, который я издал при этом ртом или носом — как бы чавкнул, хоть и не совсем громко, но это было замечено, — совершенно обескуражил и остался в памяти: никогда в дальнейшей жизни я даже не пытался целовать руки женщинам.

Затем я протянул ей кофр с пластинками, она скупо поблагодарила и еще более сдержанно, чем Арнаутову, улыбнулась. Зато Володька светился радостью, и я еще подумал: если бы он знал, что в кофре из двенадцати указанных им пластинок было только девять…

— Проходите, — пригласил нас Володька.

И тут откуда-то из-за его спины появилась одна из приглашенных; она ласково и зазывно взглянула на меня, и я с замирающим сердцем от пронзительного, мгновенного разочарования — какая страхулида! — подумал, что это и есть Натали, на знакомство с которой я так настраивался, но она протянула мне сухонькую ладонь и произнесла:

— Сусанна.

Застеленный белой накрахмаленной скатертью длинный стол был накрыт на двенадцать человек весьма свободно и сервирован дорогой немецкой посудой, мельхиоровыми вилками, ножами и ложками.

Когда мы появились, застолье уже было в разгаре и все гости были уже хорошо «взямши». Как сказал бы Лисенков, они все здесь гужевались на халяву.

На столе были рис, тушенка и деликатесы трофейного происхождения: шпроты, сардины, копчености, мармелад, шоколад, стояли бутылки немецкого вина «Либфрауенмильх» — «Молоко любимой женщины», на которых по-немецки значилось: «Только для вермахта. Продажа запрещена», и французского «Дю Солей» — «Солнце в бутылке».

Арнаутов, понимающий толк в винах, сразу посоветовал:

— Ты эту кислятину не пей, кишки попортишь!

В эту пору первых недель пребывания не на своей земле все осторожничали: нас не раз предупреждали, что, отступая, враг отравляет продукты и пользоваться ими не стоит.

Попавшие в руки союзных войск склады германской армии были полны продовольствия и самых дорогих французских вин, и поэтому наше питание, состоявшее большей частью из сухих галет и консервированной колбасы, заметно улучшилось.

Во время обысков мы также находили в домах в большом количестве укрываемые продукты: часть нами изымалась, на что нередко цивильные немцы вопили: «О, матка, ни гут, ни карашо, русский зольдат цап-царап!», и затем расходовалась в роте только по моему личному указанию, но чаще мой ординарец обменивал для меня наши консервы на их домашние заготовки. На осуществляемый таким образом товарный обмен Володька, смеясь, меня предупреждал:

— Кончится твоя тушенка, они все тебе припомнят и покажут кузькину мать!

— Hy, не все немцы такие, — улыбаясь, вступался Мишута.

— Не надо усложнять, — говорил Кока. — Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо сытно, вкусно и весело.

Но вce старались при случае воспользоваться моими заначками.

Замначальника дивизии по тылу даже вчинил Астапычу, что он незаконно расходует трофейные продукты на питание личного состава, на что тот резко заявил:

— Чтобы люди лучше воевали, их надо лучше кормить!

С первых месяцев пребывания на фронте меня занимало: почему в немецкой армии даже солдатам ежедневно дают кофе, а нам, в советской, — только в госпиталях и медсанбатах. Я даже, по глупости, однажды спросил об этом на политинформации, и мне попало, по счастью без пocлeдствий, и было разъяснено, что немецкое командование относится к своим солдатам и офицерам как к пушечному мясу и быдлу и потому охотно их поит неполноценным заменителем, эрзац-кофе.

В госпитале и медсанбате кормили по десятой норме тоже вполне достаточно, с белым хлебом, компотом или киселем и даже суррогатным кофе. Напиток этот я раньше никогда не пил и не пробовал, он казался мне заморским деликатесом, вкусным и ни на что не похожим.

Подходя к столу, я лихорадочно вспоминал и для памяти повторял правила этикета, вычитанные мной в какой-то книжке: «Дичь, спаржу и артишоки едят руками», хотя ни дичи, ни спаржи, ни артишоков на столе не было.

Во главе стола сидела Аделина.

Она была оживлена, но как-то сдержанно, и мне хорошо запомнилось выражение какой-то неудовлетворенности в ее лице, и впоследствии я нашел этому для себя достоверное объяснение и вообразил себя хорошим, проницательным психологом.

Рядом с Володькой располагались подполковник Алексей Семенович Бочков и уже знакомая мне удивительно некрасивая, неулыбчивая и неприветливая женщина Сусанна (у меня фотографически запечатлелось, осталось в памяти: морщинистая столетняя рожа, волос у нее было мало, а зубов многовато), как я понял, случайно приглашенная для компании, как и другая, мало запомнившаяся мне Мария, за вечер не проронившая ни слова, — медсестры, не занятые на дежурстве. Арнаутов сидел между двух этих мало симпатичных мымр, и даже его обаяние и ухаживания не растопили, не растормозили и не раскрепостили их в этот праздничный вечер.

На другом, противоположном конце стола расположилась семейная пара: уже пожилой, толстый, объемный, рыхлый, с красным и блестевшим от пота лицом майор помпохоз госпиталя Тихон Петрович со своей добродушной женой Матреной Павловной.

Я не сомневался, что покойный дед, посмотрев на Тихона Петровича, непременно бы сказал:

— А ряшка как у багамота. С похмелья не обдрищешь!

Володька подводит меня к сидевшей за столом спиной ко входу молодой женщине.

— Наташа, — сказала она, оборачиваясь и протягивая мне руку.

У меня отлегло от сердца: она действительно была хороша — румяная, с пышными пшеничными волосами и без всякой косметики, в красивом платье в мелкий горошек; сзади на спинку стула был небрежно наброшен жакет. По моим убеждениям того времени, косметика свидетельствовала об испорченности: женщины с накрашенными губами или подведенными черным карандашом или обгорелыми спичками бровями казались мне чуть ли не проститутками.

Одной своей племяннице, которая приехала к нам в деревню погостить нарумяненная и сильно напудренная, бабушка при мне сказала: «Если хочешь быть красивой — иди умойся!»

Натали держала рюмку, оттопырив тонкий длинный мизинец; слушая разговор за столом, с улыбкой протянула мне бокал. И по тому, как был отставлен ее розовый пальчик с розовым же маникюром, я соображаю: очень воспитанная, интеллигентная и красивая.

Спустя два или три десятилетия в одной из канонических книг о правилах хорошего тона в разделе об этикете за столом я с немалым удивлением прочел, что, когда женщина держит бокал, рюмку или чашку с кофе или чаем, не следует жеманно оттопыривать мизинец — это признак мещанства. Но тогда, в молодости, я этого не знал и думал как раз наоборот, полагая, что оттопыренный мизинец — свидетельство высокой элитарной благовоспитанности.

— Ты что, взводный? — тихо спросила она.

— Почему?.. Командир отдельной разведроты.

— Разведроты? — удивленно протянула она, поворотясь и заглядывая мне в лицо. — Сколько же тебе?

— Двадцать два, — ответил я, покраснев от того, что прибавил себе три года, хотел пять, но удержался, опасаясь, что она не поверит. Я просто не мог не прибавить, так меня задело то, что она приняла меня за желторотого Ваньку-взводного, хотя я воевал около трех лет, последние четыре месяца командовал ротой и по весьма коротким срокам жизни на войне уже считался в дивизии старослужащим, иначе — ветераном.

Вскоре появились еще двое запаздывающих гостей: капитан медслужбы, хирург, плешивый грузин Чахадзе и серьезная монументальная женщина, на форменном платье которой я отметил колодки четырех медалей, в том числе «За боевые заслуги».

Володька мне вскользь говорил о ней — старшая операционная медсестра госпиталя, Галина Васильевна. Она мастер спорта и до войны была чемпионкой страны по толканию ядра.

— Ну, Компот, смотри в оба, чтобы «мамочка» не взяла тебя на буксир. Так что если вмажет…

При виде грузина Натали на глазах внезапно оживляется, активно ухаживает за ним и кокетничает, не бросив потом даже ни единого взгляда в мою сторону.

— Прозит! — отвечал грузин, чокаясь с Натали, заглядывая в ее раскрасневшееся лицо и целуя ей руку. Ей нравились внимание и ухаживания капитана.

Всем, кроме меня, было весело. Они ели мои тушенку и рис (все трофейное я считал своим, и не без основания), пили мое вино — я дал Володьке шесть бутылок, с удовольствием слушали подаренные мною пластинки. Я не претендовал на какую-то благодарность, но доконало меня галантное, церемонное приглашение грузином Натали на танец.

Натали уходила от меня, так и не подойдя…

К этому времени исподволь я с вниманием ее разглядел и нашел во внешности изъяны и недостатки, отчего мне стало несколько легче: коротковатая, чуть вздернутая верхняя губа; широкие плечи, во всяком случае, шире бедер, что, по моему убеждению, всегда было недостатком в женской фигуре, большая грудь, что никак не соответствовало идеалу, поскольку у жен офицеров — я знал это точно — «небольшие груди должны торчать вперед, как пулеметы». Небольшие!

«И нет в ней ничего хорошего... — убеждал я самого себя, и это меня в некоторой степени утешало. — Обыкновенная женщина! Манерная, жеманная и к тому же дура, наверно, набитая!.. Давалка госпитальная...» — внушал я самому себе, и мне становилось немного легче.

Но чувство обиды не умалялось — зачем я сюда приехал?

Если бы я был старше, то, наверно бы, так не расстроился. Наташе было лет двадцать пять, а мне — всего девятнадцать, я еще не имел внешности, вида зрелого мужчины и, несмотря на свое звание и ордена, очевидно, показался ей мальчишкой. Я запомнил, что, представляя меня, Володька подчеркнул: «Командир отдельной разведроты», он сделал это, несомненно, чтобы поднять меня в глазах Натали, но и это, очевидно, не помогло.

В расстроенных чувствах, сбитый с толку, я вышел в палисадник. Была теплая майская ночь, где-то вдали патефон играл фокстрот, а из дома доносилось шарканье ног по полу — там продолжали танцевать.

Володька, издали правильно оценив ситуацию, вышел вслед за мной, решив меня утешить.

— Мужайся, Компот, не падай духом! Надо смотреть правде в глаза. Такие, как ты, не пользуются успехом у женщин. Таких, как ты, бабы бросают на ржавые гвозди. Самым чувствительным местом!

— За что?! — жалобно спросил я, совершенно раздавленный Володькиным откровением. Впрочем, я и сам понимал, что не произвожу на женщин впечатления, не представляю для них интереса: они, как правило, не обращали на меня внимания. — Таких, как я... А какой я?

— Чем-то не соответствуешь, — озабоченно сказал Володька. — В этом надо разобраться. И мы это сделаем. Я сам этим займусь, — пообещал он. — Прорвемся! Но не сегодня. А сейчас не подавай виду! Держи фасон, мол, аллес нормалес! Настоящий офицер не вешает нос из-за женщины! Если называть вещи своими именами, она всего-навсего самка! Это тебе не боевое знамя и не честь мундира! Таких Наташ в твоей жизни еще будет полмиллиона — раком до Владивостока не переставишь, даже если ставить по две на одну шпалу! И что она нашла в этом нестроевом капитанишке и на кой черт ей этот лысый немолодой мужик? — с удивлением проговорил он. — А ты держи хвост пистолетом! Возьми себя в руки и приходи!

Подбадривая, он похлопал меня по плечу и ушел в дом.

Я должен был держать хвост пистолетом, надо было держать фасон, а мне от обиды и несправедливости хотелось заплакать, слезы обиды и несправедливости душили меня.

За что?!

II. Подполковник

Алексей Семенович Бочков

Подполковник был из Карлхорста, предместья Берлина, которое в войсках именовали по-русски — Карловкой. Там, в Карловке, менее трех недель назад был подписан акт капитуляции Германии, по слухам там якобы сейчас находился штаб фронта[55], и будто бы туда тайно, с соблюдением всех мер предосторожности, прибыл товарищ Сталин, чтобы лично руководить розыском Гитлера, хотя последний, как были убеждены цивильные немцы, скрылся в Латинской Америке или в Японии, чтобы, выждав подходящий момент, вернуться в Германию и овладеть ситуацией.

С фужером в руке, полным водки, Алексей Семенович поднялся, напыжась обвел строгим взглядом сидевших за столом, выждал, пока воцарилась тишина, и веско, громким командным голосом заговорил:

— Я предлагаю стоя выпить за всех погибших, за пролитую Россией великую кровь, выше которой ничего нет и быть не может! — и с легкостью опрокинул фужер водки, как выпил бы стакан воды.

Без передышки на закусывание он продолжил:

— Следующий тост я предлагаю выпить за нас, за русское офицерство!.. Честь офицера — это готовность в любую минуту отдать жизнь за Отечество! Теперь, когда мы выиграли войну, офицерскому корпусу предназначена руководящая роль не только в армии, но и в духовной жизни народа. Однозначно!.. Офицерский корпус был и останется лучшей, привилегированной частью общества!.. И ни о каком равенстве не может быть и речи, потому что все равны только в бане! А стоит выйти в предбанник и одеться, как все становится на свои места... По ранжиру, по субординации!.. И на левом фланге после младших лейтенантов располагаются штатские, кем бы они ни были — профессорами, академиками или даже наркомами!.. За нас!.. За русское офицерство, выше которого ничего нет и быть не может!

Такого тоста я еще никогда не слышал, хотя подобные схожие суждения не раз высказывал Володька. Я не сводил глаз с Алексея Семеновича, слушал с напряженным вниманием, чтобы все значительное запомнить и позже для памяти записать. Особенно мне понравились слова о том, что офицерский корпус, к которому и я, по счастью, принадлежал, был и останется «лучшей, привилегированной частью общества», а также замечательное по своей истинности изречение, что «выше русского офицерства ничего нет и быть не может».

Чувство собственного достоинства и гордости наполняло меня, и так хотелось чокнуться с подполковником Алексеем Семеновичем, но этой чести он удостоил только Аделину и Володьку, а в мою же сторону и не посмотрел, и мне пришлось чокаться по соседству с Матреной Павловной и Тихоном Петровичем, продолжавшим не переставая закусывать, — он накладывал себе в тарелку и уплетал все, без передышки, звучно жевал даже тогда, когда произносились тосты, что делать офицеру, безусловно, не следовало.

Наблюдая и слушая подполковника Алексея Семеновича, я уже отметил (про себя), что Володька, несомненно, ему подражал и многое у него заимствовал, в частности, выражения: «Намек ясен» — в вопросительном или утвердительном смысле, «Ваша кандидатура будет учтена при распределении медалей», «Однозначно!»; слышал я от Володьки и о «руководящей роли офицерского корпуса», правда, в отличие от Алексея Семеновича, Володька говорил не «в духовной жизни общества», а «в культурной»...

— А если завтра час «Ч»[56] и придется рвануть на Запад?.. Через Эльбу и Францию к Ла-Маншу... В чем купаться в Атлантике будете? — строго и укоризненно спросил подполковник. — Голышом?.. Россию позорить? — Его лицо выразило возмущение. — Своими мохнатыми... — Он осекся, не договорив, но я сразу понял, что он хотел сказать.

За столом наступила тишина, даже закусывать перестали.

— Как — к Ла-Маншу?.. — пытаясь улыбаться, удивленно проговорил майор. — А эти... американцы и англичане... Ведь они наши союзники... И товарищ Сталин в своих приказах называет их союзниками... Как же так?

— Сегодня... — подполковник посмотрел на часы, — в двадцать один ноль семь, они — наши союзники! А что будет завтра или даже через час, это еще бабушка надвое сказала!.. Особенно англичане... Даже в Карловке нет полной ясности. Однако есть данные, от которых не отмахнешься!.. Они не разоружили сдавшиеся немецкие части и, более того, сохраняют их организационно. С какой целью?!. Так что главное — ни на минуту не расслабляться!.. Намек ясен?

— Ясен... — в полной тишине растерянно проговорил майор и неожиданно по-детски простодушно улыбнулся. — Лично мне плавки не нужны. Я не купаюсь... Редикулит, — объяснил он, поведя рукой назад, за поясницу. — Предпочитаю баньку... С веничком... Ну, а чтобы обеспечить всех плавками или трусами, — это нам по силам.

Там, наверху, в Карловке, куда, как говорили, лично приезжал товарищ Сталин, они всё знали. Сообщение о поведении союзников и возможном предстоящем броске к Ла-Маншу было ошеломляющей, чрезвычайно важной новостью, но обсудить все это следовало завтра, на свежую голову. А мы-то с Володькой и Мишутой намылились в военную академию и охотно представляли и обсуждали свою будущую распрекрасную жизнь в Москве. Возобновление боевых действий меня не пугало, просто неожиданно все это получалось, в любом случае надо было немедленно усилить подготовку роты.

Я знал, что из нижнего белья нам положены рубаха, кальсоны нательные, а военнослужащим женщинам — панталоны трикотажные без начеса летом и с начесом — зимой... А плавки там всякие и трусы ни одним приказом не положены.

— Товарищ подполковник, — начал я. Мне очень хотелось сообщить ему, что у меня есть плавки, а точнее, трусы, и я могу купаться хоть в Ла-Манше, хоть в Атлантике и не позорить... — Разрешите доложить?

— Кто это? — спросил Алексей Семенович, посмотрев на меня тяжелым, неподвижным взглядом.

— Старший лейтенант Федотов — мой друг, командир разведроты дивизии. Я же вам о нем рассказывал!

— Намек ясен! Лейтенант! Ваша кандидатура будет учтена при распределении медалей, — ответил он. — Сидеть! — вдруг скомандовал мне подполковник: оказалось, что я, испытывая особое благоговейное отношение к нему, обращаясь, невольно поднялся и стоял, вытянув руки по швам; теперь, повинуясь его приказанию, сел, готовый сообщить о плавках сидя, но он, взяв графин, наливал водку в свой фужер и уже не смотрел в мою сторону.

— А у тебя, земляк, почему рожа такая кислая? Тебя что, не радует наша победа? Или ты недоволен выступлением товарища Сталина? Или, может, не разделяешь мнение вождя о великом русском народе?

Я вчера проводил политинформацию в роте и коротенькую речь товарища Сталина на приеме в честь командующих войсками фронтов и армий усвоил текстуально и хорошо запомнил формулировки. В ней не было слова «великий», а «руководящий» и «наиболее выдающаяся нация». Но говорить об этом я не стал, очевидно, в силу чувства ревности, — мне даже приятно стало, что он ошпетил капитана-хирурга.

Грузин побледнел и испуганно посмотрел на Бочкова.

— Я... товарищ полковник... — от волнения или страха покраснев и произведя Алексея Семеновича в полковники, сказал грузин. — У меня… не кислая... я доволен...

Я, разумеется, знал, что он не «выдающаяся нация», и сейчас, видя его растерянность, ощутил к нему искреннюю жалость: с одной стороны, он — единственный из присутствующих не принадлежал к великому русскому народу, с другой — был земляком или, как говорили тогда в армии, «земелей» Верховного Главнокомандующего, а быть грузином в 1945 году тоже немало значило.

— Я тоже нацменка, — вдруг сказала Натали. — У меня отец белорус.

— Это не имеет значения. Национальность определяется по матери, — уточнил Тихон Петрович. — За нас, за наиболее выдающуюся нацию!

— Товарищ подполковник, — вдруг твердо вступилась Натали, — мы что здесь собрались, чтобы говорить друг другу гадости или у нас другой повод?

Алексей Семенович, обводя взглядом сидевших за столом, осведомился:

— Кто из вас воевал с самого начала, с июня—июля сорок первого года?

— Я с октября... — виновато улыбнулся Тихон Петрович. — Под Можайском начал…

— Я Отечку с первого дня тяну! — зло произнес Бочков. — А вы щенки! Бои под Москвой... Тяжелые немецкие танки прорвали оборону и катили на расположение полка. Единственная в полку сорокапятка лупит по лобовой броне в 12 сантиметров — как шавка на слона, а они прут и давят. А за танками немцы — наглые, пьяные, идут во весь рост и поливают нас из автоматов от живота. А я с шестью бойцами с винтовочками образца одна тысяча восемьсот девяносто первого года и с жизнью уже простился. А за спиной — Россия! А приказ выполнять обязаны, — умри, но сделай! Тут и Бога вспомнишь, и попросишь, и помолишься: мамочка, дорогая, роди меня обратно! Я весь седой и поседел не за себя, а за Россию...

Тихон Петрович предлагает выпить за Бочкова.

— Не надо! — твердо отказывается подполковник. — Гусар, который не убит до тридцати лет, не гусар, а дрянь!

…Поддерживаемый Володькой под левую руку — я страховал справа и был готов в любую секунду подхватить, однако дотронуться до Алексея Семеновича без просьбы или команды не решался, — он, медленно сойдя с крыльца, остановился и, уставясь на меня тяжелым недвижным взглядом, строго и озадаченно спросил:

— А это кто?

— Старший лейтенант Федотов... Алексей Семенович, я же вам о нем рассказывал! И сегодня говорил… — с плохо скрываемой досадой или обидой напомнил Володька. — Василий Федотов… Командир разведроты дивизии… Мой друг!.. Окопник, отличный боевой офицер!

Подполковник смотрел на меня настороженно, недоверчиво и недобро, и, не выдержав его взгляда, я сказал то, что хотел сообщить ему еще за столом:

— Товарищ подполковник, разрешите… А у меня есть плавки… Новенькие! Так что я готов... могу купаться и не позорить! — радостно доложил я, для убедительности похлопав себя по бедрам, и, так как в его лице ничего не изменилось, заверил: — Слово офицера!

— Он не врет, — вступился Володька. — Если сказал, значит, плавки есть!

Алексей Семенович еще с полминуты молча, недоверчиво и, пожалуй, даже с враждебностью в упор рассматривал меня: ордена на моей гимнастерке, погоны (словно сличая соответствие числа звездочек с моим званием) и более всего мое лицо.

— Штык! — отводя наконец взгляд, сказал он обо мне Володьке и уточнил: — Русский боевой штык! Выше которого ничего нет и быть не может!

— Офицер во славу русского оружия! — обрадованно вставил Володька. — Я же вам говорил!

— Замкни пасть! — повыся голос, с явным недовольством и раздражением скомандовал Володьке Алексей Семенович и медленно, твердым, безапелляционным тоном повторил свою формулировку: — Русский боевой штык! Выше которого ничего нет и быть не может!.. И я ему желаю: напора в руку и ниже!

Я стоял, не веря от неожиданности своим ушам, крайне польщенный и взволнованный столь высокими словами, высказанными обо мне этим замечательным подполковником. Старинный тост русского офицерства с пожеланием силы и крепости в бою и с женщинами — «напора в руку и ниже» — я слышал не раз от Арнаутова и от Володьки, однако в устах Алексея Семеновича, и впервые адресованный лично мне, он прозвучал свидетельством доброго, товарищеского или даже, как я подумал, дружеского отношения этого необыкновенного человека. «Русский боевой штык! Выше которого ничего нет и быть не может!» — в радостном обалдении повторял я про себя мысленно, чтобы запомнить и потом записать.

Меж тем подполковник снова перевел на меня тяжелый, неподвижный взгляд и требовательно спросил:

— Пээнша-два ко мне в полк пойдешь?

От столь неожиданного предложения я не мог не растеряться и, вытянув руки по швам, стоял перед ним, соображая, что сказать, как ответить. Он предлагал мне должность помощника начальника штаба по разведке, именуемую иначе «офицер разведки полка», что, в случае перехода, судя по должностному окладу, было бы для меня некоторым повышением. Однако оставить дивизию, в которой я провел на войне без малого два года, куда на передовую, несмотря на трудности и прямое нарушение приказа Наркома Обороны, я, минуя полк офицерского резерва, вернулся из далекого тылового госпиталя и где все было своим, привычным, хорошо знакомым, расстаться с Астапычем, Елагиным и Арнаутовым, с Володькой, Мишутой, Кокой-Профурсетом и еще с очень многими, я, разумеется, не мог. Я ведь и в академию вместе с Володькой и Мишутой решился поступать после немалых колебаний, по необходимости — для получения высшего военного образования — и с твердым намерением по окончании учебы вернуться обратно в свою дивизию. К тому же по боевому опыту двух лет офицерства я был строевым командиром, окопником, а не штабником.

С опаской глядя в мрачное, темное в полутьме лицо подполковника и не в силах отвести глаза, я с волнением соображал, что же ему ответить, под каким предлогом уклониться.

— Через два-три месяца, — грубым натужным голосом продолжал он, — я представлю тебя на капитана!

Находясь в опьянении и не вникая в суть дела, он обещал нереальное. Звание «старший лейтенант» я получил менее четырех месяцев тому назад, и очередное воинское звание в условиях мирного времени при нормальном прохождении службы мне светило не раньше, чем через три года. Впрочем, это не имело значения: я сознавал, что убыть из дивизии в другую часть даже с повышением звания или в должности я не в состоянии, однако сообщить об этом Алексею Семеновичу у меня не хватало решимости. Не зная, что сказать, я стоял перед ним навытяжку, неловко улыбаясь, и Володька пришел мне на помощь:

— Товарищ подполковник, он не торопыга и с кондачка ничего не делает. Он подумает и решит!

Очевидно, поняв, что от принятия его предложения я воздержался или уклоняюсь, Алексей Семенович, снова напыжась, какие-то секунды с презрением смотрел на меня и неожиданно разгневанно выпалил:

— Ну и дурак!!! Слюнтяй!!!

От полноты чувств, от возмущения он энергично плюнул и с решительным видом направился к машине. Володька шел рядом, а я — поотстав, чувствуя себя виноватым, хотя ничего плохого вроде и не сделал.

Темноволосый, приземистый, с непроницаемым лицом сержант-водитель уже распахнул заднюю левую дверцу «мерседеса» и стоял наготове с вынутой из багажника большой, тугой, в красивом темно-сером чехле подушкой. Как только Алексей Семенович, поддерживаемый Володькой, опустился на заднее сиденье, сержант сноровисто подложил ему под руку подушку для удобства, проговорив вполголоса «Разрешите!», бережно расстегнул стоячий ворот кителя, затем проворно сел за руль и запустил мотор, заработавший ровно и тихо, как у новых автомобилей высшего класса.

— Подождите минуту!.. Не уезжай! — вдруг сказал Володька водителю и побежал в дом.

— Федотов! — повелительно позвал подполковник, и я поспешно шагнул к раскрытой задней дверце «мерседеса» и вытянул руки по швам. — Офицер должен не рассуждать и не слюнтяйничать, а действовать!.. И жди часа «Ч»! Впереди — Франция и Атлантика! Помни о плавках и о Ла-Манше! Только не позорь Россию своей мохнатой ж... — осекся он, но я сразу понял, что он хотел сказать. — Главное — не расслабляться!.. — властно повторил он. — Ты эту... как ее... Наталью — через Житомир на Пензу!.. На-а-мек ясен?.. — осведомился он и, так как я слышал это выражение в разговорах офицеров и, догадываясь, что оно означает, смущенно молчал, пояснил: — Ра-аком!.. Чтобы не выпендривалась и не строила из себя целку!.. Бери пониже — и ты в Париже!.. На-а-мек ясен?..

— Так точно! — подтвердил я, хотя высказывание или прибаутку насчет Парижа слышал впервые и осмыслить еще не успел.

— Штык! — решительно одобрил Алексей Семенович. — Или вдуй тете Моте, — несомненно имея в виду Матрену Павловну, неожиданно предложил он, к моему удивлению и крайнему стыду: она же мне в матери годилась, как же можно так говорить... — Влупи ей по-офицерски! Так, чтобы потом полгода заглядывала, не остался ли там конец!.. На-а-мек ясен?..

— Так точно!

В эту минуту мне показалось, что сидевший за рулем сержант сотрясается от беззвучного смеха, но, может, мне только показалось — я не сводил глаз с лица подполковника и видеть находившегося у меня за левым плечом водителя никак не мог.

— Штык!.. Или влупи Кикиморе! — очевидно разумея Сусанну, с ходу предложил Алексей Семенович и третий вариант. — Была бы п..да человечья, а морда — хоть овечья!.. Рожу портянкой можно прикрыть! — доверительно заметил или, может, как старший по возрасту и званию, делясь житейской мудростью, по-товарищески посоветовал он и, мрачно напыжась, с неожиданной жесткостью приказал: — Вдуть и доложить!!! На-а-мек ясен?

— Так точно! — подтвердил я, принимая все, что он мне сказал, за хмельную шутку боевого, весьма заслуженного, однако опьяневшего старшего офицера.

— Штык!

* * *

Наблюдая бабушку и деда, я с малых лет усвоил, что с пьяными и даже с выпившими не надо спорить или пререкаться, наоборот, им следует не возражать и по возможности поддакивать: проспавшись и протрезвев, они ничего подобного говорить не станут и, более того, будут стыдиться сказанного во хмелю.

Позднее, вспоминая и обдумывая этот вечер, я, к чести Алексея Семеновича, отметил: он приехал изрядно поддатый, выпил и здесь, на дне рождения, наверняка не менее полутора литров водки, речь его стала медленной, тяжелой, а взгляд насупленно-суровым и неподвижным, но ни одного матерного слова или непристойного выражения за столом в присутствии женщин он не допустил. Война окончилась совсем недавно, а в боевой обстановке, на передовой мат звучал несравненно чаще, чем уставные и руководительные команды; в родном Пятнадцатом Краснознаменном стрелковом полку майор Тундутов без «епие мать» вообще фразы не мог произнести — наверно, подобно многим, он был убежден, что матерные слова так же необходимы в разговоре, как соль во щах или масло в каше. Особенно врезались мне в память самая первая встреча и первые услышанные от майора фразы.

Перед тем с медсанбатовской бумажкой-бегунком я более полутора суток прокантовался в полусожженной лесной деревушке, где размещался штаб дивизии, — никак не могли оформить и подписать назначение, — и эти полтора суток я ничего не ел, а обратиться к кому-нибудь и попросить хотя бы положенное по аттестату все не решался, стеснялся: там не только офицеры, но даже писаря ходили важные и отчужденнонеприступные. У меня было всего два рубля, а стакан молока стоил десять, и потому наполнялся я только колодезной водой, и кишки у меня изнемогали от голода. Темной холодной ночью, продрогнув на пронизывающем ветру до нутра и подстегиваемый то и дело резкими окриками часовых, которые, соблюдая уставную бдительность, упорно не говорили, куда мне идти, а гнали назад или в сторону по лесу, я наконец с трудом отыскал нужную мне землянку.

Не без волнения и зыбкой радужной надежды ждал я в тот час встречи с третьим в моей скоротечной фронтовой жизни батальонным командиром. С первыми двумя мне не повезло: один был до озверения груб, напивался до невменухи и рукоприкладничал даже с офицерами, в результате чего, наделенный, видимо, более других чувством собственного достоинства ротный Елохин за полученный беспричинно, вернее, ошибочно удар прикладом в лицо вогнал в него шесть пуль из пистолета, а седьмую пустил себе в висок; второй же батальонный, наоборот, не пьянствовал, не дрался и матерился в меру, однако отличался нерешительностью или слабодушием и в тяжкую, трудную минуту боя остатков батальона в окружении под Терновкой скрылся ночью в деревню и спрятался там в погребе, где спустя сутки и был обнаружен спящим, после чего сгинул из полка без слуха и следа — как растворился.

Находясь перед тем по ранению в медсанбате, я прочел выпущенную военным издательством книжку о старой русской армии — сборник рассказов и повестей — и был отрадно удивлен неожиданным открытием: у Александра Куприна полковник Шульгович приглашал проштрафившегося подпоручика Ромашова к себе в дом, знакомил с женой и матерью и угощал необыкновенным обедом с разными винами и спаржей. В других рассказах или повестях офицеры говорили своим подчиненным «любезный», «дружище», «батенька», «голубчик» и даже фендриков — молодых прапорщиков и подпоручиков — называли по имени-отчеству; ко мне еще ни разу никто из начальников так не обращался, меж тем тогда, осенью сорок третьего года, после недавнего июньского Указа[57] началось возрождение традиций и духа старого русского офицерства, и неудивительно, что я, охваченный романтикой офицерского корпоративного товарищества, мечтал встретить подобного отца-командира.

Когда я появился в «двадцатке» — большой полувзводной землянке, — майор Тундутов ужинал или обедал, если можно обедать в полночный час. Рослый, с обветренным сумрачным лицом и прямой длинной спиной, в шерстяной, застегнутой на все пуговицы и схваченной в поясе широким офицерским ремнем гимнастерке с двумя орденами и медалями, он неторопливо ел горячие щи или борщ прямо из котелка, перед ним на самодельном откидном столике в плоских эмалированных мисках лежали нарезанный толстыми ломтями светлый, деревенской выпечки хлеб, сало и соленые огурцы, а в блюдце белела грудка кускового сахара. Левее, на железной печке, подогревались сковорода, полная жареного картофеля, и начищенный до блеска большой медный чайник; немолодой ординарец со столь же неулыбчивым, испуганным рябым лицом и в ботинках с обмотками стоял навытяжку возле сковороды в ожидании команды. Стуча от холодной дрожи зубами, я доложил о прибытии, и майор, взяв протянутые ему документы, взглянул на меня строгим, оценивающим взглядом. Я тянулся перед ним, что называется, «на разрыв хребта», до хруста в позвоночнике и смотрел ему в глаза с уважением и преданностью, как должен смотреть взводный на батальонного командира. После полуторасуточного пищевого воздержания в животе неприлично урчало, и я боялся, что майор услышит. Невыносимо хотелось есть, однако мысленно я претендовал по минимуму на кружку горячего чая — для сугрева, а по максимуму — на тот же чай, но уже с кусочком сахара и ломтем хлеба. При всем своем юношеском романтизме и простоватости человека, выросшего в деревне, даже от отца-командира я большего почему-то не ожидал.

Положив мое офицерское удостоверение и предписание из штаба дивизии на угол столика и продолжая держать меня по стойке «смирно», майор внимательно просмотрел документы, а затем, уставясь мне в лицо изучающе-недоверчивым жестким взглядом и почему-то переврав мою фамилию, напутствовал меня так:

— Тебе взвод, Федоткин, доверили, тридцать, епие мать, человек! Не спи ночами, кровью и потом умывайся и вывернись, епие мать, наизнанку, но взвод чтобы был лучшим! Не оправдаешь, я тебе, епие мать, ноги из жопы вытащу и доложу, что так и было! Понял?!

— Так точно!

Взяв огрызок карандаша, он вывел несколько слов на предписании, полученном мною в штабе дивизии, и, вскинув голову, неожиданно быстро спросил:

— Скажи, епие мать, Федоткин, сколько будет от Ростова до Рождества Христова?

Я тянулся перед ним до хруста в позвоночнике, преданно смотрел ему в глаза и лихорадочно соображал. Как и в других случаях, когда жизнь ставила меня на четыре кости, я ощутил слабость и пустоту в области живота и чуть ниже. Я чувствовал и понимал, что погибаю, но сколько будет от Ростова и до Рождества Христова, я не знал и даже представить себе не мог.

— Виноват, товарищ майор, — после тягостной паузы убито проговорил я. — Не могу знать!

«Не могу знать!», как я слышал от Арнаутова, являлось уставным ответом в старой русской армии, в действующем уставе такого ответа не было; неосторожно сказав, я замер, ожидая гнева майора, однако неожиданно его сумрачное жесткое лицо смягчилось, и он сказал с удовлетворением, очевидно довольный своей проницательностью, тем, что с первой же встречи разглядел меня насквозь и даже глубже:

— Совсем молодой! Еще не е..ный!

— Так точно! — с перепуга, в растерянности поддакнул я, хотя последнее утверждение никак не соответствовало действительности.

В самом деле, к этому времени — за четыре месяца пребывания в Действующей армии на фронте — я дважды был ранен и тяжело контужен, полтора месяца провалялся в медсанбате и судьба уже дважды бросала меня «под Валентину»: в связи с мародерством в полковой похоронной команде и за переход на сторону немцев трех нацменов — один из них числился в моем взводе. В первом случае меня спасло то, что на похоронной команде я пробыл всего семь суток, а мародерничали там многие месяцы, но я об этом и не подозревал и узнал лишь спросонок во время внезапного ночного обыска, когда мне показали клещи, плоскогубцы и мешочек из-под махорки, набитый золотыми коронками и серебряными изделиями, к тому же я был несовершеннолетним, и по всем этим основаниям командир дивизии, по настоянию Астапыча, согласия на мой арест не дал. Во втором же случае перебежавший нацмен, хотя и числился в моем взводе, использовался помощником повара в отделении хозяйственного довольствия и постоянно находился на батальонной кухне, где я его, возможно, и видел, но в лицо не знал и ни разу с ним даже не разговаривал, отчего ни контрразведке, ни прокуратуре дивизии, пытавшимся вчинить мне содействие или пособничество в измене Родине, Астапыч меня опять же не отдал, и в ОШБ[58] отправили командира взво В отдельные штурмовые стрелковые батальоны, созданные согласно Директиве Генерального штаба Красной Армии от 13 марта 1944 года, направлялись бывшие военнослужащие начальствующего состава, находившиеся в плену или в окружении противника, а также проживавшие на территории, оккупированной немцами, и прошедшие после этого спецпроверку в лагерях НКВД. В составе этих батальонов им «предоставлялась возможность в качестве рядовых с оружием в руках доказать свою преданность Родине». да снабжения младшего лейтенанта Краснухина. В обоих случаях меня таскали, допрашивали, материли, мне все время угрожали «разгладить морду», и страху я натерпелся небывалого. Так что утверждение майора о моей девственности, а точнее, неопытности никак не соответствовало действительности, но я и слова не сказал. К этому времени, к концу октября сорок третьего, я уже начал постигать один из основных законов не только для армии: главное в жизни — не вылезать и не залупаться!..

Когда во время нашего недолгого ознакомительного разговора-инструктажа лицо майора неожиданно смягчилось, я снова мысленно запретендовал на кружку кипятка, запретендовал по минимуму, однако майор — он был человеком далеким от сантиментов и какого-либо рассусоливания, — возвращая документы со своей краткой резолюцией (там было написано карандашом: «Назаров. Поставь на взвод. Тундутов»), жестко приказал:

— Иди, епие мать, Федоткин, в пятую роту к Назарову и набирайся ума! Без дела не обращайся, без победы не появляйся! Иди!

Последнее, что мне запомнилось в ту ночь в землянке майора Тундутова, было красное в крупных каплях испарины рябое лицо пожилого бойца, испуганно тянувшегося с дюралевой ложкой в руках по стойке «смирно» возле сковороды с жарившимся картофелем. Несколько удивленный сплошным матом, сопровождавшим каждое произнесение моей перевранной фамилии, и если не обиженный, то в глубине души задетый тем, что мне даже кипятку для сугрева из парившего чайника не предложили, я вывалился из землянки под холодный пронизывающий ветер, никак не представляя, где в этом темнющем лесу располагается пятая рота и куда мне идти. Я и помыслить в тот час не мог, что отъявленный матерщинник майор Тундутов окажется не самым большим сквернословом и не самым грубым начальником в моей офицерской службе, и тем более представить себе, разумеется, не мог, что этот всесильный, как мне показалось, твердокаменный, поистине несокрушимый командир будет спустя месяц под Снегирями на моих глазах, как простой смертный, раздавлен тяжелым немецким танком, расплющен в кровавую массу, а я, подбежав, упаду на снег рядом с ним на колени и в очередном скоротечном отчаянии от внезапности и непоправимости произошедшего, находясь, несомненно, в шоковой минутной невменухе, буду звать его как живого, точнее, кричать нелепо и абсурдно: «Товарищ майор!.. Товарищ майор, разрешите обратиться…»

* * *

Алексей Семенович Бочков «делал Отечку» с первого дня, начал ее лейтенантом, вырос до командира полка, имел двенадцать ранений, и то, что за вечер он, прошедший огонь и воду, до резкости крутой окопник, произнес всего одно матерное слово, причем лишь в народном присловье наедине со мной, я расценил как свидетельство его большой внутренней культуры и благовоспитанности, столь необходимых истинному офицеру.

Меж тем вернулся Володька с бутылкой «Медведелова» и двумя баночками португальских сардин в руках. Я отступил в сторону, и он, приблизясь к проему распахнутой задней дверцы «мерседеса», нагнулся и, протягивая подполковнику водку и сардины, негромко предупредительно сказал:

— Алексей Семенович, это вам… На утро… На опохмелку…

Я не мог мысленно не отметить Володькину заботливость и чувство товарищества. С раннего детства я знал о необходимости похмеляться. Наутро после вечернего застолья бабушка обязательно выставляла деду чекушку, и короткое время до этой минуты он маялся в мучительном ожидании и с лицом страдальца, потерявшего всех родных и близких, искал в избе пятый угол. А когда из Москвы приезжал и ночевал дяшка Круподеров, к раннему завтраку на столе появлялась поллитровка с белой головкой, причем дяшка при виде бутылки обычно с облегчением возглашал: «Похмелиться — святое дело!» — и норовил поцеловать бабушку в щеку.

— Стра-ате-ег! — после некоторой паузы, недобро усмехаясь, проговорил подполковник, но в руки ничего не взял, и Володька, пождав еще секунды, опустил водку и сардины в разрез кожаного кармана на задней стороне сиденья водителя. — Весьма мелкий и пошлый стратег, но не штык и не боевой офицер! — неожиданно с неприязнью заявил Алексей Семенович, повыся голос. — Что ты туда суешь?

— Трофеи наших войск, товарищ подполковник… — желая прийти на помощь Володьке и пытаясь улыбнуться, несмело вступился я.

— Замкни пасть!!! — приказал мне Алексей Семенович, тем самым решительно блокировав мое вмешательство, и снова обратился к Володьке: — Владимир, я тебе скажу прямо: ты мне друг, но сейчас я тебя презираю!.. Это гадость!!! — возмущенно вскричал он. — За кого ты меня принимаешь?! Офицер не смеет угодничать!!! Тьфу!!!

Он в сердцах энергично плюнул мимо Володьки, и плевок, как я тотчас обнаружил, попал на голенище моего правого сапога: я стоял рядом с Володькой, разумеется, никак подобного не ожидал и не успел отдернуть ногу. Вообще-то мелочь, но мне стало неприятно, наверно, потому, что в этот день я уже раз пять надраивал бархоткой сапоги, до полного глянца и сверкания, предварительно намазав лучшим в Германии гуталином Функа — «Люкс».

И еще в эту минуту я подумал: хорошо, что в доме звучал патефон и там, надо полагать, не слышали негодующих выкриков подполковника. Нет, Алексей Семенович не был пьян, он все соображал. По сути дела, он вчинил Володьке услышанное мною впервые от Арнаутова более полутора лет назад и тут же записанное для памяти одно из основных правил кодекса чести русского офицерства: «Не заискивай, не угодничай, ты служишь Отечеству, делу, а не отдельным лицам!»

— Разрешите, товарищ подполковник, — сказал Володька, вытягиваясь. — Вы меня неправильно поняли! Уже больше месяца я не являюсь вашим подчиненным и не завишу от вас по службе! И потому это не гадость и не угодничество, а товарищеское внимание! — твердым голосом, убежденно заключил он.

В наступившей тишине ровно, негромко работал мотор, водитель сидел наготове, держа руки на баранке руля. Я подумал, что Володька прав, и даже ощутил чувство обиды: получалось, что Алексей Семенович ошпетил его грубо и совершенно необоснованно.

— Капитан Новиков! — официально и строго проговорил подполковник, он в очередной раз напыжился, причем лицо его сделалось до крайности властным и, более того, свирепым. — Офицер должен не рассуждать, а действовать!.. Обеспечьте выполнение боевой задачи!.. Главное — помнить о часе «Ч» и ни на минуту не расслабляться!.. Вдуть тете Моте — поофицерски! — так, чтобы она полгода заглядывала, не остался ли там конец!!! — с непонятным ожесточением выкрикнул он. — Вдуть и доложить!!! Приказ ясен?!

— Так точно! — подтвердил я, немного помедлив: я ожидал, что, как старший по званию, ответит Володька, но он, насупясь, молчал.

— И обеспечить плавками весь личный состав!.. Нас ждут Ла-Манш и Атлантика!.. Вы мне оба головой отвечаете!.. Выпал-нять!!! — Он поднял руку к черному лакированному козырьку фуражки и, опуская ее и отворачивая от нас лицо, приказал водителю: — В Карловку!

Володька захлопнул дверцу, машина тронулась, легко набирая скорость, развернулась вправо и ходко покатила по улице. Мы вышли из палисадника и смотрели, как в наступающих сумерках стремительно удалялись от нас две красные точки задних габаритных огней. Не без волнения и душевного трепета я подумал, что через каких-нибудь полтора часа Алексей Семенович будет в Карлхорсте, где совсем недавно страны-победительницы подписали капитуляцию Германии, а теперь, как говорили, размещался штаб фронта, выше которого для нас была только Ставка Верховного Главнокомандующего и лично товарищ Сталин... И этот, обитавший там, в Карловке, по сути дела на небесах, необыкновенный подполковник — вот уж воистину русский боевой штык! — нашел время, чтобы запросто спуститься с такой высоты, и не поленился приехать за сто пятьдесят километров, чтобы присутствовать на дне рождения невесты своего бывшего подчиненного и по-свойски разговаривать с нами; я был растроган и польщен знакомством с Алексеем Семеновичем и еще не мог осмыслить, что оно мне дало и насколько как офицера обогатило. Его выражение «Замкни пасть!!!» я слышал впервые, оно звучало энергично и внушительно, и я тут же повторил его про себя, чтобы запомнить и потом записать, как повторял перед тем для памяти и другие услышанные мною впервые от Алексея Семеновича житейские изречения и примеры разговора с младшими по званию: «Главное — не расслабляться!..», «Офицер должен не рассуждать, а действовать!..», «Рожу портянкой можно прикрыть!..», «Чтобы не выпендривалась и не строила из себя целку!..», «Бери пониже — и ты в Париже!», «По-офицерски, чтобы потом полгода заглядывала, не остался ли там конец!..», «Вдуть и доложить!..», «На-а-мек ясен?..».

Щелкнув зажигалкой, Володька сразу же закурил и глубоко затянулся. Я чувствовал, что он, весьма самолюбивый и гордый, взволнован, а может, даже оскорблен высказанным ему только что резко и необоснованно обвинением или упреком в угодничестве.

— Гусар, который не убит до тридцати лет, не гусар, а дрянь! — после недолгого молчания неожиданно произнес он, повторив выражение Бочкова. — Тебе-то хорошо, тебе — девятнадцать!.. А ему — двадцать девять!.. Его на Героя представляли, но где-то выше затерли… Кто-то накапал: внесудебные расправы, рукоприкладство… А с контингентом иначе нельзя: они только силу понимают. И о часе «Ч», и о Ла-Манше — это тоже не пустые слова — со значением сказано!.. Они в Карловке все знают… А Ла-Манш ему вот так нужен! — ребром ладони Володька провел по горлу и посмотрел на меня. — Возможно, мы накануне больших событий. Таких, какие нам и не снились!.. Тогда с академией придется подождать…

Он снова затянулся и, стряхнув с кончика сигареты пепел, погодя продолжал:

— Ты бы посмотрел его в бою! Железо! У него не помедлишь и в окопе не задержишься! У него и безногие в атаку пойдут и любой власовец или изменник на амбразуру ляжет!.. Или ты готов отдать жизнь в бою за Родину, или тебя пристрелят тут же, как падаль!.. Не выполнил приказ, или струсил, или замешкался — прими меж глаз девять грамм и не кашляй!.. Его в батальоне за глаза звали не Бочковым, а Зверюгиным!.. Стальной мужик! Железо!.. — с восхищением проговорил Володька, глядя вслед отъезжавшей машине. — Я убежден: ему не только полк, ему и дивизию можно дать, и она будет из лучших!..

Всего через неделю, 3 июня 1945 года, подполковник Бочков будет откомандирован в распоряжение командующего Дальневосточным фронтом в город Хабаровск.

…Я вспоминал его в жизни десятки раз, и всегда с добрым чувством. Правда, спустя десятилетия он уже не представлялся мне человеком большой внутренней культуры и благовоспитанности, но остался в моей памяти настоящим боевым командиром, «офицером в законе», или, как тогда еще говорилось, «офицером во славу русского оружия»…

III. Воспоминания дестства

Между тем веселье продолжалось, тосты следовали один за другим.

Тихон Петрович быстро пьянел: на лице выступили красные пятна, глаза сделались мутными; и, мотнув своей бычьей головой в мою сторону, он приказал:

— Вася, угости музыкой! Крути патефон!

И я крутил… Я был еще не пьян, но понимал, что с каждой выпитой рюмкой меня все меньше отделяет от Тихона Петровича «стадия непосредственности».

На меня, приставленного к патефону, никто не обращал внимания. С тоской поглядывая на танцующих, я удивлялся, как неуклюжи были кавалеры: они еле-еле переставляли несгибающиеся ноги, спотыкаясь, наступали дамам на красивые туфли, спину держали неестественно прямо, правая рука была вытянута во всю длину, а ладонь цепко ухватывала женскую руку, как бы удерживая ее, чтобы партнерша ненароком не сбежала, левую же пытались опускать со спины все ниже и ниже, одновременно теснее прижимаясь всем телом к партнерше — и как ни странно, женщинам это нравилось, судя по тому, как они щебетали и призывно улыбались, глядя снизу вверх если не в глаза, то в лицо.

Ни Володька, ни Мишута танцевать не умели и никогда не принимали в танцах участия. И сейчас Володька в противоположном от меня углу из-за стола наблюдал за танцующими и развлекал Аделину разговорами.

Я же умел танцевать, был гибок, легок, подвижен: меня в раннем детстве и бабушка, и дед, и мать научили владеть своим телом, обучили разным пляскам и танцам и привили к ним любовь.

По просьбе бабушки — в молодости неутомимой плясуньи — дед брал балалайку и послушно играл, а я плясал «русскую», «камаринского», «барыню», ходил вприсядку. Плясать мне, как правило, не хотелось, и я скоро останавливался, но бабушка говорила: «Васена, не ленись! Будешь хорошо плясать, и девки будут любить!» И в пять, и в девять, и в двенадцать лет я еще не думал о любви девок, мне это было ни к чему, но дед продолжал играть на балалайке, лицо его, когда я переставал плясать, мрачнело, и я вынужденно пускался снова в пляс, а бабушка, довольная, подбадривая меня, со счастливым лицом хлопала в такт танцу в ладоши, ходила вокруг меня, или, уперев руку в бок, дробила каблуками, или, мелко семеня ногами, помахивала над головой белым платочком, припоминала и показывала мне новые движения.

Изредка обучал меня и дед. Когда ему надоедало играть, он заводил патефон, с неулыбчиво-строгим, серьезным лицом выходил на середину избы и показывал мне чисто мужские фигуры, вроде, например, присядки[59] с ударами руками по голенищам, что было смешно и нелепо, так как ни сапог, ни голенищ на мне не было; я бил ладошками по штанинам пошитых из старья порток, отчего потребного при этой присядке четкого, звучного хлопка не получалось, да и быть не могло.

Когда летом приезжала мать, она, вдобавок к утренней зарядке, очень часто заставляла меня плясать по вечерам в избе под патефон и тоже показывала новые коленца, выходки и различные фигуры. Физически хорошо развитая, она и сама, несмотря на высокий рост, атлетическое сложение и немалый вес, плясала легко, сноровисто, щеголевато и упорно добивалась того же от меня.

На Дальнем Востоке она была не только инструктором физкультуры, но и обучала трудящихся народным пляскам и танцам. У бабушки хранилась привезенная матерью фотография: на большой, огороженной изгородью ровной площадке десятки человек, двигаясь по кругу, отрабатывают присядочные или полуприсядочные движения, в центре мать с решительным лицом и рупором у рта подает команды, а рядом с ней на табурете растягивает меха гармонист. К пляскам или танцам мать относилась как к утренней гимнастике или физическим упражнениям под музыку, но все любила делать основательно, как положено и, приезжая в отпуск, привозила какие-то брошюры или книжонки для участников художественной самодеятельности и, обучая меня, непременно в них заглядывала.

Обычно, показав два-три раза мне какую-нибудь новую фигуру, она пускала патефон, садилась рядом и командовала: — Выше голову!.. Спину держи. Не взбрыкивай! Больше гордости!.. Сопли вытри!.. Голову назад!.. Подтяни трусы! Поглядку с удалью! Гоголем ходи, гоголем! Припевая и старательно приплясывая, я не раз думал о той фотографии, где у матери было решительное лицо, и соображал: неужто и на взрослых там, в Комсомольске, она вот так же покрикивает насчет трусов, взбрыкивания или соплей? Пристрастием матери, ее коньком были присядочные движения, требующие силы и ловкости ног, а также выносливости, и тут мне доставалось более всего, так как в русских плясках имелось свыше двадцати различных присядок. Пролив изрядно пота, я освоил в детстве более десятка: простую, боковую, с выбросом ноги, с разножкой, с хлопками, с ударами руками по голенищам, присядку-качалку, присядку с «ковырялочкой», с выносом ноги накрест или выбросом вперекрест, «карачки», с поворотом, с тройным шагом и, наконец, наиболее, наверное, трудные — присядку-ползунок, волчок, мячик. Годам, наверное, к десяти я уже поднаторел и лихо, ловко, без сбоев и без робости плясал и откалывал помимо «камаринского», «русской», «барыни» еще «подгорную» и «сибирскую», причем сопровождал пляски шуточными припевками. Как и бабушка, мать еще в малом возрасте заставляла меня сопровождать пляску шуточными припевками и частушками:

«Эх, черт, вот загадка:

Зачесалася вдруг пятка!

Ноги ходят, не стоят,

Значит, ноги в пляс хотят!»

«Эх, крой, наворачивай,

Эх, жарь, выколачивай!»

«Вася, жарь, крой, наворачивай,

Каблуки в землю вколачивай!»

И после каждого куплета все подхватывали: «Барыня ты моя, сударыня ты моя!» Объявляя пляску, мать по ходу называла тот элемент движения, который я должен сейчас исполнить: «веревочка» — назад или на месте, или «веревочка тройная с выбросом ноги», или «веревочка с дробным притопом», «гармошка», «вертушка», «стуколка», «метелочка», «косыночка», «ковырялочка с притопом», «ползунок с разбросом», «ход гусем». Со временем я стал плясать охотно, мне нравились легкость и ловкость, нравилось, что я это делаю лучше других. К этому времени я уже знал, что в русской пляске голова должна быть гордо откинута назад, поглядка должна быть с удалью, — мол, посмотрите, как я умею! — все надо делать легко, молодцевато, лихо, первым с круга не уходить и быть готовым переплясать любого партнера или любую партнершу, — это уже вопрос чести. Если пляски под руководством бабушки были игрой и развлечением, то занятия с матерью были работой. Лет с одиннадцати-двенадцати она стала учить меня и западным танцам: фокстроту, вальсу, танго и даже румбе, о которой мальчишки говорили как о самом непристойном, похабном танце, мол, танцуют его голяком, в полутьме и прямо тут же под музыку сношаются… В доказательство приводились и cлoвa настоящей румбы:

Румба, закройте двери!

Румба, гасите свет!

Румба, снимайте юбки!

Румба, спасенья нет.

Румба, какие плечи!

Румба, какой живот!

Румба, один маркует,

Румба, другой …ет!

Об этом танце говорили как о свальном грехе, что спустя десятилетия стали именовать групповым сексом.

Когда мать ставила румбу и начинала со мной танцевать, как она говорила, «прорабатывать», меня от происходящего охватывал ужас, голова не соображала, я запинался, мне отказывали ноги, я мучительно не понимал, зачем мать учит танцевать меня румбу, если она сопровождается таким жутким похабством. Она ведь даже не подозревала, что я знаю истинный смысл слов этого чудовищно похабного танца, а я их слышал не раз от взрослых ребят.

Не понимая, что со мной, мать с силой дергала и разворачивала меня, ругала и при этом в раздражении еще обзывала «коровой» или «бегемотом».

Сколько вечеров было в детстве и отрочестве убито на пляски и танцы!.. Годам к одиннадцати-тринадцати я так поднаторел, что плясал заметно лучше своих сверстников, да и взрослых, и, если оказывался летом вблизи деревенской свадьбы, меня звали, просили и заставляли плясать, я старался и отхватывал от души до изнеможения, до боли в пятках, зато меня угощали как почетного гостя, а бабушка светилась от удовольствия. К четырнадцати-пятнадцати годам почти ни одна свадьба в деревне не обходилась без моего участия — как самого умелого и выносливого в плясках. Как правило, меня приглашали загодя, и я щегольски и неистово танцевал, плясал там до упаду.

...Матери своей и бабушке я бесконечно благодарен, что они научили меня плясать и танцевать, но, хотя делал я это лучше других, в жизни это мне не пригодилось и ничуть не помогло…[60]

IV. Пляска и частушка.

Объяснение с Володькой

И тут на меня накатило какое-то затмение. Я не был пьян, а только выпивши, но меня разбирали обида и возмущение, и надо думать, очевидно, оттого отказали, не сработали тормоза. Б 'ольшая часть того, что ели и пили собравшиеся, — пусть это было трофейным и ничего мне не стоило — попало сюда только благодаря мне, и пластинки, которые они столь охотно, с удовольствием слушали, были подарены мной. Если бы не я, то не было бы у них всей этой еды, питья и музыки, не было бы праздника, — но никто меня не поблагодарил, даже слова доброго не сказал. Особенно же оскорбительным мыслилось предположение, что меня пригласили сюда с потребительской целью — чтобы получить продукты, вино и пластинки.

От сознания явной несправедливости происходящего мне вдруг захотелось досадить Володьке, Аделине и Натали, я ощутил желание или даже потребность совершить какую-нибудь дерзкую выходку, чем-либо поразить, ошарашить их, а затем вообще отсюда уйти.

И тут мне вспомнился отчаянный казак, гвардии капитан Иван Мнушкин, мой сосед по нарам в Московской комендатуре, и как в ту ночь, пьяный, он с удалью и упорством плясал посреди подвала, а главное, припомнился дословно его охальный припевочный куплет с так и не проясненным для меня полностью смыслом. В каком-то куражном отчаянии я ворвался в круг танцующих пар, начал приплясывать, кружиться на месте, размахивая Кокиной фуражкой как платочком.

Тотчас пары прекратили танцевать, музыка закончилась, но, разойдясь, я продолжал плясать без музыки.

И, подражая Мнушкину, я горделиво плыл, двигался по кругу, где с лихим перестуком, где вприсядку, выбрасывая короткие, сильные ноги и отбивая дробь, хлопая ладонями по полу и голенищам сапог, затем, улыбаясь, довольный, поводил и умело тряс плечами, как это делают, исполняя цыганочку. Продолжая дробить, вбивая, вколачивая каблуки в красивые квадратики-дощечки немецкого паркета, я намеренно басовито заголосил на мотив известных волжских запевок:

Ты мне, милка, не в кровати отпусти,

А на весу!

И держи меня за плечи:

Я грудями потрясу!..

Я слышал и видел, как, продолжая жевать, утробно хохотал и колыхал животом Тихон Петрович, и смеялась с набитым ртом его жена, и как, покусывая нижнюю губу, с веселым озорством смотрела на меня Галина Васильевна, если не ошибаюсь, одобрительно.

Конечно, петь такую, пусть без матерщины, но все же по существу хамскую частушку мне, офицеру, на дне рождения невесты друга, при женщинах не следовало, но я осознал это позднее, когда повел взглядом в другой конец стола и мое довольство вмиг осеклось: Аделина с искаженным гневом, сразу ставшим некрасивым, лицом возмущенно высказывала что-то Володьке; сидевшая ко мне боком Натали тоже недовольно выговаривала ему, а он, сжав зубы, слушал их и смотрел на меня враждебно — с ненавистью и презрением.

И эта страхулида Сусанна смотрела на меня глазами, полными ненависти. За что?

Прекратив плясать, я стал в дверном проеме у косяка и видел, как Аделина властно и зло сказала что-то Володьке, и тотчас он поднялся и, одергивая китель, подошел ко мне.

— Ты забыл, где находишься! — с негодованием произнес он. — Тут тебе не казарма! Ты пьян и должен уйти!

— Я никому ничего не должен! И я не пьян! Но уйду! Только не когда этого хочет Аделина... или ты, а тогда, когда сам сочту нужным!

Я не сомневался, что насчет казармы сказала Аделина, я почему-то был убежден, что это ее словечко.

— Чем скорее, тем лучше! Ну скажи мне прямо: я тебе друг или портянка?!. Определись сейчас же! Если портянка, разговор короткий — жопой об жопу, и кто дальше отскочит!

Он посмотрел на меня холодным неприязненным взглядом и, резко поворотясь, вернулся к столу.

— Васька! Ну, ты — хват! Гвоздь! Оторва!.. И откуда ты взялся? Маня! Это мой лучший друг!.. Мой брат родной!.. Сын! — хлопнув по столу и сделав свирепое лицо, закричал Тихон Петрович. — А те, кому он не нравится, могут уйти!

И пьяным, злым взглядом он посмотрел в другой конец стола на Аделину и Володьку и зловеще выкрикнул:

— Никто вас здесь не задерживает! Васька, дай я тебя поцелую!

Он обхватил меня здоровенной рукой за шею, притянул к себе и поцеловал в щеку, рядом с носом.

Было бы унизительно уйти сразу же по требованию или Володькиной команде, следовало какое-то время еще побыть здесь и как-то себя занять. И тут я вспомнил о коробке папирос «Казбек», отданной мне до у тра Кокой «для понта», для большей представительности. Я знал и помнил, что офицер в обществе не должен бросать даму одну, и, коль Галина Васильевна оказалась за столом рядом со мной, я обратился к ней: «Извините» — и вышел на веранду покурить: не зря же я взял у Коки коробку «Казбека». Вытащив из кармана, я с огорчением обнаружил, что она почти раздавлена: забыв о ней, когда плясал вприсядку и с силой хлопал руками не только по голенищам, но и по пяткам, смял ее.

В полном расстройстве я отступил на веранду, повернулся спиной к сидящим за столом, чтобы они не видели, и тщетно пытался пальцами поправить, восстановить форму коробки, когда сзади ко мне подошла Галина Васильевна.

— Ну и частушечкой же ты их угостил, — довольная и, как мне показалось, весело сказала она. — Силен мужик! — восторженно прибавила Галина Васильевна. — У тебя отличная физическая подготовка. Не терплю тюфяков! Главное, что ты мне понравился, — вдруг негромко и загадочно заявила она. — А все остальное — семечки!

Я не успел подумать и осмыслить то, что она сказала: к нам подошел капитан медслужбы Гурам Вахтангович, он был хорошо выпивши и покачивался, я даже решил, что его прислала Натали высказаться и поторопить меня с уходом. Повернувшись к сидящим за столом и стараясь улыбаться, чтобы они видели, что у меня все хорошо, я протянул Галине Васильевне пачку «Казбека»: в ней было пять папирос. Я взял одну и, по примеру Володьки, разминал ее.

— Угощайтесь.

— Благодарю.

Она выбрала папиросу, выпрямила ее пальцами, и тут я, cooбразив, галантно поднес и чиркнул Кокиной зажигалкой и как ни в чем не бывало уже протягивал коробку грузину.

— Прошу.

— Мэрси, — пьяно сказал он, но папиросу не взял и озабоченно спросил: — А вы кавказские танцы, лэзгинку вы нэ пляшэте?

— Нет, не пляшу.

— Всэ-таки самый хароший чэлавэк...

— Гурам, что вы к нему привязались, — заступилась за меня Галина Васильевна. — Вам всё объяснили, никакой лезгинки не будет. Идите к Наташе и наслаждайтесь жизнью.

— Когда никто тэбя нэ панимаэт... Всэ-таки самый хароший чэлавэк...

Я не сомневался, что самый хороший человек — это конечно же Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин.

— Гурам, неужели вам не надоело?! — возмутилась Галина Васильевна. — Ну что вы разнюнились!

— Извинытэ, — он наклонил голову и пошел в комнату к столу.

Галина Васильевна курила у косяка и, глядя на по-прежнему жующих Сухопаровых, язвительно проговорила:

— Танцевать мы не могем, а пожрать докажем.

И в этот момент я понял, как мне здесь худо и одиноко, и как все получилось нелепо, и самое обидное — с Володькой поссорился, все остальные были далекие мне, незнакомые люди; я себя чувствовал как публично описавшийся благородный пудель и впервые осознал всю мудрость русской пословицы не раз наставлявшего меня в детстве деда: «Не напоивши, не накормивши, добра не сделавши — врага не наживешь».

Я, офицер-победитель, награжденный четырьмя боевыми орденами и, более того, дважды увековеченный для истории в ЖБД[61] дивизии, стоял одинокий, жестоко униженный и отвергнутый своим другом и никому не нужный, посреди Европы, под чужим небом, и слезы душили меня. Я ведь не столько опьянел, как вообразил себя пьяным.

Из комнаты, где продолжалось веселье, как бы в насмешку доносился задушевный бархатный голос Константина Сокольского, окончательно добивший меня:

Дымок от папиросы

Взвивается и тает…

Как это все далеко —

Любовь, весна и юность…

Брожу я одиноко,

Душа тоски полна…

— Василий, ты попал в вагон для некурящих. Слушай, идем отсюда?

— Куда? — спросил я.

— Отсюда, — сказала она. — Хорошо там, где нас нет. У меня на квартире тоже есть патефон. Идем отсюда! — уже с напором в голосе повторила она.

— У вас хорошие пластики? Давайте послушаем.

— У меня все хорошее! Лучше не бывает! Ты сможешь в этом убедиться. Поперечные... под пломбой и с золотыми каемками, — перечислила она. — Только у меня! Жалоб не было, одни благодарности. Музыку успеем послушать, но каждому овощу — свое время!

Мне тоже хотелось уйти, но до полуночи, как было условлено с Арнаутовым, еще около двух часов надо было перекантоваться. Конечно, я охотнее бы ушел с Тихоном Петровичем и его женой, но он был пьян и крепко сидел.

Расстроенный, я спустился со ступенек и медленно пошел по дорожке, усыпанной гравием, к калитке.

Счастье было так возможно, так близко...

Но счастье не ..., в руки не возьмешь... (сермяжная истина).

3. Галина Васильевна

За то, чтобы далекое стало близким!

(Женский тост — предложение физической близости)

Мы шли вдоль неширокой полосы асфальта по усыпанной гравием аккуратной дорожке мимо стоявших по обеим сторонам в густой зелени двухэтажных коттеджей с островерхими черепичными крышами. В палисадниках виднелись в полутьме трофейные легковые машины, на которых братья-офицеры приехали к знакомым госпитальным женщинам и девушкам. Многие окна светились и были открыты, и оттуда, из-за легких кисейных или тюлевых занавесей, доносились русская речь, оживленные голоса, звуки патефонной музыки, крики, пение и смех; в двух домах играли на аккордеонах. Редкие оставшиеся здесь местные жители, очевидно, спали или, затаясь, молчали — во всяком случае, немецкой речи нигде не было слышно.

Третья послевоенная суббота этого сумасшедше-буйного победного мая была на исходе. После четырех нечеловечески тяжких лет войны славяне-победители тут, посреди Европы, радовались жизни, веселились, пили, танцевали, влюблялись... Ну а я-то что здесь делал?..

В этот вечер я жил выполнением двух конкретных ближних задач — днем рождения Аделины и знакомством с Натали. Все это было теперь позади, нескладное и обидное, напрасные хлопоты — даже не хотелось вспоминать. Но сейчас-то куда и зачем я шел?.. Даже если Галина Васильевна действительно была чемпионкой или рекордсменкой страны, а может, и всего мира по толканию ядра, я-то к ней какое имел отношение? Куда и зачем я шел с этой необычной подвыпившей женщиной, годившейся мне по возрасту без малого в матери?.. Что общего у меня с ней могло быть?.. Наверно, и в эти минуты я понимал несуразность происходящего, во всяком случае, чувствовал себя неуютно и никчемно. Впрочем, оставаться на дне рождения Аделины я дольше не мог — обида переполняла меня. Арнаутов же должен был освободиться от преферанса лишь после полуночи, быть может, уже на рассвете, и потому мне требовалось как-то прокантоваться и пробыть в Левендорфе, где я больше никого не знал, еще три-четыре, а то и пять или даже шесть часов.

Она привела меня к одному из коттеджей на правой стороне улицы и, открыв калитку, пропустила вперед. Большой дом, в отличие от соседних, казался пустым — или в нем уже спали, во всяком случае, ни в одном окне света не было. Поднявшись по ступеням крыльца, мы зашли в темный коридор или холл, где пахло жареным, пахло кухней, коммунальной квартирой или общежитием — совсем как в России. Не зажигая света, она ощупью открыла ключом дверь справа от входа, распахнула ее и, полуобняв сзади мою спину, подтолкнула меня вперед, внутрь и, войдя следом, щелкнула выключателем.

В большой комнате было чисто, просторно и прохладно, припахивало немецкой парфюмерией — одеколоном или туалетной водой. Над круглым, застеленным узорчатой скатертью столом спускалась лампа под голубым абажуром. У стены напротив окна стояла широкая немецкая кровать, затянутая белым, без единой складки покрывалом, на две большие взбитые подушки в изголовье была накинута кисея.

На высокой спинке одного из стульев помещались аккуратно сложенные длинные темно-синие спортивные шаровары и красная футболка— точно такого же цвета футболки и майки имела и, приезжая до войны с Дальнего Востока в отпуск к бабушке в деревню, носила моя мать. На полу в левом углу я увидел три пары гантелей разного веса, над ними на стене висели два эспандера.

— Садись, — сказала Галина Васильевна, задернув темные тяжелые портьеры у окна, потом заперла ключом дверь и обернула ко мне загорелое оживленное лицо. — Выпить хочешь?

— Нет... — переминаясь с ноги на ногу, отказался я. — Спасибо.

— А я выпью... С твоего разрешения. Для смелости, — улыбаясь, пояснила она и, сняв с меня фуражку, повесила ее на олений рог, торчавший вправо от двери. — Садись! И чувствуй себя как дома.

Я сел, куда она указала — к столу. И сразу на стене против входа увидел большую фотографию, точнее, вставленную под стекло обложку журнала «Огонек»: на переднем плане, посреди огромного, залитого солнцем стадиона, в майке и широких трусах дюжая спортсменка со смеющимся, счастливым лицом — Галина Васильевна! — а в отдалении за ее спиной, на трибунах, тысячи зрителей.

Нет, я не ошибся и не напутал, а Володька в том мимолетном разговоре ничуть не преувеличил, — она действительно была прославленной спортивной знаменитостью, иначе ее фотографию не поместили бы на обложку журнала «Огонек». Я знал, что это означало: зимой, после гибели моего предшественника старшего лейтенанта Курихина, мне досталась наклеенная на фанерку обложка одного из прошлогодних номеров «Огонька» с портретом товарища Сталина в маршальской форме.

Я понимал, что такой чести удостаиваются только люди великие и знаменитые. Уважение к Галине Васильевне переполняло меня, и чувствовал я себя весьма стесненно — мне еще ни разу в жизни не доводилось встречаться со столь значительным, выдающимся человеком, а тем более общаться вот так запросто, накоротке.

Меж тем она достала из резного черного шкафчика и расставила на скатерти наполненный прозрачной жидкостью пузатый аптекарский флакон с притертой стеклянной пробкой, стакан и две рюмки, тарелку с несколькими крупными редисками и двумя малосольными, очевидно, огурцами, небольшую плетеную хлебницу с толстой горбушкой и ровно нарезанными ломтиками черного хлеба и позолоченное блюдце с печеньем из офицерского дополнительного пайка и ватрушкой госпитальной, должно быть, выпечки — такие ватрушки давали нам в госпитале в Костроме.

— Вот и все угощенье, — низким грудным голосом огорченно заметила она. — Я не ждала... и не гадала, что ты окажешься у меня в гостях... Может, тебе сделать кофе?

— Нет... Спасибо... Не беспокойтесь.

— Обращайся ко мне на «ты», — она села рядом и, продолжая радостно, насмешливо улыбаться, большими темно-серыми хмельными глазами в упор глядела на меня. — Со мной ты не должен ничего стесняться!.. Скажи, я тебе нравлюсь?

Я растерянно молчал, а она смотрела в упор весело и дерзко, поджав и кокетливо покусывая нижнюю губу. В лице и особенно в глазах у нее проглядывало хмельное озорство, именно это насторожило меня и надолго потом осталось в памяти: в тот день — после ночного звонка — я все время опасался розыгрыша или неожиданной подначки.

— Мы должны быть друг с другом откровенны. Как старые близкие друзья! — уточнила она. — Пожалуйста, расслабься. И зови меня Галой, а еще лучше — Галочкой!

Она налила из флакона в стакан поболее половины, добавила немного воды — как я и угадал, в склянке был спирт, — и опять предложила:

— Может, все-таки выпьешь?

Я снова вежливо отказался. После выпитого на дне рождения Аделины добавлять спирта, пусть даже разбавленного, я не только никак не хотел, но и не мог: в ближайшие часы мне предстояло возвращаться на мотоцикле домой и везти Арнаутова.

Она подняла стакан и, с искренним, радостным оживлением глядя мне в глаза, произнесла: «За тебя!» — выпила все легко, не отрываясь, и принялась нюхать горбушку черного хлеба. Очевидно, в лице моем выразилось некоторое недоумение или озадаченность, и, по-прежнему насмешливо посматривая на меня, она пояснила:

— Это я для настроения, для смелости! Не удивляйся, я без этого не могу!

И тут же доверительно положила большую сильную ладонь на кисть моей руки и начала ее поглаживать, потирать, словно делая легкий массаж.

Наслышанный, что занюхивают водку черным хлебом, не закусывая, алкоголики, я сидел настороженно, соображая, как это правильно понять и оценить.

То, что она занюхивала спирт горбушкой черного хлеба, меня несколько озадачило, однако не убавило моего почтения к ней как к выдающейся спортивной знаменитости, чья фотография была напечатана на обложке журнала «Огонек». Впрочем, было еще существенное обстоятельство, определявшее мое к ней отношение: из двух последних лет жизни пять месяцев я провел в госпиталях и медсанбатах, где меня несколько раз резали; я знал, что такое старшая хирургическая сестра, называемая иначе старшей операционной, знал, какая это тяжелая и кровавая работа, и, что бы Галина Васильевна себе в подпитии ни позволяла, я не мог не испытывать к ней уважения и как к медику.

— А ты мне нравишься! — вдруг сказала она таким радостно-приподнятым голосом, что я несколько смутился. — У тебя отличный брюшной пресс! И плечевой пояс дай бог каждому! Тебе надо серьезно заниматься спортом...

При этом ладонью правой руки она делала возвратно-поступательные движения, поглаживая меня от солнечного сплетения — я мгновенно напряг мышцы живота — до гульфика, как именовала бабушка ширинку, и обратно, деловито ощупывая напруженную мною мускулатуру живота. Мускулатура моя ей, очевидно, понравилась, и она с явным одобрением произнесла незнакомое мне иностранное слово «эрекция»[62]. Наверно, у спортсменов, тем более знаменитых, такое свойское обращение с окружающими было обычным, нормальным, и мне следовало относиться к этому и к некоторым другим странностям Галины Васильевны с пониманием.

— Ты мне все-таки скажи: я тебе нравлюсь? — снова спросила она.

Что означали ее слова? Как следовало себя вести? Она ставила меня в затруднительное положение. Я знал, что офицер не должен обманывать женщину и не должен лицемерить, но что же в таком случае я мог ей сказать? Если бы она была лет на пятнадцать или хотя бы на десять помоложе, как, например, Натали, она, возможно, могла бы мне понравиться, — если бы к тому же была поменьше ростом и миниатюрней. Но в ее-то пожилом возрасте, в качестве кого?.. Как человек?.. Я знал ее всего полтора или два часа, что же я мог ей сказать?.. Между тем, с легкой озорной и загадочной улыбкой продолжая покусывать нижнюю губу, она выжидательно смотрела на меня.

— Вы... хорошая... — наконец вымолвил я.

— В этом можешь не сомневаться! — сказала она, и я почувствовал, что она ожидала большего и, видимо, разочарована, и мне снова стало неловко.

В ней действительно было что-то хорошее, откровенное, располагающее, и если бы в жизни она, например, оказалась моим лечащим врачом, или палатной медсестрой в госпитале, или, допустим, учительницей в школе, или преподавательницей в академии, — все сложилось бы путем: я бы испытывал к ней уважение, а может, и симпатию, и у нее бы наверняка не возникло никаких претензий ко мне как к больному, ученику или слушателю.

Однако тут получалось иначе. Она предлагала, чтобы я обращался к ней на «ты», звал ее Галочкой и ничего не стеснялся, и, более того, ощупывала и поглаживала мышцы моего брюшного пресса, кисть моей руки и даже, если не ошибаюсь, щекотала ладонь. По возрасту она без малого годилась мне в матери, было в этом что-то противоестественное; с каждой минутой я испытывал все нарастающую неловкость и стыд.

А она, ничего не замечая, как ни в чем не бывало, с той же озорной насмешливостью в глазах спрашивала:

— Что же ты сидишь как истукан?

То, что она сравнила меня с истуканом, для офицерского достоинства представлялось обидным или даже оскорбительным, но надо ли было оправдываться, возражать и что конкретно мне следовало ей сказать — сообразить я не мог и потому, некстати вздохнув, молчал.

— Нет, мы должны с тобою выпить! — вдруг с безапелляционной решимостью заявила она. — Обя-за-ны!.. За нас! И не смей отказываться — ты меня обижаешь!

«За нас!», то есть за выигравших войну, — в мае и летом сорок пятого года среди офицеров в Германии был самый распространенный, можно сказать, обязательный тост, без него не обходилось ни одно застолье. Она налила мне в рюмку спирта, добавила чуть-чуть воды, наполнила и свой стакан, пододвинула ко мне тарелку с редиской и малосольными огурцами, положила кусочек хлеба и, с хмельной приветливо-озорноватой улыбкой, заглядывая мне в глаза, подняла рюмку.

— За нас!.. За то, чтобы далекое стало близким! — сказала она, придвигая свое могучее колено к моей правой ляжке. — Ты меня понял?

— Так точно! — ответил я, лихорадочно соображая, что бы это означало.

Мы чокнулись и выпили, — хотя мне ничуть не хотелось, я пересилил себя. Занюхав спирт все той же горбушкой черного хлеба, Галина Васильевна положила ее назад в хлебницу и снова ладонью правой руки стала оглаживать меня от солнечного сплетения — я мигом напряг мышцы живота — до гульфика и обратно, и снова, как и на веранде, раздался одобрительнопохвальный или даже восторженный возглас:

— Железо! Силе-е-ен мужик! — протянула она обрадованно.

Несомненно, это слово выражало ее высокую оценку мышц моего брюшного пресса, что мне, безусловно, весьма польстило, — это была оценка специалиста, знаменитой спортсменки: уж в чем в чем, а в мускулах она, несомненно, разбиралась.

Впоследствии я точно уяснил, что в своем тосте она, конечно же, сказала «за то, чтобы...», однако в ту минуту за столом, поспешно соображая, я почему-то без сомнений определил для себя, что это тост за победу и, следовательно, сказала она об уже свершившемся, то есть «за то, что...». Война была мучительно долгой, почти четыре года мы шли сюда, в Германию, и вот она, такая далекая, чужая и проклинаемая за тысячи километров, по всей России, наконец стала близкой, мы находились на немецкой земле, в центре Германии — ближе быть не может, и таким образом далекое стало близким.. Тост мне нравится, и, зажевывая огурцом выпитое, я повторяю про себя, чтобы запомнить: «За то, чтобы далекое стало близким!», и звучит он для меня однозначно — «За победу!». В эту минуту мне и в голову не могло прийти, что под «далеким» в данном случае она разумела всего-навсего свое тело. По молодости я тогда еще не знал, что тост «За то, чтобы далекое стало близким!» у многоопытных раскованных женщин означает всего лишь предложение физической близости.

— Милый, а ты забавный! Если я хорошая и, стало быть, тебе нравлюсь, что же ты сидишь как истукан? — негромко доверительно и с веселым недоумением снова спросила Галина Васильевна. — Смелости не хватает?

— Я не забавный... И не истукан... — стараясь скрыть обиду, проговорил я и решительно отодвинул свою рюмку от края стола. — Не надо так... Я... я нормальный...

— Так ты нормальный? — весело удивилась она. — Ну и чудненько!

Поворотясь на стуле, она включила ночник — стоявшую за ее спиной фарфоровую разноцветную сову, — затем встала и, подойдя к двери, выключила верхний свет.

Я сидел, не поднимая головы и скосив глаза в ее сторону, настороженно смотрел, что она делала. В какие-то секунды она подняла и проворно сложила покрывало и кисею, распахнула постель, разложила в изголовье подушки и, расстегнув ремень, сняла через голову форменное платье и повесила на один из стульев.

И тут я услышал фразу, произнесенную ею с веселой или озорной хмельной непосредственностью, фразу, которая ошеломила меня своей срамной непотребной обнаженностью и, наверно, потому запомнилась на всю жизнь:

— Ну, Вася, сейчас посмотрим тебя в работе! Раздевайся!

Мне стало нехорошо. Она хотела и ждала от меня того, чего я никогда еще не делал и не умел. Безусловно, я понимал, что раньше или позже в моей жизни это произойдет, и не первый год с затаенным желанием ожидал: когда же?.. Но в любом случае мог представить себя только с девушкой, а никак не с пожилой женщиной. Ошарашивала меня и быстрота: я никак не подозревал, что отношения могут развиваться так стремительно, — в книгах и кинофильмах все было иначе... И в любом случае — ведь я ее не любил, да и не мог любить! — нехорошо все это получалось... Как говорил капитан Арнаутов — без черемухи!.. Физиологию без любви старик называл коротко и жестко — случкой.

— Посмотри на меня! — меж тем приказала она. — Неужели я тебе не нравлюсь?.. Ну!

Подчиняясь повелительному окрику, я поднял голову. В слабом свете ночника на ее загорелом теле отчетливо белели огромный, тугораспертый торчащими вперед грудями бюстгальтер и белые же трусы. Таких могучих, богатырских форм у живой женщины я никогда еще не видел, они скорее подошли бы монументальной скульптуре.

Как только она сняла платье, от нее ударило острым запахом пота. И, может, оттого, а может, и нет, мне вспомнился недавний приказ начальника тыла фронта генерала Антипенко о нормах выдачи фуража трофейным лошадям-тяжеловозам: першеронам, брабансонам и арденам. Они были несравнимо крупнее и сильнее наших российских лошадок, и, например, овса им по этому приказу полагалось в два раза больше: восемь килограммов.

В полуголом виде Галина Васильевна имела схожесть с породистой тяжеловесной лошадью, сильной и величественной, но не только с ней... Своей рослой фигурой и загорелым атлетическим телом она вдруг пронзительно напомнила мне мать, и ощущение кошмара от всего происходящего в эти минуты охватило меня, я буквально оцепенел.

— Расстегни! — поворотясь ко мне спиной, скомандовала она и, так как я не сразу сообразил, чего она хочет, властно повторила: — Пуговицы расстегни!

Я поднялся, ощущая слабость в ногах и в животе, и не без труда расстегнул пуговицы бюстгальтера, пальцами осязая ее горячую мускулистую спину. В следующее мгновение, отбросив бюстгальтер в угол, она, поворотясь ко мне, со спортивным, должно быть, задором приказала:

— Работай!

И тотчас, цепко ухватив за затылок, с силой пригнула мою голову и, поддерживая другой рукой снизу свою полную тугую грудь, ткнула соском мне под нос, в верхнюю губу.

— Поцелуй!.. Сосок поцелуй! — властно потребовала она. — Ну!..

Боже ж ты мой!.. Вообще-то я искусственник... Меня бабушка соской вскормила. Но чтобы спустя девятнадцать лет вот так бесцеремонно тыкать грудью в губы мне, офицеру, командиру дивизионной разведроты, пусть небольшой, но отдельной воинской части, имеющей свою гербовую печать и угловой штамп... Для офицерского достоинства было в этом что-то чрезвычайно оскорбительное, причем она унижала меня не словом, а наглым, бесстыдным действием, уж лучше бы напрямик обозвала молокососом...

Впоследствии я не раз размышлял: почему, по какому праву она сочла возможным вести себя со мной подобным образом?.. Должно быть, потому, предположил я позднее, что война окончилась и, ожидая, как женщина, демобилизации, она ощущала себя уже не старшей хирургической сестрой, а снова заслуженным мастером спорта, чемпионкой или рекордсменкой страны, а может, и всего мира... Она была всесоюзной или даже мировой знаменитостью, а я — только лишь одним из очень многих тысяч младших офицеров, находившихся тогда на территории Германии. Сколько тысяч таких, как я, прошло за войну через армейский госпиталь, где она работала!.. Ко всему прочему, как я почувствовал, она воспринимала меня даже не как командира роты, тем более отдельной, имеющей свою гербовую печать и угловой штамп, — и по возрасту, и по званию я наверняка был для нее желторотым Ванькой-взводным, пылью окопов и минных предполий...

Сосок у нее был тугой, как запомнилось, размером со сливу, и она с силой заталкивала его мне в рот, другой рукой намертво ухватив и удерживая мой затылок так, что перекрыла дыхание на левую ноздрю, и отстраниться от нее я не мог, хотя, естественно, попытался.

Размышляя позднее над этой историей, я всякий раз вспоминал небольшую статейку — что-то вроде фельетона, — попавшуюся мне в какой-то газете еще перед войной. Там описывалось, как посетитель московского ресторана, пообедав, хорошо выпив, взял с соседнего стола огромный юбилейный торт и неожиданно, перевернув, насадил его на голову официанту. Газета возмущалась тем, что пьяного хулигана не привлекли к уголовной ответственности, как утверждалось, якобы только потому, что он оказался мастером спорта. Статья так и называлась: «Отделался легким испугом». Уж если рядовой мастер спорта мог публично и без серьезных для себя последствий надеть официанту в московском ресторане торт на голову, то заслуженный мастер спорта — чемпионка или рекордсменка страны, а может, и всего мира — наедине, без свидетелей наверняка могла позволять себе и значительно большее. Это логическое рассуждение послужило мне в последующие недели некоторым утешением.

Время тогда было другое, мы и понятия не имели о том, что такое «эрогенные зоны» или «сексуальное стимулирование», эти словосочетания, известные спустя десятилетия даже школьникам, никто из нас в те годы не слышал, да и слышать не мог, — в России веками обходились без этих понятий. Время тогда было другое, и хотя дети рождались, но секс в его современном понимании, с весьма разнообразной техникой и десятками или сотнями всевозможных позиций, приемов и ухищрений, еще не объявился. Тогда — в мае сорок пятого — я был так молод и во многом по-деревенски наивен или даже глуп — только спустя какое-то время я узнал, для чего Галина Васильевна пыталась заставить меня целовать ей грудь, и, узнав, понял и простил ее.

Своим сильным атлетическим сложением она имела очевидное сходство с моей матерью, только была выше ростом и значительно крупнее, массивнее. От нее пахло потом и спиртом, она была возбуждена, дышала шумно и нисколько не чувствовала моего состояния — ни моей чрезвычайной обиды, ни овладевших мною оцепенения и кошмара. Что мне следовало делать, что я мог и должен был сказать или крикнуть, чтобы остановить ее?.. Неужели надо было применить силу?..

От волнения и напряженности меня прошибла испарина, и как во всяком бою в минуты наивысшего напряжения, монетка вращалась на ребре, и надо было немедля овладеть положением — не допустить, чтобы она легла вверх решкой. И как обычно в бою, подбадривая самого себя, я по привычке мысленно повторял: «Не дрейфь!.. Прорвемся!..» — лихорадочно соображая: как, каким образом?..

Спасительное решение пришло ко мне внезапно.

Галина Васильевна была прямая до резкости и, как я убедился по ее разговору на веранде с Гурамом Вахтанговичем, весьма грубая женщина, за словом в карман не лезла и в выражениях не стеснялась. Я не без страха представлял, как она меня ошпетит, когда я скажу о рези в животе, — возможно, даже с оскорбительной издевкой вломит что-нибудь вроде: «Ты что — обвалялся?!.» — или, может, еще покрепче, позабористей. Я это понимал, но, тем не менее, решился — другого выхода у меня не было.

Я приложил руки к низу живота и скривился, как от сильной боли, — так старался, что чуть не застонал, однако в полутьме она ничего не заметила, так как была всецело занята другим — отпустив мой затылок, она торопливо расстегнула пуговицы на вороте моей гимнастерки, а затем широкий поясной ремень и при этом с возмущением и неожиданной злостью выкрикивала:

— Ну что ты стоишь как истукан?!. Кто кого должен раздевать?!. Ты что из себя целку строишь?!. Цену набиваешь?.. Ты что, придуриваться сюда пришел?!.

Я никого из себя не строил и цены не набивал. Ее измышление, что я пришел сюда придуриваться, не могло не обидеть явной несправедливостью. Я ведь к ней не приходил, она сама меня привела. Конечно, я смог бы ее раздеть, ну а дальше?.. Меж тем, шумно, возбужденно дыша, она уже добралась до моих брюк, рывком расцепила поясной крючок и, с нетерпением дергая, расстегивала пуговицы у меня на ширинке, продолжая при этом зло выкрикивать:

— Ты долго будешь придуриваться?! Чуфырло!.. Ты что — скиксился или офонарел?!.

Могучая, целеустремленная, как и все великие и выдающиеся спортсмены, она в крайнем нетерпении дергала, рвала пуговицы на ширинке моих брюк, и не было в мире силы — во всяком случае, рядом со мной, — способной ее остановить.

Я не знал, что такое «скиксился», а насчет «офонарел» она попала в самую точку. От небывалого срама мне хотелось провалиться сквозь землю, без преувеличения, я был готов завыть от безвыходности происходящего — еще никогда я не попадал в такую или в подобную ситуацию, — но, как нередко говорила моя бабушка, Господь не без милости...

Только она прокричала: «Чуфырло!.. Ты что — скиксился или офонарел?!.» — как в палисаде, а затем на крыльце послышались торопливые тяжелые шаги, и тут же раздался стук в дверь и немолодой, хриплый мужской голос скомандовал:

— Галина, подъем!

Своей огромной горячей ладонью она мгновенно зажала мне рот и нос, при этом зачем-то с силой стиснув обе ноздри, и сама, замерев, молчала, затаилась, но в дверь энергично стучали, и тот же строгий хриплый, прокуренный голос громко и недовольно осведомился:

— Егорова, ты что молчишь?.. Я знаю, что ты дома! Давай срочно в операционную!

Я подумал, что стоявший за дверью, должно быть, слышал, как она на меня кричала, и она это тоже, очевидно, сообразила и, к моему великому облегчению, отняла ладонь от моего лица — я ведь, без преувеличения, почти задыхался.

— Федор Иванович, не могу! — после короткой паузы заявила она решительно. — Я отдежурила вторую субботу, только в восемь сменилась! Что я — каторжная?! Федор Иванович, я не приду! Не могу, и всё!

— Егорова, не смей так говорить!!! Не выводи!.. Перевернулся «студебеккер»!.. — понизив голос до полушепота, сообщил стоявший за дверью. — Семнадцать пострадавших. Шесть — тяжело! Немедленно в операционную!

— Да что я — каторжная, что ли?! А Кудачкина, а Марина, а Зоя Степановна?!

— Марины нет, ты же знаешь — сегодня суббота! А Кудачкина и Зоя уже вызваны. И Ломидзе, и Чекалов, и Кузин! Будем работать на четырех столах!

— Товарищ майор, я не могу, поймите! Я вас прошу, я вас просто умоляю! Завтра я вам все объясню!

— Егорова!.. Мать твою!.. Не выводи!!! — яростно закричал за дверью майор, от крайнего возмущения он зашелся хриплым надсадным кашлем. — Егорова!.. Я с тобой нянчиться не буду! Я тебе приказываю: немедленно в операционную! Повторяю: экстренный вызов! Если через десять минут тебя не будет — пеняй на себя! Я тебе ноги из жопы вытащу!

— Товарищ майор... — просяще начала она, но послышались быстрые удаляющиеся шаги — сначала на крыльце, а затем в палисаднике… Не стесняясь моего присутствия, она выматерилась ядрено, затейливо и зло, что меня уже почти не удивило.

Скосив глаза, я видел, как она подняла и надела бюстгальтер и при этом яростной скороговоркой сообщила, вернее, выкрикнула мне, что какую-то Марину на воскресенье увозят спать с генералом, — она употребила не слово «спать», а матерный глагол, и обозвала Марину «минетчицей», — другие же, в том числе и она, должны вкалывать в операционной и «уродоваться как курвы».

— Застегни! — подойдя и поворотясь ко мне спиной, приказала она, и я с большим усилием и не сразу застегнул все четыре пуговицы вновь надетого ею бюстгальтера, подивившись, как она их застегивает и расстегивает без посторонней помощи, — даже тугой хомут стягивать супонью проще и легче. — Разденься, ложись и жди меня! Я не задержусь! Я тебя закрою, и жди — я скоро вернусь! Можешь спать, но не смей уходить!

Она зажгла свет, проворно надела платье, посмотрела на себя в зеркало, висевшее на стене, быстрым движением поправила волосы и, выскочив из комнаты, заперла меня снаружи на ключ.

Она была крепко выпивши, и я не представлял, как она сможет участвовать в операциях.

Я сидел на простынях в раскрытой ею постели и пытался сообразить, как я оказался здесь, зачем пришел? Ведь хотел только послушать пластинки. На душе — целая уборная. Впрочем, у нее своя задача, у меня — своя.

Как только затихли ее шаги, я застегнул брючной крючок, пуговицы на гимнастерке, надел поясной ремень и фуражку и осмотрелся... Белоснежные простыни в распахнутой постели, а над ними, на стене, — немецкий коврик для спальни: полураздетые, воркующие, как два голубя, он и она... Галина Васильевна со смеющимся, счастливым лицом посреди стадиона... Флакон с остатками спирта, горбушка черного хлеба, тарелка с редиской и малосольным огурцом, блюдце с печеньем и ватрушкой... Трофейный немецкий патефон... Гантели, эспандеры...

Только теперь на темном резном комоде я заметил что-то накрытое куском черного шелка размером с большой носовой платок. Под ним, когда я осторожно поднял, обнаружилась небольшая, в рамочке, фотография, судя по всему, свадебная — Галина Васильевна, молодая, радостная, в светлом нарядном платье с оборочками, и рядом с ней — под руку — высокий широкоплечий военный со старым, еще без колодки орденом Красного Знамени над левым карманом гимнастерки и двумя шпалами в каждой петлице — майор. У него было широкоскулое приятное открытое лицо, и смотрел он приветливо, с веселым задором сильного, уверенного в себе человека. Кем он ей приходился и почему фотография, прислоненная к стене, была наглухо завешена черным?.. Предположив, что майор, очевидно, погиб, я снова аккуратно накрыл фотографию платком.

Затем я пошарил глазами в углу и вдоль стен по полу, но ядра для толкания не увидел. А мне так хотелось его посмотреть и потрогать, вернее, подержать в руках этот металлический шар, благодаря которому можно сделаться всесоюзной или мировой знаменитостью, — я даже под кровать заглянул и не без усилия отодвинул тяжелый немецкий чемодан, но и за ним ядра для толкания не оказалось. Единственное, что я неожиданно заметил на полу и, огорченный, положил в карман брюк, была пластмассовая, защитного цвета, пуговица, в нетерпении оторванная Галиной Васильевной от моей ширинки. Как тут же выяснилось, она оторвала там даже не одну, а две пуговицы, что расстроило меня еще больше, тем более что найти вторую мне не удалось.

Надо было немедля уходить. Я боялся, что майор, вызвавший Галину Васильевну в операционную, обнаружив, что она изрядно выпивши, отправит ее домой. Я попробовал, подергал дверь, но она была заперта. Тогда, погасив верхний свет, я подошел к окну, отвел тяжелую портьеру и, подняв шпингалет, отворил левую створку.

Словно я распахнул двери душного, затхлого склепа — до чего же чудесно, до чего замечательно было там, за окном!.. В лицо мне повеяло майской вечерней свежестью, повеяло простором и свободой и душисто пахнуло дурманным ароматом белой акации и сирени, густо насаженных и разросшихся по всему палисаду перед домом.

Наверно, с минуту я стоял, притаясь на подоконнике, и напряженно прислушивался. Отдаленно доносились звуки патефонов, в каком-то коттедже справа несколько пьяных мужских и женских голосов нестройно тянули «На диком бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой...», а слева вдалеке слышался частушечный перепев, но в палисаднике и поблизости было тихо — ни разговора, ни шепота, ни шороха. Придерживая фуражку, я осторожно спрыгнул на траву, прикрыл оконную створку и малость погодя, охваченный невеселыми мыслями, уже шел противоположной стороной улицы.

У темневшего впереди памятника местным жителям, погибшим в Первую мировую войну, с той стороны, откуда я подходил, стоял человек. Этот невысокий монумент я хорошо рассмотрел, когда две недели назад с Володькой и Елагиным приезжал сюда. На чугунной памятной доске были обозначены имена и фамилии десяти или двенадцати жителей Левендорфа, не вернувшихся с той войны, а ниже, как утешение для родственников, сообщалось: «Deutchland wird sie nie vergessen»[63].

Теперь с обратной стороны памятника был прикреплен большой щит наглядной агитации со стандартным лозунгом «Германия — страна насилия и разбоя!». Приблизясь, я увидел, что стоявший у ограды спиной ко мне человек — военный,с фуражкой в руке — был офицером, капитаном медслужбы, а подойдя сбоку, не без удивления узнал в нем Гурама Вахтанговича. Он выглядел пьяным и, держась рукой за верх ограды, опустив голову, очевидно, плакал, во всяком случае всхлипывал.

— Товарищ капитан, вы что здесь делаете? — после короткого раздумья спросил я.

— Я нэ дэлаю, — посмотрев на меня и наверняка узнав, с сильным кавказским акцентом отвечал он. — Я...

И тут он произнес фразу, которую я запомнил на всю жизнь и впоследствии в минуты разочарований многажды говорил самому себе:

— Всэ-таки самый хароший чэлавэк — шашлык и кружка пива!

Он был не пьяный, а только выпивши, вид у него был жалкий, удрученный.

— Вам надо домой. Надо выспаться, — посоветовал я.

— Мой дом в Батуми, — плачущим голосом произнес он. — А здэсь...

Он вяло, с какой-то обреченностью махнул рукой. Хотя Натали, в упор не замечая, а точнее, игнорируя меня, раз за разом танцевала именно с этим старым, невзрачным, лысоватым человеком — он был старше меня лет на двадцать, — я не испытывал к нему и малейшей неприязни.

— Идемте, — я взял его за локоть и вывел на неширокую асфальтовую дорогу. — Вы сами дойдете?

— Я нэ пияный, — всхлипнув, сказал он и, невесело глядя мне в лицо, снова, как великое откровение, доверительно сообщил: — Всэ-таки самый хароший чэлавэк — шашлык и кружка пива!

И, поворотясь, медленно, нетвердо ступая, двинулся по дороге в сторону госпиталя.

…Галина Васильевна осталась в моей памяти вдовой погибшего офицера, несчастной, обездоленной женщиной с несколько увеличенными физиологическими потребностями. И спустя десятилетия я ее понял и пожалел…

4. В коттедже. Майор Бухлаховский. Нина Алексеевна

В этот день жизнь раз за разом, непонятно почему, бросала меня на ржавые гвозди.

Таких неудачных суток я не мог и припомнить: и ночной, застигнувший меня со сна врасплох розыгрыш, и отлуп — всего лишь из-за шрама! — на отборочном смотре, отлуп, лишивший меня, боевого офицера, ветерана дивизии, редчайшей возможности поехать на парад победителей в Москву, а затем, после трех лет разлуки, навестить в родной деревне самого близкого человека — бабушку и помочь ей хоть что-то поделать по хозяйству и прежде всего снять ее боль — восстановить растащенную на дрова оградку на могиле деда, и придуманная Володькой или Аделиной нелепо-постыдная попытка знакомства с Натали, и, наконец, еще не осмысленное полностью, ошеломительное унижение, какому меня походя подвергла Галина Васильевна... За что?!.

Единственное, что более всего занимало и огорчало меня в эти минуты, были две пластмассовые, защитного цвета, пуговицы, оторванные пьяной спортивной знаменитостью, и невозможность без промедления пришить их на место.

В безрадостном раздумье я стоял у ограды памятника. Метрах в сорока по правой стороне улочки находился небольшой гараж, где мною был оставлен мотоцикл; рядом, в том же палисаде, светилась застекленная, заросшая по краям вьющейся зеленью веранда — там, за круглым столом, под оранжевым, низко висящим абажуром играл в преферанс Арнаутов. Я знал — видел трижды — его неизменных партнеров: военного прокурора дивизии майора Булаховского и двух госпитальных медиков — пожилого, седоватого подполковника с костистым лицом и капитана, тоже немолодого, лет сорока, курносого, румяного, с короткими рыжими волосами на круглой, как шар, голове.

Стрелки на светящемся циферблате показывали без нескольких минут двенадцать, еще часа два, а может, и три надо было кантоваться в этом злополучном Левендорфе, ожидая, когда освободится Арнаутов. Часа два как минимум: я знал, что он мог просиживать за преферансом и до рассвета.

После выпитого спирта и нервного напряжения, пережитого при общении с Галиной Васильевной, жажда мучила меня, а от одной мысли — появлении там, на веранде, с двумя оторванными пуговицами, точнее, с расстегнутой ширинкой — прошиб холодный пот.

Затянув потуже ремень, максимально оттянув вниз гимнастерку и слегка придерживая ее левой рукой, я поднялся на веранду.

Булаховский, сидевший лицом к двери, заметил меня первым и, подняв голову, не без некоторого удивления и, как мне показалось, без радости проговорил:

— Федотов...

— Разрешите... — Щелкнув у порога каблуками, я вскинул руку к фуражке, намереваясь спросить у подполковника, как у старшего по званию, разрешения обратиться к Арнаутову. — Товарищ подполковник...

— Давай, Вася, садись, — прервав меня, попросту сказал Арнаутов, давая понять, что обстановка здесь внеслужебная, неофициальная, и указал мне на кушетку вправо от двери: — Садись, дорогой...

Подполковник с хмурым выражением лица и капитан своими бесцветными рыбьими глазами посмотрели на меня мельком: первый молча, а второй поздоровался. И они, и Булаховский с Арнаутовым были заняты игрой и глаз от стола, вернее, от карт почти не отрывали.

Я собирался сесть у дверей на кушетку, но не успел, ибо тут же, держа перед собой в согнутых руках поднос, уставленный красивыми немецкими чашками, тарелкой с большим круглым кексом и двумя яркими сахарницами, из комнаты появилась среднего роста, очень ладная и хорошенькая женщина, лет тридцати, блондинка с премилым курносым личиком, белозубая, с добрыми, широко распахнутыми, прямо-таки есенинскими небесно-голубого цвета глазами.

— Нина, — сказал Булаховский, подняв голову от карт, и повел рукой в мою сторону. — Старший лейтенант Федотов...

— Василий Степанович, — подсказал Арнаутов.

— Василий Степанович, — повторил Булаховский и, усмехаясь, оговорился: — Если верить свидетелю... ветеран нашей дивизии... и вообще, отличный парень. Прошу любить и жаловать!

Подполковник, вскинув голову, снова быстро и хмуро посмотрел на меня. Смущенный неожиданным комплиментом прокурора, я стоял, думая только о том и повторяя про себя, что офицер, когда его представляют женщине, не должен подавать руку первым.

— Нина Алексеевна, — легонько поставив поднос на угол стола, сказала блондинка, с милой улыбкой протягивая мне ладошку; она была пригожая, округло-пухленькая, с мягкими, плавными движениями, удивительно аккуратная, в новеньком нарядном коротком переднике — белом в коричневую горошину; лицо ее светилось добротой и приветливостью или гостеприимством; таких женщин, как я узнал спустя десятилетия, уже в немолодых годах, называют «уютными» или «комфортными».

— Садитесь, пожалуйста!

Я несмело присел к столу на стул, поставленный для меня Арнаутовым, плотно сдвинул колени и расправил на них край гимнастерки. Есть мне не хотелось, да и кормить меня ужином, как тут же обнаружилось, никто не собирался.

Поначалу я решил, что Нина Алексеевна, квартировавшая в этом коттедже у старой немки, жена одного из медиков — подполковника или капитана — и предположил, что сама она тоже доктор. Как потом выяснилось, насчет ее профессии я не ошибся, она действительно оказалась зубным врачом армейского госпиталя, но женой ни подполковнику, ни капитану не приходилась, — позднее от Арнаутова я узнал, что она была полевой подругой, а точнее, женщиной майора Булаховского и любовь у них, как уважительно отметил Арнаутов, длилась уже многие месяцы, — он явно дал мне понять, что это не скоротечная половушка военного времени, а нечто большое, серьезное.

Нину Алексеевну, миловидную, обаятельную и радушную, я потом вспоминал не раз. В любом случае она была женщиной, достойной не только майора юстиции, но и старшего строевого офицера, окопного боевика, командира батальона или даже полка, правда, длинными стройными ногами и выраженной линией бедра природа ее обделила, но все остальное, помнится, вполне соответствовало. Мне очень хотелось посмотреть, как она станет держать чашку и будет ли у нее при этом, как у Натали, с изысканной благовоспитанностью отставлен мизинец, однако, появляясь время от времени тихонько из комнаты, она заботливо предлагала гостям чаю, кекса или уникального, с кислинкой, варенья из маленьких райских яблочек, сама же к столу так и не присела.

Чай был крепкий, душистый, умело заваренный, а кекс сочный, ароматный, с изюмом и цукатами, еще теплый. Булаховский долил в чашки своим партнерам и себе французского коньяка из принесенной хозяйкой черной пузатой бутылки с золотистой наклейкой, предложил и мне, но я от спиртной добавки, поблагодарив, уклонился и тотчас был вознагражден: Нина Алексеевна положила мне на блюдце еще пару кусков необычайно вкусного кекса.

Я дождался, когда подполковник — старший по званию из присутствующих — возьмет чашку, и последовал его примеру.

Чай офицеры пили быстро, нетерпеливо; занятые только преферансом, они обсуждали прерванную «пульку», причем подполковник смотрел запись на листе бумаги и, горячась, возбужденно выговаривал майору за якобы неверные ходы и взятки, а тот виновато оправдывался; Булаховский же, посмеиваясь, довольно язвительными репликами подначивал обоих, и Арнаутов, с улыбкой поглядывая на меня, ему помогал. Допив чай, они сразу продолжили игру. Хотя я с удовольствием выпил бы еще чашку — Нина Алексеевна мне любезно предложила, — как не отказался бы еще и от куска кекса, но я, ощущая нетерпение офицеров, торопливо отсел от стола на кушетку: не хотел, да и не смел им мешать.

Не скрывая задора, они играли в преферанс прекрасными трофейными атласными картами. Капитан метал банк.

— …Семь трефей... Пас... Вист... Ложись... Туз — он и в Африке туз!.. Двенадцать вистов... Мизер!.. Возьми хозяйку... Пас... Обязаловка... Нет хода, ходи с бубей! Без двух, в гору четыре...

В старой русской армии офицеры играли в карты, однако для советского офицера, в чем я лично не сомневался, это было совсем не обязательно, более того — ни к чему. В детстве мальчишки постарше учили меня играть в карты, точнее, в очко, и я проиграл им целых четыре рубля, сумму для десятилетнего деревенского пацана немалую. Дед, узнав, выпорол меня старым солдатским ремнем с медной пряжкой так старательно, что несколько дней я не мог сидеть и спал только на животе. Бабушка плакала и умоляла меня никогда в жизни не брать карты в руки, иначе, мол, погибну. Я пообещал и действительно лет семь не брал, пока в военном пехотном училище меня не подначили, не уговорили и я поддался и в считаные минуты проиграл месячный паек сахара двум великовозрастным курсантам, обыгрывавшим всех, впоследствии изобличенным в шулерстве и отчисленным из училища.

Мне был непонятен их азарт, а особенно реплики, которыми обменивались игроки: «Валет для дамы», «Два валета — игры нету», «Нет хода — не вистуй», «Два пас 'а — в прикупе чудеса», «Под игрока — с семака», «Четыре сбоку — ваших нет», «Чистый миз 'ер с одной семеркой на чужом ходу», «Кто играет семь буб 'ен — тот бывает убиен», «Под вист 'уза — с т 'уза», «Нет хода — ходи с бубей», «Возьми хозяйку», «Взятку снесть — без взятки сесть».

Самое удивительное, я по наивности полагал, что все дело в этой загадочной фразе о взятке. Тогда, в девятнадцатилетнем возрасте, я был убежден и ни минуты не сомневался, что офицеры — даже городской военный комиссар и члены комиссии — не берут и не могут брать взятки.

Я сидел в углу никому не нужный. Игра мне была непонятна, и потому происходящее за столом никакого интереса для меня не представляло.

— Я буду в гараже, — шепнул я на ухо Арнаутову и тихо вышел во двор, прикрыв за собой остекленную дверь веранды.

5. Сон. Отъезд из Левендорфа. Лариса Аполлоновна

Прекрасная майская ночь была полна жизни: окна в большинстве коттеджей еще светились, и оттуда слышались звуки патефонов, гитар и гармошки, пение и пьяные возгласы.

Постояв не менее минуты в безрадостном раздумье и весьма удрученный своей ненужностью в этом огромном многолюдном мире, — a ведь я был не Ванька-взводный, а командир разведроты дивизии, по званию — согласно действующего штата ноль четыре дробь пятьсот пятьдесят пять — однозначно капитан, — я прошел в гараж, уселся в коляску мотоцикла, примостился поудобней на сиденье и вскоре задремал.

Мне снился сон, который я уже видел много раз, когда мне бывало плохо. Он снился мне — один и тот же — и в костромском госпитале, и по дороге туда в вагоне для тяжелораненых, и осенью сорок третьего года после тяжелой контузии в медсанбате под Новозыбковом, и при задержании в Московской комендатуре под новый сорок пятый год — при возвращении на фронт, и еще многажды, когда у меня случались неприятности и мне было худо.

Сны у меня были в основном реальные и потому убедительные, с некоторыми изменениями в деталях обстановки и лиц, но с одним неизменным настроением тревоги, беспокойства и грусти. Просыпался всегда с облегчением и чувством какойто утраты.

Это, пожалуй, самое раннее воспоминание детства. Мне два или три года, у меня воспаление среднего уха и сильный жар, моя голова укутана в теплые платки, от испарины я весь мокрый и от страшной сверлящей боли закатываюсь надрывным плачем. Бабушка носит меня на руках по избе, время от времени останавливаясь у одного из окон, покрытого по краям изморозью и наледью. За окном — безлюдная деревенская улица, залитая ярким лунным светом, на крышах изб — метровые шапки снега. В углу, вправо от двери, на самодельной деревянной кровати, прижав сверху к уху подушку, чтобы не слышать моего рева, храпит дед. Подушка помогает недостаточно, и, как всегда, когда что-нибудь мешает ему спать, дед, не просыпаясь окончательно, выкрикивает в полусне матерные ругательства. Бабушка носит меня на руках, баюкает и, от жалости и сострадания заливаясь слезами, нараспев заклинает: «У кошки бол 'и, у собаки бол 'и, а у Васены не бол 'и…»

* * *

Арнаутов разбудил меня в начале четвертого; я выкатил мотоцикл во двор, а затем и на улицу. Заперев гараж, я оставил ключ в замке, не сомневаясь, что утром старик-немец обнаружит его и заберет. На веранде горел свет и слышались голоса — там по-прежнему играли в преферанс. Равнодушный к настольным играм, я не мог понять, как взрослые люди, а тем более офицеры, могут терять время попусту, просиживая часами, а то и всю ночь за картами и расписывая какую-то «пульку» — ни уму, ни сердцу.

Арнаутов был крепко выпивши и, находясь в «стадии непосредственности», стоял у коляски мотоцикла в мрачной задумчивости. Он долго усаживался в коляску. Наконец умостившись, пьяноватым голосом негромко сказал:

— Ведь сегодня день сформирования… Полковой праздник…

И нерешительно, как бы советуясь со мной, предложил:

— Может, нам заехать в Гуперталь? Как офицер, я должен засвидетельствовать свое почтение даме… Это мой долг!

В последние недели — после окончания военных действий — он к вечеру, как правило, выпивал и оттого начинал гусарить: заявлял, что должен ехать в Гуперталь, чтобы, как он выражался, «тряхнуть стариной». Там, во фронтовом военгоспитале, у него была знакомая женщина, заведующая аптекой, капитан медслужбы Лариса Аполлоновна.

Два раза я его возил туда и однажды ее видел: она поливала цветы и пригласила меня вместе с ним в дом. Мы сидели в комнате за немецким овальным столом красного дерева, пили чай, и, откинувшись на спинку старинного, с завитушками, полукресла, Арнаутов, вальяжный и необычный, с актерским пафосом вопрошал:

— Лариса! Так, значит, вы меня не забыли? Вы меня еще любите?

Лариса Аполлоновна, старая, лет пятидесяти женщина с явно крашеными темно-рыжими волосами и морщинистым, с отвислыми подрумяненными щеками лицом, неловко и жалко улыбалась, и от стыда мне хотелось куда-нибудь сбежать. Я тогда еще не знал, что это несколько измененные слова из знаменитой пьесы Островского «Бесприданница», не сообразил, что он всего лишь духарится, и потому не мог понять, зачем в моем присутствии он задает ей столь интимные вопросы.

Арнаутов не раз объяснял: «Миром движут две силы — голод и сэкс!» Он так и произносил — «сэкс», это редкое в те годы слово я впервые услышал от него. Еще со школьных лет я знал, что миром движут идеи партии Ленина — Сталина; даже если в утверждении Арнаутова и была частица истины, но не в стариковском же возрасте! Какой «сэкс» может быть, когда ей пятьдесят, а ему и того больше? Отношения Арнаутова и Ларисы Аполлоновны представлялись мне по молодости лет ненормальными, противоестественными и вызывали брезгливое неприятие.

— Едем в Гуперталь! — уже более решительно произнес Арнаутов. — Я должен пощекотать старушку!

Не включая зажигания, я толкал правой ногой педаль стартера, чтобы засосать смесь в цилиндры.

— Не надо! — твердо сказал я. — Полковой праздник был вчера! А сейчас четвертый час ночи. К семи я должен быть на подъеме в роте, а в девять — спортивные соревнования. В присутствии командования корпуса и дивизии! — подчеркнул я. — И вам тоже надо выспаться. Я вас отвезу... после обеда... — пообещал я, завернул в газету Кокину фуражку и протянул ее Арнаутову. — Положите вниз, ближе к сиденью, и держите.

По закону так называемого «офицерского дежурства» я не мог оставлять его, полупьяного, в Левендорфе, я был обязан доставить его на квартиру или же к Ларисе Аполлоновне, но на заезд в Гуперталь уже не оставалось времени. Я, конечно, понимал, что мой отказ ему не понравится, и потому говорил твердо и категорично, однако той реакции, какая после короткой паузы последовала, не ожидал.

— Если бы я был молод, как ты, и офицер втрое старше меня попросил бы о такой мелочи: потратить каких-то четверть часа и полстакана бензина — у меня бы язык не повернулся ему отказать. А ты считаешь возможным!.. В порядке оперативной информации: у меня ведь не только голова, у меня и яйца седые! — для большей убедительности строго сообщил он, повыся голос. — А ты щенок! Жалкий фендрик, нахватавшийся верхушек и вообразивший себя офицером! Держи! — он возвратил мне фуражку.

— Виноват, товарищ капитан...

— Полстакана бензина пожалел... Спасибо тебе, Вася, спасибо, дорогой, за всё! Фуражку не потеряй и не помни! — язвительно сказал он и стал вылезать из коляски.

— Виноват, товарищ капитан, — взяв фуражку в левую руку, я правой ухватил его за предплечье и пытался удержать. — Едем в Гуперталь!

— В Гуперталь?! — возмущенно закричал старик. — Убери руку! Да я не то что ехать, я срать с тобой на одном километре не желаю! Из деликатности!

— Виноват, товарищ капитан! Честное офицерское...

— Опять «виноват»! Мудачишка беспамятный! Я тебе, Василий, сколько раз говорил, что виноватых жизнь ставит раком! — и наставительно заметил: — Это не лучшее положение для женщины, а тем более для мужчины. Особенно для офицера! Я же тебе объяснял! Взял?

— Так точно! — поспешно подтвердил я, заводя мотоцикл. — Садитесь! Поехали! Вас ждет Лариса Аполлоновна.

— Фуражку давай! — проворчал Арнаутов, опускаясь на сиденье в коляске.

Я возвратил ему фуражку, мне было стыдно перед стариком: действительно, чтобы забросить его в Гуперталь, требовалось не более получаса, а я пытался ему отказать и теперь мучался.

— Ничего ты не взял, — огорченно проговорил Арнаутов. — Повторяешь, как попка, «Так точно!» — и всё мимо сада с песнями. Все-таки ты фендрило! — не мог он успокоиться, укладывая фуражку между ног на дно коляски, и уточнил: — Фраер в кружевных фильдеперсовых кальсонах!

«Фраер в кружевных фильдеперсовых кальсонах» относилось к штатским и для офицера являлось крайне оскорбительным, но у меня достало сообразительности промолчать.

Вставив ключ зажигания и натянув мотоциклетные очки, я рванул педаль стартера, мотор завелся с полуоборота, я включил фару, и спустя секунды, наполняя треском спящий поселок, мы уже мчали по темной ленте асфальта...

6. Возвращение в дивизию ночью на мотоцикле.

«ЧП» в роте. Неожиданный поворот судьбы

Мы быстро и плавно мчали по шоссе, ровному и гладкому, как и все дороги в Германии. Свет сильной фары раздвигал темноту перед мотоциклом, бежал, скользил впереди по черной зеркальной ленте мокрого после дождя асфальта, аккуратный немецкий лес с обеих сторон подступал к самым обочинам, приятная росистая прохлада тихой майской ночи упруго овевала лицо. После сна в гараже голова стала вроде ясной, но на душе у меня по-прежнему было плохо: тягостно и неспокойно.

Я проклинал себя за то, что поехал ради Володьки отмечать злополучный день рождения Аделины, где оказался никому не нужным. В моем сознании, как в калейдоскопе, возникало, мелькало и проносилось все, что происходило несколько часов назад в госпитальных коттеджах; с чувством горечи и стыда я вспоминал отвергнувшую меня Натали, и свою полную отчужденность от гостей и хозяйки, и плешивого соперника-грузина, и свое опьянение, и как назло всем я плясал вприсядку, и размолвку с Володькой, и подвыпившую «мамочку», чемпионку страны по толканию ядра Галину Васильевну, и, разумеется, самое обидное — как, унижая мое офицерское, человеческое и мужское достоинство, она, с силой пригибая мою голову, тыкала мне под нос огромным тугим соском...

После драки кулаками не машут... Вернуть и поправить вчерашний вечер было невозможно, и потому о дне рождения следовало просто забыть, тем более что, кроме пляски вприсядку, я не допустил там ничего дурного, недостойного, однако тревожное чувство чего-то сделанного не так, подсознательное ощущение какой-то вины или виноватости — перед кем? — не покидало и мучало меня. Я пытался, но так и не мог определить, что же, кроме вчерашнего удивительно нелепого вечера, могло тяготить или беспокоить меня?.. Что еще?

Для ночной темноты я держал немалую скорость и буквально ни на секунду не сводил глаз с высвечиваемой фарой полосы асфальта. Мимо пронеслись две встречные немецкие легковушки, они промелькнули так быстро, что я даже при опущенных боковых стеклах не разглядел, кто в них находился, только заметил, что обе они не имели номерных знаков. Почему-то мне сразу вспомнились сообщения о нападениях немцев на дорогах, о бандитизме с использованием автомобилей; сбросив скорость, я съехал на обочину, остановился, выключил мотор, достав небольшой трофейный «вальтер», загнал патрон в патронник и снова положил пистолет в карман. Мне хотелось хоть несколько минут побыть в тишине и спокойно все обдумать, чтобы уяснить, что же сегодня сделано в моей жизни такого, из-за чего все получилось и сложилось не так, но дремавший в коляске Арнаутов сразу очнулся, спросил сонным голосом: «Где мы?», затем, пробормотав: «Подожди», вылез и отошел в темноту; я слышал, как в нескольких шагах у меня за спиной он справлял малую нужду.

— Парень — гвоздь, настоящий боевик, но вляпался как зюзя! — вдруг с явным огорчением сказал он. — Любовь зла!.. Не мы выбираем, а нас прибирают... Жаль мне его, Василий!.. А вообще-то эффектная шлюха!.. Из дорогих!..

Я понял, что он говорит об Аделине, и, естественно, не мог не оскорбиться. Арнаутов задел честь невесты моего друга, и, как офицер, я не мог, не имел права оставить это без последствий, но я промолчал, не сказал ему и слова. И не потому, что Арнаутов был лет на сорок старше меня, просто в эту минуту, поддавшись настроению, я мог наговорить ему лишнего и оттого решил объясниться с ним в другой раз, спустя день или два.

Впрочем, жизнь продолжалась. Мне предстояло утром, в воскресенье 27 мая, на корпусных соревнованиях защищать спортивную честь роты, и следовало хорошо выспаться и отдохнуть.

* * *

По приезде, полумертвый от усталости и нервного перенапряжения, едва коснувшись щекой подушки, я буквально провалился и заснул как убитый, однако спать мне пришлось совсем недолго. Меня разбудил резкий, настойчивый, несмолкаемый зуммер телефона. Нащупав в темноте и взяв трубку, я тотчас автоматически произнес:

— Сто седьмой слушает.

И сразу в мембране услышал взволнованный голос Махамбета:

— Baca? Где ты был?.. Тебя ищет весь ночь! Ча-пэ, Васа, кайшлык! — сбивчиво и негромко говорил он. — Я ничего не мог!.. Здесь все приехал: конразведка, политотдел, паракуратура... От нас допроску берут... Кайшлык! Приезжай сразу!..

Он так и сказал: «конразведка», «паракуратура», «допроска», он был крайне возбужден и говорил с б 'ольшим, чем обычно, акцентом, нещадно искажая и перевирая слова.

— Махамбет, что случилось? — закричал я, сразу садясь на кровати и включая лампу; я запомнил на многие годы: на часах было четыре часа тридцать семь минут.

— Тебя ищет весь ночь... Кайшлык! — в крайнем волнении снова сдавленно повторил он; я знал, что по-казахски это слово означает «беда», и понял по его негромкому разговору, что он звонит от дневального из коридора и не хочет, чтобы его услышали.

— Махамбет, что случилось?! — обеспокоенно закричал я. — Скажи толком!

— Калиничев... Лисенков... уже нет... — с отчаянием в голосе сообщил он; мне показалось, что он сейчас заплачет. — Васа, я ничего не мог! Базовский и Прищепа... тоже... Приезжай!

* * *

Спустя каких-нибудь пять минут я гнал на мотоцикле в роту, оглашая перед каждым перекрестком улочки спящего городка пронзительными сигналами.

Было ясно: в роте случилась беда. Я лихорадочно соображал, что там могло произойти?.. Как я понял, Калиничев и Лисенков были уже арестованы, их, очевидно, забрала прокуратура или контрразведка... За что?!. Я терялся в догадках. А Прищепа и Базовский?.. Почему Махамбет сказал о них «тоже»?.. Все четверо были настолько разные люди — что их могло объединить, какое че-пэ?.. Двух моих подчиненных арестовали, еще двое — Прищепа и Базовский — тоже, как я понял, оказались причастными, остальных допрашивали. Что бы там ни случилось, — даже в мое отсутствие! — как командир роты, я за все отвечал и, в любом случае, впереди меня ждали неприятности и позорная огласка произошедшего на всю дивизию.

Только теперь меня наконец осенило — Лисенков! Вот перед кем ночью на обратном пути я испытывал чувство вины, именно он был причиной непонятного, подсознательного беспокойства, мучавшего меня всю дорогу, именно перед ним я испытывал чувство вины.

Я вспомнил вчерашний праздничный обед в роте, и мой с ним разговор, и его неожиданное откровение — обнажившее для меня его полное одиночество, и как, чтобы скрыть слезы, он опустил голову и натягивал на глаза свою нелепую темно-зеленую фуражку, и его просьбу остаться, не уезжать, и высказанное им убеждение, что и теперь, с пятью орденами и многими медалями, он для всех в роте по-прежнему останется «обезьяной». Теперь, после вчерашнего вечера, я его прекрасно понимал: очевидно, он все время испытывал отчужденность, подобную той, какую я ощутил на дне рождения Аделины. Только я испытал это чувство и пережил в течение двух-трех часов, а он постоянно.

На площадке перед входом в здание, где размещалась рота, стояли три трофейных машины «опель-кадет».

Я подрулил к входу, подъехав, выключил мотор. На скамье у клумбы сидели человек восемь из моей роты, трое — лейтенант Торчков, Сторожук и Махамбет — сидели прямо на ступеньках крыльца. При моем появлении все поднялись, хотя команду никто не подавал.

— Торчков! — позвал я.

Он побежал ко мне, и одно это должно было меня насторожить: он был в роте всего две недели, был леноват, медлителен и ко всему равнодушен.

— Что случилось? — нетерпеливо спросил я, когда он приблизился.

— Отравление спиртом, — сказал он, вытягиваясь, в его лице и в голосе я ощутил виноватость. — Лисенков и Калиничев насмерть... Прищепа и Базовский ослепли...

Это было настолько неожиданно и так ошеломило меня, что я потерял дар речи и буквально онемел. По дороге сюда мысленно, в голове я перебрал с десяток вариантов чрезвычайных происшествий: и воровство, и угон автомашины с аварией, наездом или другими последствиями, и ограбление какогонибудь трофейного продовольственного склада или гражданских немцев, и вооруженное столкновение с комендантским патрулем или военнослужащими опергруппы НКВД, и пьяную драку с тяжелыми повреждениями или даже с убийством, и, наконец, изнасилование, — по пьянке, потеряв рассудок, всякое могли натворить, но мысль об отравлении алкоголем мне ни разу в голову не пришла.

Я даже вообразил себе несчастный случай с трофейной миной или фаустпатроном.

— Федотов! — послышалось за моей спиной, и, оборотясь, я увидел за стеклами большого окна учебного класса стоявшего там под открытой форткой начхима дивизии майора Торопецкого, точнее, его строгое лицо; жестами он подзывал меня: — Заходи!

Десятки, а может, и сотни раз я слышал и читал о предчувствиях, различных приметах и предвестиях, но у меня в те поистине поворотные в моей жизни сутки ничего подобного не было. К полуночи всесильное колесо истории уже накатило, навалилось на меня всей своей чудовищной тяжестью, однако я ничего не ощущал. Распитие метилового спирта, как потом установило следствие, началось сразу после моего отъезда из роты, то есть примерно в три часа дня, и первые четверо отравившихся были доставлены в медсанбат дивизии где-то около семи часов вечера, а ближе к одиннадцати, когда Галина Васильевна унижала мое офицерское достоинство, Лисенкова уже более двух часов не было в живых, а Калиничева еще пытались спасти. Был разыскан и прибыл армейский токсиколог, подполковник медслужбы, до войны будто бы профессор, по фамилии Розенблюм или Блюменфельд — «блюм» там было, это точно. Калиничева тянули с того света несколько часов, зная при этом, что его уже не вытащить, и еще трое моих солдат находились в тяжелейшем состоянии — позднее они ослепли. О чрезвычайном происшествии во вверенной мне разведроте в этот час, как и положено, доносили шифром срочными спецсообщениями в шесть адресов, и о случившемся отравлении со смертельным исходом в эти минуты уже знали почти за две тысячи километров — в Москве. Я же, находясь менее чем в часе езды от роты и медсанбата, относительно свалившейся на меня лично и на дивизию беды оставался в неведении. Колесо истории чудовищной тяжестью накатило на меня, переехав, а точнее, поломав мою офицерскую судьбу, но никакого предвестия мне в этот день или вечер не было.

…Если бы я не поехал в Левендорф и остался в роте!

КОЗОЧКА

(Фрагмент из главы «Любовь, секс, физиология»)

Впервые в жизни я влюбляюсь в костромском госпитале.

Около месяца я наблюдаю ее издалека в широком коридоре соседнего отделения, расположенного за лестничной площадкой, в другой половине здания. Худенькая, стройная, быстрая и легкая в движениях, с небольшой аккуратной головкой на тонкой шейке, большие зеленоватые удлиненные глаза на нежном лице — она напоминает мне молодую красивую козочку, и, не зная ее имени, я поначалу мысленно так ее и называю — Козочка.

Когда она дежурит, я часами болтаюсь в коридоре и издалека, на расстоянии пятнадцати—двадцати метров, посматриваю на нее, сожалея, что она работает в другом отделении, и, когда около нее крутятся ранбольные, я так переживаю, что не могу это видеть и ухожу в свою палату.

И вот в начале декабря она неожиданно появляется в нашем отделении — подменяет заболевшую медсестру. При виде ее я весь замираю, так она мне нравится, и во время первого же дежурства я понимаю, что влюбился и это — любовь... Правда, обнаруживается, что у нее хриплый резкий голос и разговаривает она с ранеными и персоналом довольно грубо.

Во время второго или третьего дежурства под вечер она на секунду возникает в дверях палаты и объявляет:

— Федотов, перед отбоем — на клизму. Сифон!

Я краснею и не могу ничего понять. Зачем мне клизма? Я ни на что никому не жаловался, и с животом у меня все в порядке. Но наше дело маленькое. Наше дело, как всякий раз говорит на политинформациях майор, «приближать окончательный разгром врага», и задача у раненых конкретная — приближать этот разгром железной дисциплиной, тщательным соблюдением режима и всех врачебных назначений. Сифон так сифон!

В ванном помещении у стены топчан, покрытый светлой клеенкой, а над ним на стене большой грязно-розовый резиновый мешок с таким же резиновым шлангом и длинным пластмассовым наконечником с краником на конце. Мне никогда в жизни не делали клизму, но в аптеке я видел эти приспособления — небольшие, аккуратные, размером чуть больше груши, эта же дурында — на полведра, не меньше, — сразу приводит меня в замешательство, смятение, портит мне настроение.

При пожилой врачихе и при других санитарках и медсестрах я спокойно раздеваюсь почти догола, но при Дине — так зовут Козочку — я не могу, стыжусь и в растерянности переступаю с ноги на ногу у топчана.

— Халат снимай, быстренько! — командует она, для наглядности энергично ухватывая меня за ворот халата. — Ну что ты жмешься, как целка!.. Я для тебя не баба, а ты для меня не мужик... Ложись на левый бок! Ну, тюфяк нескладистый! Кулема! Кальсоны сначала спусти. Теперь на левый бок. Быстренько! Колени больше подогни... Еще...

С брезгливостью, глядя в сторону, она резким движением вдавливает большой пластмассовый наконечник куда-то совсем не туда, так что я морщусь от боли.

— Тьфу! — ругается она. — Такой здоровенный, а неженка. Маменькин сынок!

Наконец получается, но она раздражена своей промашкой, и неожиданно у нее вырывается:

— Лазить каждому в ж... — как вы все мне надоели!

Я чувствую, как в меня вливается холодная вода и распространяется внутри. Состояние гадкое: будто в тебя накачивают под давлением даже не бочку, а целую цистерну холодной воды. Под конец становится совсем нехорошо, ощущение такое, будто тебя с силой надули и ты вот-вот лопнешь.

Она с той же брезгливостью на лице, придерживая наконечник, смотрит куда-то в сторону и вполголоса напевает:

В парке Чаир голубеют фиалки, Снега белее черешен цветы, Снится мне берег весенний и жаркий, Снятся твои золотистые косы, Снятся мне солнце, и море, и ты...

Наконец эта постыдная, мучительная процедура заканчивается, и она снова командует:

— Давай! Быстренько! На боевые позиции, первая дверь налево. Смотри в коридоре не навали... — предупреждает она меня.

Перед сном я долго лежу в кровати лицом к стене, униженный, оскорбленный и совершенно убитый. Вспоминаю все, что она мне наговорила, разжевываю каждое ее слово. Обида и страшное разочарование душат меня, я все больше натягиваю одеяло на голову и с трудом удерживаюсь от слез.

А наутро выясняется, что выпотрошила она меня по ошибке: сифон надо было поставить Федорову из соседней палаты — ему предстояла операция.

Не столько ее ошибка и равнодушие, сколько ее неожиданная дикая грубость, так не соответствующая ее внешности, несколько охлаждает мою влюбленность, но полностью избавиться от своего чувства к ней я не в состоянии.

Как-то в середине декабря, примерно за неделю до выписки из госпиталя, я часа в четыре утра отправляюсь в туалет по малой нужде и в коридоре у столика дежурной медсестры вижу: она, улыбающаяся, сидит на коленях у рослого мурластого сержанта, обхватив его рукой за шею, и что-то увлеченно жует, а он радостно шарит рукой у нее под халатом...

…Она умирает для меня медленно и мучительно, но окончательно от всех переживаний и влюбленности мне удается избавиться только спустя месяцы после госпиталя, в разгар наступления, уже в Германии...

Из книг «На Дальнем Востоке»

Как молоды мы были…

Господи, как далеко ушло то золотое время, когда мы все были молоды, веселы и полны надежд!

Мы и не подозревали…

Как молоды и неопытны, как наивны, глупы и жестоки мы были!.. Мы еще не знали, не понимали, что жизнь как погода: сегодня тепло, а завтра холодно, и если ты согрет, если тебе везет, не верь, не думай, что так будет вечно...

Тогда, в июне сорок пятого, когда злейший и опаснейший враг был повержен в прах, и мир, казалось, лежал у наших ног, и каждый из нас лично держал Бога за бороду, жажда жизни и чувство ее бесконечности — юношеское, ложное, обманчивое ощущение! — переполняли нас.

Сильные, сытые, благополучные... временные баловни судьбы, мы жили легко, радостно и безмятежно, ничуть не подозревая о том, что ожидало нас в недалеком, ближайшем будущем.

Тогда, в конце июня сорок пятого, никому из нас и в голову не могло прийти, что в это самое время где-то на Дальнем Востоке, за десять тысяч километров от Германии, в армиях, скрытно сосредоточиваемых в тайге на границах с Маньчжурией, окажется некомплект командного состава, причем понадобятся не просто младшие офицеры, а командиры рот и батальонов с достаточным богатым боевым опытом.

Тогда, в конце июня сорок пятого, мы и не подозревали, что через какие-нибудь две недели эта чудесная, блаженная жизнь неожиданно даже для командования внезапно закончится и в один прекрасный день нас — пятьсот шесть офицеров из десятка стрелковых дивизий и частей армейского подчинения — погрузят по тревоге в наспех обмытые, окаченные водой, пропахшие, пропитанные коровьим навозом товарные вагоны, и со скоростью курьерского поезда помчат на Дальний Восток — ставить на колени империалистическую Японию.

И мы поставим. Правда, в этой короткой и в общем-то не тяжкой войне, точнее сказать — скоротечной кампании, Володьке и Мишуте, проведшим на Западе в ожесточенных боях по два с половиной — три года и прошедшим, как говорится, огонь, воду и медные трубы, чертовски не повезет...

Многим офицерам эта кампания принесла награды, принесла повышения в званиях, а некоторым и в должностях, но были и потери, были и такие, кому не повезло и достались в основном неприятности, преимущественно пули и осколки.

Почему мы отправились на Дальний Восток?.. Нас никто не посылал и не понуждал, все сделалось сугубо добровольно. Но офицеров отбирали для выполнения ответственного задания, для сверхсекретной спецкомандировки, и не в наших характерах было остаться в стороне. К тому же и у меня, и у Володьки, и у Мишуты в первой половине июля возникли неожиданные обстоятельства, довольно разные, но для каждого из нас весьма существенные.

Меня не откомандировали, я сам напросился, подав рапорт. Несомненно, меня побудил к этому разрыв с Елагиным и тот разговор с Лисенковым, я не мог преодолеть возникшего в душе неудобства, стесненности; я и спустя две недели после его гибели ощущал неудобство — когда позади остались воспоминания, богатая, побежденная, невиданная страна, где мы вкусили жизни, какая нам и не снилась.

Мишута же подал рапорт вслед за нами, полагаю, главным образом из чувства товарищества — за компанию.

В теплушке по дороге на дальний восток

Нac везли на войну с Японией, но мы об этом поначалу не знали и не догадывались, хотя режим повышенной секретности и необычайные предосторожности в эшелоне, особенно в первые несколько дней при движении по европейской части России, должны были нас надоумить. Через все большие и узловые станции нас провозили не останавливаясь, напроход, — как правило, на ближайшем разъезде нас ожидал под парами в полной готовности сменный локомотив, и, после нескольких минут лязга буферов при маневрах отцепки и нового сцепления, он мчал нас дальше. По тем же соображениям строжайшей секретности категорически запрещалось открывать двери теплушек, громко разговаривать или петь и в течение всего светлого времени не только выглядывать, но даже находиться у окон, чтобы не было видно, что везут военнослужащих. Как предупредил перед посадкой щеголеватый подполковник-танкист, начальник эшелона: «Если кто вздумает демаскировать и высунется, буду стрелять без предупреждения!»

С наступлением темноты состав останавливался где-нибудь на разъезде или глухом полустанке, по команде со скрипом откатывались по железным желобам двери, мы стремглав выпрыгивали по обе стороны теплушек, в тесном единстве, буквально в метре друг от друга, справляли свои естественные нужды, умывались как придется — у колонки, у ручья или даже в болотце, — запивали тепловатым безвкусным чаем выданный на десять суток вперед сухой паек — правда, многие добавляли трофейную жратву — и снова лезли на нары. Часов через пять, перед рассветом, нас второй раз в сутки останавливали где-нибудь в глухом, безлюдном месте, и следовала передаваемая от вагона к вагону одна и та же команда: «Позавтракать, оправиться и завязать узлом!» Последняя часть приказания, естественно, не выполнялась, и на ходу дверь теплушки по необходимости то и дело нешироко, примерно на полметра, откатывали, и брызги летели по ветру, впрочем, некоторые умудрялись таким образом справлять на ходу и большую нужду...

Гнали нас по тому времени с курьерской скоростью, старая двухосная теплушка от колес и до крыши непрестанно скрипела, ее трясло и мотало из стороны в сторону. Я помещался на верхних нарах с самого края, отчего волею судеб оказался в преимущественном, привилегированном положении: в вагонной доске у моего лица вывалился или был кем-то выдавлен кругляш сучка, и в отверстие размером с маленькую сливу я, в отличие от других, пусть в условиях весьма ограниченной видимости, как в замочную скважину, мог видеть и часами пытался разглядывать Россию с левой стороны движения эшелона. Время от времени я пускал на свое место Володьку или Мишуту.

В те жаркие июльские дни воздух после полудня на верхних нарах под крышей теплушки нагревался до тридцати или даже более градусов, и от высокой температуры, от невозможной духоты при наглухо закрытых дверях (первые несколько суток это соблюдалось строжайшим образом) мы изнемогали, хотя лежали на шинелях в одних кальсонах или «нетабельных» трофейных трусах и плавках, которыми многие офицеры обзавелись в Германии. От непрерывной нещадной тряски на тонкой и потому жесткой сенной подстилке — а на ней приходилось лежать практически круглые сутки — болели бока, ребра и плечи, многодневная изоляция в замкнутом, ограниченном, тесном и душном помещении вагончика угнетала, и было во всем режиме эшелона и в этой езде что-то не только монотонноизнурительное, но и совершенно одуряющее, унизительное, лишающее высокого офицерского достоинства и свободы. Единственно, что меня на время несколько отвлекало и малость облегчало состояние, это было отверстие, от которого я, если не спал и не пускал на свое место Володьку или Мишуту, часами не отводил глаз, как при наблюдении в стереотрубу на передовой; правда, то, что я видел — ни люди, ни поля, ни жилища, — как правило, не радовали и мысли вызывали невеселые.

В нашей пропахшей коровьим навозом теплушке, как вскоре выяснилось, возили не только скотину, — однажды поутру, уже где-то в Заволжье, меня разбудил негромкий оживленновеселый возглас спавшего по соседству от нас капитана:

— Вот они, родимые!

Оказалось, он обнаружил на рубашке нательных вшей, от которых за два с лишним месяца послевоенной белопростынной жизни в трофейной Германии мы поотвыкли. Вскоре педикулез, или так называемая «форма двадцать», а попросту вши выявились еще у нескольких офицеров, в связи с чем было высказано соображение, что до нас в теплушке перевозили репатриантов или заключенных.

Старший вагона майор Микрюков доложил начальнику эшелона, что обнаружена «форма двадцать», и передал просьбу офицеров на одной из ближайших больших станций, как и полагалось в таких случаях, устроить помывку людей противопаразитным мылом с одновременной обработкой белья и обмундирования в сухожаровой вошебойке. Банно-дезинфекционные летучки, состоявшие из десятка специальных вагонов, находились тогда и действовали круглосуточно при этапных комендатурах на всех крупных станциях, а знаменитые мыло «К»[64] и препарат «СК»[65] , от чудовищного запаха которых и сверхядовитой едкости не только на две-три недели исчезали вши, но и грязно желтело белье и даже кожа под ним, — эти вещества имелись в дезобмывочных поездах бесперебойно, однако то ли из-за срочности перевозки, то ли по соображениям повышенной секретности ни бани, ни дезинфекции до прибытияна место не последовали, отчего к концу пути вшивость в нашей теплушке стала поголовной.

Так из европейского, поистине блаженного жития мы оказались в послевоенной российской действительности. За тысячи километров позади осталась побежденная Германия, невиданно богатая страна, где мы вкусили такой жизни, какая нам не снилась и не мечталась. От столь резкой перемены все время возникали мысли о близком будущем — что ждало нас впереди?..

Спустя десятилетия, когда в воспоминаниях жертв репрессий тридцатых и сороковых годов я встречал описания того, как их везли по железной дороге в лагеря, я не раз отмечал, сколько сходного и общего было у них в вагонзаках и в нашем эшелоне… Правда, их грузили в двухосную теплушку по copок душ, а у нас в таком же товарном вагоне ехало всего тридцать человек, над нами не изгалялась охрана, да и норма питания у нас была выше, в бытовых же условиях и в режиме — теснота, вши, духота, невозможность вымыться, запрещение громко разговаривать и находиться у окон — оказалось немало схожего и, более того, одинакового, хотя они являлись пусть несправедливо, но осужденными и потому лишенными гражданских или человеческих прав, мы же принадлежали к лучшей в то время, привилегированной части общества — к офицерам армии-победительницы.

Уже проехав Урал, вдосталь за неделю отоспавшись и круглые сутки маясь от бездельного лежания на нарах, от духоты и тряски, мы, в нарушение приказа, начали во время движения откатывать во всю ширину обе двери и, сидя на уложенных вдоль вагона концами на нижние нары досках-восьмидесятках, стали с жадностью смотреть по сторонам, а там была Азия, и вот тут кто-то предположил, что везут нас не на Алтай, в Барнаул — этот город, очевидно с целью дезинформации, назывался как конечный пункт, или станция назначения, еще при погрузке в Германии, — а на Дальний Восток (бывалые солдаты без слов понимали, куда и зачем они едут), и не в таинственную сверхсекретную спецкомандировку, а на войну с Японией; и после недолгого обсуждения большинство офицеров сочли эту догадку обоснованной.

И еще в той долгой дороге на всю жизнь мне запомнился час неожиданного откровения... В темноте теплой июльской ночи эшелон мчал нас уже по Восточной Сибири, а точнее, по Забайкалью, мы сидели с Володькой на лавке у раскрытой двери теплушки, остальные спали. Он курил рядом со мной, придерживая рукой наброшенную на плечи шинель, и вполголоса, то и дело переходя на шепот, доверительно толковал мне, что настоящая дружба и преданность могут быть только между офицерами, между мужчинами, а женщины на это не способны, они, мол, по своей природе вероломны и склонны к предательству.

Этим откровением, имевшим характер свойственного Володьке категорического безапелляционного обобщения, я был немало удивлен: но не все ведь такие?.. А как же Aделина, королевская женщина, а лучшие, избранные представительницы слабого пола — жены офицеров?.. Я не проронил и слова, но согласиться с Володькой, естественно, не мог: и бабушка Настена, да и моя мать, к которой у меня было непростое, сложное отношение, никого в жизни не предавали и не вероломничали.

И тут он взволнованным шепотом признался, что Аделина предала его, Володьку, предала их любовь, — а может, и любви-то с ее стороны никакой не было... Сбивчивой, прерывистой речью он поведал мне, что тот подполковник, которого он застал без кителя, полураздетым в квартире у Аделины, никакой ей не двоюродный брат, а ее любовник или даже муж, командир истребительной авиадивизии. Она знала его, как выяснилось, уже третий год, с той поры, когда госпиталь находился на Kyбaни, и отношения у них были чуть ли не семейные. Теперь, после долгого перерыва, он разыскал Аделину в конце июня в Германии, и за пять дней до нашего отъезда она сбежала с ним в Центральную группу войск, в Вену, куда тот получил назначение...

Все это Володьке, уже после исчезновения Аделины, рассказала Натали, объяснявшая поступок подруги тем, что Володька, дескать, был на два года моложе Аделины, это ее беспокоило и не устраивало, а подполковник на четыре года старше — оптимальный возрастной перепад; ему, оказывается, было двадцать девять лет. Помнится, меня особенно задело, что даже коротенькой записки Аделина не оставила...

— Любовная лодка разбилась о быт, — сказал в заключение Володька.

Я не знал тогда, что это фраза Маяковского, но в самом слове «быт» было что-то низменное, суетное, нехорошее, далекое от офицерства и присущее, как я в то время был убежден, только штатским.

Я обнял Володьку за плечи, и мы сидели с ним так молча в темноте; эшелон, не сбавляя скорости, мчал нас на восток. За спиной на нарах слышался храп, потом кто-то во сне закричал: «Пристрели его, пристрели!» Охваченный состраданием к Володьке, я не мог еще толком все осмыслить, но был ошеломлен произошедшим, внезапностью случившегося и крайне возмущен вероломством Аделины и ее корыстолюбием: разумеется, младший пехотный офицер, каким был Володька, не мог ей дать того положения и тех материальных благ, какие ей бы полагались как жене командира авиадивизии. Я вспомнил пьяное высказывание капитана Арнаутова в ту злосчастную ночь на дороге у мотоцикла — «А эффектная шлюха! Из дорогих!» — и подивился проницательности бывшего кавалергарда.

И еще мне снова пришла в голову частушка, которую нередко пели у нас в деревне, пели озорно и весело, хотя ничего веселого в ней не было: «Деньги есть — и девки любят и с собою поведут, а денег нет — и х.. отрубят и собакам отдадут...» Мысль о продажности женщин удручала и подчас ужасала меня всю жизнь, но особенно — в молодости.

Спустя многие годы, вспоминая и осмысливая лето сорок пятого года, значительные и маленькие события того времени, я уже иначе, более терпимо оценивал произошедшее с Володькой и поведение Аделины. Женщины на войне и в тыловых частях, госпиталях, различных армейских учреждениях постоянно находились в окружении сотен и тысяч мужчин и, как правило, за эти годы не с одним из них встречались или даже сожительствовали по любви, по стечению обстоятельств, по расчету или по необходимости. В армейских и фронтовых тылах они, еще больше, чем в Действующей армии, захватанные глазами военнослужащих, изнемогали от ухаживаний, приставаний и обилия претендентов. Но война окончилась, началась демобилизация, и требовалось без промедления устраивать свою личную жизнь, по возможности прямо здесь же, в армии, ибо сделать это на гражданке при нехватке в России почти пятнадцати миллионов мужчин было несравненно труднее. Кого же Аделина должна была выбрать: того, кто более соответствовал ей по возрасту, а возможно, и по другим, неведомым мне качествам, или молодого, яростного, ортодоксального максималиста, привыкшего командовать и подчинять себе окружающих?.. Конечно, расстаться с Володькой, который не просто ее любил, но и боготворил, ей следовало бы по-человечески, хотя бы написать ему, мол, так и так...

В этой короткой и в общем-то не трудной войне…

Получилось так, что мы с Володькой и Мишутой по прибытии на Второй Дальневосточный фронт после скрытной ночной выгрузки на глухом разъезде неподалеку от Хабаровска были направлены и попали в разные дивизии, и о их судьбе, о том, что с ними произошло, я узнал из двух Володькиных писем, а впоследствии и от очевидцев, так как спустя три месяца волею судеб оказался в горно-стрелковой бригаде, куда для дальнейшего прохождения службы вместе со мной прибыли четверо офицеров, воевавших в Маньчжурии в одном с Володькой и Мишутой стрелковом полку и, более того, в одних с ними батальонах.

Мишута погиб в первые же сутки, на рассвете, при форсировании Амура. Он шел на головной амфибии командиром штурмовой группы, наверняка исполненный желания и решимости доказать делом, что два года назад получил на Днепре Героя не случайно. В эту последнюю минуту своей жизни, в полном боевом снаряжении, в каске, с автоматом в руке, с гранатами на ремне и пачками патронов в вещмешке за плечами, он стоял на носу большой амфибии, изготовясь первым спрыгнуть на прибрежный песок и броситься вперед, когда пулеметная очередь прошила ему грудь, и, прежде чем кто-нибудь что-либо успел предпринять, прежде чем его успели подхватить, он скользнул вниз и был мгновенно унесен стремительной мутной амурской водой...

Так ушел из жизни Мишута. Даже могильного холмика от него не осталось.

У Володьки все сложилось иначе. Если я и Мишута по прибытии на Восток были назначены командирами рот, то Володьке был доверен стрелковый батальон. Этот батальон ему и пришлось поднять в атаку под Цзямусами.

Там, северо-западнее Цзямус, простирался японский укрепленный район: на каждой сопке двухамбразурные пулеметные доты, все подступы простреливаются, мины, железобетон и проволочные заграждения. Послав одну роту в обход и выждав обусловленный срок, Володька после артиллерийской обработки сопки поднял две остальные роты на штурм.

Под кинжальным и фланкирующим огнем из нескольких дотов бойцы залегли и пытались окапываться. В это время послышались стрельба и крики с противоположной стороны сопки — начала атаку рота, посланная в обход. Стремясь поддержать ее действия и дать ей возможность ворваться из тыла японцев на высоту, Володька бросился к залегшим на склоне бойцам и увлек их вперед за собой.

Я не сомневаюсь, что Володька обеспечил бы выполнение боевой задачи даже ценой своей жизни. Его рифмованное изречение «Только смерть за Отечество — смерть, полезная человечеству!» не было в его устах просто фразой, — оно выражало Володькину подлинную суть, так же как было искренним и органичным для него неоднократно им цитируемое: «Гусар, который не убит до тридцати лет, не гусар, а дрянь!»

Я не сомневаюсь, что Володька в случае необходимости без колебаний закрыл бы там, под Цзямусами, своим телом амбразуру одного из дотов, но не каждому удается достичь амбразуры и лечь на нее, и не каждому суждено погибнуть геройской, образцово-показательной смертью.

Как рассказал мне спустя полгода командовавший в том бою ротой старший лейтенант Кичигин, Володька бежал под пулеметным огнем вверх по склону впереди всех. Рядом с ним падали люди, а он бежал как заколдованный — ни одна пуля не задела, не поцарапала его. Но там, под Цзямусами, перед дотами было протяженное минное предполье, и случилось, что на бегу он задел или наступил на взрыватель противопехотной мины. Высоту взяли, а часа через полтора Володьке, доставленному Кичигиным и ротными санитарами к полковому медпункту, ампутировали ноги: левую — ниже колена, а правую — до бедра...

Из письма, написанного им спустя неделю, — я получил его на полевую почту уже в Фудидзяне, в дивизионном медсанбате, где около месяца находился на излечении; баюкая на перевязи раненую руку, я изнывал от тоски и бездействия, — из этого довольно большого Володькиного письма многие отдельные фразы мне запомнились наизусть, и наверное, на всю жизнь:

«Дорогой Компот, друг мой единственный!

Жизнь дала трещину, и судьба повернулась к нам раком. Как тебе, очевидно, уже известно, Мишка убит, а мне вот оттяпали обе лапы...

В Тунцзяне добыл для тебя ящик консервированных мандаринов, тебе бы понравилось наверняка, да вот встретиться не пришлось...

Если ты жив и здоров, отомсти самураям за Мишку и за других и с честью пронеси знамя советского офицера через всю Маньчжурию. Если же ранен, не вешай, Васек, голову, держи хвост пистолетом!»

Заканчивала письмо запомнившаяся мне на всю жизнь рифмованная, неестественно бодрая фраза:

«И если у вас оторвалась пуговица, не надо плакать, не надо испугиваться!»

Ниже стояла подпись: «Бывший гусар В. Новиков».

Помню, что это бравадное сравнение потери обеих ног с оторвавшейся пуговицей ударило меня в самую душу...

Я ответил Володьке большим и очень теплым письмом, составление и обдумывание которого заняло у меня целые сутки. Я написал ему, что и в гражданке можно с пользой служить Отечеству и армии, только для этого нужна подготовка, надо учиться и вместо военной академии ему придется окончить институт или университет.

Хорошо зная Володькину независимость, его максимализм и нетерпимость, щепетильность в денежных вопросах, я понимал, что он не захочет никакой помощи даже от матери и отца-генерала, во всяком случае, станет отказываться, но я должен был его убедить, должен был заставить его принять хоть какую-нибудь помощь от меня. Если до сих пор в наших отношениях командовал только Володька, то теперь эту роль я обязан был взять на себя.

Я написал ему, что мы с ним не просто однополчане, что он мне ближе родного брата и не имеет права отказываться от моей поддержки, а если посмеет, то я буду расценивать это как предательство, именно как предательство фронтовой дружбы с Мишутой и со мной. Желая убедить его, я подпустил в письмо демагогии, особенно нажимая на память о погибшем Мишуте.

Что я предлагал ему конкретно?.. Я написал, что считаю своей обязанностью оформить на него аттестат, деньги по которому он будет получать и когда я буду в академии. Если он будет учиться там же, в Москве, мы поселимся вместе, купим трофейный мотоцикл с коляской, и я буду ежедневно по утрам отвозить его на занятия в институт или университет, а в конце дня доставлять обратно; ведение всего хозяйства я, разумеется, беру на себя.

В ту же ночь я придумал ему и профессию — военный историк! — и написал, что он должен посвятить свою жизнь восславлению подвигов советских воинов в Отечественной войне. Я не сомневался, что Володька с его силой воли и целеустремленностью без труда сможет стать профессором истории и даже академиком, — вроде знаменитого в те годы Тарле, так здорово описавшего героические действия русской армии против Наполеона.

Из полученного в медсанбате за август и сентябрь денежного содержания я сразу перевел ему пятьсот рублей, но от денег Володька отказался, написал, что в них нет пока никакой необходимости, и карточка почтового перевода, пересылаемая вместе с его письмом с одной полевой почты на другую, благополучно вернулась ко мне примерно через год, уже летом сорок шестого года.

С ним, с Володькой, мы тоже больше не увидимся... Месяца четыре спустя, уже зимой, под Новый год, получив индивидуальные, окончательно подогнанные по культяпкам протезы, за несколько часов до выписки из госпиталя он выбросился из окна четвертого этажа, с переломанным позвоночником был жив до вечера и, придя в сознание, умолял его пристрелить... Об этом мне, обнаружив конверт моего письма Володьке с обратным адресом, в горестном отчаянии сообщила медицинская сестра, хабаровская девчонка, без меры, без ума влюбившаяся в него и в безногого...

Спустя тридцать лет, попав в Хабаровск и зная, что Володькиных родителей, с которыми я многие годы переписывался, уже давно нет в живых, я потратил неделю, пытаясь отыскать его могилу, в ревностном стремлении и мечте подправить, реставрировать, восстановить ее, а в случае необходимости поставить новое надгробие. Я обшарил все хабаровские кладбища: и центральное городское, и на Трехгорке, и на Красной речке, и, наконец, четвертое, в поселке, где база Амурской флотилии; я обошел тысячи различных могил и просмотрел все книги и журналы погребения конца сорок пятого и начала сорок шестого годов, однако не только забытой, заброшенной могилы — никаких следов захоронения гвардии капитана Новикова Владимира Алексеевича,1924 года рождения, даже в кладбищенских архивах при всех стараниях и щедро раздаваемых поллитровках обнаружить не удалось. Как и от Мишуты, от Володьки Гусара, мечтавшего о бессмертной воинской славе, — от обоих самых близких друзей моей военной юности — даже могильных холмиков нe осталось... Оба они сохранились и существуют сегодня, наверное, только в моей памяти, и, пока я жив, они будут жить во мне... Я думаю не о смерти, а о Мишуте и Володьке, о треклятой Маньчжурии — с сопками и без, — стоившей им жизни, о Маньчжурии, которую уже отдали или отдадут китайцам.

Фудидзян, госпиталь. Откомандирован из дивизии

В отличие от Володьки и Мишуты, я в войне с Японией отделался ранением в предплечье и около месяца пробыл в Фудидзяне, грязном китайском пригороде Харбина, баюкая на перевязи раненую руку и совершенно изнывая от бездействия, тоски и страшных маньчжурских мух, прозванных пикирующими бомбардировщиками — на каждого из нас приходилось даже не сотни, а тысячи этих тварей, и ни металлические сетки на окнах палат, ни марлевые полога в дверных проемах не защищали полностью от их укусов.

Такого царства свалок и таких зловонных груд гниющих отбросов, такой антисанитарии и таких зловредно-назойливых, размером с пчелу или даже шмеля, мух я нигде никогда больше не видел. Там, в Фудидзяне, я все время с грустью вспоминал, точнее, впервые затосковал по Европе, по чистеньким городам и хуторам Германии, по ухоженным немецким полям, дорогам и лесам и, конечно, по роскошному трехкомнатному «люксу», в котором, несмотря на майский категорический приказ командующего фронтом о переводе офицерского состава на казарменное положение и июньский, еще более грозный — главнокомандующего только что образованной Группы оккупационных войск, я волею судеб провел два послевоенных месяца, ничуть не подозревая, что в таких прекрасных условиях мне в моей довольно долгой жизни уже больше никогда не придется обитать.

Дивизию, в составе которой я воевал в Маньчжурии, в середине сентября передислоцировали на территорию страны, в Приморье, и не в таежные землянки, а в прежний обустроенный гарнизон, что не могло не радовать, и тут — волею судеб тринадцатого числа, день в день, спустя ровно год после того, как меня тяжело ранили в Польше, — случилось обидное или даже оскорбительное. Долечиваться в команде выздоравливающих дивизионного медсанбата оставили только офицеровдальневосточников, а тех, кто воевал на Западе, в Европе — шесть человек, в том числе и меня, — неожиданно, в одночасье, перевели в армейский госпиталь, предварительно выведя приказом за штат дивизии; на должности же наши назначили людей из корпусного резерва, опять же исключительно дальневосточников и забайкальцев. Как говорили, сделано это было по инициативе или настоянию начальника политотдела дивизии полковника Зудова, пробывшего всю войну на Дальнем Востоке и убежденного, что те, кто воевал на Западе и посмотрел условия жизни за границей, отравлены знакомством с капитализмом, восхваляют его, подрывая тем самым основы советского патриотизма, а следовательно, и боевой дух армии.

Разумеется, я ничего не подрывал, я с детства был осторожен и не болтлив, постоянно памятуя внушаемое мне настойчиво с дошкольного, наверное, возраста и бабушкой, и дяшкой Круподеровым, и — с непременными угрозами и сованием кулака под нос — дедом: «Не болтай!.. Держи язык за зубами!.. Помалкивай!.. Короткий язык — залог здоровья и долгой жизни!.. Плевку там не разевай!.. О политике не разговаривай и рта не открывай, иначе посадят и тебя, и всех нас! Будешь болтать — мозги вышибу!..» Особенно меня наставляли, когда я отправлялся в соседнюю деревню к приятелю и однокласснику Егорке Клюкину, чей отец был партийцем и занимал в районе какую-то должность — его возили на тарантасе. И бабушка, и дед жили в убеждении, что коммунисты обязаны доносить о всех разговорах куда следует и получают за это деньги, ради денег они якобы мог у т запросто упрятать в тюрьму любого, отчего бабушка называла членов партии иудами или христопродавцами, а дед — лягавыми. Мои отец и мать были коммунистами, и, после долгих размышлений я, не выдержав, спросил у бабушки: «Они что, тоже иуды или лягавые?» — «Не знаю, не знаю!» — с явным недовольством, неопределенно ответила она.

С малых лет дед внушал мне не только осторожность, но и недоверие к людям, частенько повторяя: «Надейся на печь и на мерина!..» Если же бабушки рядом не было, он и мне, пятилетнему, излагал этот житейский афоризм полностью: «Надейся на печь и на мерина: печь не уведут, а мерина не у.бут!»

Воспитание во мне осторожности продолжалось и в армии. С первого раза я усвоил напоминаемое мне время от времени стариком Арнаутовым предупреждение, именуемое им «молитвой от стукачей»: «Оглянись вокруг себя, не скребет ли кто тебя!..» Однажды старик, подвыпив до «стадии непосредственности», доверительно разъяснил мне, что в Советском Союзе каждый пятый человек — осведомитель органов НКВД и что на этом, мол, основана крепость государства.

Проблема восхваления образа жизни, точнее материальных условий, за границей и так называемого низкопоклонства возникла, когда мы вступили на территорию европейских стран. В письмах из Действующей армии в Россию стали описывать чистоту и порядок, отличные ровные дороги, добротные дома в городах и деревнях и невиданное обилие мебели, одежды, продуктов и различных удобств в квартирах. Военная цензура вылавливала все эти удивления и восторги и тотчас сообщала Военному Совету армии с указанием фамилий и номеров полевых почт отправителей писем, с ними затем в частях проводилась разъяснительная и воспитательная работа — как правило, она сводилась к строгому предупреждению, что при повторении виновные будут преданы суду Военного трибунала.

Еще осенью сорок третьего года на Брянщине, когда мы мылись в крохотной задымленной баньке, Арнаутов просветил меня, что чем больше в письме патриотизма, тем быстрее и надежнее оно доходит: кому бы ты ни писал, все должно быть «бодро-весело», без какого-либо рассусоливания, жалоб или тягот, и, естественно, я был осторожен, как, впрочем, и большинство офицеров; что же касается рядовых и сержантов, то, оставаясь один на один с листком бумаги, они расслаблялись и нередко забывали, что все до строчки читается и просматривается военной цензурой, почему и случались неприятности.

Я помнил, как майор Елагин дважды появлялся по этому поводу в роте — первый раз это было на хуторе под Цюллихау, — я строил людей, и он напористо разъяснял, что «советский воздух самый чистый», а «советский кипяток самый горячий», об этом следует помнить днем и ночью и сообщать буквально в каждом письме — других мнений быть не может. Помню, как погибший вскоре сержант Ивченко, в те дни комсорг роты, растерянно спросил, а что можно и как следует писать домой о Германии и о немцах, и Елагин, не моргнув и глазом, ответил: «Очень просто! Пирог — говно, хозяйка — блядь, и фартук у нее обосранный! Каждого из вас в письмах должно тошнить от всего, что вас здесь окружает! Это и есть советский патриотизм! Других указаний нет и не будет!» Я-то уловил в ответе Елагина иронию или насмешку, но Ивченко и остальные наверняка не заметили или не поняли.

И другие переведенные одновременно вместе со мною из дивизионного медсанбата в армейский госпиталь там же, в Фудидзяне, офицеры тоже ничего лишнего, полагаю, не говорили и наверняка при людях заграницу не восхваляли — только дурак не поостерегся бы и не подумал, чем это может окончиться, однако всех нас откомандировали, точнее сказать, выкинули из дивизии, хотя никаких претензий у командования к нам не было, более того, четверо из шести, в том числе и я, за две недели боев в Маньчжурии были представлены к правительственным наградам. И на Западе, в Европе, мы честно делали Отечку, и не две недели, а кто два, кто три, а кто и четыре года, и досталось там каждому из нас несравненно больше, чем на Дальнем Востоке. Выходило все это несправедливо, оскорбительно и совершенно непонятно: с одной стороны, и московская «Красная звезда», и армейская, и дивизионная газеты писали о «бесценном боевом опыте» офицеров, прошедших войну с Германией, нас называли «золотым фондом офицерского корпуса», с другой стороны, нам, по сути дела, не доверяли, относились как к прокаженным или заразным и, пользуясь случаем, откомандировали, а фактически выгнали из дивизии, хотя вся наша вина заключалась в том, что во время боевых действий, командуя взводами, ротами или батальонами, мы побывали за границей и увидели, как там живут. Тогда, осенью сорок пятого года, после откомандирования, ощущая свою обездоленность, я с обидой и неизбывной болью не раз думал ночами: «За что?!»

Официально — в приказах и директивах — об этом нигде не сообщалось, однако полковник Зудов был не оригинален и отнюдь не одинок. Позднее, в другом соединении, начальник политотдела подполковник Китаев, тоже коренной дальневосточник, публично называл всех воевавших на Западе, за границей, людьми, «подпорченными Европой» или «подванивающими Европой». На офицерских политзанятиях он, делая жесткое враждебное лицо, говорил: «К сожалению, как мне доподлинно стало известно, среди вас находятся людишки со зловонной гнильцой, считающие возможным вспоминать буржуазный образ жизни без принципиального категорического осуждения. Приказываю: забудьте все, что вы там видели!.. Самое же опасное, что подобные антисоветские высказывания не встречают у офицеров гневного отпора! Вся эта зловонная разлагающая гниль в армии нетерпима, и мы будем выжигать ее каленым железом!»

Он заявлял нам это в глаза, не скрывая своего презрения и неприязни и ничуть не смущаясь тем, что воевавшие на Западе и, следовательно, «подванивающие Европой людишки» составляли не менее трех четвертей сидевших или стоявших перед ним офицеров.

Когда на политзанятиях или на совещаниях слышалось то и дело сообщаемое подполковником Китаевым «как мне доподлинно стало известно», естественно, невольно возникал вопрос «От кого?», офицеры начинали посматривать друг на друга, задумывались, и всякий раз мне приходила на память арнаутовская «молитва от стукачей», впрочем, убежденный в своей осторожности, я не беспокоился и ничуть не волновался.

По пути из Хабаровска во Владивосток

После недельного пребывания в армейском госпитале там же, в Фудидзяне, двадцатого сентября меня в группе из семнадцати офицеров направили во Владивосток для получения назначения и дальнейшего прохождения службы. От Харбина мы добирались на попутных грузовиках мимо уже выкошенных, нескончаемо однообразных полей чумизы и гаоляна, под Хабаровском переправились через Амур и еще более суток тащились пассажирским поездом, удивительно тихоходным по сравнению с эшелоном, мчавшим нас два месяца назад из Германии на Дальний Восток.

Мы ехали, занятые преимущественно своими мыслями, озабоченные тем, куда нас пошлют, где придется служить, куда забросит судьба, а точнее, ведающий офицерским составом отдел кадров только что образованного Дальневосточного военного округа. Большинство из нас, кроме трех сибиряков, мечтало получить назначение за Урал, в европейскую часть страны, или в одну из четырех групп войск за рубежом, к примеру в ту же Германию, ничуть не подозревая, сколь нереальны эти желания.

В вагоне по дороге из Хабаровска во Владивосток меня впечатлили голодные или полуголодные люди, особенно дети, худенькие и бледные, с жадностью смотревшие на любую еду, даже если это была вареная картофелина или кусочек черствого хлеба.

По сути дела, уже года полтора я был отдален от жизни и быта своих соотечественников, гражданского населения России, питаясь по первой фронтовой норме, дополняемой «подножным кормом», добываемым у местных жителей в Западной Белоруссии, Польше и Германии, и, начиная с июля сорок четвертого года, весьма обильно — трофейными продуктами. В госпитале и медсанбате по десятой норме кормили тоже вполне достаточно, с белым хлебом, компотом или киселем и даже суррогатным кофе — напиток этот я раньше никогда не пил и не пробовал, он казался мне заморским деликатесом, вкусным и ни на что не похожим.

Когда два месяца назад нас везли через всю Россию на Дальний Восток и, начиная от Смоленска, я, лежа в теплушке на нарах, подолгу, часами смотрел в отверстие от сучка, меня неизменно удручало обилие бедно, а то и нищенски одетых, судя по всему, голодных людей, их невеселые, озабоченные, исхудалые лица. На станциях в толпе пассажиров бросались в глаза безрукие и безногие, на низеньких тележках или с костылями инвалиды в шинелях и матросских бушлатах. Мы проезжали поросшими сорняками, не выкошенными в конце июля, словно никому не нужными, полями — при остановках на разъездах я дважды убедился, что, видимо из-за ранней весны, хлеб уже переспел и осыпался. Где-то в Поволжье я впервые увидел впряженных в телеги отощалых коров, а за Барабинском, вдоль железнодорожного полотна, телегу с мешками, ухватясь за оглобли, с натугой тянули восемь или девять немолодых женщин и седых старух, как я успел заметить, почти все они были без обуви — босиком. Скудость, нищета и запустение воспринимались после Германии особенно контрастно и болезненно.

Кроме необъятного вселенского простора, голубого ясного неба и невиданной ранее многообразной природы — Средняя Россия, Поволжье, Урал, Западная, а затем Восточная Сибирь и, наконец, Забайкалье, — кроме российских лесов и полей, ничто вокруг не радовало в долгом, почти двухнедельном пути. Тогда, во второй половине июля сорок пятого года, по дороге на Дальний Восток, пусть в условиях ограниченной видимости, разглядывая Отечество, я, может, впервые по-настоящему задумался о цене нашей победы в этой страшной четырехлетней войне и о том, сколь опустошена, надорвана и обездолена Россия, разумеется не представляя точно или даже приблизительно ни глубины, ни размеров этого опустошения и обездоленности.

Если тогда, два месяца назад, я разглядывал своих соотечественников на ходу, из эшелона, на расстоянии, коротко и отрывочно, то теперь, по пути во Владивосток, имел возможность увидеть их бедность, нужду и страдания вблизи.

Молодая вдова морского офицера

Более других в том вагоне мне запомнилась красивая, статная женщина лет двадцати восьми, удивительно горделивой осанки, с толстой, соломенного цвета косой, уложенной двумя кольцами на голове, и большими светло-зелеными, опухшими от слез глазами. На ней был строгий темно-серый костюм — пиджак с модными тогда накладными плечами — и никаких украшений, и на лице — ни малейшей подмазки. Б 'ольшую часть времени она проводила в дальнем от нас глухом нерабочем тамбуре, где, отворотясь в угол и прикрывая лицо носовым платком, а к вечеру вафельным полотенцем, часами беззвучно давилась слезами, время от времени содрогаясь от рыданий; когда к ней подходили, она повторяла одно и то же: «Уйдите... Оставьте меня в покое...» Как все же выяснилось, ее муж, морской офицер, капитан второго ранга, тяжело раненный при высадке десанта, кажется в Порт-Артуре, и доставленный во Владивосток, умер там спустя месяц в госпитале, и она ехала из Хабаровска на его похороны. Всякий раз, когда она вставала, чтобы выйти из купе, ее сынишка, светловолосый, не по-детски сосредоточенно-молчаливый мальчик лет четырех или пяти в аккуратном матросском костюмчике с длинными брюками, пытался ее остановить, удержать, брал за руку и, быть может, повторяя чьи-то слова, взволнованным, срывающимся полушепотом не по возрасту серьезно говорил: «Мамочка, я тебя прошу... я тебя очень умоляю — не надо! Не вздумай делать глупости! У тебя есть я и есть бабушка!..» Нагибаясь, она целовала его в щеку или в висок и, закусив нижнюю губу, покидала купе, а он усаживался к окну. Мы не раз пытались его угостить, предлагали консервированную колбасу и трофейные японские галеты, предлагали чай с сахаром и печенье из офицерского дополнительного пайка, однако он от всего без колебаний отказывался — «Спасибо, не надо!» — и часами сидел сосредоточенный на нижней полке в настороженном, печальном ожидании возвращения матери. Когда я ночью проснулся на верхней багажной полке от жары и духоты и спустился попить воды, он спал, накрытый шерстяным платком, а матери в купе опять же не было. Я увидел ее в том же полутемном тамбуре: мерно раскачиваясь, изгибаясь телом, как в забытьи, она странно, тихонько мычала или выла от горя, время от времени срываясь на стон, и не замечала меня, стоявшего в двух или трех от нее метрах в растерянности и нерешимости — что я мог ей сказать и чем помочь?

В полдень, когда мы подъезжали, она сидела в купе поделовому собранная, подтянутая, с царственным достоинством — необыкновенно прямо и чуть откинув назад небольшую пленительную головку на высокой красивой шее.

Потом, наклонясь, подолгу шепотом разговаривала с сыном, пыталась с ним шутить и даже улыбаться, только запавшие, трагически скорбные глаза и еще более осунувшееся за сутки лицо выдавали ее душевное состояние. Заметна была припудренная полоска синевы на покусанной нижней губе, и проглядывал из-под пудры немалый синяк у корней волос в верхней части лба — видимо, ночью, в забытьи, она билась или же ударилась головой о стенку тамбура. Правой рукой она все время обнимала сына, и на безымянном пальце обманно, как у замужней женщины, по-прежнему желтело тонкое обручальное золотое кольцо, хотя, как я знал, его полагалось снять и носить теперь на левой руке.

Во Владивостоке, когда поезд замедлил ход перед тем, как остановиться, она накрыла голову черным шерстяным платком, надвинув его по-монашески чуть ли не до бровей, очевидно, чтобы прикрыть синяк в верхней части лба, и тут я без колебаний предложил поднести, куда потребуется, ее большой чемодан, хотя отчетливо сознавал, как я рискую: после августовского приказа Наркома Обороны о введении ординарцев офицерскому составу категорически запрещалось носить что-либо в руках, кроме маленьких аккуратных свертков и чемоданчиков размером не более портфеля. «Спасибо», — даже не глянув в мою сторону, сдержанно и отстраненно поблагодарила она и в следующую минуту, стоя у окна, приветственно подняла руку — за мутным, покрытым серой пылью стеклом я увидел на перроне не менее десятка встречавших ее морских офицеров и понял, как некстати прозвучало мое предложение.

Спустя десятилетия, когда я вспоминал послевоенную Россию, многострадальную великомученицу, донельзя изнуренную четырехлетним напряжением всех сил и средств, опустошенную гибелью десятков миллионов и на последнем дыхании дотянувшуюся до Победы, когда я вспоминал необъятную тыловую Россию, которую летом и осенью сорок пятого года я видел урывками между Германией и Маньчжурией, Маньчжурией и Владивостоком, еще более восточной частью света, передо мной, как правило, возникал облик этой сильной, пленительной, убитой горем женщины...

Из книги «Там, на Чукотке…»

На краю света

1. Из исторического формуляра

Решением Ставки ВГК от 4 сентября 1945 года 2-й Дальневосточный фронт расформирован и на его базе создан Дальневосточный военный округ. Командующим ДВВО назначен генерал армии Пуркаев.

Директивой ВС ДВВО на основании приказа т. Сталина и Постановления СНК СССР № 2358 от 14 сентября 1945 года 126-му легкому горно-стрелковому Краснознаменному ордена Богдана Хмельницкого корпусу определена задача: создать на крайнем северо-востоке страны — полуострове Чукотка — оборонительные форпосты, прикрыть основные морские базы на побережье Анадырского залива и бухты Провидения и обеспечить с суши их противодесантную оборону.

Личный состав частей и подразделений корпуса численностью 10 000 человек вместе с матчастью, транспортом, запасами продовольствия, топлива и стройматериалов на 14 крупнотоннажных судах убыли из Владивостокского порта на Чукотский полуостров и к концу навигации выгрузились в Анадырском порту и бухте Провидения.

С момента прибытия на Чукотку личный состав частей и соединений корпуса в тяжелых климатических условиях рано начавшейся зимы с сильными морозами и пургами хорошо справился со всеми поставленными задачами: обустроился на зимовку, полностью обеспечив свою жизнедеятельность и функционирование всех видов материально-технических служб, создал в кратчайшие сроки оборонительные районы на побережье Анадырского залива и в бухте Провидения и приступил к несению службы.

Все части и соединения корпуса боеспособны и готовы выполнить любое задание Партии, Правительства и лично товарища Сталина.

2. И было так, как было

Если бы человек мог знать свою судьбу! Я не знал и не предполагал, мне даже в голову не могло прийти, что тогда, в июне сорок пятого, в самые славные недели моей жизни, наступит мой черед, настанет день, вернее, ночь и час, и судьба моя резко изменится — колесо истории пройдется по мне всей своей тяжестью и я вместе с Володькой и Мишутой добровольно поеду из Южной Германии на Дальний Восток навстречу неведомому, все еще не ощущая того рокового, что ждало меня за крутым поворотом.

Там, на Дальнем Востоке, ценой жизни самых дорогих мне друзей — Володьки и Мишуты, — мы поставим на колени империалистическую Японию, а мою судьбу определят в отделе кадров Дальневосточного округа.

Позднее, осмысливая случившееся, ругая себя и многажды возвращаясь к ключевому моменту — моменту принятия решения там, в кригере, — я пытался понять, почему жизнь в очередной раз так жестоко и несправедливо вмешалась в мою судьбу: вместо того чтобы отправиться в Москву на учебу в академию им. Фрунзе, я оказался на другом конце света — у черта на куличках.

Там, в кригере, мои убеждения, совесть и честь офицера не позволили мне отказаться от назначения, а однорукий подполковник, воспользовавшись моей неосведомленностью, обыграл, обманул меня, недоумка, и вместо гвардейского стрелкового корпуса я с медицинским заключением «Годен к строевой службе без ограничений» загремел в горно-стрелковый корпус, а точнее, в 56-ю горно-стрелковую бригаду, в которой, как убеждал меня подполковник, «служить — высокая честь», и я должен «гордиться и благодарить судьбу за представленную возможность до конца с честью выполнить свой воинский долг в мирное время».

Самое худшее опасение свершилось: моим краем света оказалась Чукотка, которая, по рассказам бывалых офицеров, из всех мест — Сахалина, Камчатки и даже Курильских островов — была самым гибельным.

О Чукотке рассказывали легенду, что будто бы Господь Бог, сотворив белого медведя и моржа, увидел, что сделал что-то не то, испугался и поэтому ничего больше создавать не стал, оставив эту землю им в первозданной дикости; расписывали все ужасы дьявольского климата, пугали метелями и пургами, во время которых даже белые медведицы зарываются в снег, не позволяя медвежатам нос высунуть из укрытия, сильными морозами, которые убивают вернее пули.

Вообще-то я зиму любил, холода не боялся, хорошо ходил на лыжах и поэтому многие рассказы расценил как детские страшилки. Как всегда, в критические моменты жизни я пытался овладеть ситуацией, повторяя про себя:

— Аллес нормалес!.. Прорвемся!.. Не медведям же там служить, тем более обеспечивать и укреплять обороноспособность страны!

Как я потом убедился, реальность оказалась намного страшнее. Там, на Чукотке, я, может, впервые познал, почем фунт лиха.

В середине октября пароход «Балхаш», последний из грузовых десятитысячников, отправившихся на Чукотку из Владивостока, изрядно потрепанный штормами, бросил якорь в Анадырском лимане — кусочке моря в плену бесконечного ряда голых, безжизненных сопок с крутыми вершинами, отточенными жесткими морскими ветрами, и выветренных камней — кекуров.

Части бригады, транспорт, оборудование, топливо и грузы с расчетом до следующей навигации — сюда везли все, кроме воды, — высадились и разгрузились на пустынном берегу: клочке каменистой земли, где, казалось, со времени открытия ее русскими землепроходцами за три века больше не ступала нога человека.

Над головой мглистое серое небо и на сотни километров до самого горизонта — ни деревца, ни кустика, ни даже пожухлой травинки!

Надо было привыкать к темноте, надо было привыкать к ежедневной изнурительной работе невзирая на погоду: в кирзовых рукавицах, натирая кровавые мозоли, кайлить под толстым слоем льда землю, вгрызаясь в грунт, вбивать сваи, ставить палатки, рыть ямы, котлованы, землянки, чтобы укрыться, заползти, залезть в любую щель до наступления метелей и морозов.

Надо было привыкать к здешнему климату. Зима в 1945 году пришла рано. Начались несусветные пурги: видимости никакой, кругом молочная беснующаяся мгла, острые струи снега бьют, хлещут по глазам, лицу, проникают во все щелки одежды, карманы, обувь. Порывы колотуна-хиуса — самого злого ветра Северного полюса — сбивают с ног: барахтаешься в снегу и все глубже увязаешь в обволакивающей массе, ветер захлестывает дыхание, лепит в глаза. Пурги разыгрываются неожиданно: еще час тому назад небо было безоблачным, лишь где-то у самого горизонта ворошилась одинокая серая тучка да ветер несмело тянул легкую поземку. И вот полная кутерьма, не видно ни зги, исчезает грань между землей и небом.

Во время пург теряется счет времени, все уползают в свои норы, а каждый день начинается занятиями с личным составом: как вести себя во время пурги. На всю жизнь запомнил некоторые из наставлений и практических советов: «Тундра боится сильных, а пурга — не боится», «не бойся пурги: если она тебя застала в тундре — вырой ямку, ложись и заройся в снег, экономь энергию, пережди и не паникуй», «опасайся отстать от группы и остаться в тундре в одиночку», «стал замерзать — иди быстрее».

Надо было привыкать к тесноте и отсутствию элементарных бытовых удобств. В эту первую зиму даже старшие офицеры жили в норах-землянках и палатках совместно с бойцами и в мороз и пургу отправляли естественные нужды не выходя из них.

Но к холоду привыкнуть было невозможно. В жестокие морозы пар от дыхания мгновенно замерзал, превращаясь в кристаллики льда, которые забивали нос, рот, затрудняя дыхание и образуя вокруг головы диковинный шуршащий шар: сталкиваясь друг с другом, они производили легкий шорох — бойцы прозвали его «шепотом звезд».

Даже металл и тот не выдерживал сильных морозов, становясь хрупким и ломким, а наша славная боевая и транспортная техника с надписями на бортах «Мы были в Варшаве, в Берлине, в Харбине», «Мы славяне, и мы победим!», продрогшая, бесполезно покоилась, ржавела и гнила под трехметровым слоем снега[65] .

Из-за строжайшей экономии угля мы и в своих укрытиях страдали от холода: спали не раздеваясь, тесно прижавшись, согревая друг друга остатками тепла своих тел; железная печурка остывала через час после топки и температура в землянках, и особенно в палатках, ночью не превышала пяти градусов. Мерзли так, что просыпались от стука собственных зубов. Пар от дыхания в виде инея покрывал стены палатки, оседал на одежде, лице, и поутру, с трудом разлепив глаза, бойцы шутили:

— Если иней на подушке — значит, пора менять белье!

В нашей монотонной жизни на Чукотке было всего два праздника: когда впервые появлялось солнце, предвещая окончание полярной ночи, и начало навигации — приход первых кораблей.

Как выяснилось впоследствии, нас на Чукотке ждали не только бытовые и климатические трудности, нас подстерегали мучения и другого рода.

3. Из журнала боевых действий 56-й отдельной

горно-стрелковой краснознаменной орденов

Александра Невского и Красной звезды бригады

3.9.45 г. — Личный состав бригады с матчастью, автотранспортом, сдав весь конский состав, за исключением 22 лошадей, погрузился на ст. Сысоевка в 4 железнодорожные эшелона и, совершив переезд, прибыл на ст. Владивосток.

7—12.9.45 г. — Бригада производила погрузку на пароходы «Вторая пятилетка», «Жан Жорес» и «Ломоносов».

…Вместо полковника Купцова командиром бригады назначен полковник Фомин.

13.9.45 г. — В 5.00 пароходы вышли в море.

19.9.45 г. — Прибыли в Петропавловск на Камчатке. Пройдена половина пути — 2470 км. Запаслись пресной водой.

21.9.45 г. — Вышли из Авачинской бухты.

27.9.45 г. — По причине большого тумана весь день и ночь суда простояли на рейде без попытки пройти через песчаную косу в Анадырский пролив.

28.9.45 г. — Снялись с рейда и в 10.00 вошли в Анадырский пролив… пароход «Ломоносов» — с тараном о грунт (5 раз)… В 13.00 началась разгрузка… Доставка личного состава на берег производилась при помощи десантных барж, в каждую из которых входило по 100 человек… затем началась разгрузка скота, машин и имущества… Бригада высадилась на голое, необжитое место.

29.9.45 г. — Перед личным составом поставлена задача ускоренными темпами закончить сосредоточение личного, конского составов и грузов в районе шахты Угольная… Весь личный состав частей бригады занят на разгрузке пароходов… строительстве… устройстве землянок. Работы ведутся беспрерывно, круглые сутки, чтобы успеть до снеговых заносов и полярной пурги. За короткую навигацию доставлено на берег 60 657 тонн разных грузов.

1—5.10.45 г. — Части бригады полностью сосредоточились в районе пос. Угольные Копи… Группу по разгрузке леса с кораблей и доставке его на берег возглавил капитан Миронов. Лес приходилось вытаскивать из лимана голыми руками… Высушить обмундирование и обувь было негде… обогревались у костра… До замерзания лимана весь лес был вытащен из воды… Из-за отсутствия дорог и недостатка транспорта лес и лесоматериалы доставляли на своих плечах и волоком к лесопилке на расстояние 4—5 км. Перенесено более 6000 кубометров леса и строительных материалов.

7.10.45 г. — Личный состав полностью занят на строительстве жилых помещений… Подъем производится в 4.00 по местному времени; работы начинаются в 6.00; отбой — в 21.00.

10.10.45 г. — Ежедневно выделяется по 30 человек и по две автомашины для подвозки шлака и гравия для строительства дороги… Решено использовать узкоколейную железную дорогу, соединяющую причал с шахтой «Угольная».

13.10.45 г. — Команда в количестве 150 человек выбыла на косу Саламатова для разгрузки угля с парохода «Новосибирск», получившего пробоину и севшего на мель… Положение усугубляется отсутствием топлива. Для спасения жизни личного состава в связи с наступившими холодами начаты поиски в тундре залежей угля… Созданы поисковые бригады… Источники угля обнаружены на расстоянии 25 км… Доставка проводится ручным способом — в вещмешках по 35—40 кг.

15.10.45 г. — Связь с корпусом поддерживается только по рации «Водо-радио», плавающий лед в Анадырском заливе не дает возможности сообщаться с противоположным берегом ни на баржах, ни на катерах… Получена первая почта почти за два с лишним месяца.

16—20.10.45 г. — Бригада на 3 кораблях — «Совзаплес», «Джурма», «Таганрог» — передислоцирована из Анадыря в район бухты Провидения, пос. Урелик… Перед погрузкой на корабли в Анадыре произведена мобилизация военнослужащих с 1906 по 1915 г. рождения на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 23 июня 1945 г. и на основании заключения военной врачебной комиссии. Получено пополнение в количестве 1300 человек, в основном 1925—27 гг. рождения призыва 1945 года, не принимавшие участия в боях.

21—25.10.45 г. — Производили разгрузку кораблей на берег. За 15 дней октября выгружено 12 кораблей. Личный состав устроен в палатки… полотняные, частично износившиеся и прогнившие… Бойцы и офицеры спят, не раздеваясь… в палатках не намного теплее, чем вне ее. Годных к жилью землянок 59 штук, обеспечивает укрытие до 50% личного состава…

…В батальоне автоматчиков умерли от переохлаждения 4 чел.; в саперном — двое, во 2-м батальоне — одно тяжелое увечье, полученное при разгрузке; в разведроте — хулиганство, трое привлечены к дисциплинарной ответственности, осужден судом ВТ — один: сержант Городецкий из 3-го батальона, член ВЛКСМ, будучи начальником караула, организовал растранжиривание этилен-гликоля, организовал пьянку, в результате чего было отравлено 8 человек.

…Имели место пожары: в батальоне автоматчиков сгорел штаб, в артдивизионе — сгорела палатка-пищеблок. Жертв не было.

28.10.45 г. — Ввиду передислокации бригады из Анадыря, где личный состав значительное время был занят на разгрузке пароходов, хозяйственных работах и обустройстве, не было возможности организовать с личным составом регулярную боевую подготовку… на новом месте для каждой части сразу же определены учебные поля и намечены стрельбы.

…Вышел первый номер бригадной газеты «Знамя Победы».

…Постоянные дожди со снегом, шквальный ветер… весь личный состав не покладая рук трудится по созданию мест для жилья.

…Для окончания работ недостает лесоматериалов… баржи с лесом прибывают очень редко… в октябре прибыло всего 3 баржи.

30.10—30.11. 45 г. — За месяц построено: 115 жилых землянок, размером 11 × 5 м, для их укрепления заготовлено 280 м3 дерна; жилых казарм размером 29 × 11,4 м — 10; установлены 23 больших гессеновских и 20 — малых палаток. Стены казарм и землянок засыпаны опилками и снаружи обвалованы снегом… крыши за недостатком пиломатериалов покрыты брезентом… В промерзшем грунте отрыто 11 котлованов размером 11 × 5 метра…

…Электричество от движка подается в штаб бригады, медсанроту и госпиталь только на 3 часа в сутки, в остальное время — освещение керосиновыми коптилками… идет строительство электростанции из дикого камня.

…По побережью заканчивается строительство дороги вокруг бухты Эмма до поселка Урелик шириной 6 м и общим протяжением 8 км.

…После подрыва шахты «Угольная» круглосуточно в 3 смены работает 70 человек. Суточная добыча угля составляет 120—130 тонн за три смены. … Положение с обеспечением топлива критическое…

22.11.45 г. — Ночью была пурга… от угарного газа умерло 5 человек... дежурный по дивизиону мл. л-т Тарасов был найден спящим на посту. Приказом командира он отстранен от должности и предан суду Военного трибунала.

27.11.45 г. — Начался прием зачетов у офицерского состава по знанию Уставов Красной Армии. С 1.12.45 г. начинается плановая боевая и политическая подготовка личного состава.

5.12.45 г. — День Сталинской Конституции. Проводились лыжные соревнования.

25.12.45 г. — Запасы угля на исходе… Введен режим строжайшей экономии топлива.

4. Документы

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Молния!

Владивосток, Штаб ДВВО Подана 12.10.45 г. 9.00

В связи с крушением углевоза «Новосибирск» надлежит обеспечить добычу угля на угольной шахте силами личного состава. Заготовить и заложить на хранение в бухте Провидения 7600 тонн угля. Произвести подрыв угля, находящегося на складе шахты. О заготовке и добыче угля доносить ежедневно. Ввести строжайший учет и охрану заготовленного угля. Категорически запретить вынос угля из шахты одиночными бойцами и группами. Организовать бригады и разведгруппы по поиску в тундре дополнительных источников топлива.

Командующий ДВВО

генерал армии Пуркаев ПРИКАЗ

16.10.45 г. Штаб бригады пос. Угольные копи О порядке выдачи и потребления спирта

В целях недопущения чрезвычайных происшествий и аморальных явлений ПРИКАЗЫВАЮ:

Под личную ответственность командиров частей и подразделений установить следующий порядок выдачи и приема спирта:

1. Выдачу и прием спирта производить только во время обеда.

2. Раздачу спирта производить лично старшинам рот и помощникам командиров отдельных взводов строго по ежедневной ведомости и персонально каждому сержанту и бойцу.

3. Категорически запретить передачу положенной нормы спирта друг другу или оставление его для употребления в другое время.

4. Лиц, отказавшихся принимать спирт, учесть и список хранить в штабах и по указанию заместителя по тылу выдавать им взамен другие продукты.

6. Лиц, виновных в нарушении настоящего приказа, лишать водочного довольствия сроком на 30 дней.

Приказ довести до всего личного состава.

Командир 56 ОГСБр

полковник Фомин ПРИКАЗАНИЕ

20.10.45 г. Штаб бригады пос. Угольные копи

О порядке топки печей и мерах противопожарной безопасности

В соответствии с приказанием штаба корпуса №… от 13.10.45 г.

1. Топку печей в жилых помещениях производить только в дневное время с 5.00 до 7.00 и с 18.00 до 20.00.

Временно разрешить подтопку печи с 22.00 до 24.00 только в наиболее холодные дни при температуре ниже 40°.

2. Норма выдачи угля строго по весу, на печь любого размера — 10 кг, очаг — 60 кг. Уголь отпускать со склада по утвержденному списку и под расписку ответственного лица один раз в неделю.

…4. В целях противопожарной безопасности помощникам командиров частей по МТО[67] взять на строгий учет все печи в землянках и палатках. Назначить постоянных истопников — по одному на каждую печь.

Категорически запретить топку печей другими лицами и оставление топящихся печей без присмотра.

…6. Персональную ответственность за экономию топлива, жесткий контроль, охрану и порядок выдачи угля возложить на командиров частей и спецподразделений.

Нач. штаба

ПРИКАЗАНИЕ

24.10.45 г. Штаб бригады пос. Угольные копи

О мероприятиях на случай сильного снегопада или пурги

С наступлением холодов ожидаются снегопады с пургой.

В целях предотвращения потерь личного состава командир бригады ПРИКАЗАЛ:

...2. Команды, посылаемые для выполнения служебных заданий на удаление от расположения части от 1 и более километров, снабжать ракетницами и ракетами, иметь при себе достаточный запас сухого спирта.

3. В случае обнаружения отсутствия во время пурги когонибудь из личного состава немедленно об этом сигнализировать: на территории расположения части — ручными сиренами и частыми ударами в гильзу; при удалении от расположения части — сериями зеленых ракет днем, белых ракет — ночью, через каждые 30 минут. Установленные сигналы разъяснить и довести до сведения всему личному составу.

…5. В период пурги и морозов, превышающих 40°, направлять на любые виды работ только по личному приказу командира бригады. Выходить из помещений на период пурги категорически запретить, кроме нарядов по несению караульной службы.

Нач. штаба ШИФРОТЕЛЕГРАММА

10.11.45 г. Штаб бригады пос. Угольные копи

В связи с недостатком воды в колодце и расположении частей приступить к заготовке льда. С 11.11. по 25.11 каждая часть должна иметь полную потребность льда на 2,5—3 месяца. Лед заготавливать в протоках ручьев в конце бухты Эмма, складывать в штабеля не менее 15—20 кубометров с таким расчетом, чтобы на доставку его не затрачивать дополнительные усилия для расчистки дороги.

Нач. штаба ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

В связи с тем, что запрещено отопление палаток и землянок в ночное время, землянки и палатки сильно промерзают и во время отопления получается сырость, в результате чего в частях имеются массовые случаи заболеваний.

С 15 по 27 ноября с. г. только в одном батальоне зарегистрировано 27 случаев заболевания гриппом, 16 случаев с острым заболеванием дыхательных органов, 12 — ангиной и 19 — фурункулезом.

В артдивизионе, роте связи, разведроте, саперной роте и санроте землянки и палатки освещаются электричеством, а в остальных — керосиновыми коптилками круглыми сутками, отчего у личного состава начались глазные заболевания.

Весь личный состав полностью экипирован в зимнее обмундирование: ботинки, валенки, шинель; 70% имеют ватные фуфайки, шубы выдаются только для нарядов.

В качестве постелей используется 1 спальный мешок на 4 человека или один японский матрасик для одного человека. Кроме того, каждый имеет 2 простыни, 2 наволочки и 1 одеяло.

Питание личного состава хорошее, большинство продуктов — концентраты. Пища в горячем виде выдается личному составу 3 раза в день: она обильная, жирная и питательная, но многие военнослужащие мало и плохо едят. В бригаде по поводу питания некоторые из офицеров высказывали недовольство. Командир 1-го ГСБ-на ст. л-т Егоров в столовой громко заявил:

— Гвардии тушенка… и борщ с тушенкой… От этих витаминов никто, правда, еще не умер… но я устал! Устал от этих витаминов! Хоть бы сообразили чего-нибудь…

В бригаде совершенно нет свежего картофеля, квашеной капусты, овощей, чеснока. Мало свежего мяса и рыбы, которые бы улучшили качество пищи.

Хоть имеется разрешение на приобретение у чукчей оленьего мяса и рыбы, ассигнования не спущены и заготовки фактически не проводятся.

Особую остроту приобрела проблема пресной воды: весь личный состав (в быту, на пищеблоке) употребляет воду из перетопленного снега. Снеговая вода крайне недоброкачественна, изобилует разными нечистотами, и в ней отсутствуют необходимые соли. Только 30% общего расхода воды используется для хозяйственных нужд. В связи с этим личный состав бригады не может регулярно мыться в бане, а ограничивается прожариванием одежды в дезпалатках.

У отдельных лиц замечено появление вшей.

Начальник политотдела

майор Попов СПЕЦДОНЕСЕНИЕ Военному прокурору ДВВО О чрезвычайных происшествиях

1.11.45 г. в 9.30 команда в 5 человек 2-го отдельного стрелкового батальона была послана за дровами на сопку. При спуске под углом 40° нагруженные дровами сани сильно разогнались, и мл. сержант Першин (старший команды), не желая отпустить сани, придерживал их сзади, бежал за ними. С большого разгона сани врезались в траншею, и мл. сержант Першин с такой же силой наткнулся на задние концы дров и разбил печень. Першин немедленно был доставлен в медсанбат, но от сильного кровоизлияния умер.

10.11.45 г. двое военнослужащих из 4-го отд. стр. батальона ст. сержант Молчанов и мл. сержант Пилипок были посланы на заготовку дерна на расстояние 11—12 км от части. В 14.00 внезапно разыгралась буря с обильным снегопадом. Сильный ветер сбил их с дороги и снес в разные стороны. Сила ветра была столь сильна, что разорвала на них гимнастерки и нательное белье. Ввиду сильного бурана поиск был организован только 12.11.45 г.: ст. сержант Молчанов и мл. сержант Пилипок обнаружены замерзшими на расстоянии в 1,5 км друг от друга.

14.11.45 г. в 7.00 команда в составе 95 человек была послана на шахту Угольная за углем. Старший команды — зам. по строевой части командира 1-го стрелкового батальона майор Фролов, его помощник — комсорг батальона л-т Балуев. На обратном пути команду застигла пурга с облачностью в 10 баллов и со скоростью ветра 26 м/секунду, с мокрым снегопадом, в результате чего от команды, двигавшейся в колонне по одному, отстало 10 человек, из которых 3 погибли от замерзания.

Мл. сержант Почурко найден 14.11.45 г. в 24.00 в районе 2-го контрольного поста связи в 2,5—3 км от расположения своей части. 15.11.45 г. найдены сержант Антоненко в 12.00 в 12—13 км от расположения своей части; красноармеец Петрук в 18.00 в районе 3-го горно-стрелкового батальона.

В ночь с 21 на 22 ноября 1945 г. в минометном дивизионе бригады погибли 5 военнослужащих. Во время пурги занесло палатку-шестиклинку отделения боевого питания, в которой находились старшина Самигулин, мл. сержант Тулин, мл. сержант Морев, ефрейтор Сазонов и кр-ец Язвецов.

Палатка была накрыта двухметровым слоем снега, который закупорил печную трубу. Дневальный и истопник ефрейтор Сазонов, по-видимому, заснул и о полном заносе палатки своему командиру старшине Самигулину не доложил, поэтому не заметил, как дым и угарный газ наполнили маленькую палатку.

Разводящий мл. сержант Дудин, делая обход, увидел, что палатку боепитания занесло и остался только конец трубы длиною 25—30 сантиметров, о чем доложил дежурному по дивизиону мл. л-ту Тарасову. При повторном обходе в 2.00 мл. сержант Дудин палатки вовсе не обнаружил и вместо принятия с разводом энергичных мер вновь ограничился докладом об обнаруженном дежурному по дивизиону мл. л-ту Тарасову, который продолжал спать.

Раскапывать палатку начали после пурги — все пятеро военнослужащих уже были мертвы. Отравление произошло угарным газом в результате преступной беспечности несения службы дневального ефрейтора Сазонова и непринятия своевременных мер во время пурги дежурным по дивизиону мл. л-том Тарасовым.

Решением ВТ бригады младший лейтенант Тарасов Федор Васильевич, 1925 года рождения, русский, холостой, из рабочих, член ВКП(б), образование 7 классов, уроженец дер. Останкино, Борского района Горьковской области исключен из рядов ВКП(б), лишен воинского звания младший лейтенант и приговорен к лишению свободы на 8 лет с отбыванием срока в исправительно-трудовых лагерях.

25 ноября с. г. на конюшне пала лошадь под кличкой «Север», прижизненный и посмертный диагноз «метеоризм кишечника». Причиной падежа явилось отсутствие сена и комбикорма, поэтому кормление лошадей производится овсом, а в качестве грубого корма используются мешки из рисовой муки.

27 ноября в 5 часов утра с конюшни убежала лошадь чалой масти под кличкой «Ночка» и утонула в заливе, чем нанесен ущерб государству в сумме 1200 рублей. Приказом командира бригады за плохую организацию по уходу и охране лошадей удержано с командира взвода ст. л-та Захарченко, командира автороты техника л-та Опрятного и нач. ветеринарной службы капитана Католик по 400 рублей с каждого.

Военный прокурор бригады

капитан юстиции Пантелеев ПРИКАЗ

27.11.45 г. Штаб бригады пос. Угольные копи

О мерах по предупреждению чрезвычайных происшествий

Суровые условия климата крайнего северо-востока налагают на нас новые обязанности:

В целях сохранения личного состава, недопущения чрезвычайных происшествий, приводящих к гибели от обморожения, дезориентации, замерзания, угара, пожаров и других несчастных случаев ПРИКАЗЫВАЮ:

…3. Начальнику химической службы бригады организовать бригадный пост метеонаблюдений и о прогнозе погоды сообщать во все части и подразделения с вечера на следующие сутки.

Установить следующие сигналы-сирены оповещения: пожар — частые гудки; пурга — редкие гудки и дублировать их по радио и телефону.

Для ориентации на местности при передвижениях пользоваться существующими маяком и сигналами в бухте Эмма.

4. Во время пурги категорически запретить выход личного состава из помещений, особенно одиночные хождения. Отдаленные от расположения палатки, землянки и участки дороги провесить вехами.

В случае срочной необходимости высылать куда-нибудь военнослужащих, направлять последних группами не менее 5 человек, снабдив их веревкой. Направляющими и замыкающими при движении группой или колонной назначать наиболее физически выносливых.

…6. Топку печей производить только истопниками при условии жесткого контроля со стороны суточного наряда.

В период сильной пурги дежурным подразделениям быть в постоянной боевой готовности, смену наружного наряда производить через час, обеспечив все наружные посты теплой одеждой и подшлемниками.

…8. Командирам частей в своем расположении построить из снега снегозадержатели высотой до двух метров со стороны наиболее частых ветров. Дымоходные трубы в жилых помещениях нарастить высотой до метра над крышами.

Нач. штаба

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Нач. политотдела 126 ГСК

24.12.45 г.

О проведенной партийно-политической работе

и политико-моральном состоянии личного состава бригады

Партийно-политическая работа в частях бригады направлена на подготовку к выборам в Верховный Совет СССР, укрепление воинской дисциплины, предотвращение случаев чрезвычайных происшествий и аморальных явлений.

Проведены лекции и беседы:

1. Конституция СССР — самая демократическая Конституция в мире.

2. Могущество Советского Союза.

3. Суровые климатические условия Чукотки.

4. Быт и нравы чукчей (доклад прочитал секретарь РК ВКП(б) тов. Орехов).

День Сталинской Конституции личный состав бригады отметил соревнованием в 10-километровом кроссе: первенство завоевала команда 1-го горно-стрелкового батальона, показавшая время 1 час 4 минуты.

Политико-моральное состояние личного состава частей и подразделений бригады здоровое, большинство служащих, особенно пожилого возраста, среди которых много малограмотных, настроено на то, чтобы добросовестно служить на Чукотке. Об этом свидетельствуют выступления на собраниях партийного и комсомольского активов.

Кр-ец Попов, 3-й артдивизион, член ВКП(б), сказал: «Нам приказала Родина служить на Чукотке и оберегать наши северо-восточные границы. Мы должны самоотверженно работать, укреплять и повседневно заботиться о нашей Родине. Эту задачу мы выполним с честью».

Сержант Прокофьев, член ВКП(б), отметил: «Несмотря на послевоенные трудности в стране, здесь, на Чукотке, нам созданы такие великолепные условия, каких не видел солдат ни одной армии мира».

Мл. л-т Хурсенко, командир взвода управления минометного дивизиона, член ВЛКСМ: «Долг каждого коммуниста, комсомольца и офицера — отдать все для укрепления мощи Красной Армии, и, когда придет срок — с честью демобилизоваться».

Однако имеются и нездоровые высказывания, как правило от старослужащих, участвовавших в Великой Отечественной и японской войнах. Они вызваны плохими бытовыми условиями — скученностью в палатках и землянках, отсутствием света и воды, трудными климатическими условиями и неполучением почты.

Л-т Пасько, чл. ВЛКСМ, командир взвода пульроты в присутствии своих подчиненных жаловался: «Мы 4 года воевали, сейчас нас сюда, на край света, завезли, не спросив, хотим мы ехать или нет, заставили служить в таких скотских условиях. Хочу демобилизоваться, но даже в отпуск не отпускают».

Ст. л-т Хасанов, чл. ВКП(б), командир взвода: «Я 4 года не видел отца и матери, а через 3 года, может быть, вообще их не увижу. Условия созданы такие, что отсюда скоро не выедешь, если до того не околеешь в палатке или не замерзнешь в пургу».

Сержант Потапов, б/п, миндивизион: «Мы одержали победу на Западе и Востоке, но о нас никто не хочет побеспокоиться. Мы забыты всеми, гражданскому населению доставляют почту, а нам уже 3 месяца ничего нет».

Ефрейтор Буцев, б/п, рота автоматчиков: «Людей набили в темные палатки, как селедок в бочке, где не только лечь, но и стоять трудно. Как же в таких условиях выполнять свой долг?»

Кр-ец Мартыненко, б/п, во время обеда сказал: «Обидно становится за то, что воевали на Западном фронте 4 года, там бойцы демобилизовываются, а нам еще приходится служить».

Кр-ец Чернокульский, чл. ВКП(б), в присутствии бойцов своего взвода заявил: «Если бы я знал, что нас повезут на Чукотку, я бы по дороге на Дальний Восток обязательно отстал».

С личным составом, особенно с теми, кто высказывает недовольство, проводится разъяснительная работа.

Несмотря на тяжелые бытовые и жилищные условия в крайне суровых условиях Чукотки и наступившей арктической зимы личный состав бригады полон решимости выполнить поставленную Верховным Главнокомандованием Красной Армии задачу по укреплению северо-восточных рубежей и охране морских коммуникаций Советского Союза вдоль побережья Берингова пролива.

Нач. политотдела

майор Попов

Растакая селяви

1. Размышления

Годы, проведенные на Чукотке, оказались для меня, с одной стороны, вроде бы потерянными, с другой — благополучными, хотя время было трудное, для страны полуголодное, а для многих подчас жестокое.

Некоторые офицеры, не выдержав и полугода из положенных по приказу трех лет службы на Чукотке, писали рапорты, правдой и неправдой добивались демобилизации, но я о таком исходе не мог и помыслить, хотя и меня к этому время от времени склоняли.

Не прошло и года после окончания войны, как мои родные, будто сговорясь, стали в письмах дружно убеждать меня уволиться из армии, чтобы получить «высокое образование и стать научным человеком».

Как писала мне мать: «…куда-нибудь поступишь, будешь служить, женишься, заведешь детей, кое-что скопишь, купишь домик», я вдруг так живо представил и почувствовал весь ужас и всю низость подобного будущего, что разрыдался…

Моя мать в свои сорок один год, обладая хорошим здоровьем и крепкими нервами, по-прежнему была в отличной форме: по утрам делала часовую гимнастику, работала с эспандером и скакалкой, после чего обтиралась холодной водой, а зимой — снегом, что и мне советовала делать «в зимний период» — я-то мог не только обтираться, но и купаться в снегу с октября по июнь месяцы.

Моя же родная сестрица, студентка, на материном поту и бабушкиной картошке повышавшая образовательный уровень в Московском университете, девица с весьма развитым критическим началом и склонная к язвительности, уговаривая меня демобилизоваться, в письме, полученном мною уже летом сорок шестого года на Чукотке, в конце толстым красным карандашом сделала хулиганскую, но весьма обидную приписку, нечто вроде припевки-частушки: «Как одену портупею, все тупею и тупею…»

С этой недоделанной интеллигенткой после оскорбительного выпада по поводу моей офицерской судьбы я на несколько лет вообще прекратил всякие отношения.

Демобилизации я страшился необычайно… Что ждало бы меня в непонятной, пугающей гражданской жизни?.. Несколько лет полуголодного студенчества, существование по карточкам с напряженной одуряющей зубрежкой, а потом?.. Жалкое штатское прозябание где-нибудь в Чухломе или Мухосранске[68] с бессмысленным высиживанием и отращиванием геморроя в каком-нибудь нелепом учреждении, неуклюжая, лишенная всякой выправки и строевого вида гражданская, толстая, постылая жена и немытые, всегда хныкающие, не признающие дисциплины и порядка сугубо штатские дети.

И семейная жизнь меня, неопытного в обращении с женщинами, пугала. Я со страхом думал: для чего люди сходятся, женятся и живут вместе? Однажды в Германии я оказался невольным свидетелем семейных отношений.

Незнакомый мне офицер, наверное поддатый, рычал своей жене:

— Обезьяна ты рыжая! Я тебе как закатаю сейчас по рогам! Я что, нанимался всю жизнь тебя хотеть?

Лежа за тонкой перегородкой, я краснел и мучился от происходившего у соседей: поначалу были хныканье, всхлипывания, переходившие затем в крики, стоны, рыдания.

Что ждало бы меня в семейной жизни? Неужели подобное — собачиться по вечерам, как собачилась эта пара за стеной? Или неудачный семейный опыт моей матери, которая донашивала уже четвертого мужа? (бабушка на очередное замужество своей дочери говаривала: «Если первым куском не наешься, то и вторым — подавишься»).

Стать штрюком, шпаком, штафиркой — любая штатская жизнь казалась мне чуждой, унизительной и совершенно неприемлемой.

Страшно было даже представить: пройдет год, два, три, пройдут пять и десять лет, а я так и не получу очередного воинского звания. Страшно было подумать: другие ротные, те же Дудин, Макиенко, Кушнарев, тот же дуболом Круглов, чье имя, как правило, склонялось командованием на совещаниях, все они в недалеком будущем получат звание «капитан», а я — никогда!.. За что?!

И не будет у меня ординарца, в пургу и в мороз преданно притаскивающего в землянку котелки с варевом, и не будет двойного должностного оклада, и не будет у меня замечательного северного пайка по приказу НКО № 61… да и вообще ничего не будет… За что?!

Сама мысль о возможности такой перемены, о реальности подобного слома страшила меня невероятно.

За что?.. Этот вопрос после войны возникал передо мною десятки раз и преследовал меня со времени демобилизации славного старика капитана Арнаутова, гусара до мозга костей, истинного русского офицера, которого даже представить на гражданке было невозможно.

За что?.. Меня, такого хорошего, славного офицера, само пребывание которого в части радовало окружающих (так, по крайней мере, я был тогда убежден), не послали в академию?.. за что меня отправили на Чукотку?.. за что я, командовавший в конце войны в Германии отдельной разведывательной ротой, имевшей свою гербовую печать и угловой штамп, назначен здесь командиром линейной роты батальона автоматчиков?.. за что я вынужден мучиться и страдать здесь, в холодной земляной норе, не видя месяцами свежих газет и ползая в сортир по канату, в то время как равные мне по должности и званию офицеры на материке, в России, не говоря уже о далекой Германии, живут в нормальных человеческих условиях, раздеваются на ночь, моются под душем, ходят в кино, в театры и музеи, гоняют на мотоциклах, танцуют на паркетных полах с девушками и красивыми женщинами, влюбляются и женятся?.. А я… за что?!.

Там, на Чукотке, мы, победители двух сильнейших империалистических держав, буквально изнемогали от вполне заслуженного и, по сути дела, скромного желания, точнее, от естественной насущной потребности ощутить теплоту женского тела. Выполнение нелегких обязанностей воинской службы в тяжелых и суровых условиях Чукотки осложнялось нелепейшим и фактически антигосударственным обстоятельством — несмотря на таблетки, которыми нас усиленно кормил военфельдшер, лейтенант Пилюгин, низменные побуждения… проклятые гормоны ни ночью, ни днем не давали нам покоя, а на складе бригады тем временем хранились десятки ящиков, набитых никому здесь не нужными и не пригодившимися японскими трофейными презервативами.

Многие офицеры, всю войну не помышлявшие о своих женах и невестах, не вспоминавшие о них и в первые послевоенные месяцы, теперь один за другим оформляли документы, чтобы с началом навигации «воссоединиться»; некоторые посылали вызов и проездные документы просто знакомым.

Где-то далеко, за тысячи километров, была Россия, необъятная послевоенная страдалица, в которой недоставало многих миллионов мужчин, миллионов мужей, Россия, полная одиноких женщин, полная вдов и нетронутых невест, мечтавших о замужестве, о семейной жизни. Но в армию я попал неполных шестнадцати лет, и во всем огромном Отечестве у меня не было знакомой девушки или женщины, которую я бы мог пригласить себе в жены на Чукотку…

Очередную попытку с кем-нибудь познакомиться я предпринял во Владивостоке. Уже темнело, когда с тремя офицерами, так же как и я ожидавшими парохода для отправки к местам дальнейшей службы, оказался у проходной Владивостокского морского порта; из ворот выезжали грузовики с контейнерами и грузами, покрытыми брезентами, выходили и входили люди, проезжали телеги, влекомые тяжеловозами. По обе стороны проходной стояли порознь женщины весьма различного внешнего вида и возраста: были среди них молодые, лет двадцати, и тридцатилетние, и лет сорока, от бедно до шикарно одетых — историческая Дунька, которая и в двадцать первом веке будет легко и щедро дарить даже рядовым возможность размагнититься. Как говаривала о таких женщинах моя бабушка: «Были бы бумажки, будут и такие милашки».

Тогда, осенью сорок пятого года, во Владивостоке было великое множество одиноких женщин: после июльской — по случаю Победы — амнистии их тысячами привозили пароходами с Колымы. Решив подбить клинья к одной из стоявших на перекрестке женщин, я выбрал среди них посимпатичнее и прилично одетую и вежливо и нерешительно ее спросил:

— Вы не скажете, как пройти на Луговую?

Даже не взглянув в мою сторону, она живо и в рифму ответила:

— Я не такая, я жду трамвая!

Затем повернула голову и, увидев меня, с веселым изумлением воскликнула:

— Голубь ты мой, да ты же мною подавишься!

Это была знающая себе цену, необычайно красивая женщина, предназначенная природой и так называемым экстерьером старшему авиационному или морскому офицеру — командиру летного полка или даже авиадивизии, или командиру большого военного корабля, — но никак не Ваньке-взводному, каким я выглядел.

…В медсанбате в Фудидзяне якобы был ограблен вещевой склад и вместо пошитых в Германии новых щегольских хромовых сапог мне при выписке выдали кирзовые, вместо новой суконной пилотки — стираную хлопчатобумажную пилотку второй категории, вместо моей, хоть и старенькой, офицерской шинели, которую я с любовью ласково называл «шельмочкой» — короткую, до колен, выгоревшую, подержанную солдатскую шинельку. Возмущенный, я подал рапорт начальнику АХЧ с требованием выдать мне новое обмундирование или хотя бы вернуть мне мою шинель. Вызвав к себе, он демонстративно разорвал мой рапорт и зло (накануне в белой горячке застрелился его заместитель, заведующий этим вещевым складом), презрительно меня ошпетил:

— Живой?! И руки, ноги целы?! Ишь ты, теперь подавай ему все новое! Шлепай отсюда, суслик, и чтоб я тебя больше не видел!

Меня называли «раздолбаем», но чаще употреблялся матерный синоним этого слова, но суслик?!.

Устами этой поистине королевской женщины — она была прекрасней Аделины — глаголила истина: в жеваной короткой рыжей шинельке я действительно был похож на суслика или на сбежавшего с гауптвахты.

Я покатился от нее как добропорядочный, воспитанный, однако позорно, конфузно описавшийся пудель. В полной темноте, стараясь не греметь железными подковками на стоптанных каблуках, сгорая от стыда и радуясь единственно тому, что рядом при этом разговоре никого не было и никто его не слышал, я в растерянности и смятении зашагал не оглядываясь. Спустя какое-то время, в недоумении осмотрелся по сторонам: даже при моем отменном зрении ни на перекрестке, где она только что стояла, ни на прилегающих улицах ни ее, ни других женщин я не увидел, обнаружить я не смог и трамвайных рельсов, и проводов над мостовой, и даже проходную. Я понял, что заблудился. Добрался я к себе на Артиллерийскую сопку в батальон резервного офицерского состава только под утро. А на следующий день выяснилось, что все трое офицеров — они должны были отправиться на северные Курильские острова: Парамушир, Кунашир, Сюмусю — срочно оформили браки, как я подозревал, с женщинами с перекрестка.

Я был настоящим офицером, как тогда еще говорили «офицером в законе», и опуститься до того, чтобы пригласить на Чукотку или взять в жены ранее судимую, выпущенную по амнистии уголовницу — такое я даже допустить себе помыслить не мог.

* * *

Я хорошо помнил рассказ старика Арнаутова о том, как должен был жениться офицер старой армии:

— Практически младшие офицеры в возрасте до 30 вообще не могли жениться. Денег едва хватало на содержание лошади, не то что семьи. Только получив эскадрон или роту, в звании ротмистра или капитана, ты мог подумать о женитьбе. Но твоего желания было еще недостаточно. Кроме официального разрешения начальника дивизии требовалось согласие Общества офицеров… Допустим, ты влюбился в прекраснейшую девушку. В назначенный час ты приглашал ее в офицерское собрание, где уже находились твои товарищи, штаб-офицеры, и обязательно командир полка или его заместитель. Ты представлял кандидатку в невесты полковнику, он брал ее под руку, вводил в собрание и представлял Обществу — офицерам, их женам и сестрам, если таковые были допущены. Музыка, танцы, буфет — все было невероятно культурно! Первым танцевал с твоей невестой полковник, затем танцевали с ней офицеры и ты сам… Легкие вина, легкие закуски — не жрать туда собирались, между прочим, — и милый, приятнейший разговор. Приглашали как бы для знакомства с офицерской компанией, но был это, по существу, настоящий смотр. Оценивались не только благовоспитанность, нравственность и принадлежность к хорошему, приличному обществу, ну и физическая, разумеется, география, как говорили у нас в кавалерии — экстерьер! Будущая офицерская жена должна быть красивее самой красивой строевой лошади, должна иметь стройные красивые ноги, выраженную линию бедра, а небольшие груди должны торчать вперед, как пулеметы.

В одна тысяча девятьсот одиннадцатом году, когда я служил в Сорок седьмом кавалергардском полку в Чернигове, был у нас эскадронный, штабс-ротмистр Фридрихс. Отличный строевой офицер, правда из немцев в далеком прошлом, и с небольшой странностью — держался от нас несколько особняком. Жены у него не было, и держал он в кухарках хохлушку, пудов на семь или восемь, настолько безобразную, что, скажу вам без хвастовства, мой волосатый зад по сравнению с ее рожей — Снегурочка! И вот однажды поздней летней ночью, возвращаясь из собрания и хорошенько набравшись, мы проезжаем мимо домика, где он жил, и решаем сыграть ему подъем и выставить на пару бутылей — наливки и настойки у него были великолепные. Залезаем через окно в комнату, зажигаем свет и застаем его спящим в объятиях этой самой Горпыны. Мы были оскорблены смертельно. Все занятия в полку на другой день были отменены — с утра заседало офицерское собрание. Решение было единогласным: предложить штабсротмистру Фридрихсу немедленно покинуть полк. Прискакал командир дивизии, не желая огласки, он попытался уговорить нас замять дело. Это был вопрос чести, и приказать нам он не мог, не имел права — он мог только просить. Большинством голосов мы отклонили его предложение. Не знаю, чем бы все это кончилось, но Фридрихс — он был настоящий офицер! — сам разрядил ситуацию и в тот же вечер пустил себе пулю в лоб…

Вот как раньше женились настоящие офицеры, и никакой генерал не мог тебе помочь, если офицерское собрание отклонило претендентку.

И ты должен был всё начинать сначала…

2. Полина Кузовлева

В мечтах я полностью разделял представления старого кавалериста гусара Арнаутова о том, какой должна быть будущая жена офицера. Но в моей короткой личной жизни были слишком скудные познания, и потому, наверное, все в ней скособочилось.

В Германии, в сумасшедшие послепобедные месяцы перед ожидаемой скорой демобилизацией из армии, женщины стремились скоропалительно устроить свою личную жизнь. В ходу была частушка:

Вот и кончилась война, Только б нам не прозевать, По двадцатому талону Будут женихов давать!

И мне страстно захотелось любви. К таинствам любви я приобщился довольно поздно, и не медсестренкой в госпитале, о которой втайне мечтал и вздыхал, не заносчивыми, манерными подругами и сослуживицами Аделины, с которыми меня настойчиво, но безуспешно знакомил Володька: в их глазах я не выглядел состоявшимся мужчиной, а только безусым юнцом, хотя уже в течение года регулярно, два раза в неделю, брился, на которого не стоило тратить время и удостаивать своим расположением, когда перспективные женихи идут нарасхват. Но было ощущение того, что у меня еще «все впереди».

К таинствам любви меня приобщила неказистая, некрасивая, толстая прачка Полина Кузовлева, вольнонаемная баннопрачечного батальона.

Меня к ней отрядил солдат моей роты Чирков, когда я попросил подыскать мне русскую женщину для стирки белья — она оказалась его землячкой. В помещении банно-прачечного батальона, заваленного горами грязного белья, обмундирования, бинтов из госпиталей, куда я пришел решать свои бытовые проблемы, во влажно-удушливом аду и вонючего мыла, гнулись над корытами и кипящими баками полтора десятка женщин, никаких лиц было не разобрать: все одинаково мокрые, с красными, распаренными лицами, слипшимися волосами, босые или в резиновых сапогах. Меня все обступили, узнав, к кому я пришел, визжали, хохотали, отпускали шуточки. Радуясь, что к ним нежданно-негаданно свалился молоденький боевой офицер, кто-то принес спирт…

Все произошло как-то само собой, вне моей воли и моего сознания, деталей не помню, кроме зацепившегося в памяти момента, когда на ширинке неожиданно отлетели пуговицы.

По сути, рассмотрел я ее только под утро: она была крупная, разрумянившаяся женщина, лет тридцати, с простоватым широким, даже некрасивым бабьим лицом, с темно-серыми, будто пушистыми глазами, толстыми ногами с большими и широкими ступнями, крепкой млечной грудью и красными, распухшими и потрескавшимися от постоянной стирки руками. Я в ужасе закрыл глаза, меня прошиб пот и, как всегда в минуты напряжения, возник холодок внизу живота. Я лихорадочно соображал и никак не мог понять, где я и что со мной? Я задыхался от стеснения в груди и неприятного, тошнотворного запаха прогорклого масла, как я потом установил — трофейного маргарина, которым она на ночь смазывала лицо и руки.

И тут я услышал окончательно добившее мой позор:

— С добреньким утречком! Ну вот и познакомились, а то вчера было некогда. Зовут меня Полиной, хотя все кличут Пашей.

Я не мог вымолвить ни слова. Поспешно оделся, предварительно осмотрев ширинку — пуговицы были восстановлены на месте, — и, схватив пилотку, кубарем скатился по лестнице, боясь на кого-нибудь натолкнуться.

Несколько дней я ходил как мешком ударенный, в нервном ознобе ожидая, что подцепил какую-нибудь заразу и боясь попасться на глаза Володьке и Мишуте.

Но прошло несколько дней, и непонятная неодолимая сила, несмотря на терзающий меня стыд и испытываемое гнетущее унижение и омерзение к себе, погнала меня к Полине.

Краснея и запинаясь, я бормотал какие-то извинения, объясняя свое поспешное бегство. Она усмехнулась и все поняла. Полина оказалась первой женщиной, которая меня пожелала и, как я понял спустя годы, пожалела.

Моя плоть жила отдельно от моего сознания, наши тайные встречи стали регулярными. Каждый раз, уходя от Полины, я презирал и ненавидел себя и давал себе слово, что больше ноги моей у нее не будет, но проходило несколько дней, и я, как тать, крался ночью через сад, по дереву влезал в окно, где в полумраке комнаты она меня уже ждала.

Мы распивали с ней бутылку принесенного мной мозельского — она из стакана, я — из водочной рюмки, закусывали: я — компотом, она уминала банку тушенки, смачно жевала, звучно облизывая во время еды жирные пальцы. Говорить нам было не о чем, разговор не клеился, и погодя я просил:

— Ну, ты давай… Иди.

Убрав со стола, она закидывала на плечо роскошную трофейную махровую простыню и уходила. А я снимал одеяло, раздевшись, залезал под простыню на жаркую пуховую перину и лежал в томительном ожидании. Спустя некоторое время в двери щелкал ключ и в полутьме появлялась она в немецком халатике с обмундированием под мышкой и простыней в руках и радостно, бодро-весело докладывала:

— К употреблению готова!

Ах, боже ж ты мой! Конечно, я понимал, что это не ее слова, не ее выражение. Эту фразу, как я потом выяснил, она переняла от своей непосредственной начальницы, разбитной сорокалетней бабенки, старой стервы Глаголевой. И еще многоопытная старшина наставляла Полину и других своих подчиненных, что «женщина должна быть активной и в постели, и в жизни».

На практике выполняя указания по сексуальной активности, она сбрасывала халатик, нисколько не стыдясь своей наготы, и, покручивая бедрами, медленно подходила к кровати, а я с жадностью и удивлением поглядывал на нее и замирал.

…Впоследствии, став опытнее и взрослее, мне всегда вспоминалась активность Полины только с улыбкой… Грех мой тяжкий, но Полинины ляжки я не забуду никогда.

Самым тяжелым было расставание, наступала тягостная минута: в полутьме я одевался, начинал топтаться на месте и, взяв в руки пилотку, мялся, не зная что сказать. Я чувствовал себя весьма неловко, на душе было скверно, думая при этом:

— Гадко, как гадко! Зачем все это? Ведь я ее не люблю… Все, что у меня с ней происходит, как-то нехорошо… Без черемухи… Не по-советски…

Мне было нестерпимо стыдно, я себя презирал и даже к ней, доброй, искренней, пусть смешной, иногда нелепой, малокультурной, но работящей женщине появлялось отвращение, чего она никак не заслуживала.

Свои похождения к Полине я тщательно скрывал от всех, даже от Володьки, это стало моей страшной тайной. Уходил я от нее до рассвета, еще затемно. Чтобы избежать случайной встречи с кем-нибудь из знакомых или ночью не натолкнуться на кого-нибудь из дивизии, я, вместо того чтобы выйти в коридор и спуститься по лестнице, выпрыгивал из окна второго этажа и пробирался через темный сад задами. Однако не один я уходил таким образом через окно. Однажды, уже стоя на подоконнике, я услышал рядом насмешливое:

— Привет пехоте!

Слегка повернув голову влево, я увидел стоявшего на соседнем окне молоденького капитана летчика в щегольских галифе с голубым кантом и даже разглядел за его спиной высунувшееся заспанное женское лицо.

Капитан давился от смеха.

— Привет! — мрачно сплюнул я, хотя видел его впервые.

— Прощай, Родина! Иду на таран, — трагическим шепотом произнес он.

Мы спрыгнули почти одновременно и, не обменявшись больше и словом, разошлись в разные стороны, я даже не обернулся.

Ночные встречи с Полиной затягивали, я не знал, что предпринять и как поступить; то, что для меня оказалось случайностью, ей же начинало казаться судьбой.

Все вышло гораздо проще, чем я ожидал, разрешилось с неожиданной быстротой и легкостью, даже незначительностью.

Спустя месяц после нашего сближения, выпив больше обычного, Полина своим неторопливым, но неожиданно уверенным голосом, сказала мне:

— Хоть и ходишь ты ко мне, Вася, а стыдишься меня и не любишь, водка нас повенчала. Ну, чего ты ко мне ходишь? Чего? Тебе дурную кровь согнать хочется, а мне свою жизнь устраивать надо. По-сурьезному! Все равно ты на мне не женишься. Так что ты решай, Вася. Если по-сурьезному, давай зарегистрируемся, а если нет — то больше не приходи! — И заплакала.

Грубо она сказала, не только некрасиво, но и оскорбительно для моего офицерского достоинства, и по ее голосу я понял, что это не минутная блажь, а продуманное решение.

Я, помнится, не расстроился, я понимал, что она недостойна меня и что мне действительно не следует больше сюда приходить, не испытывая не то что любви, а даже нежности и человеческой привязанности.

Не зная, что предпринять в эту минуту, я стоял посреди комнаты, топтался на месте, переступая с ноги на ногу как медведь, и нервно теребил пилотку. Не зная как поступить, опустив голову, не глядя ей в лицо, неуверенно, примиряюще пробормотал:

— Ну зачем так, Полина, зачем?

Она молчала, и я от неожиданности происшедшего, забыв про окно, впервые вышел через коридор.

Отчего я тотчас и даже с каким-то облегчением ушел от нее, даже не обняв на прощание? Может быть, от стыда... и оттого, что… она сняла с меня груз ответственности за принятие решения.

Вскоре Володька, я и Мишута в спешном порядке отправились на Дальний Восток. Перед отбытием я трусливо не зашел к Полине и не попрощался. Я думал, что навсегда избавился от своего личного позора, как я тогда определял мои с ней отношения.

…Чем я обогатил ее, что дал — не знаю, от нее же я узнал и мне запомнилось навсегда, что вши бывают от тоски, а клопы — от соседей…

3. Проклятые гормоны. Письмо в Германию

Там, на Чукотке, в долгие тягостные месяцы полярной зимы я многажды, как далекий сон, как сказку — да было ли все это?! — вспоминал те славные месяцы, то замечательное времечко, ту великолепную, сытую, обустроенную жизнь в далекой, чужеземной Германии; Володьку и Мишуту, Арнаутова и Астапыча, малышку Габи; ящики с компотами, свой двухкомнатный «люкс» с приспособлением телесного цвета, да чего скрывать… Полину Кузовлеву.

Там, на Чукотке, где на расстоянии ста километров не было ни одной женщины, кроме редких жен офицеров, мне стала постоянно сниться ее лохматая рыжая подмышка, и я мучительно пересиливал ночные спазмы, вспоминая пережитые минуты восторга, ее тело, толстые ляжки, и так хотелось отогреться на ее горячей пылающей груди. В землянке-норе, свернувшись в своем логове для сна клубочком как эмбрион, дрожа от лютого, вселенского холода и накатившей до зубовного скрежета тоски, я ощущал себя абсолютно одиноким во всем мире. Закрыв глаза, я пытался представить, что сказали бы о Полине и моих с ней отношениях близкие мне офицеры.

Старик Арнаутов, как всегда, смотрел бы в корень:

— Щенок впервые в жизни понюхал живую самку и вообразил, что это единственная и неповторимая женщина. Нам не до горячего, лишь бы ноги раскорячила. Понюхает еще десяток и поймет, что это — всего-навсего физиология. А женщина в жизни может быть только одна!

— Знаешь, Компот, это даже не телка, а корова, — брезгливо бы заметил Володька. — Рядовому или ефрейтору с голодухи такое еще простительно. Но ты-то офицер!

— Не надо, братцы, усложнять, — наверняка примиряюще сказал бы Кока-Профурсет, известный сердцеед. Ну и что, что с такой рожей ей бы сидеть под рогожей. С голодухи и такая сгодится: было бы нутро не овечье, а человечье. Что ему на ней, на параде ездить, что ли?

Володька меня любил и не стал бы на меня кричать, увидев Полину, а постарался бы обосновать все теоретически. Он наверняка сказал бы:

— Офицерскому корпусу суждена руководящая роль в культурной жизни общества. Представь свое будущее. Ты полковник Генерального штаба или даже генерал. Проводится посещение консерватории или, допустим, Большого театра. Или, может, это большой дипломатический прием. Все офицеры и генералы с настоящими женами, достойными, которых не стыдно показать и представить любому послу или даже маршалу. С женами, на которых штатские смотрят с завистью и пускают слюну. И вдруг появляешься ты с этой деревенской коровой, извини за дружескую прямоту, с этой Матреной со свинофермы.

— Она не Матрена, а Полина! — мысленно протестовал я.

— Пелагея! — вдруг свирепел в моем воображении Володька и, багровея, кричал: — Если быть точным, Пелагея! И не смей врать — ты офицер! Презираю! Не ее, а тебя! Потрудись сегодня же сделать выбор: или мы, твои товарищи, или она! Если хочешь знать, мужик скроен очень примитивно и однозначно: хочется или не хочется, а женщины делятся на два типа — которые сразу и которые не сразу. Ты же выдаешь третий вариант — непонятный ни для себя, ни для друзей. Погубят тебя женщины…

…Володька был неправ, вопреки его предсказаниям меня бросила на ржавые гвозди не женщина, а жизнь — бросила нелепо, бессмысленно и жестоко. За что?!. Я и сейчас, спустя десятилетия, не могу этого понять.

Там, на Чукотке, на расстоянии в пятнадцать тысяч километров образ Полины в моем сознании со временем значительно трансформировался.

Спустя полгода она стала казаться мне совсем иной и уже рисовалась несравненно более стройной, более интеллектуальной и образованной. Спустя же год после отъезда из Германии она уже представлялась мне просто грациозной, прекрасной, легкой, таинственной и… недоступной.

Да что, в конце концов?!. Даже медведей дрессируют и учат плясать! Неужели же я не смогу сделать из нее достойную офицерскую жену?..

В дикой феерической тоске, изнемогая длинными полярными ночами от гормональной пульсации, не находившей выхода, я решил написать ей в Германию.

Всю зиму и весну в ожидании начала навигации и первого парохода я писал и переписывал письмо, покаянное, молящее… Мол, так и так, был, увы, неправ, заблуждался, ошибался, в чем теперь жестоко раскаиваюсь, несомненно любил ее и люблю, и женюсь обязательно, и еще что-то скулил глупое, жалкое и просящее — что именно, сейчас уже не помню.

Содержалась в моем послании кроме лирики, эмоций и сугубо житейская практическая информация: что получаю я здесь, на Чукотке, северный обильный паек, примерно вдвое больший, чем в Германии, двойной должностной оклад, не считая денег за звание и надбавку за выслугу лет, что год службы здесь засчитывается за два, отчего уже к осени я должен получить звание «капитан»; сообщал я также Полине, что, если она приедет ко мне, то как жена офицера тоже будет получать бесплатно этот замечательный северный паек, а именно: хлеба из ржаной или обойной муки 900 гр., крупы разной — 140, мяса — 200, рыбы — 150, жиров — 50, сала — 40, яичного порошка — 11, сухого молока — 15, сахара — 50, соли — 30, рыбных консервов — 100, печенья — 40 граммов в сутки и так далее.

У писаря строевой части я достал несколько листов трофейной веленевой бумаги и уже в мае переписал письмо начисто, старательно и аккуратно.

В последний момент я обнаружил, что забыл кое-что дописать: помня, что Полина любила выпить, я ей клятвенно пообещал отдавать полностью получаемые ежедневно к обеду в качестве водочного пайка 42 грамма спирта.

Помню, что в постскриптуме после заключительных заверений в любви и крепких поцелуев, — «ты меня лю, ты меня хо?» — я еще решил добавить к перечню пайка 30 граммов макарон и 35 граммов подболточной муки[69]. Сообщал, что вслед за письмом постараюсь оформить вызов и проездные документы, чтобы она уже как «жена старшего лейтенанта Федотова В.П.» могла ко мне приехать на Чукотку.

Еще перед Новым годом я при случае командиру бригады расписал трогательнейшую историю: в Германии осталась моя невеста (то есть безусловно единственная), вольнонаемная воинской части (что для него, приученного к бдительности, означало — проверенная), к тому же — участница Отечественной войны (что у него, бывалого фронтовика, воевавшего с Германией и Японией, не могло не вызывать уважения). Мол, уезжая спешно из Германии (что было истинной правдой), я не успел оформить с ней брак (и мысли такой не имел!)… Сейчас же страдаю безмерно и она там сохнет и мучается, самое же ужасное, что она… беременна и скоро должна родить…

Собственно начиная разговор с полковником, я и представить себе не мог, куда заведет меня безответственное воображение и что буквально через минуту возникнет ребенок, но уж как-то так получилось, что меня вдруг понесло… понесло, ос тановиться я уже не мог, не держали тормоза, причем, когда я упомянул о беременности, голос у меня от полноты чувств задрожал, комок встал в горле, на глазах проступили слезы, и во мне вдруг пробудились огромные отцовские чувства.

В детстве со мной такое случалось не раз: на меня будто чтото накатывало, я вдруг на ровном месте начинал сочинять, а потом, чтобы поверили, на ходу добавлял всякие подробности, в которые начинал верить сам, взрослые все понимали и только улыбались на мое безобидное вранье.

В разговоре с полковником ложь была перемешана с правдой.

Я несомненно спекулировал на добром, отеческом отношении ко мне полковника, но, как офицер, я был на хорошем счету, по службе до этого никогда и никого не обманывал и надеялся, что он мне поверит.

Меж тем из Германии я убыл седьмого июля прошлого года, и, следовательно, беременность у моей «невесты» длилась по крайней мере… одиннадцать месяцев. Я сообразил, в какое дерьмо я чуть было не попал, но командир моим душераздирающим россказням поверил.

— Напиши рапорт, — приказал он.

Более того, он сказал мне, что летом в расположении полка для семейных офицеров будет построено несколько дощато-засыпных домиков и что в одном из этих домиков моей молодой семье, как имеющей грудного ребенка, будет выделена комнатка.

И я написал, а он без свидетельства или справки о браке, игнорируя соответствующее приказание, на свой страх и риск, без каких-либо колебаний, начертал на рапорте резолюцию: «Нач. штаба. Оформить».

Только получив на руки подписанное должностными лицами, с печатями и штампами, разрешение, я незамедлительно оформил вызов и проездные документы «жене старшего лейтенанта Федотова В.П. — Кузовлевой Полине Кузьминичне с ребенком» и отправил их вслед за письмом.

…Письмо мое вернулось месяцев через семь, когда уже заканчивалась навигация, с пометкой на конверте: «Выбыла по демобилизации».

Хоть матушку-репку пой

1. Документы

Из поденного журнала:

Январь 1946 г. — Продолжительная сильная пурга в течение семи дней (4.1 — 11.1) сменилась морозами до –45 гр., с сильным ветром до 9—10 баллов. В период снегопадов видимость сокращалась до 0 метров… дороги занесены снегом… доставка угля и продовольствия из порта Провидения прекратились… запас некоторых продуктов близится к концу.

В результате продолжительных ветров каркасно-засыпные постройки подверглись выветриванию, у 30% — снесло крыши… опилки и дерн между стен осели, обшивка из сырых досок дала большие щели… снег через щели, проемы окон проник внутрь помещений. Автотранспорт встал.

Несмотря на усиленную топку печей, в жилых помещениях очень холодно… расход угля чрезвычайно большой.

Плотный снег толщиной 40—70 см накрыл весь строительный материал. Личный состав целиком занят на хозяйственных работах: расчистке палаток, землянок, казарм, складов от снежных заносов, ремонтом кровли, укреплением построек, расчисткой дорог… все строительные материалы — кирпич, доски, дранку, растворы — носили на себе, двигаясь через сугробы по пояс в снегу.

За месяц — 25 неблагоприятных дней с пургами и снегопадами. Пургу личный состав переносит без особых затруднений… значительно хуже — холод в помещениях.

Февраль 1946 г. — Установилась тихая морозная погода. Обильные снегопады сменились поземкой. Средняя температура –25 градусов, ветер северный и северо-восточный силой 2—6 баллов, видимость днем до 1,5 км, в бухте Эмма — дымка… День значительно удлинился до 6—6,5 часов.

Прошла поверка частей по боевой подготовке и впервые за зиму проведена пристрелка оружия… Итоги посредственные: холодный порывистый ветер и низкое давление отрицательно влияют на стрельбу.

Март 1946 г. — Во всех батальонах проведены учения… 2-й батальон получил хорошую оценку.

ИЗ ПРИКАЗА

22.1.46 г. Штаб бригады пос. Урелик О перерасходе топлива

Несмотря на мой приказ № … от 15.10.45 г. об экономии топлива и приказ по тылу № … от 25.11.45 г. о порядке и норме выдачи угля, к его исполнению отнеслись халатно, не был организован жесткий контроль за расходом топлива, вследствие чего только во 2-м батальоне в декабре месяце произошла пережога угля — 9,5 тонн, а за 19 дней января — 16,7 тонн, в результате в батальоне не оказалось топлива и пришлось уголь выдавать из резерва. ПРИКАЗЫВАЮ:

…2. Установить норму выдачи — 5 кг на одну топящуюся печь во всех жилых помещениях.

…4. За перерасходованный уголь в декабре и январе с. г. командиру 2-го ГСБ-на капитану Кузнецову объявить выговор и арестовать на 5 суток домашним арестом с удержанием 50% денежного содержания за каждые сутки ареста.

5. Удержать 75% стоимости перерасходованного угля с пом. командира батальона по МТО капитана Северюхина и 25% с интенданта батальона мл. л-та Рындина.

…7. Предупреждаю командиров частей и подразделений о персональной ответственности за экономию топлива.

Командир 56 ОГСБр

полковник Фомин

СПЕЦПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Военному прокурору

24—26 января 1946 г. был сильный буран с большим снегопадом, сила ветра достигала 21,8 м/сек. Стихией была разрушена телефонная связь и электроосветительная сеть, имелись сильные обвалы.

Личный состав не выходил из землянок, естественные нужды отправляли тут же, в землянках.

Установить наличие и отсутствие людей в указанные сутки не было возможным.

После стихания бурана утром 26.1 выявлено отсутствие ст. л-та и/сл Сухина Александра Григорьевича — начальник финансовой части 4-го отдельного стрелкового батальона, кандидат ВКП(б), 1919 года рождения, русский, образование 7 классов, в РККА с 1941 года, с октября 1945 г. — в резерве; адрес — Приморский край, ст. Пограничная.

Как установлено расследованием и по показаниям ординарца, ст. л-т Сухин 25.1 в 13.00 самовольно вышел из своей землянки с целью пойти в землянку хоз. части, которая находилась в 50 метрах. Идя по расположению части по страховочному канату, заблудился и в расположении части не появился.

К концу дня 26.1 после стихания бурана ст. л-т Сухин был обнаружен замерзшим в трех километрах от расположения батальона на берегу пролива. Он не дошел до хоз. землянки несколько метров, на страховочном канате осталась закрепленная рукавица.

Нач. политотдела

майор Попов

СПЕЦПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Начальнику политотдела майору Попову

23 февраля 1946 года после праздничного обеда военнослужащие 3-й стрелковой роты рядовые Кутихин Павел Егорович и Соседов Сергей Антонович, оба беспартийные, 1926 года рождения, в войне с Германией и Японией не участвовали, проживали на оккупированной немцами территории с октября 1941 года по февраль 1943 года, земляки, уроженцы села Мясоедово, Белгородского р-на, Курской области, будучи в нетрезвом состоянии, порознь совершили самовольную отлучку в поселок, где почти в одно время оказались в яранге у старухиэскимоски Мани Тевлянто[70], 1897 года рождения, страдающей открытой формой туберкулеза и, как теперь обнаружилось, венерическим заболеванием типа «хроническая гонорея», о чем Кутихин и Соседов если достоверно и не знали, то не слышать не могли.

Оба они пришли к Мане Тевлянто с целью удовлетворения своих низменных половых потребностей, для чего Кутихин принес ей банку сгущенного молока, а Соседов кулек с яичным порошком (примерно 300 грамм), украденным им во время дежурства на пищеблоке в составе суточного наряда 19 февраля с.г. Они стали договариваться, кто из них будет первым, заспорили, по предложению Мани Тевлянто бросили жребий, и он выпал Кутихину, однако Соседов не согласился и затеял дебош. Сначала он нанес несколько ударов ногами по печке, отчего повредил вытяжную трубу и большой медный чайник, а затем бросился на Кутихина и, сбив его с ног, пытался задушить. Последний в ответном ожесточении выдавил Соседову левый глаз, после чего, вытолкнув его из яранги, использовал заразную эскимосскую старуху в своих личных половых интересах.

Находившимися в поселке дежурными патрулями Соседов, а затем и Кутихин были задержаны и доставлены в батальон, где Соседову была оказана медицинская помощь. По заживлении раны он, как потерявший глаз, подлежит комиссованию и последующей демобилизации.

Кутихин по приказу командира батальона арестован и содержится в землянке батальонной гауптвахты. Предварительное расследование ведет военный дознаватель, начфин батальона старший лейтенант Лупанов.

В тот же вечер я посетил Маню Тевлянто, беседовал с ней и сказал, что поврежденная во время драки дымовая труба, на что она пожаловалась, как и чайник, будут отремонтированы. Она настроена мирно, заявила, что никаких претензий к кому-либо из военнослужащих, посещавших ее в этот день, как и в предыдущий период, она не имеет, все происходило по взаимному согласию, о чем мною у нее была взята расписка, а сгущенка и порошок не изъяты, а оставлены ей, чтобы она никуда не жаловалась.

Нами с рядовым и сержантским составом проведена активная политико-воспитательная работа с разъяснением и категорическим предупреждением о недопустимости половых связей с М. Тевлянто и остальными местными женщинами, среди которых имеются больные туберкулезом, трахомой и другими венерическими болезнями[71] .

Одновременно нами предупрежден председатель поселкового совета, и перед ним поставлен вопрос о необходимости немедленного выселения Мани Тевлянто из погранзоны особого режима для предотвращения заражения военнослужащих батальона хронической гонореей и открытой формой туберкулеза, лечить которые в условиях отдаленной местности нет возможности из-за отсутствия лекарств.

Зам. командира 1-го горно-стрелкового батальона

капитан Утяшкин

ДОНЕСЕНИЕ

О проведенной работе по боевой и политической подготовке

В соответствии с директивой ВС ДВВО, несмотря на тяжелые бытовые и жилищные условия, малую продолжительность светового дня (от трех до пяти часов), большую занятость на хозяйственных работах, с личным составом систематически проводились занятия:

1. С офицерским составом проведены лекции и практические занятия по усовершенствованию знаний на основе изучения опыта Отечественной войны и войны на Дальнем Востоке.

2. В учебных частях и подразделениях с декабря начаты занятия по подготовке сержантского состава.

3. На тактических учениях отрабатывались слаживание и взаимодействие подразделений (отделение, взвод, рота, батальон).

4. Большое внимание уделено усовершенствованию одиночной подготовки бойцов.

5. Осуществлялись мероприятия по физической закалке всего личного состава и обучению мерам предупреждения несчастных случаев в период снежных бурь, заносов, низких температур.

6. С 22 по 26 марта с.г. прошла поверка боевой подготовки на стрельбах из всех видов оружия.

7. 31 марта с.г. проведены тактические батальонные учения с совершением марша.

Итоги инспекторской поверки стрельб и учений показали хорошую боеспособность личного состава частей и подразделений бригады.

Вся партийно-политическая работа была направлена на воспитание личного состава в духе преданности и беззаветного служения Родине, мужества в преодолении создавшихся трудностей службы, сбережению и сохранению матчасти, оружия, боевой техники и транспорта, экономии топлива.

Нач. штаба

2. Болезнь: состояние «Агональное»

В жизни вокруг происходили непонятные истории: ну зачем, например, при отсутствии топлива в бригаде закладывать в государственный резерв низкокалорийный, открытой выработки чукотский уголь? В жизни было немало непонятного, необъяснимого, но, если это непонятное и необъяснимое исходило от государства, я всегда был убежден, не сомневался: есть высшие соображения, недоступные пониманию простых смертных.

В жестокие чукотские пурги, когда жизнь в части фактически замирала, я, продрогший до кишок, целыми днями лежал в землянке под несколькими одеялами. Тускло светила коптилка. Угля для печурок выдавали нам в обрез, поскольку командованию на Чукотке стало известно неофициальное историческое высказывание товарища Сталина: «Экономия — основной закон послевоенного периода». Правильное, мудрое изречение, если бы оно еще не задело нас самым неожиданным образом. Относительно чего он это сказал, при каких обстоятельствах, где и когда, никто толком не знал, однако началась ожесточенная кампания по экономии под девизом «Помни: советское государство не дойная корова! Экономь во всем ночью и днем!», и худо бы нам пришлось, если бы не случай обыкновенного местного подхалимного перегиба.

Начальник политотдела бригады майор Попов, заметив, что бойцы не съедают полностью котловое варево, в порядке личной инициативы, через голову корпусного начальства, дал шифровку Военному Совету округа с рационализаторским предложением: сократить суточные пайковые нормы для отдаленной местности примерно вдвое. Как сообщил нам по секрету лейтенант из шестой части, предложение было сделано от имени личного состава бригады, хотя никто из нас об этом не просил.

Мы было приуныли, однако в ответной шифротелеграмме член Военного Совета округа генерал-лейтенант Леонов разъяснил майору, что норма суточного пайка для отдаленной местности определена постановлением, подписанным лично товарищем Сталиным, и любые иные толкования этого вопроса исключаются. Затем за обращение не по инстанции, прямо в Военный Совет округа, последовал втык майору и от корпусного начальства; несколько дней после этого он ходил как нашкодившая побитая собачонка, осознавшая свою вину перед собратьями: от столь тяжкой политической промашки он даже осунулся и постарел. Однако постановления высокого начальства насчет угля не было, и его теперь стали давать строго в обрез — по пять килограммов на сутки; мы мерзли жестоко, нещадно и страдали от простудных заболеваний, особенно неприятно — от фурункулеза и карбункулов. Помню отчетливо: с огромным, размером с кулак, карбункулом на виске и ангинозными нарывами в горле, с температурой свыше сорока и чудовищной болью под черепом, в полушубке поверх трофейных неопределенного цвета рубашки и кальсон, в валенках, с перебинтованной головой, обернутой поверх повязки трофейным одеялом, обливаясь потом, я в полубессознательном состоянии сижу на топчане. Мой верный ординарец Вася Сургучев и двое взводных держат меня под руки и пытаются поить теплым, крепким и очень сладким чаем, но я не могу глотать, даже слова вымолвить — и то не могу. Печка раскалена докрасна и жара непереносимая: узнав, что я погибаю, все землянки и палатки — великая армейская солидарность! — прислали по котелку угля, чтобы хоть перед смертью мне было тепло. С утра, чтобы поднять мне настроение, в палатку принесен ротный патефон, и с невероятным шипением крутится заезженная пластинка:

Спите, бойцы,

Спите спокойным сном,

Пусть вам приснятся нивы родные,

Отчий далекий дом…

Вальс «На сопках Маньчжурии»[72] — нарочно не придумаешь! Маньчжурия — с сопками и без сопок — стоившая жизни Володьке и Мишуте… И крутится, не кончается пластинка, и никто не догадается остановить, снять, заменить ее… Мне поднимают настроение…

Ночь, тишина,

Лишь гаолян шумит.

Спите, герои, память о вас

Родина-мать хранит!

Как офицер, я не имею права выказывать слабость при подчиненных, но я не в состоянии удержаться — рыдания душат меня. Они стоят передо мной, беспомощные, растерянно-убитые, в глазах у одного из взводных и у Сургучева — слезы. Мне-то невдомек, а они знают точно, достоверно, что я обречен, и убеждены, что рыдания мои — предсмертные, и я прощаюсь со всеми. Лейтенант медслужбы Пилюгин, военфельдшер, исполняющий обязанности врача и представляющий в батальоне мировую медицину, осмотрел меня ночью: сжав запястье, долго считал пульс, заговорщицки подмигивал всем, что-то для себя определил и доложил утром командованию, что мне уже не выкарабкаться — «гной прошел в мозг и состояние агональное». Коль так, все делается по порядку. Согласно приказа НКО № 023 меня, как офицера, положено похоронить обязательно в гробу. Пока я был в забытьи, меня предусмотрительно обмерили и, дабы не тянуть потом время, солдаты из моей роты с помощью клея и сотен гвоздей изготовили из тонкой ящичной дощечки — в три слоя — домовину размером сто восемьдесят на пятьдесят пять сантиметров, чтобы, чуть подогнув ноги в коленях, меня можно было туда поместить (спустя неделюмне покажут это сооружение на складе ОВС[73], покажут и выкрашенную красным фанерную пирамидку с пятиконечной звездочкой — в скором времени они пригодились для другого).

…Я не умираю, мне суждена еще довольно долгая жизнь, и плачу я не от боли или из-за своей незаладившейся судьбы — просто при упоминании о Маньчжурии я не могу не думать о Володьке и Мишуте…

3. Стратегический план

Воспрял я только в марте сорок шестого, когда после известной фултонской речи Черчилля[74] , в которой он призвал к войне с Советским Союзом, впервые появились слова «железный занавес» и вновь запахло войной, причем для нас, находившихся на границе с Америкой, запахло не только «холодной», но и горячей: вскоре после этой воинственной с угрозами речи на сопредельном материке, в северных районах Аляски, начались сосредоточение и нескончаемые маневры американских войск, в проливе стали появляться американские военные корабли и подводные лодки.

В разведбюллетенях вместо труднопроизносимых немецких наименований замелькали другие, благозвучные и красивые иностранные слова: «Блэкфин», «Каск», «Бэкуна», «Диодин», «Кэйман», «Чаб», «Кэйбзон» — названия больших американских подводных лодок.

Они приплывали летом из Кодиака на Аляске, возникали со стороны островов Диомида в надводном положении, по четыре-пять в группе, сопровождаемые крейсером типа «Орлеан» или своей плавучей базой — транспортом «Нереус», — медленно проходили Берингов пролив, по-хозяйски крейсировали на траверсе расположения бригады и стопорили машины. Американские моряки, различимые даже с берега в полевые бинокли, появлялись на палубе; в оптические приборы они часами рассматривали нас, фотографировали; на крейсерах же игралось учение: броневые орудийные башни разворачивались в нашу сторону, одновременно на воду спускались катера, полные вооруженных американских матросов.

Все это было явным вызовом — в бригаде каждый раз объявлялась боевая тревога.

Нас отделяли от Америки, точнее от Аляски, какие-то шестьдесят километров; Берингов пролив, который к зиме замерзал, покрывался толстым льдом, способным выдержать тяжесть не только людей и автомашин, но и танков.

С весны сорок шестого мне снились кошмарные сны: вооруженные до зубов американские солдаты в меховых комбинезонах на джипах, «доджах» и бронетранспортерах катили по льду через пролив, двигались и пешим ходом, как саранча, как татаро-монголы, несметными полчищами, спешили, лезли, перли на нашу территорию.

Самым тяжелым в этих снах было то, что мы не могли их остановить: моя рота погибала до последнего бойца, я же непременно оставался живым и, весь израненный, с оторванными ногами или руками, с вывалившимися на лед внутренностями, корчился в крови на льду, к презрительному торжеству шагавших мимо без числа рослых, сытых, наглых, веселых американских солдат — я повидал их год назад в Германии и представлял себе вполне отчетливо.

Снилось мне и такое: выбив американцев с советской земли, мы, в свою очередь, высаживались за океаном и мчались куда-то по гладким, широким шоссейным дорогам, в точности напоминавшим автостраду Берлин — Кенигсберг: по сторонам мелькали чистенькие, аккуратные, ухоженные, точь-в-точь как в Германии, поля и леса, так же, как и весной сорок пятого, светило солнце и густо пахло сиренью, а похожие на немок молодые толстозадые женщины обрадованно, приветливо махали нам руками — трудящиеся Соединенных Штатов приветствовали нашу высадку.

Я кричал во сне от бессилия, но чаще — от отчаяния: американцы лезли через Чукотку на Колыму, расползались по всей Сибири, двигали через Урал к Москве, к родной Кирилловке, где мучили и всякий раз выгоняли на мороз и убивали мою старенькую бабушку, а избу, в которой я вырос, да и всю деревню, сжигали дотла.

Нет, нас не застигнешь врасплох! Сорок первый год больше не повторится!

После глубокого текстуального изучения интервью товарища Сталина корреспонденту «Правды» относительно речи Черчилля, в котором по всем швам был разделан Черчилль и ему подобные господа-мерзавцы, невозможно было допустить, что Верховный мог в чем-либо ошибиться. Очевидно, существовали высшие, недоступные нашему пониманию соображения, знать которые нам не полагалось. Однако лично мне с каждым днем становилось все более ясным и очевидным: порох надо держать всегда сухим и этих так называемых союзников в мае сорок пятого надо было долбануть и шарахнуть до самого ЛаМанша.

После нескольких политинформаций «Черчилль бряцает оружием!» с призывами к повышению бдительности и боевой готовности волна энергии и личной инициативы захлестнула, подхватила меня. Хотя я был всего лишь командиром роты, у меня зародился и принял довольно отчетливые формы план поистине стратегического значения: заманить американцев в глубь Сибири, поближе к полюсу холода, и заморозить там всех вместе с их первоклассной техникой. Я спал по 5—6 часов в сутки и гонял роту безжалостно, наверно даже не до седьмого, а до семнадцатого пота. Гонял так, что уже в июне начсанбриг майор медицинской службы Гельман сделал представление командиру бригады о переутомлении людей в моей роте. Я получил замечание, но нагрузки не сбавил, настолько был убежден в своей правоте.

А после отбоя ежедневно при свете трофейных плошек-коптилок на основе обобщенного уже опыта уличных боев в Сталинграде, Берлине и Бреслау я составлял уникальнейшую разработку «Уличные бои в условиях небоскребов».

Я старался не зря. На учебном смотре моя рота — одна из полусотни стрелковых рот — заняла первое место и была признана лучшей не только в бригаде, но и в корпусе.

По итогам смотра я был награжден именными серебряными часами (персональные благодарности получили полковой и батальонный командиры).

Однако сны мои не сбылись, американцы напасть на нас не решились и побывать за океаном, в Соединенных Штатах, мне в своей достаточно долгой жизни так и не пришлось…

К американцам у меня было личное, особое неприязненное отношение (я относился к ним, наверное, хуже всех в бригаде): если бы тогда, в июне сорок пятого, они не вывезли документы, то Астапыча не сняли бы с дивизии, мы бы тоже остались в ней, и поехали бы не на Восток, а в академию, и тогда бы Володька и Мишута остались бы в живых и я бы не мучался на Чукотке…

«Говорит старуха деду…»

1. Застолье 9 мая 1946 года

Девятого мая сорок шестого года, в годовщину Победы над Германией, мы — девять офицеров — собрались после ужина в большой палатке-столовой. Для этого праздничного вечера заранее было припасено несколько фляжек спирта, лососевый местный балык, сало, рыбные консервы и печенье из дополнительного офицерского пайка. Командир батальона болел — лежал в своей палатке простуженный с высокой температурой; замполит, видимо, опасаясь возможных разговоров о коллективной пьянке, по каким-то мотивам уклонился; парторга, младшего лейтенанта, не пригласили, как не позвали и командиров взводов, но были командиры шести рот — трех стрелковых, минометной, пулеметной и автоматчиков, зампострой[75] , начальник штаба и его помощник — кроме двух последних, все воевали на Западе, нам было что вспомнить и о чем поговорить. Застолье двигалось без задоринки и происшествий, я, по обыкновению, выпил немного, но некоторые приняли хорошо и, подзаложив, разошлись, раздухарились, впрочем в меру, и настроение у всех было прекрасное. Командир минометной роты капитан Алеха Щербинин играл на тульской трехрядке и мы пели фронтовые песни и частушки, находясь в стадии непосредственности, от избытка чувств стучали алюминиевыми мисками и ложками по накрытой клеенкой столешнице и даже, несмотря на ограниченность места в палатке, плясали — я на Чукотке это делал впервые и своим умением, особенно же различными присядками, впечатлил всех, меня не отпускали, просили еще и еще. Повар и дневальный, прибравшись за легкой перегородкой, где размещалась кухня, ушли, и, кроме офицеров, в палатке находился и обслуживал нас — прибирал на столе, приносил посуду и под конец разогревал на плите чай — ординарец начальника штаба батальона, молоденький солдат с Украины по фамилии Хмельницкий, темноволосый, с ярким девичьим румянцем, улыбчивый, предупредительно-услужливый паренек. Все собравшиеся офицеры, кто раньше, а большинство в настоящее время, командовали ротами и, может, потому раза четыре в палатке под аккомпанемент тех же мисок и ложек — их намеренно не убирали со стола — оглушительно звучало:

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград прорывался болотами,

Горло ломая врагу!

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мерзлых лежал блиндажах,

Дрался на Ладоге, дрался на Волхове,

Не отступал ни на шаг!..[76]

Выпил я меньше других и чувствовал себя отлично, хотя в конце вечера, когда спирт кончился и вынужденно перешли на чай, неожиданно случился разговор, на какое-то время испортивший мне настроение: вспоминали Германию, прекрасные послепобедные месяцы жизни. Мое настроение было замечено, и Алешка Щербинин, чтобы развеять наступившую грусть, начал духариться, напевая веселые и озорные частушки, среди которых была и с такими словами:

Говорит старуха деду,

Я в Америку поеду,

Только жаль, туда дороги нет.

Эта смешная песенка понравилась не только мне, и по нашей просьбе Лехе пришлось ее повторить, и я еще подумал о ее справедливости и достоверности: до Америки, точнее до Аляски, было менее ста километров, а дороги туда действительно не было. Расходились мы после полуночи. Я и командир второй стрелковой роты Матюшин, проваливаясь в глубоком талом снегу, вели начальника штаба под руки и крепко держали, а он, не воевавший и дня, как мы его ни уговаривали не шуметь в ночи, все время выкрикивал «а я умирал на снегу» и при этом повисал или валился в стороны, норовя улечься в грязный тающий снег.

2. На допросе у следователя

А на другой день к вечеру меня вызвал прибывший из бригады следователь. Поместился он в землянке, именуемой в то время «кабинетом по изучению передовых армий мира», то есть американской и английской. Позднее на это определение обратили внимание бдительные поверяющие из штаба округа, усмотрев в слове «передовые» низкопоклонство и восхваление, командованию бригады и батальона влетело за политическую близорукость, после чего землянка стала называться «кабинетом по изучению армий вероятных противников».

Малорослый, худенький старший лейтенант с высоким выпуклым лбом над узким скуластым лицом, в меховой безрукавке и трофейных финских егерских унтах сидел за маленьким столом между двух коптилок и внимательно рассматривал меня.

Я ожидал, что он станет угрожать, будет кричать, как орал на меня, командира взвода автоматчиков, под Житомиром в ноябре сорок третьего года другой допрашивавший меня старший лейтенант, наглый подвыпивший малый: «Так вот ты какая проблядь!.. Я тебя, вражий сучонок, расколю до жопы, а дальше сам развалишься!.. Выкладывай сразу — с какой целью! Быстро!!!» Я попал как кур в ощип, именно этого — с какой целью? — я не знал, и представить не мог, и не понимал, потому что случилось несуразное, совершенно невообразимое. При переброске дивизии после взятия Киева в рокадном направлении на юг под Житомир двое автоматчиков из моего взвода втихаря запаслись американским телефонным проводом. Нашими соседями на марше оказались военнослужащие корпусной кабельно-шестовой роты, они и заметили тянувшийся вдоль шоссе этот отличный, оранжевого цвета особо прочный провод, и, располагая кошками для лазанья по столбам, вырезали свыше двадцати пролетов — он был им нужен про запас, для дела, ну а моим-то двум дуракам зачем он понадобился?.. Однако, поддавшись стадному чувству, они выпросили себе по несколько метров. Как выяснилось, это была нитка высокочастотной, так называемой «правительственной» линии, и несколько часов штаб соседней армии не имел связи ни со штабом фронта, ни с Генеральным штабом; предположили, что совершена диверсия, и шум поднялся страшенный. Когда на ночном привале в хату, где разместились остатки взвода, ввалился командир роты с двумя незнакомыми мрачноватого вида офицерами, вооруженными новенькими автоматами, и, присвечивая фонариками, стали шмонать вещевые мешки, я, естественно, не мог ничего понять. А когда обнаружили и вытащили мотки ярко-оранжевого заграничного провода, я только растерянно-оторопело спросил бойцов, зачем они его взяли. Один из них, убито глядя себе под ноги, проговорил: «Уж больно красивый…» Наверно, я сгорел бы там под Житомиром как капля бензина, но меня и обоих солдат не отдал Астапыч, заявивший, что накажет нас своей властью, а двое офицеров из корпусной кабельно-шестовой роты и четверо рядовых и сержантов попали «под Валентину»…

Был я тогда начинающим командиром взвода, робким желторотым фендриком, и потому принял и ругань и угрозы как должное, как положенное… Однако с той поры я прошел войну и уже более года командовал ротами — разведывательной, стрелковой и автоматчиков, — я был теперь не тот, совсем другой, и заранее решил, что в самой резкой форме поставлю следователя на место и дам ему понятие о чести и достоинстве русского офицера, как только он начнет драть глотку. Но этого не произошло: он говорил тихо и вежливо, обращался ко мне исключительно на «вы» и ни разу не повысил голос.

С полчаса, как бы доверительно беседуя, он расспрашивал меня о моей службе и жизни, о родственниках, интересовался, с кем я переписываюсь, кому и на какую сумму высылаю денежный аттестат. Я говорил, а он все время делал заметки на листе бумаги.

Поначалу я решил, что он из контрразведки, но когда расписывался, что предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний, прочел, что он — следователь военной прокуратуры бригады старший лейтенант юстиции Здоровяков; ни его щуплое телосложение — соплей перешибешь, смотреть не на что, — ни его болезненно-бледное лицо никак не соответствовали этой фамилии.

Он неторопливо задавал мне вопросы и записывал мои показания в протокол, разговаривали мы в полном согласии и взаимопонимании, пока не добрались до главного — до текста злосчастного частушечного припева. Когда я, глядя в некую точку на его лбу — пальца на два выше переносицы, — сообщил, что Щербинин пел «в Андреевку», он, отложив ручку, с интересом посмотрел на меня, а затем спросил:

— Вы что, были в состоянии алкогольного опьянения?

— Никак нет! — доложил я и для убедительности добавил: — Чтобы опьянеть, мне надо выпить литра полтора—два!..

Я крепенько приврал и тут же испугался своей наглости и того, что он уличит меня во лжи.

— Может, у вас плохо со слухом? — продолжал он. — Вы не ослышались?

— Никак нет! Ослышаться я не мог.

— И вы утверждаете, что Щербинин пел «в Андреевку», а не «в Америку»?

— Так точно! «В Андреевку»! — подтвердил я, фиксируя взглядом все ту же точку над его переносицей.

Он некоторое время в молчании, озадаченно или настороженно рассматривал меня — я ни на секунду не отвел глаз от его лба, — а затем спросил:

— Вы, Федотов, ответственность за дачу ложных показаний осознаете?

— Так точно!

— Не уверен, — усомнился он и раздумчиво повторил: — Не уверен… Мне доподлинно известно, что Щербинин пел «в Америку», и свидетели это подтверждают, а вы заявляете «в Андреевку». С какой целью?

Насчет «свидетели подтверждают» я не сомневался, что он берет меня на пушку, я знал, что все восемь офицеров должны показать одинаково — «в Андреевку», — но следователь об этом не подозревал, и в душе у меня появилось чувство превосходства над ним.

— Вы последствия для себя такого лжесвидетельства представляете?.. — продолжал он. — В лучшем случае вас сразу же уволят, выкинут из армии. Подумайте, Федотов, хорошенько — вам жить… О себе подумайте, о своей старенькой бабушке, о том, кто ей будет помогать… Образования у вас… — он посмотрел в лежавшие перед ним бумаги, — восемь классов, специальностью, профессией до войны не обзавелись, вы же на гражданке девятый хрен без соли доедать будете, а уж о бабушке и говорить нечего… Подумайте хорошенько, Федотов, трижды подумайте…

Он понял, что бабушка самый близкий и самый родной мне человек, уловил, сколь она мне дорога, и бил меня, что называется, ниже пояса, а сказать точнее — ногами по яйцам. Но я этого не ощущал, я не боялся ни его самого, ни последствий, о которых он меня предупреждал — я не сомневался, что их и быть не может, поскольку им, как и следователю, противостояло неодолимое единство офицерского товарищества.

Когда он предложил мне хорошенько подумать, я опустил глаза и, глядя на его коричневые трофейные унты, изобразил на своем лице напряженную работу мысли; с каждой минутой я все более презирал этого «чернильного хмыря», как называл следователей и военных дознавателей старик Арнаутов, и желание у меня было одно — скорее бы все это окончилось! Но допрос продолжался, он разговаривал со мной еще не менее часа, и походило все это на сказку про белого бычка.

После некоторого молчания он снова спрашивал, как пел Щербинин: «в Америку» или «в Андреевку?» — и я убежденно повторял: «в Андреевку» — и при этом преданно смотрел ему в центр лба, пальца на два выше переносицы, и тогда он опять осведомлялся, сознаю ли я ответственность за дачу ложных показаний, и я вновь заверял, что сознаю, а он снова спрашивал, представляю ли я себе последствия лжесвидетельства, а я твердо заявлял, что представляю, и тогда он в который раз предлагал мне хорошенько подумать. Опустив глаза, я демонстративно и упорно рассматривал его новенькие меховые унты и изображал на своем лице сосредоточенное мышление — так повторялось три или четыре раза, после чего он огорченно заметил:

— По кругу мы идем, Федотов, по кругу!

— А как же еще идти?.. — изображая непонимание, вроде бы удивился я. — Вы же сами сказали, что я должен говорить правду и только правду… Зачем же я буду говорить то, чего не было?..

— Было, Федотов, было! — вздохнул он, сдерживая приступ зевоты, отчего у него задрожали сжатые челюсти. — Только, к сожалению, вы, советский офицер и к тому же комсомолец, не желаете помочь советскому государству в установлении истины! Тем хуже для вас… Но я не теряю надежды, что на суде вы скажете правду… У вас есть время подумать! Я надеюсь, что вы наш, советский человек, и делом докажете это…

А через три дня я был вызван в большую утепленную палатку, где заседал прибывший из штаба управления бригады военный трибунал.

3. Заседание трибунала

— Подождите, капитан юстиции, — недовольно сказал зампострой подполковник Степугин, по прозвищу Кувалда, прокурору бригады Пантелееву.

«Капитан юстиции» он произнес с величайшим презрением, словно по смыслу это означало: «капитан ассенизации» или «капитан спекуляции».

— Попрошу меня не перебивать! Я боевой офицер, гвардии подполковник, а не попка и не хер собачий! Сейчас свидетель доложит мне не меньше, чем вам!.. Скажи, Федотов, как на духу, что пел Щербинин? Припомни точно: куда намылилась старуха — в Андреевку или в Америку? Как на духу! Что она говорила деду?

— «Я в Андреевку поеду»! — доложил я, глядя на звездочку над козырьком фуражки подполковника и радуясь в душе тому, как он отбрил прокурора бригады.

— Это точно? Как на духу?

— Так точно! — вытянув руки по швам, выкрикнул я и повторил по слогам: — В Ан-дре-ев-ку!

— Это сговор! — негромко, но убежденно сказал прокурор председателю трибунала. — Явный сговор!

Он посмотрел в бумаги, лежавшие перед ним на тумбочке, и, усмехаясь, спросил:

— У меня вопрос к свидетелю и трибуналу: как это так, что в нашу советскую деревню Андреевку — и нет дороги?

— Обычное бездорожье, — напористо продолжал Степугин.

— Товарищ подполковник, — обратился к нему председатель трибунала.

— Я уже четвертый год подполковник! — перебил его Степугин. — И хочу сказать прокурору, что он всю войну просидел в тылу, во Владивостоке, ходил по тротуарам и мостовой, а мы в это время всласть, досыта на… с бездорожьем (он употребил крепкий глагол) на Западном и на Калининском фронтах, да и на Украине в сорок четвертом! Грязи по колено! И вся техника засела! И не только в Андреевку — в тысячи наших деревень не было и нет дорог! К тому же, может, она намылилась в самую распутицу? Может, у нее там были внуки? — предположил он.

— Товарищ подполковник, — опять вступился председатель. — На вопрос прокурора относительно дороги все-таки пусть ответит свидетель.

Он посмотрел на меня:

— Давайте, Федотов!

— Старуха намылилась в Андреевку, — твердо произнес я. — Возможно, у нее там остались внуки. Почему действительно там не было дороги, я точно не знаю, об этом и в частушке ничего не сказано. Может, действительно, это было в самую распутицу. Но ни в какую Америку малограмотная старуха и не собиралась, она даже и не знает, где она находится, — повторил я за подполковником.

— Это сговор! — убежденно сказал прокурор. — И котенку слепому ясно, что это сговор и все шито белыми нитками!

— Прошу занести показания свидетеля в протокол, — продолжал подполковник. — В Андреевку! Никаких Америк там не было! Записывай! — приказал он лейтенанту-секретарю.

— Еще вопросы к свидетелю Федотову есть? — спросил председатель трибунала.

— Павел Семенович, это сговор! — не повышая голоса, упрямо повторил прокурор председателю трибунала, но тот снова промолчал.

— Перед нами не только расследование поступка старшего лейтенанта Щербинина, перед нами — организованная антисоветская группа, которую так рьяно защищает и покрывает подполковник, и потому я настаиваю на необходимости дополнительного и более тщательного дознания.

— Идите, Федотов, — не глядя в мою сторону и тяжело вздохнув, разрешил мне майор, председатель трибунала.

Уже выходя из тамбура палатки, я услышал твердый голос подполковника:

— Если в его показаниях будет записано «в Америку», я напишу особое мнение! Я вам всем мозги раскручу! Я гвардии подполковник, а не попка и не хер собачий!

Я пробыл на заседании трибунала минут двадцать, а может и полчаса, и все, естественно, я не запомнил, но самое существенное осталось в памяти. Спустя многие годы я вспоминал эту историю как нелепый бред, как фантасмагорию. В самом деле, мало ли что говорила какая-то старуха и почему за ее высказывания я должен был отвечать.

* * *

В расположении меня окликнул и подозвал майор Попов — начальник политотдела.

— Ну что там, Федотов? — спросил он. — Ты мне не козыряй и не тянись! Вольно! Я к тебе не по службе, а по-товарищески, — вполголоса сказал он и быстро оглянулся.

Я чувствовал и был уверен, что все это дознание, расследование с угрозами было затеяно не без его прямого участия. Майора Попова в бригаде не любили, даже побаивались, а за жесткие и даже жестокие методы работы офицеры-дальневосточники в разговорах сравнивали его с майором госбезопасности Дрековым, основоположником знаменитой «дрековщины», о которой и после войны на Дальнем Востоке ходили страшные легенды. Во второй половине тридцатых годов Дреков был на Сахалине начальником областного управления НКВД и одновременно командиром погранотряда. В тридцать седьмом году, чтобы не отстать от других краев и областей и в стремлении превзойти в бдительности всех своих коллег, он арестовал и расстрелял полностью обком партии и облисполком — от руководства до уборщиц, всех без исключения, уничтожил и остальных больших и маленьких начальников и большинство коммунистов, — за такое рвение он был награжден орденом Ленина. Он установил на острове неограниченную, абсолютную власть своего ведомства, при которой он, его заместители и их подчиненные безнаказанно присваивали ценные вещи арестованных и расстрелянных, забирали без денег в магазинах, в том числе и в ювелирном, и в меховом, все, что хотели, принуждали к сожительству молодых женщин и совсем юных, даже несовершеннолетних девушек. Если бы о «дрековщине», продолжавшейся несколько лет, с ошеломительными подробностями и деталями не рассказывали очевидцы — офицеры, служившие в те годы взводными или ротными на Сахалине, — поверить во все это было бы просто невозможно. Конец «дрековщины» был внезапным, удивительным и позорным: узнав, что в Хабаровск из Москвы прибыла комиссия, заподозрившая в показателях его работы очковтирательство или подлог, и на другой день прилетает к нему на остров, Дреков с портфелем, набитым золотом, бриллиантами и какими-то секретными документами, пытался бежать к японцам, на Южный Сахалин, сумел миновать контрольно-следовую полосу, однако в последний момент был застрелен рядовым пограничником, сообразившим побежать и перетащить труп и портфель обратно на советскую территорию, за что был награжден медалью.

— Аллес нормалес! — бодро ответил я майору.

Как выяснилось впоследствии, стукачом и осведомителем майора оказался веселый, румяный и такой услужливый рядовой Хмельницкий. Спустя двое суток командир роты старший лейтенант Щербинин под каким-то предлогом был вызван в штаб бригады и там арестован. Спетую им по пьяной лавочке на день Победы частушку «Говорит старуха деду, я в Америку поеду, только жаль, туда дороги нет…» расценили как изменническое намерение — прокурор не поленился и подсуетился, и Леша попал «под Валентину»: ему отмерили восемь лет с отбытием наказания в исправительно-трудовых лагерях, лишением воинского звания «старший лейтенант» и трех боевых орденов. Единственно, чего его не лишили — нескольких ранений, полученных в боях: он воевал с первого дня войны, с июня сорок первого года…

Мне же, благодаря подполковнику, его твердости и настойчивости, а возможно, и председателю трибунала, не увидевшим в моем поведении ничего антисоветского, а только демонстрацию хмельного офицерского острословия, что и было на самом деле, вчинить ничего не смогли…

«Всё пройдет, и мы пройдем,

а Россия останется!..»

1. Документы

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Анадырь, штаб 126 ГСК подана 30.5.46 9.00 Всем командирам частей и подразделений

По данным разведбюллетеней ДВВО и постов ВНОС на участках расположения бригады действуют американские самолеты. Для сведения и руководства высылаю силуэты действующих американских самолетов. Обеспечьте тщательное их изучение всем личным составом. Обратить особое внимание на обеспечение наблюдения в районе бухты Провидения.

О всех замеченных самолетах передавать вне всякой очереди по паролю «Воздух» по телеграфу и на волне оповещения 168 по радио и доносить в Штакор шифром, указав конструкцию самолета, высоту полета, время, место и курс полета.

При вынужденных посадках американских самолетов экипажам оказывать всемерную помощь.

Нач. штаба

СПЕЦПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Начальнику политотдела майору Попову

Доношу, что командир отделения минометного взвода 3-й роты старший сержант Ремизов Александр Николаевич, рождения 1918 года, русский, член ВКП(б) с 1943 года, образование 5 классов, уроженец Саткинского р-на Челябинской области, в Красной Армии с 1938 года, участник войны с Германией и Японией, ранен 4 раза, награжден орденами Красной Звезды и Славы III степени, медалями «За отвагу», «За оборону Севастополя», «За оборону Кавказа», «За освобождение Варшавы» и «За взятие Берлина», не судим, в плену и окружении не был, на оккупированной немцами территории не находился, 29 мая 1946 года из личного оружия системы «наган» покончил жизнь самоубийством.

За полчаса до самоубийства старший сержант Ремизов был застигнут в землянке-конюшне во время полового сношения при помощи табурета с кобылой-четырехлеткой обозного сорта, второй категории по кличке «Резвая», которую он перед тем тщательно вычистил и обмыл под хвостом.

Проведенным дознанием по указанному факту установлено, что самоубийство совершено на почве личных переживаний и боязни, что случай полового сношения с кобылой получит огласку среди личного состава батальона.

Нами приняты срочные меры и проводится активная политико-воспитательная работа по предотвращению возможных случаев скотоложества. С сего дня, чтобы был взаимный догляд, на конюшне вместо одиночного устанавливается парное дежурство из числа лучших, наиболее надежных сержантов и рядовых, преимущественно членов партии и комсомольцев. Одновременно со всем личным составом батальона проводятся разъяснительные беседы «Скотоложество — позорный пережиток пещерного прошлого!». Аналогичного содержания лозунги наглядной агитации уже изготавливаются и будут установлены на видных местах в землянке-конюшне и в палатках-столовых, как строгое предупреждение для морально неустойчивых.

Зам. командира 1-го горно-стрелкового батальона

капитан Утяшкин

ПРИКАЗ

20.6.46 г. Штаб бригады Бухта Провидения

О подготовке частей и подразделений к штабным учениям и смотру ВС ДВВО

Инспекторская проверка и учебный смотр, проведенные штабом корпуса в соответствии с директивой ВС округа в мае месяце, показали, что офицерский состав всех категорий плохо знают тактику и организацию иностранных армий, в частности Америки. Командир корпуса приказал:

1. До 28 июня 1946 г. всему офицерскому составу досконально изучить тактику и организацию американской армии, для чего провести ряд занятий и лекций с обязательным охватом всего офицерского состава.

2. До 1 июля от всего офицерского состава принять зачеты по знанию организации пехотной дивизии, дивизии морской пехоты американской армии.

3. 13 июля командирам частей лично провести тренировку по строевой, боевой и тактической подготовке по-ротно и побатальонно перед предстоящими штабными учениями.

4. Нач-ку РО бригады на период прохождения учений в районе прекратить всякое передвижение не задействованного транспорта, выставить маяки.

Нач. штаба

2. Накануне учений

Разведывательные американские самолеты стали регулярно появляться над расположением нашей бригады, совершая облеты территории.

Если всего год назад я требовал от своих бойцов мгновенного распознавания в воздухе «мессершмиттов» и «фокке-вульфов», то теперь я изучал с личным составом силуэты и опознавательные знаки «боингов», «либерейторов», «лайтингов» и «мустангов»: они базировались на аэродромах в городе Ном, полуострове Сьюард (Аляска) и острове Большой Диомид.

В мае это были легкие двухмоторные разведывательные самолеты, сопровождавшие подлодки, они нагло, на предельно низкой высоте в шестьсот метров — мы даже могли рассмотреть лицо пилота, — кружили над нашими головами и проводили аэрофотосъемку.

К концу лета, когда надводным кораблям уже трудно было проходить в Берингов пролив, в воздухе стали появляться четырехмоторные бомбардировщики типа «Б-19», «Б-24» и «Б-34».

Со времени учебного смотра мы находились в состоянии повседневной боевой готовности. В соответствии с директивой ВС ДВВО все части и соединения корпуса усиленно готовились к проведению в районе Анадыря и бухты Провидения двусторонних больших тактических учений. Тема для одной стороны — «Высадка десанта на самоходных баржах через пролив на морское побережье с целью захвата плацдарма». Задача, которая стояла перед нашей бригадой, — «Организация обороны морского побережья, отражение и уничтожение десанта противника». Этим учениям придавалось большое значение: надо было определить степень и уровень готовности передовых сухопутных отрядов на случай внезапного нападения на нас американцев — высадки морского, а возможно, одновременно и воздушного десанта.

Наблюдать за учениями должны были прибыть сам командующий Дальневосточным военным округом генерал армии Пуркаев, член Военного Совета округа генерал-лейтенант Леонов с группой генералов и офицеров штаба округа.

Люди были подняты в пять утра и уже более двух часов томились в траншеях, дрожа в ватниках под холодным дождем.

Взводом, а затем ротой я уже командовал четвертый год и знал, как плохо, вредно перед боем, перед смотром или учением передерживать людей, особенно в непогоду, — они перегорают и действуют потом значительно хуже.

Я обратился к командиру батальона по уставу и, отдав честь, попросил разрешения до прибытия поверяющих укрыть в палатках от дождя не только штаб, но и людей. Он посмотрел на меня как на чокнутого и с возмущением закричал:

— Ты что, о..ел?! Ты что, ханура интендантская или боевой офицер? Иди отсюда!..

Я вышел из палатки, остановился снаружи и позвал старшину:

— Оттяжки отпусти. Могут лопнуть. Палатка завалится. Начальство останется в стороне, а тебе отвечать!

Майор выскочил ко мне с багровым лицом и опять сорвался на крик:

— Раскомандовался тут! Шлепай отсюда, щенок бесхвостый! И чтобы я тебя больше не видел!

Я посмотрел на него спокойно и с внутренним презрением, повернулся и пошел к роте.

…Оскорбляли меня и раньше. Так замполит второго батальона в Пятнадцатом Краснознаменном стрелковом полку в сорок третьем году, вызвав к себе в землянку в связи с представлением меня к награде — медали «За отвагу» — и беседуя со мной мирно и доброжелательно, правда, будучи выпивши, вдруг доверительно, с радостным озарением сообщил:

— Знаешь, Федотов, твоя рожа и моя жопа — два бандита! Выставить в окошки — никакой разницы!

Погибший спустя месяц в бою на Правобережье, был он человек незлой и не дурак, и настроение у него в тот вечер было приподнятое — одновременно со мной он был представлен к ордену Отечественной войны, — и зачем, почему, он на ровном месте и с явным удовольствием оскорбил и унизил меня (быть может, чтобы продемонстрировать свое остроумие?), я, сколько ни размышлял, понять так и не смог.

Грубость людей, ничем не оправданная и ничем не вызванная, и в последующей армейской жизни нередко меня удивляла. Щенком меня считали или называли тоже не в первый раз, невероятно обидело другое: как известно, люди не имеют хвостов, почему же это вчинили только мне? А главное, за что так несправедливо майор облаял меня в присутствии младших по званию?

Я увидел подъехавших на двух «доджах» и приближавшихся к берегу, где был оборудован ротный участок обороны, людей в офицерских плащ-накидках, достававших им до пят. Они медленно преодолевали разделявшую нас полосу болота.

— Встать! Смирно! Товарищи офицеры! — крикнул я и, выпрыгнув из траншеи, побежал им навстречу, высматривая и определяя, кто из них старший по должности и званию.

Внимание мое привлек — я его выделил интуитивно — шагавший ближе к середине высокий плечистый человек с большим носом на широком, властном начальственном лице. И я решил, что это — командующий Дальневосточным военным округом генерал армии Пуркаев. Не добежав до него уставных восьми метров, я вкопанно остановился, кинул ладонь к уже набухшей водой пилотке, щелкнул каблуками набрякших сапог и громко, четко доложил:

— Товарищ генерал армии, рота автоматчиков второго горно-стрелкового батальона к проведению учения на тему «Оборона ротного участка побережья по урезу воды» готова. — Докладывает командир роты старший лейтенант Федотов.

В этих тщательно заученных фразах я пропустил одно слово. И, четко оторвав ладонь от пилотки, кинул ее вниз, к ляжке. Получилось это у меня весьма эффектно — в строевой подготовке офицерского состава меня, как правило, выделяли среди лучших. Этому шику я был обязан Арнаутову, который меня наставлял:

— Во время доклада, Василий, не мямли, как брюхатая баба… Руби дружно, в такт, с расстановкой… Головой не верти и к пустой голове руку не приставляй… Гляди весело и прямо в глаза… Ноги прямые и плотно сдвинуты: носок к носку, каблук к каблуку, колено к колену. Перед начальством не переступай с ноги на ногу и не выделывай антраша — что такое «выделывать антраша», я не представлял, только ощущал, что для офицера оно означает что-то неприличное. — К начальству подходи на прямых ногах, четко печатая шаг, а не как корова на корде…

Я еще не закончил, только начал докладывать, как почувствовал, что командующий чем-то возмущен. Лицо его исказилось негодованием, он буквально задохнулся и спустя мгновение в ярости закричал:

— Отставить!!! Ты что — жертва аборта?!! На пятом месяце из мамочки вывалился?!!

Это было оскорбительно и несправедливо. Я не был недоноском, а даже наоборот — весил при рождении двенадцать фунтов, и волос, как рассказывала мать, на голове у меня было не меньше, чем у годовалого ребенка. Уже в зрелом возрасте я пришел к выводу, что, очевидно, еще в утробе матери интуитивно чувствовал, что меня ничего хорошего в жизни не ждет, и не спешил, не торопился на свет божий.

Как и в других случаях, когда жизнь внезапно и неожиданно, незаслуженно и необоснованно ставила меня на четыре кости или когда меня несправедливо, но грубо и злобно ругало начальство, у меня сразу возникло неприятное ощущение в животе и чуть ниже, и, хотя я не мог сообразить, в чем дело, за что, я собрался с силами и пробормотал:

— Виноват, товарищ генерал армии…

— Ма-а-ал-чать!!! — закричал он так оглушительно, что я вздрогнул. — Ты что, дубина, ослеп? — Бешенство душило его; выкатывая ставшие страшными глаза, властнолицый добавил: — Долбо..!!! — и, вытягиваясь перед стоящим справа от него невысоким человеком, с черными усиками на невыразительном, бесстрастном лице, уже без крика, но громким, возбужденным голосом доложил: — Товарищ генерал, это провокация!

Я уже сообразил, что произошло: принял за командующего кого-то другого, а он, поворотясь к стоявшему сзади командиру бригады, жестким тоном спросил:

— Полковник, он что у вас, пьян или больной на голову? Объясните! Какой дурак доверил ему роту?

Как оказалось, генерала армии Пуркаева среди приехавших сюда на берег к ротному участку в этот час не было, хотя двое генералов находились. А принял я за командующего округом начальника отдела боевой подготовки, по званию — полковника. Но вины моей в том не было: они прибыли на Чукотку с Южного Сахалина в добротных генеральских и полковничьих фуражках и, чтобы не попортить их под мокрыми капюшонами, им вместе с плащ-накидками выдали со склада одинаковые офицерские шапки-ушанки — температура в этот дождливый день была около нуля, — так что никаких знаков или признаков различия на виду не было.

Почему полковник на мое к нему обращение как к генералу армии отреагировал с такой яростью и почему расценил мою ошибку как провокацию, я не понял, и так и не узнал — не за капитана же или за майора я его принял.

3. Подполковник Македон

Наутро выяснилось, что, когда генерал Пуркаев и еще десяток прибывших с ним из штаба округа генералов и полковников осматривали расположение бригады, случился неприятный инцидент.

Поскольку командир бригады после контузии заикался и недостаток этот в присутствии начальства усиливался, начальник политотдела был человек новый, а зампострой — косноязычен, вышло так, что пояснения Военному Совету в основном давал заместитель командира бригады по тылу подполковник Македон, красивый и представительный офицер, с быстрой и бойкой речью; как поговаривали, в молодости он служил конферансье в Ростове, откуда был родом.

Показывая высокому начальству жилые и служебные землянки, утепленные на дощатых каркасах палатки, капониры-аппарели с боевой и транспортной техникой, укрытые двойными брезентами штабеля с продовольствием, склады, неприкосновенный запас угля и другое бригадное хозяйство, он говорил: «Мы построили… Нами отрыто… Мы соорудили… Нами запасено… Мы заложили… Нами заготовлено…»

— Кто вы такой? — поворачиваясь к нему, вдруг резко и настороженно спросил командующий.

— Заместитель командира бригады по тылу подполковник Македон!

Как рассказывали потом очевидцы, Пуркаев с ненавистью посмотрел на Македона и, указывая на него генералам и полковникам, зло вскричал:

— Вот из-за таких мерзавцев-златоустов в сорок третьем году товарищ Сталин отстранил меня от командования фронтом!

Он резко повернулся и, не оглядываясь на сопровождавших его лиц, быстро пошел к машине.

Позднее со слов одного майора, воевавшего под Великими Луками, стало известно, что генерал Пуркаев в апреле сорок третьего года за перебои в снабжении войск продовольствием и фуражом во время весенней распутицы действительно был отстранен от командования Калининским фронтом, а несколько непосредственно повинных в том офицеров и генералов попали под суд трибунала. Так, фактически из-за интендантов, он угодил под колесо истории и был отправлен на Дальний Восток, что для боевого генерала во время войны было равнозначно ссылке. И если его однокашники и генералы его поколения за два последующих года победного наступления на западе многажды награждались, стали знаменитыми полководцами, маршалами, Героями и дважды Героями Советского Союза, он все это время провел в глубоком тылу в Хабаровске, в роли безвестного военачальника, и очередное воинское звание — «генерал армии» — получил с отсрочкой более чем на год.

Разговоров об эпизоде с полковником Македоном среди офицеров батальона было немало, и, сопоставив, я сообразил, что именно тогда вместе с Пуркаевым весной сорок третьего оказался под колесом истории и генерал-лейтенант Лыков, назначенный затем командиром Сто тридцать шестого стрелкового корпуса, в состав которого входила наша дивизия. Только, в отличие от Пуркаева, он, пониженный в должности до командира корпуса, был оставлен в Действующей армии и воевал последующие два года весьма успешно, хорошо и со славой.

Естественно полагать, что, как и Лыков, а может в еще большей степени, генерал Пуркаев не любил интендантов; возможно, тыловик-подполковник Македон остро напомнил ему о несостоявшейся полководческой судьбе, чем крайне его раздражил. Испортило настроение командующему и то обстоятельство, что усиливающийся с каждым часом сильный ветер с дождем разогнал шторм, из-за чего часть боевых кораблей была выведена из бухты Провидения, а выявившийся недостаток надежных плавсредств не позволил в полной мере провести посадку и высадку подразделений на корабль и на берег с него и продемонстрировать взаимодействие с военно-морскими силами, поэтому основной упор был сделан на проведение сухопутной части оперативно-тактического учения.

4. «Аднапалчана»

Генерал Пуркаев оказался человеком среднего роста, поджарым, плечистым, на смугловато-бледном, широком, тщательно выбритом лице выделялся крупный, правильной формы нос с горбинкой, карие умные глаза и очки в металлической оправе придавали его облику суровый вид. Во всей его наружности, в жестах и голосе чувствовалось сознание своей силы и власти над людьми.

Подведение итогов учения и «разбор полетов» состоялся на берегу, где выстроился весь батальон. В меховой куртке, в сапогах, в которые были заправлены бриджи с широкими, защитного цвета лампасами, генерал с мрачным видом и в полном молчании быстро шел вдоль строя, вглядываясь в лица. Я об инциденте с Македоном в то время еще не знал и мрачность командующего и неулыбчивость остальных генералов и полковников расценил как недовольство подготовкой и действиями батальона и командиров рот, приняв их молчание за неудовлетворительную оценку проведенных учений.

Пуркаев резко остановился, и следовавший за его правым плечом на расстоянии положенных двух шагов командир бригады чуть с ним не столкнулся.

— Зачем вы здесь, на Чукотке, находитесь? С какой целью? — глядя вдаль в подернутую сырой холодной дымкой тундру, спросил меня командующий и уточнил: — Какая задача поставлена перед бригадой?

Вопрос этот был не для ротного, а тем более не для взводных командиров, но ответ я знал наизусть: на прошлой неделе начальник штаба бригады полдня специально наставлял нас, и теперь, опережая взводных, я вытянулся перед командующим Пуркаевым, как говорится, «до разрыва хруста позвоночника», преданно, не мигая фиксировал точку у него на лбу и уверенно заговорил:

— Товарищ генерал армии, докладываю... Перед бригадой поставлены следующие задачи: прикрытие, оборона полуострова со стороны Аляски, обеспечение морских коммуникаций вдоль побережья Берингова пролива, изучение и освоение Чукотского полуострова в военном отношении, как сухопутного тэвэдэ[77] , а также... выявление, изучение и освоение важнейших операционных направлений, — с облегчением закончил я.

Генерал Пуркаев еле заметно кивнул в знак согласия или просто нагнул голову и, не оборачиваясь, спросил полковника:

— Это кто?

— Товарищ генерал, это же старший лейтенант Федотов, командир роты автоматчиков, лучшей в бригаде и корпусе по итогам стрельб и летнего корпусного смотра. Боевой офицер! Как вы могли убедиться, товарищ генерал армии, Федотову с его орлами не то что провести показательные учения, но даже форсировать Берингов пролив, если придется, не составит труда. Он давно заслуживает присвоения звания «капитан».

— Посмотрим, — слегка улыбнулся Пуркаев на смешное заикание полковника («ка-ка-капитан»), прозвучавшее как кваканье, и стал задавать мне вопросы, проверяя мою сообразительность:

— Ваши конкретные действия: танки сзади, вы окружены, два командира взводов убиты, левый фланг смят, боеприпасы на исходе, роту атакуют с ранцевыми огнеметами... Каким будет ваше решение: прорываться на север или отходить в тундру?

Я погибал не от условных танков и огнеметов, а от устремленных на меня глаз худощавого, сутуловатого члена Военного Совета генерал-лейтенанта Леонова, напряженных взглядов еще пяти генералов и командира бригады. Я отвечал четко, и, как мне показалось, с каждым моим ответом суровость на лице командующего исчезала, уменьшилось и напряжение в стане генералов. Полковник, командир бригады, выпятив грудь и с гордостью поглядывая на всю свиту, как бы говорил: «Вот какой у меня орел!»

И в эту минуту где-то сзади на некотором расстоянии послышались странные непонятные возгласы, командующий невольно обернулся, посмотрели в ту сторону и другие генералы и офицеры, оглянулся и я и, к великому удивлению и растерянности, увидел метрах в тридцати торопливо спешившего к нам от лимана низкорослого, явно пьяного эскимоса или чукчу лет сорока, а может, и старше, с черными волосами над темным обветренным лицом; он широко улыбался, на нем была длинная старая кухлянка с откинутым назад капюшоном, а на ногах высокие резиновые сапоги. При виде его меня охватила оторопь: как он сюда попал? Как он мог здесь оказаться?!. Уму непостижимо!..

Когда генерал и офицеры повернулись к нему, он выхватил из кармана грязной рваной кухлянки фляжку и, победно подняв ее, потряс над головой и с сильнейшим акцентом, перевирая слова, хриплым голосом закричал:

— Ией, гинирала!.. Мая ифрейтор! — он ткнул себя в грудь. — Мая вайна... пронт хадила! Мая брала Растов, брала Киив и Выршава! Аднапалчана!.. Давай!

И он снова радостно потряс поднятой высоко фляжкой, таким образом, очевидно, предлагая командующему и члену Военного Совета округа, в которых по обмундированию и, надо думать, прежде всего по папахам определил генералов, распить с ним содержимое фляжки, должно быть, прямо из горлышка. В ту же секунду у меня за спиной кто-то властно крикнул: «Убрать!!!», и сразу четверо офицеров — командир нашего батальона майор Гущин, два его заместителя и недавно прибывший с материка подполковник, назначенный начальником политотдела бригады (вместо майора Попова), — словно ожидавшие этой команды, прозвучавшей отрывисто, как удар кнута, стремглав бросились к пьяному эскимосу или чукче, и он, остановясь, громко испуганно закричал: «Таваричи!.. Аднапалчана!..», но они набросились на него, при этом выбили, или он сам выронил фляжку; и вдруг он начал яростно сопротивляться и что-то выкрикивать по-эскимосски или по-чукотски вперемежку с русскими матерными словами, однако офицеры уже крепко ухватили его за верхние и нижние конечности, подняли и быстро, чуть ли не бегом, потащили прочь, ногами вперед, а он, видимо не в силах стерпеть обиду или утрату фляжки, рвался у них из рук, бился как пойманный зверь, выгибался всем телом, верещал как резаный и, дергаясь головой, пытался их укусить, что ему и удалось: как выяснилось позднее, он до кости прокусил запястье начальнику политотдела Краснознаменной, орденов Александра Невского и Красной Звезды бригады гвардии подполковнику Васильченко.

За девять месяцев офицерской службы на Чукотке я неоднократно бывал в расположенном поблизости поселке, заходил в яранги или в чумы, я не знал точно, как они называются, как не знал, кто их хозяева: эскимосы или чукчи, хотя народности эти разные, как говорили, с противоречиями, раздорами и даже враждой, но я не интересовался, кто есть кто: в батальоне и в отстоящем от нас на тридцать километров штабе бригады всех нерусских местных жителей называли одинаково — чучмеками. Общались мы с ними редко и в их жизнь не вникали; как справедливо говорил майор Гущин: «А нам что чукчи, что эскимосы — одна манда!» Весьма неприятное впечатление на меня произвели грязь и вонь в их жилищах: пахло затухлой рыбой или ворванью, и не только... Рассказывали, что все они, якобы для здоровья, умываются мочой, и брезгливость была основным чувством, которое я к ним испытывал.

Проживавшие на Чукотке эскимосы имели соплеменников на Аляске и по какой-то конвенции, подписанной с Америкой еще при царском правительстве и действовавшей до сорок восьмого года, в отличие от чукчей, имели право беспрепятственного пересечения границы, что и делали после досмотра пограничниками: летом на баркасах и даже лодках, а зимой, когда пролив замерзал, по льду на собаках. На политзанятиях нас неоднократно предупреждали, настоятельно призывая к бдительности, что среди них полно агентов, завербованных американской разведкой на Аляске, и потому в каждом эскимосе следовало предполагать вероятного шпиона, а так как от чукчей мы их не отличали, ко всем нерусским местным жителям мы относились с неослабным, напряженным подозрением.

При появлении здесь, в районе учения, этого пьяного оборванца на какое-то время я буквально оцепенел. Хотя он безбожно перевирал слова, я разобрал и понял, что он — демобилизованный ефрейтор, воевал на Западе, освобождал Ростов, Киев, Варшаву и, наверное, ощущая свою причастность к войне и армии, полагал всех военных своими однополчанами и теперь, будучи хорошо поддатым, он при виде живых генералов в радостном возбуждении захотел угостить их и выпить с ними. Конечно, это было диким, недопустимым панибратством, объяснимым только сильным опьянением, и его надо было немедленно увести отсюда, но когда четыре здоровенных офицера — а они были как на подбор рослые и дюжие — набросились и сгребли этого маленького нелепого человека, не вызвавшего у меня поначалу, естественно, никаких симпатий, а наоборот — брезгливость и неприязнь, я испытал потрясение, чувство стыда и даже некоторую жалость к нему, хотя, безусловно, понимал, что ему здесь не место.

Однако не только мне картина эта показалась невыносимо неприглядной. Когда, опомнясь, я обернулся, то увидел, как командующий и член Военного Совета, а малость поотстав от них и все другие прибывшие из штаба округа генералы и офицеры стремительно уходили к ожидавшим их по ту сторону болота автомашинам «додж»; за ними, отстав еще метров на десять, с убитым, как мне показалось, видом спешили командир бригады, его зампострой и начальник штаба. На месте, где какуюто минуту назад находились генерал армии Пуркаев, генераллейтенант Леонов и полтора десятка сопровождавших их начальников, теперь кроме меня стояли с растерянными и виноватыми лицами трое взводных командиров.

Я понимал, сколь все это нелепо и чрезвычайно получилось: прибытие Военного Совета округа на Чукотку держалось в строжайшей тайне, местность в радиусе полутора километров от участка обороны, где проводились учения, была оцеплена двумя стрелковыми ротами, знал я и о договоренности с пограничниками о том, что их сторожевой катер с ночи патрулирует в проливе, чтобы не допустить сюда и к прилегающим участкам побережья ни одно плавсредство. И вот, несмотря на все предосторожности, пьяный эскимос или чукча, быть может и скорее всего агент американской разведки, оказался рядом с командующим, рядом с генералами и старшими офицерами, видеть которых ему здесь, вблизи границы с Аляской, никак не полагалось, и, более того, своим разнузданным панибратством — приглашением в собутыльники, приглашением распить с ним содержимое фляжки, очевидно, прямо из горлышка, — чудовищно их оскорбил. Я понимал, сколь все это невероятно и чрезвычайно, но как же они могли уйти, не сказав ни слова?.. Не последовало от них даже четко предусмотренного Уставом в тех случаях, когда начальник покидает воинскую часть или подразделение: «До свидания, товарищи!»

Взводные стояли в растерянности, подавленные, ничего не понимая и не скрывая этого. В отличие от них, даже в эти минуты душевного отчаяния я не забыл, что и на службе, как и в бою, офицер не имеет права на эмоции и не смеет поддаваться настроению. Я был воспитанником незабываемой Четыреста двадцать пятой стрелковой дивизии, был воспитанником Астапыча, то и дело напоминавшего подчиненным командирам: «Хорошее слово и кошке приятно!» И как бы со мной ни обошлись вышестоящие начальники, что бы ни произошло, я должен был следовать не их внезапному поведению, а полуторавековой, еще со времен Суворова, традиции русского офицерства и, прежде всего, принципу армейской, или воинской, справедливости. Я велел построить роту и, став перед людьми в центре, стараясь держаться «бодро-весело» и пытаясь через силу улыбнуться, поблагодарил всех за службу и самоотверженные, как я выразился, действия во время учения, что вообще-то соответствовало истине, а затем приказал командиру первого взвода вести людей в расположение, кормить обедом и отдыхать.

Я не мог это сделать сам: после шести часов нервного перенапряжения я был совершенно измучен, разбит и при всей своей физической крепости и выносливости ощущал слабость в ногах и полную опустошенность. Мне хотелось остаться одному и все осмыслить, ну а главное — я чувствовал, что не смогу идти целый час по тундре на виду у сотни подчиненных, посматривавших на меня с интересом и сочувствием или сожалением. Что я мог сказать или объяснить этой сотне человек, считавших меня строгим, требовательным, но справедливым командиром роты?

Рота ушла, а я в тяжком раздумье стоял возле траншей и смотрел, как равномерно, одна за другой обрушивались на прибрежную гальку морские волны. Слева, примерно в полукилометре, на воде был виден пограничный катер — он по-прежнему патрулировал в проливе.

Услышав в отдалении голоса, я обернулся и увидел Уфимцева с тремя подчиненными: из палатки для высокого начальства, где на двух столах — и для генералов, и для полковников — были растянуты белоснежные, ни разу не стиранные простыни, они уносили к машине, стоявшей у края болота, коробки со съестным, две канистры, большой эмалированный чайник, стулья и другое армейское имущество. Командующий ни разу и ни на минуту не заглянул в эту палатку согреться и перекусить, отчего сделать это не могли или не решились остальные генералы и полковники. Как я узнал позднее, он, возвратясь с берега в батальон, будучи в дурном расположении духа, отказался и от с великими хлопотами специально приготовленного обеда и тотчас вместе с сопровождавшими его лицами убыл на трех «доджах» в штаб бригады. Никто из прибывших в батальоне не ел и даже чая не пил, а уж алкоголя тем более и капли в рот не взял, что, однако, не помешало интендантам, как впоследствии выяснилось, списать на Военный Совет округа только в нашем батальоне одного спирта сорок девять с половиной килограммов... «Россия-матушка!..» — как, вздохнув, сказал бы старик Арнаутов.

Я видел, как Уфимцев вместе со старшиной и двумя сержантами уложили все в «додж», сели сами и уехали, а я, подумав, пошел в палатку, где, кроме голого стола и смятой картонной коробки, уже ничего не было.

Чтобы не тянуло холодом понизу, я опрокинул стол на бок, ближе к входу, и лег вплотную к столешнице с подветренной стороны, подложив под голову оставленную старшиной роты сухую плащ-накидку. Метрах в трех от меня спускался полог палатки, невдалеке от него на земле белел раздавленный окурок папиросы.

Отринутый и забытый, казалось, всем человечеством, я, офицер великой армии-победительницы, поставившей на колени две сильнейшие мировые державы, подобно этому окурку никому не нужный, лежал на краю света, на берегу Берингова пролива и не мог понять и осмыслить того, что произошло. Ради этого дня, ради успешного проведения показательного учения я четыре месяца, без преувеличения, выворачивался наизнанку, я сделал все что мог, и люди выкладывались в отделку, без остатка, но не последовало ни разбора действий роты, ни какой-либо оценки, не последовало даже положенного «До свидания».

Что могло меня утешить, кроме слов из старинной офицерской молитвы и мольбы, произносимой когда-то перед боем: «Нас много, а Россия одна!.. Смерти нет! Все пройдет, и мы пройдем, а Россия останется!..» Донельзя удрученный, буквально убитый произошедшим, я повторял ее как магическое заклинание, но легче не становилось, и единственное, что мне хотелось, — забыться...

...И снова мне снился Ибрагимбеков из костромского госпиталя. Я бежал за ним по уходящему вдаль светлому бесконечному коридору, где, кроме нас, никого не было, и спрашивал, умолял сказать: как мне быть? как жить дальше? — а он, как и всегда, даже не оборачиваясь, уходил от меня. Наконец, догнав, я ухватил его за рукав бязевого госпитального халата, и в то же мгновение послышалось неизменное, правда произнесенное совсем другим, жестким начальственным голосом и вроде без кавказского акцента: «Два раза джопам хлопам — пыздусят рублей даем!» На сей раз эта фраза прозвучала властно, грубо и, пожалуй, угрожающе. И тут вдруг, к моему ужасу и отчаянию, обнаружилось, что ухваченный мною за рукав отнюдь не рядовой Ибрагимбеков, симулянт и дезертир, откупленный родственниками от фронта и от армии, а принятый мною за командующего, скорый на расправу и беспощадно свирепый начальник отдела боевой подготовки штаба округа полковник Хохлачев, и был на нем вовсе не госпитальный халат, а новенький китель с золотистыми погонами и орденскими планками на груди, а на голове — не замеченная мною сзади великолепная, прямо как у генерала, папаха из серого каракуля. Взбешенный моей наглостью и неуставным обращением (более всего, очевидно, тем, что я ухватил его за руку), он выкатил ставшие от гнева страшными темные глаза и закричал, а точнее, оглушительно заревел: «Как жить?!. Ты что — службы не знаешь?!! Долбо...!!! Я тебя живо унасекомлю!!!»

— За что?!! — в голос застонал я.

От волнения, от ощущения чего-то горячего на лице и какого-то тормошения, от странных непривычных звуков я очнулся и открыл глаза. Гессеновская палатка была полна эскимосских лаек; невысокие, приземистые, с длинной грязной шерстью и стоячими ушами, провонявшие рыбой или ворванью, они, повизгивая, возились и прыгали около меня, лизали мое лицо, хватали зубами полы куртки и рукава. Другие в стороне с охотничьим азартом выискивали у себя в шерсти и щелкали блох. Там же, около смятой картонной коробки, две псины отнимали, рвали друг у друга из пасти мою суконную офицерскую пилотку: выдернутая красная звездочка валялась возле них на земле. Более других мне запомнилась с оторванным левым ухом собака, радостно лизавшая мое лицо и после того, как я открыл глаза.

Это были ездовые лайки из эскимосского поселка. Зимой они ценились как тягловая сила, их кормили и обихаживали, а три бесснежных месяца — ненужные людям и потому предоставленные самим себе — они стаями бегали по округе в поисках пропитания, часами с лаем клубились близ расположения батальона, на огороженной помойной площадке, куда бочками оттаскивали отходы пищеблока.

Здесь, на Чукотке, я уже слышал, что если где-нибудь в тундре в пургу, заблудившись, человек засыпает и может замерзнуть, ездовые собаки начинают хватать его зубами за кухлянку и меховые торбаза, лают, визжат, покусывают и горячими языками лижут ему лицо.

Все это они проделывали сейчас со мной, видимо, решив, что я погибаю, впрочем, в тот час и мне так казалось. Поняв их побуждение и действия, я, растроганный, обхватил двух или трех псин руками, прижал к себе и, не удержавшись, заплакал... Возможно, не только от их соучастия и стремления спасти меня, но и от очередного осознания своего несовершенства и слабоволия или мыслительной неполноценности: уже в который раз за последние полтора года, пусть во сне, я, офицер-фронтовик, бывалый окопник, имевший ранения, контузии, боевые ордена и медали, унижался, обращаясь за помощью, за советом как мне жить дальше к симулянту и дезертиру рядовому Ибрагимбекову, хотя не мог не понимать, что, кроме неизменного «Два раза джопам хлопам — пыздусят рублей даем», я от него ничего не услышу.

…Оцепление местности и обеспечение секретности присутствия здесь Военного Совета округа было за пределами моих обязанностей и никакой моей вины в произошедшем не было — отвечало за это командование бригады и батальона.

По молодости я не знал, что не следует представлять себе неприятности, которые еще не произошли. И словно позабыл, что жизнь как погода: сегодня холодно — и ты дрожишь, а завтра тепло — и ты снова согрет, и судьба улыбается тебе лично, и как — в тридцать два зуба!

…Чукотка запомнилась мне не только снежными бурями, пургами, холодом, трудностями службы, но и обмороженными пальцами рук и ног. Удивляло, как удалось выжить в таких условиях. На Чукотке, когда тебя окружали ледяная неподвижность и безмолвие, сохранить оптимизм было в десятки раз сложнее, и впервые там в мое железобетонное, ортодоксальное мышление проникли бациллы сомнения и нигилизма. Впрочем, в жизни моей Чукотка оказалась лишь цветочком, ягодки же были — впереди…

5. Из исторического формуляра

…11 августа 1946 года бригаду на Чукотке посетили командующий Дальневосточным военным округом генерал армии Пуркаев, член Военного Совета округа генерал-лейтенант Леонов с группой генералов и офицеров штаба округа.

За отличную зимовку 1945—1946 гг. в районе пос. Анадырь и бухты Провидения Чукотского полуострова генерал армии Пуркаев объявил благодарность всему личному составу бригады.

…Ознакомясь на месте с чрезвычайными условиями зимовки личного состава бригады, командующий округом участник трех войн генерал армии Пуркаев не смог сдержаться и заплакал.

Сокращения

ад — артиллерийский дивизион (артдивизион)

амп — артиллерийский минометный полк

ап — артиллерийский полк

АХЧ — административно-хозяйственная часть

БК — боекомплект

БМП — батальонный медицинский пункт

б/п — беспартийный

БУ — бывший в употреблении

БФ — Белорусский фронт в/вр. — военврач

ВКП(б) — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВТ — военный трибунал

ВТС — военно-техническая служба

ГА — гвардейская артиллерия

ГАП — гвардейский артиллерийский полк

ГАУ КА — Главное артиллерийское управление Красной Армии гв. — гвардейский (ая)

ГВА — гвардейская артиллерия

ГВАД — гвардейский артиллерийский дивизион

ГВСД — гвардейская стрелковая дивизия

ГВСК — гвардейский стрелковый корпус

ГВСП — гвардейский стрелковый полк

ГИУ КА — Главное интендантское управление Красной Армии

ГСК — горно-стрелковый корпус

ЖБД — журнал боевых действий

и/с — интендантская служба

ИТЛ — исправительно-трудовой лагерь

КА — Красная Армия

м/с — медицинская служба, медицинская сестра

МСБ — медсанбат

МТО — материально-техническое обеспечение

НКВД — Народный Комиссариат Внутренних дел

НКГБ — Народный Комиссариат Государственной безопасности

НКО — Народный Комиссариат Обороны

НП — наблюдательный пункт

оиптд — отдельный истребительный противотанковый дивизион

ОВС — отдел вещегого снабжения

ОКР — отдел контрразведки

ОШБ — отдельный штурмовой батальон

ПНШ — помощник начальника штаба

ПО — политотдел

ПОарм — политотдел армии

ПОкор — политотдел корпуса

ПФ — Прибалтийский фронт

ПЭП — противоэпидемический полк

РО — разведотдел

сб — стрелковый батальон

сд — стрелковая дивизия

ск — стрелковый корпус

«Смерш» — «Смерть шпионам», военная контрразведка

СНК СССР — Совет Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик

сп — стрелковый полк

ср — стрелковая рота

ТВД — театр военных действий

УА — Ударная армия

УК — Уголовный кодекс

УТ — Управление тыла

УФ — Украинский фронт

ШТ — шифротелеграмма

Штакор — штаб корпуса

Штарм — штаб армии

ЭГ — эвакуационный госпиталь

1

Поденное дело — дело, куда в батальоне подшиваются все приказы, распоряжения и приказания штаба полка.

2

Проверка по « ф о р м е д в а д ц а т ь » — осмотр личного состава подразделения на вшивость.

3

На театре военных действий тыл подразделений, частей и соединений носит название «войскового тыла» (или же «тактического»), а тыл армий и фронтов — «оперативного тыла».

4

Проклятая погода! И какого черта... (нем.)

5

Придержи язык, Отто!.. Принять левее!.. (нем.)

6

…Дай ему вечный покой, Господи, и да светит ему вечный свет… (польск.)

7

Противохимическая защита.

8

Противотанковая оборона.

9

Спасибо! Не хочу!.. (польск.)

10

Мы молоды, мы молоды, Нам бимбер не повредит. Так пьем же его стаканами, Кто с нами, кто с нами!.. (польск.)

11

Ничего нет (польск.).

12

Я тебя люблю, а ты спишь!.. (польск.)

13

Дунька Кулакова — жаргонное казарменное обозначение онанизма.

14

Валентина, или Валентина Трифоновна, сокращенно ВэТэ, — жаргонное обозначение Военного трибунала.

15

Название соответствует существовавшему в те годы, хотя по сути неточно: в других странах с Первой мировой войны вагоны для тяжелораненых оборудовались станками Кригера с кронштейнами для двухъярусного расположения носилок или специальных коек, однако в Советском Союзе с 1942 года такие вагоны оснащались исключительно станками для трехъярусного размещения тяжелораненых, чем достигалась б 'ольшая эвакуационная вместимость — 30 и даже 36 человек вместо 20 в кригере.

16

Раком.

17

Судя по тексту, монолог В. Окаемова не имеет никакого отношения к темпоритмам и системе перевоплощения актера. Это всего лишь весьма натуралистичный, сугубо инструктивный, односторонний речевой контакт в процессе взаимодействия опытного изощренного бабника с очевидно любящей его и потому безропотно-старательной, явно тренированной половой партнершей, — судя по тексту монолога, подразумевается умелое владение внутренними мышцами тазового дна.

18

Эти сведения изложены в письме Л. Ковальчук, в беседе с М.Б. Лоскутниковой, ответах на анкету журнала «Вопросы литературы». Полные тексты представлены в разделе «Из личного архива». — Прим. Р.Г.

19

Валентин Петрович Катаев, известный писатель, тогда был главным редактором журнала «Юность». — Прим. Р.Г.

20

Это фото из офицерского уд о стоверения лично сти, выданного 7.12.1948 г., находится в архиве В.О. Богомолова. — Прим. Р.Г.

21

Копия письма А. Б. Чаковскому и его ответ В.О. Богомолову находятся в архиве В. Богомолова. — Прим. Р.Г.

22

Всего фильм «Иваново детство» получил семнадцать международных премий, в том числе — главную премию VI Международного кинофестиваля в Сан-Франциско (1963), американский приз им. Д. Селзника «За кинокартину, внесшую крупный вклад в дело укрепления мира» (1964), «Диплом за поэтическую режиссуру, осуждающую войну» на Международном кинофестивале в Акапулько (Мексика) и на Международном кинофестивале в Карловых Варах (1970). — Прим. Р.Г.

23

К поэзии С. Есенина В. Богомолов обращается и в своем незаконченном романе, взяв для него названием есенинскую строку: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» — Прим. Р.Г.

24

Рукописное письмо матери на 10 страницах на польском языке. — Прим. Р.Г.

25

Вся официальная переписка В.О. Богомолова с Министерством культуры РСФСР, ВААП, заключения ВААП и В.О. Богомолова на либретто — в архиве В. Богомолова. — Прим. Р.Г.

26

ВААП — Всесоюзное агентство по авторским правам.

27

Текст заключения в архиве В.О. Богомолова. Стилистика и орфография полностью сохранены. — Прим. Р.Г.

28

Наиболее значительные из них рассматриваются в другой главе моей книги — «Невежество и несуразности».

29

М.Б. Лоскутникова, аспирантка кафедры истории советской литературы Башкирского государственного университета. Диссертация «Творчество В. Богомолова второй половины 50-х — начала 60-х годов и проблема трагического в русской советской прозе о Великой Отечественной войне» на соискание ученой степени кандидата филологических наук защищена в 1988 г. — Прим. Р.Г.

30

Усташи — восставшие (хорв.)

31

Так в интервью В. Ланового. Правильно — РОА. — Прим. Р.Г.

32

Правильно: «англо-американскими», «флюоресцирующими», «пятиконечной».

33

Амфибия — американский автомобиль типа «Willis» и «Duck», способный передвигаться по суше и воде, с водонепроницаемым кузовом, гребным винтом. Использовался для десантной переброски войск как первого, так и второго эшелонов, переправы различных грузов, боеприпасов. Грузоподъемность 250 и 2250 кг, вместимость 5 и 25 чел., скорость передвижения по воде 9—10 км/час, по суше — 104 и 80 км/час.

34

Легкий быстроходный катер типа полуглиссер НКЛ-27. Размеры: 7,5 х 2,1 х 1,8 м; вес 950 кг; число мест 5; мощность двигателя 50 л.с.; скорость хода 35 км/час.

35

Немецкие универсальные пулеметы MG-34, образца 1934 г. и MG-42, образца 1942 г.

36

Квитанция — ответ (жарг.).

37

Фалую, фаловать (жарг.) — городить глупости, пошлости, работать под простачка, невежу, уговаривать; в данном случае метод, используемый для психологической обработки пленного до допроса.

38

Фланкирование — обстрел с флангов продольным огнем.

39

1 морг (нем. Morgen) — западная мера земли, около полудесятины или 1452 сажени.

40

Правильно: «уплатить, убытки».

41

14 ноября 1945 года в газете «Дер Курьер» № 2 (орган французской администрации Берлинского сектора) была опубликована заметка «Орден Ольге Чеховой», в которой сообщалось:

«С первых дней войны Ольге Чеховой, как другу министра иностранных дел фон Риббентропа и Чиано, была постоянно предоставлена комната в Главной квартире. Ей удалось добиться особенного расположения Гитлера, который в ее честь устраивал даже большие приемы. Когда он ей раз нежно поцеловал руку и на глазах нескольких тысяч подчиненных удалился с ней в соседнюю комнату, это вызвало среди сделавшихся недоверчивыми высших нацистов замешательство.

Влияние, которое Чехова оказывала на Гитлера, было известно в рядах высших военных и промышленных кругов, и его отношение к ней использовалось соответствующим образом. Часто ее делали посредницей, особенно в щекотливых обстоятельствах, которые тем не менее преследовали военный интерес. Таким образом один известный генерал через посредство Чеховой вытребовал у Гитлера специальные орудия, после того как он безрезультатно этого добивался раньше.

Годами она вела свою опасную игру, не будучи открытой гестапо. Только в самые последние дни, когда Красная Армия уже воевала в предместьях Берлина, шофер был арестован, а ей самой удалось избежать ареста гестапо.

Газета ”Майнцер анцайгер” пишет, что известной киноартистке Ольге Чеховой лично Маршал Сталин передал высокую награду за храбрость».

42

Имеется в виду — «респираторная».

43

Список военнослужащих, получивших отравление, опускается.

44

Батальонный медпункт.

45

Правильно: кинофильм, «Леди Гамильтон», «в длину».

46

Неверно. Это русская народная песня.

47

Правильно: Пехлеви.

48

Правильно: «Факен мазер» (искаженное англо-американское нецензурное выражение).

49

Клирен с (или дорожный просвет) — расстояние от дорожного покрытия до дифференциала автомобиля.

50

Так в документе. Моцарт и Шуберт австрийцы.

51

Арнаутов, произвольно изменив слова, напевает романс знаменитой Вари Паниной.

52

«Нашим героям» (нем.).

53

«Приказ есть приказ!» (нем.)

54

«Спасибо… Замечательный человек!..» (нем.)

55

Неверно. Штаб 1-го Белорусского фронта с 28 апреля по 12 мая 1945 года дислоцировался в гор. Штраусберг, восточнее Берлина, а с 13 мая по 15 июня 1945 года в гор. Венденшлос, юго-восточнее Берлина. В Карлхорсте с 1 мая по 15 июня 1945 года дислоцировался штаб 5-й Ударной армии, в резерве которой и находился подполковник Бочков.

56

Час «Ч» — условное обозначение точного времени достижения переднего края обороны противника атакующими войсками, а также — начала форсирования водной преграды, выброски воздушного или высадки морского десантов; в обиходном армейском просторечии — час атаки, начала наступления.

57

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 июня 1943 года командный и начальствующий состав Красной Армии впервые был признан и провозглашен советским офицерским корпусом.

58

ОШБ — отдельный штурмовой батальон.

59

Присядкой называются свойственные только мужскому танцу движения, основой которых является глубокое приседание.

60

В академиях и военных училищах с 1945 года введено обязательное обучение танцам.

61

ЖБД — журнал боевых действий.

62

Не исключено, что старшая хирургическая сестра, лейтенант медслужбы Г.В. Егорова употребляла это слово во втором его значении: «2) выпрямление какой-либо части тела, например туловища» (Словарь иностранных слов. М., 1981, с. 605).

63

«Германия вас никогда не забудет» (нем.).

64

Препарат «К» в чистом виде представляет собой кристаллическое вещество желтоватого цвета со слабым специфическим запахом. Кристаллы нерастворимы в воде, но хорошо растворимы в керосине, бензине и других органических растворителях. Мазь с препаратом «К» служит профилактическим средством борьбы с паразитами на волосистых частях тела человека. Мыло «К» практически для человека безвредно. Белье сохраняет противовшивые свойства 15—20 дней летом и от 20 до 30 дней зимой. После обработки белья мылом «К» белье не гладится (могут появиться желтоватые пятна).

65

Антипедикулин «СК» представляет собой густую маслообразную жидкость темного цвета, хорошо эмульгирующуюся с водой. Эмульсию 2% концентрации применяют для пропитки постельных принадлежностей, обработки носильных вещей и помещений. Вши, попавшие на белье, пропитанное эмульсией антипедикулина «СК», погибают в течение суток.

66

Неверно. Консервация боевой техники и транспортных машин в бригаде была проведена в точном соответствии с директивой ДВВО № 273 от 19 сентября 1945 года с осуществлением всех антикоррозийных мер и постановкой машин на колодки и укрытием креплеными брезентами в снеговых аппарелях-капонирах. Так что «гнила и ржавела» — на совести автора.

67

МТО — материально-техническое обеспечение.

68

Неуважительного отношения старшего лейтенанта Федотова к этим городам автор не разделяет.

69

Неверно и неточно. В примечании к приказу НКО СССР № 61 от 15 сентября 1945 года в пункте 1 специально оговаривалось, что «из 35 граммов подболточной муки 15 граммов выделяется на приготовление жидких питьевых дрожжей с целью предотвращения авитаминоза». Рыбные консервы и печенье выдавались по этому приказу только офицерам, а их женам не были положены.

70

Так в документе. Судя по фамилии, М. Тевлянто — чукчанка.

71

Так в документе.

72

Слова и музыка И.А. Шатрова, вальс написан в 1906 г., первоначальное название «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии» (там служил автор), с 1918 г. — «На сопках Маньчжурии».

73

ОВС — отдел вещевого снабжения.

74

Уинстон Черчилль, экс-премьер-министр Великобритании, произнес речь 5 марта 1946 года в американском городе Фултон (штат Миссури).

75

Зампострой — заместитель командира по строевой подготовке.

76

Песня «Волховская застольная» (слова П. Шубина, муз. И. Любана) впервые была исполнена по радио в сентябре 1945 г. Ансамблем песни и пляски Балтийского флота.

77

Тэвэдэ — театр военных действий.

Content

Владимир Богомолов
Сочинения в двух томах
II том: Сердца моего боль

К читателю

Повести и рассказы

Иван

Первая любовь

Короткие рассказы

Кладбище под белостоком

Второй сорт

Сосед по полате

Кругом люди

Участковый

Сосед по квартире

Сердца моего боль

Зося

В кригере

Комментарии, отзывы, суждения

Срам имут и живые, и мертвые, и Россия…

«Новое виденье войны», «Новое осмысление» или «Новая мифология»?

О гуманном набожном Гудериане

«Освободитель России» Генерал А.А. Власов

Генерал и его армия

О «БРАТАНИИ» С Власовцами, «Новом осмыслении далекой войны» и нашей«Второстепенности»

О гамбургской колбаске, языке жестов и отходах истории

Комментарии, отзывы, суждения

Неизданный В.О. Богомолов

Из личного архива

Из дневников и рабочих тетрадей

Неопубликованные заметки и наброски

Как я получал орден

О положении в летературе

О льготах участникам ВОВ

Ответы В.О. Богомолова на вопросы в письмах беседах, анкетах,интервью

Официальные письма и газетные публикации В.О. Богомолова

Из творческого архива

Из записных кижек

Детская наивность

Истинная вера

Житейская философия

Старушка

Искушение

Цыганка

Не защитила

Память

Совесть

Девушка

Красноречие

Культура

На концерте

Привычка

Презрение

Референт

Слепая

На кладбище

Неудачный брак

Воспитание сына

На дороге

Поступок

Скромность

На практике

Обуза

Гуманист.

Модник

О порядках

На рынке

Сам писал!

Короткие рассказы

Академик Челышев

Жизнь моя, иль ты приснилась мне…

Из книги «Германия, замри!»

Форсирование Одера

1. Исторический формуляр

2. Документы (действующая армия)

3. В штабе дивизии. Инструктаж перед переправой

4. Приезд генералов

5. Переправа через Одер на исходнй берег

6. Захват пленного. «Фалую» немца

7. Утром на КП дивизии

Документы апреля 1945 г. (Действующая армия)

1. Обстановка

2. Приказано — изменить отношение к немцам

3. Немцы меняют тактику: отравляют, устраивают деверсии, заражают

4. Последние дни апреля 1945 года

Германия, Берлин, весна сорок пятого…

1. Исторический формуляр

2. По дороге на Берлин

3. Отдельные документы(дйствующая армия)

4. Накануне встречи с союзниками

5. Как это было

6. Эта богатая, сытая Германия…

7. Встречи с союзниками

Еще не кончилась война…

1. Прими, Родина, и этот наш дар

2. Документы 1944-1945 гг. по отравлению непроверенными трофейными жидкостями (дейсвующая армия)

3. Притупление партиотических чувств

4. Каждому-Свое

5. Отдельные документы 1—8 мая 1945 г. (действующая армия)

6. Письмо командующему 71 армией герою советского союза генерал-полковнику Смирнову А.С.

Победа

1. Отдельные документы 9 мая 1945 года (действующая армия)

2. Переход на мирную жизнь

3. Жди беды не с той стороны

4. ОБЕД С АМЕРИКАНЦАМИ В ЧЕСТЬ ДНЯ ПОБЕДЫ

5. О настроениях и морально-политическом духе в войнах после окончания войны

Из книги «Тогда, в июне…»

26 мая, в субботу…

1. Накануне

2. Ночной звонок

3. Отоборочный строевой смотр. Возвращение в дивизию в кузове «Студебеккера»

4. Разговор с Володькой и Кокой в штабе дивизии

5. Торжественный обед в ротепо случаю полковоо праздника. Лисенков

6. Музыка. Пластинки. Трудный выбор подарка

7. Из донесения замполита Эвакогоспиталя № 4719 От 24 мая 1945 года

8. Габи. Размышления о судьбе Арнаутова после увольнения

Вечер в Левендорфе

1. По дороге в Левенндорф

2. День рождения королевской женщины

I. Застолье.Аделина, гости, Натали

II. Подполковник Алексей Семенович Бочков

III. Воспоминания дестства

IV. Пляска и частушка. Объяснение с Володькой

3. Галина Васильевна

4. В коттедже. Майор Бухлаховский. Нина Алексеевна

5. Сон. Отъезд из Левендорфа. Лариса Аполлоновна

6. Возвращение в дивизию ночью на мотоцикле. «ЧП» в роте. Неожиданный поворот судьбы

КОЗОЧКА

Из книг «На Дальнем Востоке»

Как молоды мы были…

Мы и не подозревали…

В теплушке по дороге на дальний восток

В этой короткой и в общем-то не трудной войне…

Фудидзян, госпиталь. Откомандирован из дивизии

По пути из Хабаровска во Владивосток

Молодая вдова морского офицера

Из книги «Там, на Чукотке…»

На краю света

1. Из исторического формуляра

2. И было так, как было

3. Из журнала боевых действий 56-й отдельной горно-стрелковой краснознаменной орденов Александра Невского и Красной звезды бригады

4. Документы

Растакая селяви

1. Размышления

2. Полина Кузовлева

3. Проклятые гормоны. Письмо в Германию

Хоть матушку-репку пой

1. Документы

2. Болезнь: состояние «Агональное»

3. Стратегический план

«Говорит старуха деду…»

1. Застолье 9 мая 1946 года

2. На допросе у следователя

3. Заседание трибунала

«Всё пройдет, и мы пройдем, а Россия останется!..»

1. Документы

2. Накануне учений

3. Подполковник Македон

4. «Аднапалчана»

5. Из исторического формуляра

Сокращения

1