Владимир Орлов

О СМЕЛОЙ МЫСЛИ

РУССКОЕ СОЛНЦЕ

Есть притча о людях, с факелом бегущих ночью. Когда падает один гонец, то другой подхватывает факел.

Так бегут люди сквозь темноту, и факел горит неугасимо.

Дуга Василия Петрова

Ломоносов первым поймал молнию, первым свел электрический огонь с небес на землю. Его дело продолжила богатырская дружина мужей русской науки, совершив научный подвиг, равный подвигу Прометея.

Как понять нам треволнения той далекой поры, поры первой любви к электричеству?

Лучше всех их поймет в наши дни радиолюбитель — тот, кто с детства занимался радиотехникой.

Полтораста лет назад наши прадеды так же увлекались электричеством, как мы увлекаемся радио.

Ставить опыты было захватывающе просто. Вынимают из кармана монеты. Режут старый камзол на суконные кружки. Смачивают уксусом. Складывают стопкой: монета — кружок… Получается вольтов столб — генератор чудес. От электростатических машин удавалось получать лишь толчки тока — электрические разряды, а от вольтова столба течет постоянный, как поток воды, ток.

Маленький столб — маленькое чудо.

Кончики шнурков из блестящей канители — те, что тянутся от столба, — странно щиплют язык.

Добавляют монет: сильнее щиплет.

Добавляют еще — еще сильнее!

Ну, а если еще добавить, что тогда?

Может быть, ожог? Потрясение?

Нет… Искра! Совершенно неожиданная вещь.

Чем выше растет столб, тем жарче и ярче искры; об этом сообщают научные книги и журналы.

Вольтовыми столбами занимаются все: ученые, торговцы, врачи, аптекари… В кабинетах королей стоят вольтовы столбы из золотых и серебряных монет.

Занимается вольтовыми столбами и русский академик Василий Петров. Но занимается не так, как другие.

Он работает денно и нощно, не щадя себя.

Еще не изобретены чувствительные вольтметры, измеряющие электрическое напряжение. Но Петров сам себя превратил в вольтметр. Он срезал кожицу с кончиков пальцев и ловил мельчайшие уколы электрического напряжения незащищенными нитями нервов.

Одна мысль волнует академика Петрова.

Что, если взять не десяток монет и не сотню, а тысячу, даже несколько тысяч? Каким чудом тогда поразит нас электричество?

Вот бы взять да собрать столб небывалой длины: тысячи на четыре с лишком медных и цинковых кружков, и поглядеть, что получится!

Богатырская, должно быть, искра проскочит меж концов шнура!

А быть может, и не искра вовсе?

Может быть, такое немыслимое чудо, что и вообразить заранее нельзя.

Потому не терпится академику Петрову, пока соберут его «наипаче огромный» столб.

Со сборкой мешкать нельзя. Столб такой длины, что, пока собирают головную часть, хвост успевает просохнуть.

На стеклянную скамеечку положены два древесных угля; к ним подведены шнурки от огромной батареи. Осторожно сближаются угольки.

И вдруг «является между ними яркое, белого цвета пламя».

Ослепительный огненный мост лег в пролет между углями.

Своды залиты серебряным светом, непривычно резкие тени словно чернью отчеканены по серебру.

Предвидение Петрова сбылось.

Он не зря увеличивал количество кружков. Рост количества породил новое качество, небывалое явление, невиданное в природе.

До Петрова электрический свет был вспышкой, искрой, молнией, а теперь Он горел постоянно и непомрачимо, как солнце.

Академик Василий Петров сделал великое открытие. Он открыл первый источник непрерывного электрического света. Но имя академика Петрова оказалось надолго разлученным с его гениальным открытием.

Черная краска

Недавно одному историку техники принесли старинную картину с изображением двух простых людей из народа. Фигуры были выписаны на сплошном черном фоне. Черный фон показался историку подозрительным. Историк осторожно ваткой, смоченной в скипидаре, стал смывать с края черную краску. И тогда из-под ватки появился клочок голубого неба, облачко. Облачко было клубом пара. Когда черная краска сошла вся, оказалось, что на заднем плане — паровозик с большими колесами и с трубою, длинною, как верблюжья шея.

Историк понял, что нашел портрет Черепановых — гениальных изобретателей первого русского паровоза.

Видно, чья-то злая, завистливая кисть понадеялась вымарать из истории знаменитое русское изобретение, превратить великих русских изобретателей вновь в безвестных людей.

И вот что режет глаз.

Если полистать страницы истории больших русских изобретений, то оказывается, что по многим из них погуляла эта злая, завистливая кисть, многие лучшие страницы оказались замазанными черной краской.

Нам теперь известно, чья это работа.

В царское время русскую науку и технику окружал глухой черный заговор — заговор молчания.

Заговорщиками были дворяне, чиновники, предприниматели — все, кто правил в то время царской Россией.

Корни заговора шли за границу.

Заправилы царской России презирали все русское, преклонялись перед всем заграничным. Они боялись своего народа, люто ненавидели его и старались подорвать в нем веру в собственную силу. Им казалось спокойнее передоверить русскую промышленность иностранцам. А поэтому они твердили миру, что русские неспособны изобретать и что все толковое в технике придумано иностранцами. Загранице эта басня была выгодна. Заграница засылала в Россию своих профессоров, восхвалявших заграничные выдумки, умалявших, замалчивавших, воровавших русские изобретения.

Так составился в России заговор против русских ученых, против русских открытий в науке.

Петров был русский человек, а когда он открыл свою дугу, в Академии наук было засилье иностранцев.

И они набросились на светоч, зажженный русским ученым, как пещерные летучие мыши на горящую свечу.

Петров описал свое открытие в книге на русском языке. Но русский язык был не в почете у русских аристократов и их ученых прислужников, пренебрегавших своею родною речью и баловавшихся французским языком. Книгу замолчали.

Академик Крафт первым обмакнул кисть в черную краску. Два года спустя после выхода книжки в статье об опытах с вольтовыми столбами он уже ничего не пишет о Петрове, но зато расписывает «подвиги» английского механика Меджера, который тоже собрал большой вольтов столб и намерен сделать с его помощью новые открытия.

«Я природный россиянин, — писал Петров, — не имевший случая пользоваться изустным учением иностранных профессоров физики и досель остающийся в совершенной неизвестности между современными нам любителями сей науки».

Смелый ум Петрова, его независимый нрав, его твердая вера в силу русской науки испугали иностранцев, засылавшихся в Россию для того, чтобы русскую науку душить и грабить.

Они сговорились разбить колыбель, где родилось великое открытие, разгромить физический кабинет Петрова, а его самого, как ученого, уничтожить.

Нам известно теперь по архивным документам, как они осуществили свой сговор.

Академик Паррот хладнокровно взял Петрова на мушку.

Он принялся строчить на него мелочные доносы, один глупее другого.

То он пишет, что нет в физическом кабинете барометров и термометров, хоть они и глядят на входящего со всех стен.

То он пишет, что в кабинете от недостатка ухода ослабели магниты, как будто магниты — это лошади, за которыми требуется уход.

То он торопится письменно донести, что в углу лаборатории завалялось плохо вычищенное зеркальце.

Академик Фусс — непременный секретарь Академии — с совершенно серьезным видом требовал от Петрова объяснений.

Петров защищался от этих мелких уколов, но академик Паррот был ябедником неутомимым.

То была туча маленьких стрел, и Петров изнемогал, как Гулливер под обстрелом лилипутов.

Наконец Петрова уволили от заведования кабинетом, а ключи велели немедленно передать академику Парроту.

Петров пытался бороться и не отдавал ключей.

Тогда академики пошли на взлом.

Академик Фусс с академиком Коллинсом пригласили слесаря и взломали замок.

Так иностранцы разорили колыбель электрического света. Под глухим слоем черной краски скрылось с глаз гениальное русское открытие.

Зато как обрадовались иностранные профессора, когда восемь лет спустя после Петрова англичанин Деви снова получил ослепительную дугу между кусочками угля, присоединенными к батарее. Честь открытия электрической дуги тут же приписали Деви.

В то время в России никто не подал голоса в защиту первенства Петрова, в защиту славы русской науки.

Великие научные и технические ценности, которые создавал русский народ, были безнадзорным имуществом.

Советские ученые сегодня смывают черную краску, закрывавшую громадную картину побед русской научной и технической мысли. На страже славы русской науки стоит теперь весь советский народ.

После почти столетнего забвения вышло на свет и вечно будет сиять в веках и имя академика Петрова.

Неделимое светило

Тщетно пытались недруги русской науки вырвать факел из рук русских людей, украсть у них гениальное изобретение.

Приспособили дугу для освещения все-таки в России.

В 1849 году дуга вспыхнула в Петербурге на вышке Адмиралтейства, осветив начало трех уличных магистралей: Невский и Вознесенский проспекты, Гороховую улицу.

В 1856 году электрические дуги загорелись на празднествах в Москве. Их зажег русский изобретатель Шпаковский. В программе празднеств они назывались «электрическими солнцами».

Жизнь Шпаковского была геройством. Взрывом опытной морской мины ему повредило позвоночник. Шпаковский не мог стоять на ногах. И все-таки он до конца своих дней трудился у стола лаборатории. Когда он работал, его поддерживали сзади два матроса.

Приспособить дугу для освещения было трудной задачей.

Дуга пылала, и от страшного жара испарялись угли и с каждой секундой рос пролет между углями.

Через полминуты начинало тревожно шипеть и метаться пламя, а затем обрывался ослепительный мост и дуга погасала.

За дугой приходилось неотступно следить и подкручивать рукоятку, сближающую угли, как подкручивают в лампе горящий фитиль.

В середине прошлого века инженеры постарались выйти из положения и пристроили к дуге часовой механизм.

Дуговая лампа получилась сложной, как стенные часы.

Тик-так, тик-так — мерно тикал механизм, постепенно сближая угли.

Но дуга не была такой точной, как часы. И она нередко обгоняла ход часов и гасла.

Инженеры пошли на другое усложнение. К часовому механизму пристроили электрический механизм, подгонявший часы, когда лампа собиралась гаснуть и ток через дугу уменьшался.

Получился исключительно сложный регулятор.

И все-таки он был несовершенным.

Несколько ламп нельзя было включить в одну электрическую цепь.

Регуляторы не могли работать вместе. Они заботились каждый лишь о своей дуге и, действуя вразнобой, гасили соседние дуги.

На каждую лампу нужна была отдельная небольшая электростанция.

Перед техникой встала непонятная на наш сегодняшний взгляд, но по тем временам очень сложная задача «дробления электрического света».

Любители электрического освещения не щадили затрат. Они шли на постройку домашних электростанций. Они ставили в подвале паровую машину и заставляли ее вертеть генератор. Но питали эти электростанции одну-единственную лампу.

Она во всем своем нестерпимом блеске царила в одной-единственной комнате, и лучи ее вырывались из окон в темноту, словно веер прожекторных лучей, а хозяин щурился и опускал глаза, как поэт, пригласивший на чашку чаю солнце.

И не было у техники средств, чтобы электрическое солнце разделить и разнести сияющие осколки по всем остальным темным комнатам дома.

Решая эту задачу, даже первоклассные изобретатели заходили в тупик.

Замечательный инженер Чиколев, автор множества изобретений, предложил проводить свет по трубам, как проводят светильный газ или воду.

Так был освещен прессовый цех Охтенского порохового завода. Лампы ставить в цехе не решились: боялись взрыва.

Во дворе, рядом с цехом, поставили башню, похожую на водокачку. Наверху, где должен бы находиться бак, горела дуговая лампа силой в три тысячи свечей. От нее, с вершины башни, трубы радиусами спускались в цех. Внутри труб стояли оптические линзы, а в коленах труб — наклонные зеркала.

Получилось дорогое и громоздкое сооружение.

Тем не менее предприимчивые американцы Моллер и Себриан ухитрились прикарманить изобретение Чиколева и создать на его основе в Америке особое общество.

Но свет не газ и не вода — его не передашь без потерь с городской водокачки в дома по трубам. До домов бы добирались такие чахлые лучи, что при этом свете можно было бы свободно играть в жмурки, не завязывая глаз.

А пока электрический свет не мог дробиться, растекаться, как газ по трубам, до тех пор электрическая лампа не могла соперничать с газовым освещением.

Вот такую дуговую электрическую лампу, сложную, как стенные часы, неделимую, как небесное светило, получил в свои руки в 1874 году начальник телеграфа Московско-Курской железной дороги Павел Николаевич Яблочков.

Получил при чрезвычайных обстоятельствах.

Поезд важного назначения должен был следовать в Крым, и на паровозе, впервые в истории техники, поставили прожектор с дуговой лампой.

И без того привередливый регулятор при толчках бастовал окончательно, и следить за дугой, подправлять регулятор вручную поручили человеку, наиболее понимающему в электричестве, — начальнику телеграфа дороги Яблочкову.

Ухали тоннели, грохотали мосты, поезд летел полным ходом. Яркий луч простирался вперед и ложился на шпалы овальным пятном, и его рассекали огненные струи дождя.

В дубленом полушубке, огромный, с бородой, развеваемой вихрем движения, стоял на передней площадке паровоза Яблочков, словно статуя на носу старинного корабля.

Яблочков проворно менял угли, неустанно подправлял регулятор, туже поджимал провода. Руки стыли на резком весеннем ветру, обжигались о горячие угли. Он прозяб до костей, но не мог ни на минуту оставить дугу: подводил несовершенный регулятор.

А на станциях лязгали буфера, меняли паровозы. Перетаскивал и Яблочков свой прожектор с паровоза на паровоз. Даже на станциях не мог обогреться.

И снова мчался поезд сквозь долгую ночь, и дуга горела неугасимо.

Когда Яблочков, шатаясь от головокружения, сошел с паровозного мостика на твердую землю, то понял, что светоч, который он оберегал в течение долгих ночей, который он пронес в коченеющих руках через мрак по необъятным просторам России, — этот светоч станет отныне первейшей заботой всей его жизни.

Мимо темных деревень, мимо тусклых городов, мимо брезжащих коптилками станций пронеслась, как комета хвостом вперед, проблистала и скрылась дуга Василия Петрова.

А хотелось удержать ее у этих городов и деревень, разнести ее свет по домам и избам, разбросать по улицам и площадям, по всей российской шири.

Надо было сделать доступной всем электрическую дуговую лампу.

Надо было как-то упростить регулятор.

Эта мысль завладела Яблочковым, полонила его всего.

Он ходил как заколдованный, и во всем мерещились ему сближающиеся, готовые вспыхнуть угли.

«Где он, регулятор? Где он?» — спрашивали у вещей его рассеянные глаза.

Но вещи молчали, безответные.

Это была такая настойчивая, такая неотвязная забота, что мешала служить; и он бросил службу на железной дороге и пошел на работу в мастерскую товарища. Оба были изобретателями, увлекались электричеством.

Мастерская стала местом удивительных опытов. Ослепительные вспышки света сверкали в окнах, а однажды в задней комнате громыхнул взрыв.

Есть намеки, что царская полиция заподозрила изобретателей в связи с революционерами. Оставаться в России было опасно. Яблочков сел в Одессе на пароход и отплыл во Францию. Жандармы, гнавшиеся за ним до самой пристани, опоздали на двадцать четыре часа.

Свеча Яблочкова

Яблочков поселился в Париже, в квартале, где жили русские эмигранты, и нанялся на работу в электротехническую мастерскую.

Место было интересное. Он мог целые дни проводить у динамомашин, вечерами же мастерить регулятор.

Яблочков многое перебрал, многое перепробовал.

Он заставил, например, две пружины подталкивать друг другу навстречу два угля. Чтобы угли не сомкнулись, их разделили фарфоровой пластинкой. Но в жару дуги расплавлялся даже фарфор, и минуту спустя угли смыкались. Плавилось все: гипс, глина, кирпич.

Дни шли, месяцы шли, — регулятор не получался.

Сокрушенный сидел Яблочков в дешевом парижском кафе и вертел в руках два карандаша, купленных в лавке напротив. Мысль о регуляторе не покидала его. Он постукивал карандашами по столу и, наконец, поставил рядом стоймя, осторожно отняв руки.

Регулятор?

Да нужен ли вообще регулятор?

Яблочков так и застыл с расставленными руками. Карандаши словно заговорили.

Взять поставить рядом стоймя два угольных стерженька, подвести к основаниям провода и каким-нибудь третьим угольком на мгновенье замкнуть верхушки.

Вспыхнет меж верхушками сияющий мост — дуга.

Угли будут сгорать, а пролет между углями расти не будет, лишь все ниже и ниже будет опускаться сияющий мост.

Находка? Решение? Победа?

Нет! Заскок!

Да ведь он не удержится на вершинах стерженьков, ослепительный мост! Ведь он тут же сорвется, соскользнет к основаниям стержней!

И дуга со всей яростью примется грызть основания углей, пережжет их у самого низа; подломятся, рухнут стерженьки.

Конец всей затее!

Отчаянным взглядом озирается Яблочков по сторонам.

И вдруг заговорила свеча в подсвечнике на столе.

Что удерживает пламя наверху фитиля? Стеарин!

Оплывает стеарин, и медленно опускается пламя по фитилю.

Так сделай и ты свечу! Окуни эти угли в стеарин, пусть застынет между ними стеариновая прокладка.

Но заранее ясно: стеарин не подстать всесжигающему жару дуги.

Нужно выбрать другой, подходящий, стойкий материал.

Но ведь тебе, как никому, ведомы повадки веществ в пламени электрической дуги. Плавятся гипс, фарфор, глина, стекло, песок, известь…

Только не опускай рук!

Не получится с гипсом — поможет фарфор, не получится с фарфором — выручит глина. Здесь уже все в твоей воле.

Лампа выйдет, не может не выйти!

Окрыленным возвращается Яблочков в мастерскую. Снова принимается за опыты. И лампа выходит!

Современники ахнули от восторга перед ее гениальной простотой.

Просто палочка! Просто свеча! Никаких рычагов, колес, часовых механизмов.

Между двух углей, стоящих рядом, проложено непроводящее вещество, сгорающее с той же скоростью, что и угли. Дуга горит, вещество плавится, обнажая сдвоенную угольную палочку точно так, как стеарин, оплывая, обнажает фитиль.

Однако при питании дуги постоянным током один из углей сгорал гораздо быстрее другого. Это портило все дело.

Но Яблочков вышел из положения, начав питать свои свечи переменным, все время меняющим направление током. Он изобрел для этой цели специальные электрические машины: генератор переменного тока, трансформатор.

Переменный ток оказался на редкость удобным и для тысяч других электрических машин. Так мысль Яблочкова положила начало грандиозной технике переменного тока.

Полагали, что на переменном токе невозможно получить устойчивую дугу, но дуга получилась такая устойчивая, что к одной машине можно было подключать десятки ламп.

Задача дробления электрического света решена окончательно.

Так было доложено в 1876 году Парижской академии наук об электрической свече Яблочкова.

А тем временем лампа уже рвалась из мастерских и лабораторий в повседневный обиход. Она вышла на улицы Парижа в громадных белых шарах молочного стекла. Светозарные шары воцарились над Оперной площадью, две жемчужные нити легли вдоль аллеи Оперы, в голубом непривычном свете засверкали драгоценности в магазинах Лувра, залились серебристым блеском площадь Этуаль, площадь Законодательного собрания, кафе, залы, ипподром.

«Русское солнце!» — удивленно повторяли парижане. Они вечером толпами выходили на улицы, чтобы не упустить мгновенья, когда разом, словно по волшебству, вспыхивают все фонари. Так туристы встречают- солнечный восход.

«Русское солнце!» — кричали жирные заголовки газет.

Появилась французская компания «Главное общество электричества по методу Яблочкова».

«Русское солнце!» — говорили капитаны, шкиперы, матросы пароходов всех стран мира, заходивших в Гаврский порт и лавировавших ночью в свете электрических фонарей так легко и свободно, как в летний безоблачный день.

Далеко за моря летела слава «русского солнца».

За Ламаншем, в тумане Лондона вспыхивают светозарные шары.

Вест-индские доки, набережная Темзы от Ватерлооского моста до Вестминстерского аббатства, Нортумберленд-авеню, железнодорожные станции Чаринг Кросс и Виктория, знаменитый читальный зал библиотеки Британского музея, рестораны, частные дома — всюду сверкают электрические свечи.

«Русское солнце!» — удивленно повторяют англичане.

Появляется английское общество «Компания электрической энергии и света по способу Яблочкова».

«Русское солнце!» — удивленно твердят испанцы, бельгийцы, итальянцы, немцы, греки…

Свечи Яблочкова заливают потоками света лучшие здания, улицы, площади Мадрида, Брюсселя, Неаполя, Берлина, Афин, Пирея…

От сияния «русских солнц» щурятся персидский шах и король Камбоджи. Свечи Яблочкова светят в их великолепных дворцах.

В электрическом свете меркнут бледные пламена газовых фонарей, как пламена свечей в блеске солнечного дня.

И пайщики газовых компаний злобными, ревнивыми глазами начинают «искать на солнце пятна».

Они живут в капиталистическом мире.

В этом мире денежные прибыли решают судьбу людей: дарят жизнь и приговаривают к смерти.

В газовое дело вложены их деньги, их судьба.

И акционеры отстаивают газ с отчаянием и злобой не на жизнь, а на смерть.

«Свечи Яблочкова превращают зрячих в слепых, — писали они в продажных газетах. — Люди будут слепнуть от яркого света!»

«Если люди не слепнут от солнца, — отвечал им Яблочков, — то подавно не ослепнут от моей свечи».

«Свечи Яблочкова превращают живых в мертвецов, — не унимаются акционеры. — В свете дуг у людей фиолетовые губы и голубоватые лица».

Но одним ударом опрокидывает Яблочков и это возражение.

Он добавил в прокладку между углями вещество, которым пиротехники окрашивают пламя фейерверков. Голубая дуга порозовела.

Из холодного, мертвенного, голубого свет стал теплым, живым, розовым.

Богатырскими усилиями ума — словом, опытом, выдумкой изобретателя — сокрушает Яблочков препоны ревнителей газа.

Яблочков славен, богат и знаменит. Но нет для него славы вне родины. Нет для него счастья вне отечества. Он спешит возвратиться в Россию, в Петербург.

Но право использовать электрическую свечу в Париже принадлежало иностранным компаниям, и Яблочков собирает все свои средства и за миллион франков выкупает это право.

Вскоре учреждается русское товарищество «Яблочков-изобретатель и К°».

От Каспийского до Белого моря широкой россыпью разбегаются по России жемчужины электрических фонарей.

Они светят в Петербурге, в Москве, в Сестрорецке, в Кронштадте, в Нижнем Новгороде, в Гельсингфорсе, в Колпине, в Ораниенбауме, в Полтаве, в Брянске, в Красноводске, в Архангельске.

Еще редка эта россыпь, но исход борьбы предрешен.

Газ уступает дорогу электричеству. Старое расступается перед новым. Это новое несет в мир русский изобретатель Яблочков.

И его поддерживают пайщики русской, французской, английской электрических компаний. Ведь для них это не только световой поток, но и золотой поток, льющийся в их карманы.

Безудержно разливается «русский свет», и в его лучах бледнеют газовые фонари, как ночные звезды с восходом солнца.

Лампа Лодыгина

Но внезапно стал давать себя знать непредвиденный соперник свечи, развивавшийся с неодолимой силой.

Он был так неказист на вид, что при первом знакомстве выглядел пустяком.

В совершенно пустой стеклянной колбе трясся мелкой дрожью волосок, почти не различимый глазом. Он, казалось, готов был разлететься от дуновенья, но был упруг и прочен, как струна. Электрический ток калил его добела, и светился он в сотни раз ярче колпачков газовых фонарей.

Это была угольная электрическая лампа накаливания, изобретенная человеком неукротимого творческого дерзания, Александром Николаевичем Лодыгиным.

Еще на школьной скамье зародилась в его голове мечта о летательной машине, увлекшая его на долгие годы. Ради этой идеи Лодыгин нарушил обычай семьи, снял офицерский мундир и, уйдя из дому, поступил на тульский завод молотобойцем. Здесь он всей душой привязался к технике и в 1869 году представил в Главное инженерное управление проект самолета-геликоптера с электрическим двигателем. То был необыкновенно смелый проект, всеми своими деталями устремленный в будущее. Остроумнейшее устройство — прадед современных автопилотов — регулировало силу тока в моторах при кренах «электролета» и должно было автоматически поддерживать устойчивость машины в полете.

Царские чиновники не приняли проекта. Лодыгину разрешили обратить свое изобретение на подмогу воюющей Франции, уступавшей натиску пруссаков. Но пруссаки разгромили Францию раньше, чем машина была готова. Идею применения электричества в летном деле позаимствовали французы братья Тиссандье и Шарль Ренар и четырнадцать лет спустя добились с ее помощью решающих успехов в превращении воздушных шаров из безвольных поплавков воздушного океана в хозяев своего маршрута.

А Лодыгин, вернувшись в Петербург, нанялся на работу техником в Общество газового освещения.

Словно сказочная жар-птица, «электролет» ускользнул от него, и лишь маленькая деталь осталась в руках — необыкновенная, как перо жар-птицы. То была первая в мире электрическая лампа накаливания, предназначавшаяся для освещения машины. В этой первой лампе еще не было угольного волоска, а раскаливался током тонкий угольный стержень.

В 1873 году в Петербурге Лодыгин показывал электролампы для уличного и комнатного освещения, для железнодорожной сигнализации, для освещения подземных и подводных работ. Слава русского изобретения прокатилась по всему миру. В 1877 году в Америке лейтенант Хотинский показал электрическую лампу Эдисону, как русское диво.

Теперь, казалось бы, Лодыгину должны были дать средства для постановки производства ламп. Но правители царской России не поддержали изобретателя. Уволенный газовой компанией, учуявшей в его изобретении соперника газа, Лодыгин поступил в петербургский Арсенал слесарем. Одно время, казалось, счастье улыбнулось изобретателю. Петербургский банкир Козлов организовал акционерное общество по производству электрических ламп. Но акционеры видели в электрической лампе лишь повод для разных денежных махинаций, на совершенствование лампы денег не давали. В результате общество прогорело.

А тем временем Эдисон в Америке жадно принялся совершенствовать русское изобретение. Один из финансовых владык США, Пирпонт Морган, оказал ему полную поддержку. Вскоре фирма «Эдисоновское общество освещения» получила громадный капитал. И пока Лодыгин корпел за слесарными тисками, ботанические экспедиции Эдисона обшаривали земной шар, колесили по Уругваю, Парагваю, Бразилии, Кубе, Эквадору, Колумбии, Японии в поисках единственно нужного волоконца для угольной нити. Но только через семь лет после Лодыгина Эдисону удалось сделать годную лампу накаливания и поставить ее производство.

И когда американские газеты принялись безудержно восхвалять Эдисона, как творца электрического освещения, ведущий электротехнический журнал того времени «La Lumière Electrique» («Электрическое освещение») дал гневный отпор американским фальсификаторам: «А Лодыгин? А его лампа? Почему не сказать, что и солнечный свет изобретен в Америке?»

Однако российские капиталисты по-прежнему тормозили в России производство электрических ламп, предпочитая ввозить их из-за границы.

Лодыгин решает дать бой Эдисону в самой Америке. Американские предприниматели были непрочь загрести жар талантливыми русскими руками. Фирма Вестингауз дала Лодыгину возможность построить большой завод электрических ламп. Здесь он еще раз опередил Эдисона, изобретя в 1890 году лампу с нитью из вольфрама, молибдена, осмия. В этом виде электрическая лампа сохранилась до наших дней.

Заграничные успехи не тешат Лодыгина. Он пытается возвратиться на родину. Но в тогдашние тугие для русских изобретателей времена Лодыгин — человек огромного технического размаха — получает в России лишь должность заведующего подстанцией петербургского трамвая. В стране, где электротехника была отдана на откуп иностранцам, его опыт и знания терялись.

Золотая цепь

Так явилась на свет непредвиденная противница свечи — лампа накаливания.

Она стала теснить свечу Яблочкова во всех областях.

Свеча горела полтора часа, а лампа в пятьсот раз дольше!

Свеча, однажды погаснув, не могла зажечься вновь, а лампа тысячи раз зажигалась и гасла!

Свеча не могла стать маленькой, потому что глохла электрическая дуга, а лампа свободно вмещалась даже в карманный фонарик. Можно было тысячи ламп подключать к одной машине.

И на выручку свечи шел и вязнул в нескончаемых опытах Яблочков.

Чтобы хоть как-то удлинить срок горения дуговых ламп, он стал ставить по нескольку свечей в один колпак и придумал изумительно простое устройство, чтобы свечи сами загорались одна за другой.

Он решил, наконец, и почти нерешимую задачу: свечи стало возможным гасить и зажигать многократно. Все же угольная лампа накаливания продолжала теснить электрическую свечу.

Гениальным чутьем изобретателя чувствовал Яблочков, что правда науки, правда жизни отныне не на его стороне. И сердце его к свече охладело.

Он начал опыты по накаливанию током каолиновых стерженьков.

Это был плодотворный путь, много лет спустя приведший немца Нернста к замечательной лампе накаливания.

Вот что было сказано об этой лампе на Первом всероссийском электротехническом съезде в 1900 году:

«Волею судеб эта яблочковская лампа через 24 года воскресла с такою помпою под именем лампы Нернста. Пусть Нернст ищет славы и благодарности человечества, но только в области механизмов для предварительного нагревания магнезии, а не присваивает себе принципа этой лампы. Пусть он будет только ювелиром, оправляющим в чудную оправу перл русской изобретательности. Так повелевают поступить честь и справедливость».

Но Яблочкову самому не удалось довести до конца свое изобретение.

Ему помешали жестокие законы капиталистического мира.

В этом мире деньги правили жизнью людей. В электрических свечах были деньги пайщиков, их судьба. И пайщики цеплялись за электрические свечи, как за жизнь.

«Яблочков рубит сук, на котором мы сидим!» — кричал французский синдикат.

«Яблочков рубит сук, на котором сидит он сам!» — кричало русское товарищество.

Страх затемнял их рассудок.

Они висли у Яблочкова на руках и толкали, толкали его на старую, избитую колею, загоняли в обжитый безысходный тупик. Золотая цепь приковала Яблочкова к свече, и он тщетно рвался с этой цепи.

Новое, растущее, неодолимое шло против него, а его вынуждали бороться с этим новым против разума, против сердца. Яблочков отказался продолжать борьбу.

Тогда пайщики предали Яблочкова.

Они в панике побежали из товариществ и компаний, словно крысы с тонущего корабля.

Они выстроили дом, притащив каждый по кирпичу, а теперь бежали из дома, расхватав свои кирпичи.

Здание рухнуло, погребая под обломками нерасторопных.

Компании, товарищества лопнули. Яблочков был разорен совершенно.

Золотые оковы упали с его рук. Он был свободен.

Свободен ли?

И тут Яблочков с полной ясностью понял, что в мире, где деньги властвуют над людьми, изобретатель, как бы велик он ни был, в сущности, раб, бесправный человек.

На заре электрического света стоял Яблочков у развилины двух дорог.

Одна вела к лампе дуговой, другая к лампе накаливания.

Яблочков выбрал первую. И сейчас же хлынул вслед золотой поток, подхватил, закружил Яблочкова и понес с собой, как щепку.

Полоненный, лишенный свободы выбора, несся Яблочков туда, куда влек его золотой поток.

А теперь, когда обмелел поток, сможет ли Яблочков сделать выбор, сможет ли осуществить хоть одну из бесчисленных новых идей, роящихся в голове?

Нет, не сможет.

Для осуществления новых изобретений нужны деньги.

Ну, а он разорился, он банкрот.

В бедности доживает Яблочков последние годы жизни.

Погасают один за другим огни его фонарей.

Электрогефест

Но неугасима слава русской науки.

Не забылось и будет жить в веках имя Павла Яблочкова, разбросавшего по земному шару жемчуг электрических фонарей.

Светозарное зерно, зароненное Яблочковым, прорастает великими изобретениями.

Над свечою Яблочкова, над дугою Петрова склонился русский изобретатель Николай Николаевич Бенардос.

Он работал в мастерских Яблочкова, но к дуге у него особый подход: свет дуги его не интересует, ему даже мешают ее ослепительные лучи.

Он глядит на дугу сквозь темные стекла, как разглядывают затмение солнца. Средь кромешной тьмы, в узком ореоле света, между двух раскаленных углей плавится, пузырясь, и оплывает глиняная прокладка свечи.

Не лучи дуги, а ее нестерпимый жар приковал внимание Бенардоса.

«Жар дуги так силен, — соображает Бенардос, — что в свече Яблочкова плавится, как воск, даже огнеупорная глина. Значит, и подавно расплавится металл… Значит, можно в свече плавить железо!»

В новом, непривычном виде представляется ему свеча…

Плавильная печь в кармане! Вагранка размером с карандаш! Вот во что перерастает свеча Яблочкова!

Кирпичная башня плавильной печи заменится тоненьким стержнем.

Вихрем проносятся у Бенардоса в голове поразительные выгоды этой замены.

Не свечу видит Бенардос перед собой, а волшебную палочку, которой во всем подчиняется железо.

Эта палочка чудодейственно исцеляет пороки и раны металла, словно скальпелем рассекает железо, заживляет в нем раковины — язвы — и сшивает в нем трещины, как игла.

Все яснее вырисовывается перед Бенардосом облик палочки-исцелительницы.

В точности такой же, как свечу, делать палочку не стоит. Смысла нет зажимать железную пластинку в промежутке между углями. И не только потому, что железо проводит электрический ток даже лучше, чем угли. Ведь железо и плавится лучше, чем угли. Оно быстро выплавится из промежутка, и дуга соскользнет к основаниям углей.

Надо жечь дугу между угольными стержнями и вводить в нее со стороны железный пруток, как сургучную палочку в пламя свечи.

Одно неудобство: обе руки держат угли, а вводить палочку в пламя нечем.

Да ведь можно беспрепятственно выбросить один уголек! А освободившийся провод подключить прямо к тому железному телу, над которым ведется операция. Дуга вспыхнет между телом и оставшимся угольком. Этот уголь и надо держать в руке, а другою рукою вводить в дугу железный пруток.

И пруток расплавится, потечет, как сургуч, заплавляя раковины и трещины железного тела.

Если жечь дугу без прутка, то дуга начнет грызть железное тело и за ней протянется глубокий разрез.

Вот она, палочка-исцелительница, игла и скальпель.

«Электрогефест» — называет ее Бенардос именем сказочного кузнеца Гефеста.

Бенардос чувствует себя хирургом.

Груды искалеченных машин и их деталей — сломанные рычаги, щербатые шестерни, лопнувшие станины — ждут исцеления.

Но не только о них думает Бенардос.

Замахнулся он на смелое дело, близкое каждому русскому человеку. Он решил восстановить кремлевский «Царь-колокол».

Полтораста с чем-то лет назад литейный мастер Иван Маторин с сыном отлили исполинский колокол в 12 327 пудов 19 фунтов весом.

Но внезапный пожар охватил деревянную избу над ямой, где отливался колокол. Колокол в жару раскалился докрасна. На него плеснули водой, он треснул, отвалился от края осколок.

С той поры возвышается колокол на каменном подножье, как большой бронзовый шатер, и чернеет в его боку пробоина, широкая, как ворота. Исполинский осколок стоит рядом, прислоненный к подножью.

Случай погубил гениальное создание русских мастеров, и теперь, через сотню лет, тянет им руку помощи другой русский мастер. Бенардос решил поправить колокол, приварив к нему осколок своим «электрогефестом».

Многоустый хор газет известил Россию об этом намерении.

«Г-н Бенардос восстанавливает Царь-колокол!» — кричали газеты.

А тем временем изобретатель в мастерской в Петербурге, бледный от нетерпения, вел опытные сварки.

Кончена сварка, сделан шов, но от несильного толчка расходятся сваренные детали, словно сметаны были на живую нитку.

Уверенный в правильности избранного пути, Бенардос продолжает опыты.

«У „электрогефеста“ блестящее будущее!» — говорили ученые в поздравительных речах. И, прислушиваясь к их речам, капиталисты спешили вложить свои деньги в дело Бенардоса.

На десятилетия опережая время, создавал Бенардос все новые и новые схемы электросварки, одна остроумнее другой.

И с каждым днем яснее и яснее понимал, что где-то тут, под самым боком, стоит незримая преграда. Словно кто-то коварный и невидимый толкал его под руку и мешал простому как дважды два делу.

Способ Славянова

О работах Бенардоса прослышал в далекой Перми горный начальник Пермского пушечного завода Николай Гаврилович Славянов.

Он построил динамомашину собственной конструкции и принялся повторять опыты Бенардоса.

И тотчас же закружился вокруг Славянова тот же самый хоровод неудач.

Сварные швы получались ломкими и хрупкими и отскакивали от металла, как горелые корки от хлеба.

Но Славянов был блестящий инженер-металлург. Точное знание удваивало его силы.

И он разоблачил затаенного врага Бенардоса.

Врагом был угольный стержень.

С угольного стержня в железо переходил углерод, и металл, науглеродившись, становился хрупким и непрочным.

Электрическая дуга, полыхавшая на тугоплавком угольном стержне, была слишком жарка и пережигала металл. Благодетельный жар, многократно умножавший яркость дуговых электрических ламп, здесь оказывался вредным.

Вся беда была в том, что «электрогефест», родившись из лампы, наполовину еще оставался лампой.

Бенардос продолжал видеть куколку там, где уже развилась бабочка и сейчас разорвет иссохшую оболочку и вылезет на свет, расправив пестрые крылья.

Это сумел разглядеть Славянов острым глазом инженера, просветленного знанием металлургии.

Гениально просто расправился Славянов с вредным пережитком дуговой лампы — отравителем металла.

Угольный стержень Славянов выбросил прочь, а освободившийся электрический провод прикрутил к железному стержню, который Бенардос вводил со стороны в дугу.

Дуга вспыхнула прямо между стержнем и металлом. Она была не жаркой. Стержень плыл каплями, и они вливались в лужицу подтаявшего в жару дуги металла. Железо застывало прочным швом.

На Мотовилихинском заводе Славянов открыл электросварочный цех.

Как больных к прославленному лекарю с последней надеждой на исцеление, везли из разных городов России к Славянову в Мотовилиху искалеченные части машин.

И Славянов исцелял их. Из далекой Новгородской губернии на барже по Волге и по Каме привезли разбитый колокол в 300 пудов весом. И Славянов заварил в нем трещины, приварил к нему отбитые куски.

Свои опыты Славянов решился описать в книжке.

Эту книжку прочитали коммерсанты — компаньоны Бенардоса — и возмутились.

Они потребовали через суд, чтобы Славянову запретили заниматься электросваркой.

Ведь они хозяева электросварки, они используют патент Бенардоса и вложили в него свои деньги, и теперь никто не смеет без их согласия касаться этого дела.

Ведь не только целительный пламенный ручеек стекает с конца железного стержня, но и золотой ручеек.

Они жили в капиталистическом мире.

В этом мире каждый имущий был хозяином и, не отрывая глаз, стерег свой источник богатства, свой золотой ручеек.

И везде ему мерещились враждебные тени, крадущиеся этот ручей перекопать, отвести в сторону.

Не соратника увидели в Славянове компаньоны Бенардоса, а соперника и врага.

И они всячески старались принизить работу Славянова, доказать, что она не изобретение вовсе.

А Славянов не мог и не хотел расстаться с работой, в которую внес столько нового.

Завязалась изнурительная тяжба.

Компаньоны заботились лишь о своих карманах, и им дела не было до того, что их происки разъединяли двух больших русских людей, мешали им разглядеть и оценить друг друга.

Изобретателей ссорили между собой, вместо того чтобы помочь им соединить усилия.

Наконец суд при помощи ученых разобрался в деле и, признав самостоятельность изобретения Славянова, разрешил ему продолжать работу, а Бенардосу, наоборот, запретил применять железный электрод.

Но Славянов надорвался.

Многолетние опыты с дугой, когда грудь обжигало дыханием расплавленного металла, а спину леденило сквозняками цехов, погубили его здоровье.

7 октября 1897 года Славянов умер.

В царской России электросварка почти не нашла применения.

Замечательное русское изобретение похитили американцы.

Огненные цветы

Лишь с приходом Великой Октябрьской социалистической революции расцвела в России, на родине дуги Василия Петрова, электросварка.

С легкой руки Яблочкова постоянный ток в проводах электропроводок заменили переменным током.

Однако переменный ток, пришедшийся к месту в большинстве электрических машин, был неудобен для электросварки.

Электрическая дуга горела неустойчиво, и многие изобретатели стали задумываться над тем, как увеличить устойчивость дуги.

Еще Яблочков заметил, что обмазка на его свече повышает устойчивость дуги. И забытая идея Яблочкова подсказала им дорогу.

Изобретатели поставили опыты, и железные электроды стали делать также в обмазке почти того же химического состава, что и в свече.

Обмазка плавилась вместе с электродом, ее пары наэлектризовывали воздушный промежуток, и дуге становилось легче проскакивать через воздух.

Когда свариваешь электродом с обмазкой и отводишь его от металла, то дуга словно прилипает к электроду и растягивается вслед за ним, как резинка.

Железные леса росли на строительных площадках пятилетки.

Дуге было привольно в дремучей чаще железных балок и стропил.

На московских площадях вырастают каркасы высотных зданий строго и правильно, как громадные кристаллы.

Водопады огненных брызг свисают со стальных перекладин, как хвосты огненных павлинов. Ночью кажется, что каркасы высотных зданий — это клетки, где живут жар-птицы.

Словно сказочная жар-птица, перепархивает электрическая дуга с балки на балку, со стропила на стропило, спаивая их в один нерушимый железный скелет, и со сказочных высот осеняет строителей взмахами широких фиолетовых крыльев.

Полтораста лет назад одиноко сияла дуга в лаборатории академика Петрова. Тщетно рвались ее лучи из узких окон лаборатории и запутывались в черной сети теней пустынного академического парка.

А тем временем в темных и чадных кузницах полуголые кузнецы, надсаживаясь из последних сил, тяжкими молотами склепывали раскаленное железо.

Свет науки не достигал их.

В мире, где деньги властвовали над людьми, непрозрачная стена отделяла науку от народа.

Ныне сотни советских изобретателей и научных работников не в одиночку, а дружной семьей, в лабораториях, светлых, как оранжереи, выращивают необыкновенные дуги, словно огненные цветы.

Терпеливо, как садоводы, прививают изобретатели дуге новые качества и свойства.

И немедленно тысячи рабочих рук подхватывают обновленную дугу и несут ее всюду: внутрь цистерн и котлов, на борта пароходов, на вершины водокачек и радиомачт.

Ведь дуга облегчает людям тяжелую работу.

Ведь наука при социализме служит народу.

И не прихотям коварных золотых рек и ручьев подчиняются творческие помыслы советских изобретателей и ученых, а насущным народным нуждам.

Светоч знания никогда не померкнет в руках ученых; и работается ученым радостно и свободно потому, что их во всем поддерживает народ.

Выдающийся ученый профессор Хренов погрузил дугу в подводное царство. Он заставил кипящую сталь ужиться с холодной водой.

Хренов знал, что от жара дуги под водой вздувается газовый пузырь и внутри него, как в хрустальном шаре, сможет мирно гореть электрическая дуга.

Но не просто было получить устойчивый газовый пузырь.

Для работы Хренову построили стальной бак в два человеческих роста высотой, с трубопроводами для быстрой смены воды, мощным подводным освещением и окнами-иллюминаторами, чтобы наблюдать снаружи, что творится внутри.

В этом баке Хренов и его помощники-водолазы отработали специальные обмазки для электродов, пропитанные водонепроницаемым лаком. Результаты сложных исследований были удивительно просты.

Надо было применять такую обмазку, которая плавилась бы немного труднее, чем железный стержень. Тогда на конце электрода остается венчик обмазки, на котором повисает устойчивый газовый пузырь, словно мыльный пузырь на раструбе соломинки.

Во время горения дуги от нее расходится оранжевое облако — это тонкие частицы ржавчины расплываются в воде.

От защитного пузыря фонтаном журчат пузырьки, так что кажется, что вода кипит.

Но дуга горит спокойно и устойчиво и может плавить и резать металл под водой почти так же быстро, как и в воздухе.

За эту работу правительство присудило профессору Хренову Сталинскую премию.

Значение изобретения профессора Хренова огромно.

Отныне пробоины кораблей и подводных лодок можно латать под водой, не заводя корабли в сухие доки. Открываются новые пути подводного строительства.

На гигантских водных сооружениях великих мирных строек коммунизма для подводной сварки открыт большой простор.

Дуга Василия Петрова зажглась в подводном мире, словно солнце, катящееся за горизонт, и впрямь погрузилось в глубины моря…

Когда грянула война, советские люди и электрическую дугу поставили на защиту своей родины. Не церковные колокола, как полвека назад, а броневые купола и танковые башни варила дуга Василия Петрова.

И не ударам колокольного языка, раскачанного глухим звонарем, должны были сопротивляться сварные швы, а ударам снарядов противотанковых пушек.

Пушки и мины предъявляли небывалые требования к прочности сварки. И тут выяснилось, что воздух, которым мы дышим, оказывается для шва отравой. Кислород и азот поглощались расплавленным металлом, и от этого металл становился более ломким и хрупким.

Изобретатели стали думать над тем, как оградить место сварки от доступа воздуха.

Но не только одна эта забота тревожила изобретателей.

Надо было резко повысить скорость сварки.

«Больше танков!» — требовал фронт. «Больше танков!» — звучал наказ народа.

На заводах всех стран мира сварка танков велась вручную, и это стало казаться таким медлительным и неуместным, как шитье гимнастерок ручной иглой.

В лабораториях и научно-исследовательских институтах развернулось сражение за прочность и скорость сварки. И сражение это выиграл один из полководцев научного фронта, профессор Е. О. Патон.

Он придумал машину, обгоняющую электроды Славянова и Бенардоса настолько же, насколько швейная машина обгоняет иглу швеи.

Электросварочная машина Патона и впрямь похожа на швейную. Словно нитка в швейной машине, непрерывно подается к машине проволочный электрод. На конце у «нитки» иголки нет. Вместо нее пылает дуга Василия Петрова.

Но самой дуги не видно. Она скрыта слоем флюса — порошка особого состава, сыплющегося из маленького бункера наверху. Замечательный способ сварки под слоем флюса придумал двадцать лет назад советский изобретатель Дульчевский.

Флюс плавится в дуге и застывает каменной коркой шлака, защищая шов от доступа воздуха. Флюс, как теплым одеялом, укутывает дугу, и от этого зной дуги возрастает и идет почти целиком на плавление металла: капли жидкого железа брызжут с проволоки дробной струей. Жар дуги велик, но не пережигает железо: одеяло из флюса не пускает ко шву кислород.

Головка машины резво двигалась вдоль стыка броневых плит; и когда вслед за ней сбивали зубилом корку шлака, то под коркой открывался блестящий, как ртутный ручей, гладкий и прочный шов.

Изобретатели Советской страны преображают технику, а новая техника преображает человека.

Поглядите на электросварщика, работающего на машине Патона.

То не согнутый в три погибели сварщик, в неослабной мускульной натуге кладущий стежок за стежком.

Это распрямленный человек — его поступь свободна и корпус прям. Строгая складка между бровей говорит о работе мысли. Он лишь изредка трогает податливые рычаги, сопоставив в уме показания стрелок приборов.

Пропасть между мускульным и умственным трудом исчезает.

Советские танкисты, сражаясь в танках, сваренных машиной Патона, движимые патриотизмом и чувством долга перед родиной, увенчали себя славой героев.

Званием героя увенчан и профессор Патон — высшим званием Героя Социалистического Труда.

Кончается война, и мечи перековывают на плуги. На решение задач мирного строительства обращается всей своей мощью и рожденная в боях автоматическая электросварка.

Новым советским электросварочным машинам дано имя могучее и мирное: электросварочный трактор.

Этот трактор движется на колесах, но не тащит за собою плуга. Он несет лишь электросварочную головку, как в машине Патона.

Но когда электросварочный трактор идет по стальным этажам высотного здания, за ним стелется сварочный шов, словно мирная борозда.

Молодость зрения

А как же дуговые лампы, «русское солнце»?

Неужели сложили они навсегда свое лучистое оружие? На этот вопрос отвечать придется издалека.

Гениальную картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван» чуть не погубил сумасшедший. Он забрел в Третьяковскую галерею и ударом ножа вспорол холст. Картина, казалось, была ранена насмерть, краски облупились, по лицу Ивана Грозного прошел рваный разрез.

Картину спасли лучшие реставраторы России. Терпеливо, нитку за ниткой, склеивали они драгоценный холст и добились чуда; рваные края разреза срослись, как живое тело. Восстанавливать живопись должен был сам Репин.

Когда Репину сообщили о несчастье, престарелый художник, говорят, обрадовался. Он с годами будто бы стал замечать недостатки картины, которых раньше не видел. Год от году она нравилась ему все меньше и меньше. Он втайне укорял себя за пренебрежение к фиолетовым оттенкам и все тверже убеждался в том, что лицо Ивана Грозного он пережелтил.

Репин рад был случаю исправить «ошибки». Он стал писать лицо Ивана заново, налегая теперь на холодные фиолетовые тона.

Почитатели художника тревожно следили за его кистью. И чем дальше подвигалась работа, тем сильнее росло беспокойство и недоумение окружающих. На глазах у всех, в радостном вдохновении художник портил свою картину. А когда он, довольный и успокоенный, отошел от станка, окружающим стало ясно: последние мазки репинской кисти оказались для картины смертельней, чем удар ножа.

Картина была погублена бесповоротно.

Почитатели умоляли художника вернуться к своим старым краскам, но Репин только смеялся и махал руками.

Тогда руководство галереи решилось смыть все репинские исправления, а другой художник по репродукциям и памяти восстановил картину в прежнем виде.

Много лет назад над странностями Репина призадумался один физиолог. Прихоть ли это? Если так, то почему от многих картин художника, написанных в старости, на чужбине, веет холодом лиловых тонов?

Ученый стал ходить по музеям и рассматривать полотна других живописцев. Он искал в уголках картин даты, стоявшие рядом с подписями, и заглядывал в справочную книжку, где помечены были годы жизни известных художников.

Он подметил любопытный закон: многие художники, дожив до старости, заражаются склонностью к лиловым тонам и с годами на их полотнах все полнее забирают власть голубые, синие, фиолетовые краски.

Ученый, повторяю, был физиологом и причину стал искать не в капризах творчества, а в особенностях человеческого зрения. Ведь с годами глаза человека слабеют, изменяются. Может быть, и цвета пожилой человек начинает видеть по-другому?

Физиолог проследил, как меняются глаза пожилых людей, и нашел, что под старость хрустально-прозрачные среды глаза понемногу желтеют. Значит, многие старики начинают глядеть на мир, как сквозь слабое желтое стекло. А ведь желтое стекло потому и желто, что легко пропускает желтые и красные лучи, а фиолетовые и синие поглощает. Смотрит художник на картину пожелтевшими глазами. Сверкают синие краски на полотне, рвутся с холста, рвутся и не могут пробиться сквозь желтые среды глаза.

Ворчит художник, что синие цвета на холсте тусклы, и не знает, что краски тут ни при чем, а это глаза его к синим цветам стали подслеповатыми.

Бывает неполная глухота: уши туго слышат басовитые тона, а тонкие звуки разбирают вполне прилично.

И вот представьте, что глохнет дирижер.

Слышит он, как звонко запевают флейты и скрипки, но все ему чудится, что ударные слабы. Бьют литавры, ухает барабан, а дирижер все злее тычет палочкой: давай, давай, давай!

Гремят ударные, глушат все и вся… Люди зажимают уши: что случилось с музыкантом?

Стоит художник не с палочкой, а с кистью в руке. Перед ним на холсте — безмолвный хор красок, беззвучная симфония цветов.

В полном блеске синие мазки — полыхают синим огнем. Но у художника желтые глаза, для него недоступно сверканье синих красок. И он тычет и тычет кистью, как глухой дирижер палочкой, бередит, разжигает их сильней и сильней. Озадачены люди беспутством красок: что стряслось с художником?

Впрочем, это беда не одних пожилых людей: все мы каждый вечер попадаем в их положение.

Вечером при свете электрических лампочек картины заметно изменяют свои цвета. Синие тона меркнут и как бы отходят вглубь, а красные, оранжевые, желтые краски выступают из холста, затмевая все остальное.

Будь у нас взыскательность репинского зрения, нам бы обязательно захотелось картину переписать, оживить поблекшие синие краски.

Но виновны на этот раз не наши глаза, а свет электрических ламп.

Синие мазки только потому и сини, что отражают синие лучи. А если свет такой, что синих лучей в нем мало, то и отражать, разумеется, нечего: синие мазки обесцветятся.

В свете электрических ламп накаливания мало синих лучей, зато много красных, оранжевых, желтых. В этом легче всего убеждаешься на рассвете, когда немощно желтыми кажутся фонари, побеждаемые блеском солнечного дня.

Вечерами в желтом свете электрических ламп глаза как бы стареют, и не одни художники попадают впросак из-за этой временной старости зрения.

Типографы готовятся выпустить за ночь срочный плакат. Они сели поближе к лампе, смешивают краски, пристально всматриваясь в цвета. Всю ночь вращаются валы печатных машин, шумит многоцветный водопад бумаги. А наутро спохватываются с болью: все плакаты поражены, как болезнью, мертвым холодом фиолетовых тонов.

На фабрике красильщики горюют над куском бракованной ткани.

Хирург, сделав разрез, заколебался в диагнозе, так изменился цвет опухоли в обманчивом свете электрических ламп.

Выходит, что электрические лампы морочат нас. И ученые задумались над тем, чтобы сделать электрический свет правдивым до конца, чтобы сделать еще один шаг к солнцу.

Свет без обмана

Дело, казалось бы, простое.

Красных, желтых, оранжевых лучей электрические лампы испускают больше, чем нужно. Значит, надо притушить поток этих лучей, чтобы они не довлели над синими.

Иностранные фирмы так и поступили. Они выпустили лампы в синеватых колбах. Синее стекло затемняло красно-желтые лучи, синие же пропускало без потерь.

Если верно подобрано стекло, то действительно свет этих ламп мало отличается от дневного.

Получилась лампа дневного света.

Очень просто, но какой дорогой ценой!

Все, что было ярким и сильным в снопе ее лучей, поглощалось синим стеклом.

Зажечь факел, а затем нарочито затемнять его, завладеть лучистым богатством, а потом обкрадывать самих себя: по этой ли дороге шагают к солнцу?

Правду говорят в народе, что иная простота похуже воровства.

Простота эта была отступлением в науке.

А советские ученые не привыкли отступать.

Если синих лучей мало, если синие лучи — это «узкое место» в лампе, то неправильно равняться по узким местам, затемняя нарочно лучи желтые.

Настоящие изобретатели так не поступают. Они всю свою выдумку обратят на то, чтобы в самой лампе отыскать резервы получения синих лучей.

И советские ученые с академиком С. И. Вавиловым во главе начали создавать новую электрическую лампу, дерзко перекраивая все ее лучистое хозяйство.

Хозяйство было сложным. Лампы излучают не только видимые, но и невидимые лучи, бесполезные для освещения. На невидимое излучение понапрасну затрачивалась электрическая энергия.

Вавилову пришла в голову смелая мысль: в незримых лучах отыскать резерв для получения света.

Кто хоть раз просвечивался рентгеном, тот видел, как незримые лучи превращаются в видимый свет. Под незримым потоком рентгеновских лучей голубым холодным светом загорается экран, покрытый светящимся составом.

Академик Вавилов был подлинным мастером холодного огня и прославился в науке тем, что открыл важнейшие законы холодного свечения, указал пути для создания многих удивительных светящихся составов.

Вавилов взял на особую заметку составы, которые светились под действием невидимых ультрафиолетовых лучей — тех лучей, которые, присутствуя в солнечном свете, покрывают нашу кожу загаром. Лучи эти незримо присутствуют и в излучении электрических ламп. Ведь известно, что можно загореть и при мощном электрическом свете.

Батарея банок со светящимися составами выстроилась на полке лаборатории академика С. И. Вавилова. Днем они казались скучно-белыми, как зубной порошок. Но как только плотно зашторивали окна и включали источник невидимых ультрафиолетовых лучей, банки вспыхивали в темноте холодными цветными огнями, как на черном бархате камни-самоцветы.

Одна из банок была, как большой рубин, озаренный изнутри, другая похожа на желтый светящийся яхонт, третья полыхала зеленым изумрудным светом, а четвертая, как сапфир, излучала синее сияние.

Это и была как раз самая нужная банка.

В ней хранился светящийся порошок, превращавший невидимые лучи в синий свет.

Порошок будто сам просился в дело. Вот бы взять да замешать на этом порошке светящуюся краску да закрасить ею поясок вокруг колбы лампы накаливания. Поясок засветится синим светом под воздействием невидимых ультрафиолетовых лучей, до сих пор пропадавших для освещения зря. Синий свет от пояска сольется с желтоватым светом лампы и добавит ему голубизну, которой недоставало.

Но ведь это все равно, что идти с чернильницей красить реку!

Слишком мало дает лампа накаливания ультрафиолетовых лучей, слишком слабым будет синее сияние. И вся физика твердит о том, что немыслимо увеличить заметно ультрафиолетовое излучение лампы накаливания.

Что же делать? Отступиться от замысла? Сдаться?

Но советские ученые не сдаются.

Разве вправе отступать в науке дети Яблочкова, внуки Петрова?

И великие русские предки подсказывают ученым путь к победе.

В дуге Василия Петрова открылся миру новый источник света — электрический разряд в газах.

В ходе опытов Яблочкова над его свечой стало ясным, какие богатые возможности таятся в электрическом разряде для гибкой перестройки лучистого хозяйства ламп.

Цветность пламени электрической свечи изменялась от добавки химических веществ в прокладку между углями.

Эти богатые возможности задумал использовать до конца академик Вавилов.

Со времен Яблочкова и Петрова русская наука шагнула далеко вперед. Для получения электрического света уже давно применяли не одну дугу, но и много других разновидностей электрического разряда в газах.

Выпускались газосветные лампы, где в стеклянной трубке между проволочными электродами сияла длинная, негаснущая искра. Лампы эти светили гораздо тусклее дуги, но электроды при этом не плавились и почти не раскалялись. Светился разреженный газ, заполнявший трубку. От замены газа резко изменялся цвет свечения. Газ неон давал яркокрасный свет, газ аргон — синий, пары натрия — неприятно желтый, пары ртути — резкий фиолетовый.

Лампы эти шли для ночных реклам, а для освещения вовсе не годились. В их цветных лучах безнадежно путались все краски, очень уж разнился их свет от дневного.

Но для воплощения смелой идеи Вавилова эти лампы открывали широкий простор. В излучении их таился большой резерв ультрафиолетовых лучей.

Бесцветные газы в запаянных стеклянных колбах, белые порошки в баночках — все это стало в руках академика Вавилова и его сотрудников волшебной палитрой, легко рождавшей электрический огонь любого цвета.

Сотрудники С. И. Вавилова наливали в трубки будущих газосветных ламп жидкость, в которой был разболтан светящийся порошок. Затем жидкость сливали, и трубка делалась похожей на немытый стакан из-под молока: тонкий прозрачный слой светящегося состава оседал на ее стенках.

А когда готовая лампа загоралась, то в незримом потоке ультрафиолетовых лучей полупрозрачный слой вспыхивал ярким цветным свечением. Бесполезная энергия невидимых лучей перекачивалась в видимый свет. Этот свет вливался в цветной световой поток электрического разряда, дополняя его недостающими лучами.

Это было такое общее решение задачи, что заветная лампа дневного света получалась здесь мимоходом, как пример среди множества многоцветных, по заказу осуществимых ламп.

Газосветную лампу окрестили в народе лампой-радугой.

Газосветные лампы Вавилова, превращавшие в свет даже невидимые лучи, сильно экономили электрическую энергию.

Сэкономить же хотя бы грош на каждой электрической лампе — значит получить громадную экономию вообще.

Ведь лампа — это капля электрического огня.

По всей стране эти капли сливаются в океан электрического света. Сэкономить на каждой лампе один процент электрической энергии в нашей стране — это все равно, что построить громадную гидроэлектростанцию.

И когда на минуту зажмуриваешь глаза в лаборатории, где в маленьких фарфоровых ступках растирают хрустящие порошки, кажется, что слышишь отдаленный скрежет бетономешалок на строительстве новой исполинской плотины.

Теперь газосветная лампа начинает теснить лампу накаливания.

Так возвращается, торжествуя, отошедший на время в тень великий принцип Петрова — Яблочкова.

В ходе времени слава больших русских изобретателей не уменьшается, а возрастает. Советские ученые дают ей новую жизнь.

Лампа С. И. Вавилова принесла дневной свет горнякам в подземелья, куда никогда не заглядывало солнце.

Метростроевцы — строители подземных дворцов — поговаривают уже о подземных садах с цветниками и клумбами.

Ведь нетрудно сегодня подобрать газосветную лампу, посылающую растениям жизнетворные лучи, которые находят они в солнечном свете.

Художник теперь, не колеблясь, смешивает краски, а хирург бестрепетно направляет скальпель, спасая жизнь человеку.

Светит им русский свет, белый свет без обмана. Люди ласково щурятся в лучах лампы, возвращающей молодость их глазам.

Сила искр

Чем сильнее развивалась электротехника, тем яснее становилось одно новое грозное обстоятельство: электрическая дуга не только друг, но и враг человека.

Она являлась непрошенная и незваная, словно злая волшебница, всюду, где рвалась цепь электрического тока.

Тайно под крышкой выключателя вспыхивали маленькие дуги и искры, маленькие злые дуги и искры метались под контактами электрического звонка, и открыто, на глазах у всего города, вспыхивала дуга над трамваями и троллейбусами, словно кто-то гневно взмахивал под вечерним небом яркой фиолетовой шалью.

Всюду, где она появлялась, на металле контактов оставались ожоги, язвочки. Эти язвочки множились, теснили друг друга, быстро разъедая контакты.

Дуги стали бичом, напастью многих электрических приборов и машин.

На борьбу с непокорными, дикими дугами поднялись многие ученые, и в числе их — ныне лауреаты Сталинской премии — супруги Б. Р. и Н. И. Лазаренко.

Воспротивиться дугам-грызунам, разъедающим контакты, показалось вначале не очень трудным делом. Надо было только подобрать специальный стойкий материал.

Лазаренко начали ставить опыты.

На пластинки, подключенные к проводам и стучащие друг о друга, словно зуб, не попадающий на зуб, напаивали кусочки различных металлов. Между ними метались маленькие вспышки дуг. Искры грызли с разной жадностью серебро, платину, никель, медь, железо, вольфрам, молибден.

Пробовали изменять среду: помещали контакты в жидкость, газы, разреженный воздух.

Это только изменяло жадность искр, но не могло ее укротить.

Вывод ученых был такой: нет в природе металла, который пришелся бы искрам не по зубам. Искать его бесполезно.

Лазаренко были советскими учеными, и наука была для них неразрывно связана с жизнью, с практическими нуждами народа.

«А нельзя ли извлечь из этого прок?» — беспокойно спрашивали они себя, встречая каждое, даже пустячное на вид, явление.

В ходе кропотливой лабораторной возни из, казалось бы, случайных наблюдений и маловажных замет сложилось в головах исследователей большое изобретение, сворачивающее целую область техники с ее многовековой колеи.

Когда пробовали окунать железные контакты в жидкость, чтобы уберечь их от разрушения, замечали, что жидкость мутнеет. Пока шли испытания с маслами, это никого не удивляло: думали, что пригорает масло. Но когда помутнела чистая вода, исследователи спросили себя: что это за муть?

К стаканчику с мутной водой поднесли магнит.

Облачко мути потянулось к магниту. Это были капельки металла, застывшие, завязнувшие в воде. Это были частички железа, распыленного искрами, — тончайший железный порошок.

Значит, можно так получать железные порошки, необходимые металлургам и химикам.

Значит, можно даже вредное явление обратить себе на пользу!

Лазаренко построили «искровую мельницу», распыляющую в порошок металлы.

Над железной пластинкой, утопленной в масле и служившей анодом, танцевал железный стержень, служивший катодом.

При подскоках стерженька в масле брызгали искры. Муть осаждалась в отстойнике слоем железной пудры.

Ток подключен был так, что распылялась пластинка. Стержень взяли нарочно тонким, чтобы меньше железной пыли оседало на нем и побольше рассеивалось в масле.

Изобретатели пробовали свою «искровую мельницу» и не подозревали, что в эти часы под слоем масла свершается негаданное чудо, Которое вдруг преобразит ее в новую, еще более удивительную машину, и эта машина затмит своей волшебной силой все их начальные замыслы и мечты.

Когда электроды, под конец работы, вытащили из масла, оказалось, что стержень чудесным образом врезался в толщу пластинки, прошел ее насквозь, нисколько при этом не пострадав. И отверстие в точности повторило очертания шестигранного стержня.

А ведь стержень вовсе не долбил пластинку, он слегка лишь подтанцовывал на ней. И все-таки он вошел в пластинку из твердой стали, как конец карандаша в пластилин.

Значит, не в долбежке дело.

Изобретатели закрепили стержень над самой пластинкой неподвижно, так, чтобы искры могли пробивать тонкий слой масла. И опять в пластинке появилось аккуратное углубление. Стержень медленно подавали вниз, и он прошел пластинку насквозь.

Тогда изобретатели поняли, что труды их не пропали даром и что в невод к ним, как к прилежному рыбаку, попала золотая рыбка. И, как в сказке о рыбаке и рыбке, они стали давать машине задачи, одна сложнее другой.

На конец стержня насадили часовую шестеренку, и шестеренка пронизала пластинку насквозь, оставив отверстие с поразительной точности зубчатыми краями.

Монета, укрепленная на стержне, дала четкий оттиск на стали, как печать на горячем сургуче.

На пластинку положили стальной подшипниковый шарик, а на стержень нацепили медную проволочку, толщиной с волосок. И тончайшая проволочка пронизала закаленный шарик, как иголка комок хлебного мякиша.

Электрические искры, брызгавшие со стержня, с шестеренки, с монеты, с кончика проволоки, выгрызали металл, распыляя его в масле, расчищали путь в металле.

Изобретатели понимали, что считать свою машину лишь одним аппаратом для производства металлических порошков — это так же неразумно, как считать токарный станок машиной для производства железных стружек.

Маленькая «искровая мельница», приютившаяся на краю лабораторного стола, была металлообрабатывающим станком будущего, более сильным, чем многие современные станки с их могучими телами.

«Нет и не может быть таких металлов, которые оказались бы искрам не по зубам!» — подсказывала ученым горькая участь электрических контактов. «Значит, нет и не может быть металлов, которые не поддавались бы обработке искрой!» — говорил ликующий голос изобретателей.

Искра — это тот инструмент, которым можно обрабатывать любой металл.

В каменном веке инструментом человека был камень. Он и сейчас у нас в ходу в разнообразных точилах. К нему прибавились инструменты из металлов, более крепких, чем обрабатываемый металл. Инструментом более твердым, чем изделие, человек отделял частички металла.

А потом появились в станках металлические руки, держащие инструменты.

Появились железные мускулы — двигатели к станкам.

Новая сила — электричество — завертела станки.

Но и электричество не нарушило табеля о рангах, установленного среди металлов законами прочности. Металлы, стоявшие у подножья лестницы твердости, легко подчинялись вышестоящим, а с теми, которые стояли на высшей ступени, сладу не было: сверхтвердые сплавы обработке не поддавались.

Вращение было душою двигателей и душою станков; и поэтому только круглые детали обрабатывались естественно и просто, а любую более сложной формы деталь можно было сделать только вручную или на станке мудреного устройства.

Электромоторы покорно вращали тяжелые маховики и жужжащие семейства зубчатых колес. Хитроумные сплетения рычагов превращали вращение в сложные движения; деловито метались взад и вперед и терлись друг о друга многотонные глыбы металла и со страшной силой врезались в изделие резцы и сверла, так что замирали от напряжения могучие станины станков.

Но как и много лет назад, раздавался в цехах древний скрежет металла, обдирающего металл.

Электричество — самая совершенная сила природы — оставалось в станках слугою грубой механической силы.

И вот Лазаренко, вслед за русскими учеными Славяновым и Бенардосом и их последователями, заставили электричество не только двигать обрабатывающие станки, но и непосредственно обрабатывать металлы. И тогда оказалось, что двигать-то почти ничего не нужно. Не нужно вращать шарошек и сверл или двигать резцы по фигурным путям.

Надо лишь тихо сближать под слоем масла инструменты и детали. И тогда при слабом шелесте искр рождаются в масляных ваннах детали таких затейливых форм, о которых станкостроители и не смели думать.

Ненужными стали могучие станины станков: ведь теперь они не напрягаются, ведь металл теперь послушно уступает легчайшим прикосновениям искр.

Ненужными становятся инструменты несокрушимой твердости. Ведь металлы не вступают теперь в единоборство. Иерархия металлов поколеблена. Самые мягкие металлы, вооруженные щеткой искр, торжествуют над металлами рекордной твердости. И мягчайшими инструментами изготавливают из сверхтвердых сплавов рабочие детали машин, не знающие износа.

Советские изобретатели ставят технику металлообработки с головы на ноги: механика делается послушной служанкой электричества.

На заводах уже появились станочки-карлики, выполняющие работу гигантов. На большом столе размещается целый цех.

Искровая пила без зубьев… Она пилит, не касаясь металла. Лишь в том месте, где она приближается к металлу, вспыхивают искры, словно огненные зубцы. Их заливает масляная струйка, льющаяся из крана в распил.

Электрическое точило… Не бесчисленные острые песчинки точильного камня затачивают лезвие, а бесчисленные острые искорки гложут резец из сверхтвердого сплава.

Электрошлифовальный станок… Но пока дописываются эти строки, новые неожиданные чудеса успеет, наверное, натворить волшебница искра в руках изобретателей, разгадавших ее повадки, целиком подчинивших ее себе!

Два пути

Так в руках советских изобретателей даже вредные явления превращаются в полезные, начинают служить народу.

Есть, однако, лаборатории, где почтенные ученые, изобретатели разрабатывают вредные изобретения.

Всю свою хитрость, выдумку, знания употребляют они для того, чтобы как-нибудь отравить, исковеркать, испакостить полезные, нужные людям вещи, вооружить вещи против людей.

Эти дикие изыскания ведутся в капиталистических странах. Изобретателей толкает к ним гнетущая сила денег, порождающая уродливые отношения между людьми и уродливые отношения человека к вещи.

Вот как зарубежные ученые калечат электрическую лампу, созданную гением русских людей.

В США фабрикантам лампочек для карманного фонаря не давало спать спокойно положение фабрикантов батареек.

«Хорошо им с батарейками! — рассуждали фабриканты лампочек. — Только вставит покупатель батарейку в фонарь, а она уже иссякла, и приходится опять бежать в магазин, оставлять на прилавке денежки. Не то у нас с лампочками. Покупатель вставляет лампу в фонарь, а затем перестает о ней и думать. И кто это постарался сделать лампы такими надежными?»

Фабриканты сговорились повернуть историю техники вспять, возвратить электрическую лампу к ее несовершенному виду. Подкупили продажных ученых и велели им испортить лампочки: пусть живут столько же, сколько батарейки!

Ученые, потрудившись, разработали порченые лампы, а фабриканты стали их производить, пригрозив пустить по миру каждого, кто попробует делать лучшие.

В журналах пишут, что один американец разработал лампу-воровку.

Выполнял он заказ владельцев электростанций. Они требовали прожорливых газосветных ламп, которые брали бы много электрической энергии.

Только это должны быть не просто прожорливые лампы, а такие, которые на первое время притворялись бы экономичными.

Покупает потребитель в магазине экономичную лампу, а она через несколько дней горения развивает такой непомерный аппетит, что счетчик начинает вертеться, как вентилятор. Потребитель не замечает, что характер лампочки резко изменился. А владельцы электростанций вручают потребителю кругленький счет: гоните денежки.

Неизвестно точно, как устроена такая лампа.

Можно догадаться только, что при горении в колбе лампы выделяются какие-то примеси. Состав газа изменяется, вместе с ним изменяется экономичность лампы.

Конечно, это мелкое мошенничество. Потребители скоро догадаются, перестанут покупать… Но, как говорится, «без копейки рубль не живет».

Русская наука человеколюбива. Русские люди добыли электричество и свет на счастье людям., империалисты обращают их против людей, против человечества.

Американские империалисты опозорили электричество, изобретя электрический стул.

Вслед за ними югославские фашисты опозорили электрический свет, превратив его в орудие палача.

В титовских застенках направляют в глаза жертвы яркие лучи электрических фонарей, и несчастный человек мучается от бессонницы. Он не в силах заснуть от красных лучей, бьющих даже сквозь сомкнутые веки.

Советская наука и техника несут жизнь и мир и стоят на страже мира.

На защите мирных городов стояла и будет стоять дуга Василия Петрова.

Она пылала в прожекторах, и из их огромных вогнутых зеркал грозно глядело в небо ее тысячекратно увеличенное огненное лицо. И, осмелившись взглянуть ей в лицо, слепли воздушные налетчики.

В институтах и лабораториях ученые трудятся над увеличением яркости электрической дуги. Выдающийся советский прожекторист профессор Н. А. Карякин разработал прожекторные угли повышенной яркости. Они с виду похожи на карандаш. Но у них из графита не сердцевина, а оболочка. В сердцевине же запрессован химический состав, умножающий яркость пламени.

За свои необыкновенные угли Н. А. Карякин с помощниками удостоены Сталинской премии.

Неустанно идет работа над повышением яркости источников света — благородное соревнование с солнцем. Уже построена лампа сверхвысокого давления. Электрическая дуга пылает здесь в парах ртути, в трубке узенькой, как канал термометра. Тугоплавкая хрустальная броня предохраняет лампу от взрыва. Не лишняя предосторожность! Ведь давление в лампе такое же, как и в самом мощном паровом котле. Но зато столбик света в узеньком канальце столь же ярок, как нить из волокон огня, унесенного с поверхности солнца — ослепительная нить из солнечной пряжи.

И когда прогремел салют победы, то дуга заняла в нем по праву почетное место.

Словно лес богатырских копий, уперся в небо многоствольный лес прожекторных лучей. И небо, казалось, стало выше, поднялось над ликующим народом, будто полог праздничного шатра.

Так силен был этот залп лучей, что, по утверждению астрономов, блеск прожекторных зеркал был бы виден простым глазом с Луны.

Электрическая дуга делает ныне тысячу мирных дел. Она бушует в металлургических печах, перекинувшись между расплавленным металлом и угольным стержнем, огромным, как колонна, толщиною в обхват.

Дуга варит сталь для строек коммунизма.

Когда знаменитый советский электротехник академик В. П. Никитин задумал сделать подарок комсомольской молодежи, строившей города, он подарил им дуговой электросварочный аппарат «Комсомолец» собственной конструкции.

Из бывалых, умудренных опытом рук переходит дуга в молодые, горячие руки. Кто знает, каким еще новым чудом обернется дуга в этих новых, верных руках!

Неугасимо горит дуга Василия Петрова и пронизывает светом глуби морей и лучами достигает лунного диска.

Это русское солнце светит во вселенной — солнце русской науки!

БОЛЬШОЕ В МАЛОМ

Есть одна народная сказка, пересказываемая на разный лад.

Идут сестры: добрая и злые. Идут и видят: попала в беду ничтожная мелюзга — в одной сказке мышь, в другой рыбешка, в третьей жучок. Злые сестры чванно проходят мимо, и лишь добрая сестра выручает несчастную мелюзгу. Отсюда и начинается сказка. Мелюзга оказывается волшебницей. Она делает счастливой добрую сестру. Злые сестры губы кусают от зависти.

Эта сказка недаром живет в народе. Иногда мы ведем себя так, как злые сестры. Мы иной раз, не глядя, проходим мимо явлений ничтожных, мимолетных, неуловимых. А они оказываются огромной силой.

Один человек мечтал стать архитектором, чтобы выстроить город, где жилось бы легко и радостно, без печалей, болезней и житейских неурядиц. Он даже нарисовал этот город и принес рисунки знакомому зодчему. Зодчий взглянул на перспективы и планы и сказал:

— Вы затеяли строить Город Радости, а изобразили Город Грусти. Вы обо всем подумали, все предусмотрели — статуи, арки, колонны, фонтаны на площадях, — не подумали только об одном: о тени. Вы заботились о том, как станут арки и колонны, но не позаботились о том, как ляжет тень. Это жестокая ошибка. Тени протянутся как попало, город затянет сплошной теневой покров. Будет сер и сумрачен город без солнца. У людей будут бледные лица и печальные глаза. И болезни не выведутся в городе. Вы решили, что тени — это пустяк, и махнули на них рукой, а они словно обиделись на вас и испортили всю вашу работу…

Так говорил старый зодчий, а мы добавим, что немало найдется работ, где приходится думать и о тенях.

Пролетает со свистом паровоз. Кажется, только и есть важного в нем, что котел и цилиндры, колеса и шатуны, а что тень, бесшумно скользящая рядом, дым, бесследно тающий в воздухе, искры, гаснущие на лету, пузыри, ворчливо бурлящие в котле, солнечный зайчик, блеснувший в стеклах, пыль, вздымаемая вихрем движения, эхо, гремящее в окрестных лесах, — все это никчемное, ничтожное, пустое и об этом не стоит думать.

Но веками неотступно думали люди и над тенью, и дымом, и искрами, и солнечными зайчиками, и пузырями, и пылью, и эхом и открыли в них лютых врагов и нашли в них верных друзей.

О них написаны эти рассказы.

О тенях

Мету-мету — не вымету, несу-несу — не вынесу: как пора придет, сама уйдет.

Загадка

Бестолковый свет

В разных краях разные тени.

Заполярье — страна теней-исполинов. Солнце стоит низко, и тени, как черные дороги, уходят в бескрайные снежные поля.

Тропики — страна теней-лилипутов. Солнце там высокое, и тени похожи на маленькие черные кляксы. В полдень в тропиках люди топчут свою тень.

Но не все ли равно, какая у предметов тень? Стоит ли об этом разговаривать?

А вот послушайте, какая история случилась однажды у танкистов.

Инженеры построили танк новой конструкции. Фары тоже решили укрепить по-новому — у водителя над головой. Наверху им будет безопаснее. Когда танк наляжет грудью на препятствие, фарам будет легче уцелеть.

Зажгли свет. Провел водитель машину метров двести и бросает рычаги:

— Дороги не вижу.

Поставили более мощные лампы. А водитель опять недоволен:

— Что за чушь! Вроде и светло, а ничего не разберешь: где камень, где кочка… Бестолковый какой-то свет.

Взглянули инженеры в смотровую щель. Батюшки! На дороге ни одной тени.

Когда фары стояли низко, они светили так, как солнце в Заполярье: каждый выступ на дороге давал длинную тень, каждый камень был очерчен своей тенью, словно чернью отчеканен по серебру. Когда фары поставили наверх, они стали светить, как солнце в тропиках: тени стали короткими и пропали из виду. Они спрятались от водителя каждая за своим камнем. И картина дороги расплылась.

Пришлось посчитаться с тенью, кое-что изменить в конструкции танка.

Свет без тени

В фантастической повести Шамиссо рассказывается о человеке, потерявшем свою тень.

Жизнь его оказалась несладкой. Люди его чурались, невеста бросила. Трудно приходилось человеку без тени.

Есть, однако, люди, проклинающие свою тень. Оки охотно поменялись бы судьбою с героем Шамиссо.

Это хирурги.

Во время ответственных операций при свете ярких электрических ламп тень от рук хирурга путается тут же, словно вара чужих черных рук.

Можно, казалось бы, светить косыми лучами. Поставить лампу сбоку и увести тем самым в сторону эти посторонние, мешающие глядеть «руки». Но тогда от ничтожных выпуклостей тела, от хирургических инструментов протянутся длинные тени, как от холмов и деревьев в лучах заходящего солнца. А в глубоких надрезах будет темно, как в оврагах.

Нет, так делу не поможешь.

Лучше поставить с боков две лампы, чтобы они светили друг другу навстречу. Тогда нож хирурга дает две бледные тени, расходящиеся в разные стороны. Но и эти тени будут мешать.

Придется взять несколько ламп и подвесить их над операционным столом по широкому кольцу. Эти лампы отбросят от ножа целый венчик легчайших призрачных теней, перекрывающих друг друга, словно лепестки ромашки. И если взять много ламп, то так много появится этих лепестков и такие они будут легкие и призрачные, что глаз их перестанет замечать. Нож хирурга утратит свою тень.

Так исчезают тени в вестибюлях метро, где множество люстр светит со всех сторон.

Бестеневое освещение есть во всех хороших операционных.

Правда, многих ламп над операционным столом не зажигают. Огненное кольцо жгло бы тело больного, разогревало бы операционный стол. Зажигают всего одну лампу. Но кругом нее в широком абажуре подвешивают пояс из плоских зеркал. Лампа отражается в зеркалах, отражения глядят изо всех зеркал, словно множество ламп подвешено по кольцу.

Так устроены бестеневые светильники. В их лучах хирург теряет свою тень, как герой повести Шамиссо.

Пике по тени

Про друга, преданного и неразлучного, в старых книгах писали: «Он следовал за ним, как тень».

Но тень верным другом назвать нельзя. На войне тень — опасный враг и предатель. Особенно при атаке с воздуха.

Вражий глаз с бомбардировщика прежде всего замечает тень. Это понятно. Мудрено заметить сверху телеграфный столб, если видна лишь его макушка — кружок величиной с блюдце. Зато тень столба во всю длину распласталась по земле и отлично видна с воздуха.

Летчики, не колеблясь, пикируют на тень и без ошибки поражают объект.

Когда-то во время войны решали такую задачу: защитить с воздуха военный завод.

Инженеры говорят:

— Мы раскрасим завод в разные цвета. Нарисуем на крыше пестрые клумбы и желтые дорожки. Можем даже искусственный пруд на крыше сделать. Пусть подумают, что это парк, а не завод.

— Все это хорошо, — возражает директор, — только как быть с тенью. Что бы мы тут ни городили, злодейка нас мигом выдаст.

— Мы обсадим завод елочками, и тогда он будет выглядеть рощей и давать такую же тень…

— Опять неладно. Как это так — был завод, и нет завода. Летчики сразу догадаются и будут бомбить рощу.

И тут придумали такую хитрость. Завод замаскировали елочками, а где-то в стороне по земле черной краской нарисовали его тень. Завод разлучили с его тенью.

Так они и зажили врозь: завод сам по себе, а тень сама по себе.

Прилетали самолеты и бомбили тень. А завод работал в рощице как ни в чем не бывало, выполняя свою боевую программу.

Тень смерти

Считают, что тени вещей беднее, чем сами вещи, и не всегда возможно по теням составить себе представление о вещах.

Но бывают такие богатые тени, что в них удается открыть такое, чего обычным глазом в вещах не разглядишь.

Физик Рентген возился с пустой стеклянной трубкой, пропуская сквозь нее электрический ток.

Трубка была закутана черной бумагой. Рентген работал в полной темноте.

Вдруг он заметил, что кусок картона, обмазанный светящейся краской, внезапно засветился. Рентген протянул к нему руку и увидел на картоне костлявую тень руки скелета.

Это была тень его собственных костей.

Трубка испускала невидимые лучи, которые назвали рентгеновскими лучами. Они проникали сквозь самые плотные преграды. Мышцы и мускулы были для них все равно что папиросная бумага, и только кости служили отчасти препятствием, а поэтому отбрасывали тень.

Получились исключительно содержательные тени. В них отчетливо были заметны и пули, засевшие в теле, и тайные переломы костей — все, чего нельзя было увидеть глазом и прощупать рукой.

Под рентгеновские лучи подставляют части машин, и бывает, что тень выдает в них скрытые в толще металла изъяны — грозные признаки будущих аварий.

Во время первой мировой войны был такой случай. Применила одна сторона новые секретные мины.

На другой стороне из сил выбивались, стараясь узнать устройство мин.

Но глухие стальные корпуса охраняли секретный механизм.

Это были мины-недотроги.

При попытке вывернуть винты срабатывали невидимые взрыватели, и мина рвалась в руках.

Тогда вспомнили о тенях и потащили мины на рентгеновскую установку.

На экране появилась тень рычагов и пружин.

Все устройство, все внутренности мины были как на ладони.

Секрет был разгадан. Стало понятно, откуда начинать развертывать винты.

В ответ конструкторы слегка изменили устройство мин. Мины снова стали рваться в руках.

Снова тащат мины на рентгеновскую установку.

Включают луч.

Взрыв вдребезги разносит драгоценный аппарат.

Оказалось, что в мину спрятали электрический глаз — фотоэлемент.

Фотоэлемент играл роль выключателя, работающего от света.

Когда свет попадал на фотоэлемент, то включался ток в электрический запал. Дневной свет на мину не действовал, он не мог проникнуть сквозь стальные стенки. Но рентгеновские лучи, пронизывая корпус насквозь, попадали на фотоэлемент. Мина взрывалась.

Так боролись мины и тени.

Небесные ступени

Вот бы обиделись машиностроители, если бы им какой-нибудь рычаг или маховик заказали сделать из… тени.

— Обращайтесь к привидениям, — пошлют нас машиностроители. — Машин из теней не строят.

Зря они обижаются.

Рычагов и колес из теней не построишь, но кое-какие детали сделать можно, и вот уже тысячи лет известны сооружения, главной частью которых служит тень.

В Индии открыли громадные древние постройки, назначения которых долго никто не мог понять.

То были гигантские узкие каменные лестницы. Они подымались вверх по ребру треугольной стены и доходили иногда до высоты девятиэтажного дома. Затем лестница обрывалась. Казалось, что люди мостили ступени, чтоб добраться до самого неба, но так и оставили, не домостив.

Странная треугольная стена пересекалась крест-накрест с другой не менее странной стеной, похожей на арочный каменный мост, для чего-то поставленный вверх ногами.

Археологи терялись в догадках. Что это: храм, памятник?..

Один ученый нашел разгадку: это часы.

Треугольная стена давала тень, которая двигалась вслед за движением солнца.

Это были солнечные часы, и опрокинутый мост служил в них циферблатом. По нему, как стрелка часов, ползла тень треугольной стены.

Одно неясно: зачем надо было строить часы величиной с девятиэтажный дом?

Но ведь и у стрелочных часов на высотных зданиях циферблат высотою в три этажа.

Те и другие — общественные часы, они должны быть большими, видными всем.

Но главное не в этом.

Часы служили для точных астрономических измерений. В стрелочных астрономических часах три стрелки: часовая, минутная, секундная. Ну, а в солнечных часах одна теневая стрелка для часов, минут и секунд.

Чтобы стало заметным малейшее перемещение тени, ее движение должно иметь большой размах, тень должна быть длинной.

Вот и приходилось возводить высоченную стену, чтобы сделать солнечные часы-секундомер.

Зато скорость движения тени на индийских часах — четыре метра в час. Они позволяют отсчитывать доли минуты.

Чтобы не только от тени, но и от самой стены был толк, наверху устроили астрономическую обсерваторию, а по гребню стены пустили лестницу.

Так получилась странная постройка — гигантские солнечные часы без пружин, рычагов и колес, с призрачной стрелкой — тенью.

Солнечные часы вообще были в очень большом ходу в древней Греции, Китае и Египте.

Были карманные солнечные часы в виде кольца величиной с браслет. Были солнечные часы в виде окорока с циферблатом на боку. Тень свиного хвостика показывала время.

То были не очень точные часы, но древних это не смущало.

В те времена еще не было поговорки «Время — деньги», но уже ходила пословица: «Поспешишь — людей насмешишь».

Медленно двигались тени, и вслед за их неторопливым движением тихо текла жизнь.

Грозная тень

Бывали грозные тени, которые пугали целые народы.

По земле скользила громадная черная тень, и там, где она появлялась, солнце начинало тускнеть и меркнуть.

Все вокруг покрывалось серым, мертвым светом.

Птицы умолкали, стада в беспокойстве метались из стороны в сторону, лошади бились в упряжках, собаки жались к ногам людей, и люди в ужасе ждали пришествия великих бед.

Что-то темное быстро надвигалось на солнечный диск. Он ущерблялся. Оставался узкий сияющий серп.

Темнота сгущалась, выступали звезды.

А на месте солнца в ярком розовом ореоле зияло черное пятно.

Наступало солнечное затмение.

Между Солнцем и Землей проходила Луна, тень Луны стремительно скользила по Земле.

Люди очень боялись этой лунной тени. Считалось, что она предвещает беду.

Солнечное затмение описывает древний русский поэт в «Слове о полку Игореве».

Очень перепугались французы, когда астрономы предсказали на 21 августа 1560 года пришествие лунной тени.

Паника распространилась в народе.

Одни ожидали падения государства, другие — потопа, который поглотит вселенную, третьи — чумы.

Все спешили исповедоваться, церкви ломились от массы людей; и один католический священник объявил своим прихожанам, что ввиду громадного стечения кающихся затмение откладывается на две недели.

Иногда Земля становится между Луной и Солнцем, и тогда на Луну ложится тень Земли. Получается лунное затмение.

Говорят, что тень Земли спасла жизнь Колумбу.

Местные жители восстали против испанских завоевателей, и Колумб со своим маленьким отрядом был на волосок от гибели.

Но тут, на счастье, подвернулось лунное затмение.

Оно должно было наступить через несколько часов, и Колумб пригрозил жителям, что отберет у них Луну, если они не покорятся. Жители не поверили, но затмение наступило. Жители бросились умолять не лишать их лунного света.

Колумб сжалился и отдал им Луну, и примирение состоялось.

Как-то в старину в одном кабачке зашел спор о том, какую форму имеет Земля. Мнения расходились.

— Земля — это квадратный блин, — с жаром утверждает один посетитель.

— А по-моему, блин треугольный, — твердит другой.

— Зачем спорить зря, — сказал подвернувшийся тут астроном. — Сходим и посмотрим.

— Но Землю не обнять человеческим глазом…

— Но глаза обнимут ее тень. Скоро будет лунное затмение. Тень Земли упадет на лунный диск, словно тень головы на эту тарелку, и тогда мы увидим, каких очертаний тень отбрасывает Земля.

И они пошли смотреть лунное затмение.

Они во все глаза смотрели на Луну и старались увидеть квадрат или треугольник.

Край большого теневого круга наползал на лунный диск, и все поняли, что Земля кругла.

Запечатленная тень

В XVIII веке во Франции придворная знать до того много тратила на роскошь и увеселения, что финансы страны стали трещать и министру финансов Этьену де Силуэт пришлось урезонивать богачей грозными речами.

Министр призывал экономить на всем, даже на портретах.

Надо сказать, что портреты в те времена стоили страшно дорого. Фотографии тогда не было, и портреты заказывали искусным живописцам.

Один французский художник вспомнил древнюю китайскую выдумку.

Китайцы давно заметили, что тень человека на стене удивительно схожа с оригиналом, особенно когда человек стоит в профиль, и если бы эту тень поймать и вставить в рамку, получился бы прекрасный портрет.

Художник по примеру китайцев стал ловить людские тени, делать из них портреты и на этом деле приобрел много заказчиков.

Заказчик смирно сидел перед белым листом бумаги, а художник прилежно обводил карандашом его тень.

Карандашный обвод внутри заливался черной тушью.

Угольно-черная тень навсегда запечатлевалась на бумажном листе. Бумагу вставляли в рамку и вешали на стену, как портрет.

Это были такие дешевые портреты, что салонные остряки окрестили их по имени бережливого министра — портретами а ля Силуэт.

Министр умер, про министра забыли, а черные профили продолжали красоваться на стенах, и название «силуэт» осталось.

На древней китайской выдумке появился французский ярлык.

Силуэты были в большой моде, их уменьшали до карманных размеров и носили с собой.

А когда Вертер глядел на портрет Лотты, он глядел на маленькую пойманную тень, которую хранил у себя на груди.

Тени и статуи

Рассказывают, что скульптура родилась из тени. Дочь гончара обвела на камне углем тень своего возлюбленного, отец налепил в обводе глину и обжег камень на костре вместе с горшками. Получился барельеф, выпуклое изображение, вроде тех, что оттиснуты на монетах.

Это наивная история. Вряд ли так было на самом деле.

Все же нельзя, говоря о статуях, не упомянуть о тенях.

Когда рассматриваешь древнюю скульптуру, бросается в глаза, что в Египте и Ассирии было много барельефов и мало статуй. В Греции, наоборот, появляется множество статуй и заметно исчезают барельефы.

Почему так получалось?

Кое-кто считал, что дело здесь только в уменье людей: барельефы, мол, делать гораздо проще, чем статуи.

Но чем дольше размышляли над этим вопросом, тем больше убеждались, что виновны здесь не только люди, но и тени и что статуй не могло быть много под жестоким египетским солнцем, в стране резких и черных теней.

Барельефы под этим солнцем казались четкими, как гравюры. Каждая выпуклость прекрасно очерчивалась тенью, каждая мелочь была в чести и на виду.

Ну, а статую Аполлона нельзя было поставить под прямые лучи африканского солнца: у нее оказались бы черные пальцы, словно выпачканные в чернилах, темные страшные глазницы, а под носом — черная клякса, как забавные усики.

В Греции было другое солнце, другие тени.

В небе Греции плыли тонкие облака, и солнце сквозь легкую тень облаков светило мягким, рассеянным светом.

Тени были такими прозрачными и бледными, что барельефы теряли свою четкость, бледнели и пропадали на фоне белых стен.

Но зато ничто не уродовало статуй.

Высоким было искусство греческих скульпторов, но им помогали тени, и строгость линий подкреплялась гармонией теней.

И выходит, что и тени шепчут свою волю людям и что люди устанавливают законы своего искусства, считаясь и с законами теней.

Борьба теней

Писатель М. Ильин рассказывает в одной из своих книжек о великой войне, которую ведут в лесу различные породы деревьев.

Привожу его рассказ дословно, потому что не могу рассказать лучше:

«Ель и осина, например, всегда во вражде. Ель любит тень, осина — свет.

В еловом лесу осина таится под ногами в виде крошечных побегов, тенистая ель не дает ей ходу.

Но когда человек вырубает еловый лес, осина сразу оживает на ярком свету и начинает расти не по дням, а по часам.

Все вокруг быстро меняется. Погибают тенелюбивые мхи, которые росли у подножья елей. Чахнут от яркого солнца малолетние елочки, которые люди пощадили при порубке, потому что они еще слишком малы. Пока живы были их матери — большие ели, маленьким елочкам хорошо жилось в тени их широких зеленых юбок. Оставшись без защиты от солнца, елочки хиреют и сохнут.

Зато осина празднует победу. Раньше она ловила только те капли света, которые случайно роняла на землю ее соперница ель. Но ель вырубили, и осина стала хозяйкой.

И вот на месте темного елового леса возникает сквозной и светлый осиновый лес.

Но время идет. Время — великий работник. Понемногу, незаметно, но перестраивает лесной дом. Все выше поднимаются осины, все теснее смыкаются их верхушки. Тень у их ног, которая была сквозной и редкой вначале, делается все гуще и темнее. Осина осталась победительницей, но для нее в самой победе — гибель.

Никогда не бывало, чтобы человека погубила его собственная тень, а в жизни деревьев это бывает. В тени осины оживает враг — ель, которая так же любит тень, как осина свет. Скоро вся земля покрывается зелено-колючей щеткой маленьких елок. Еще несколько десятков лет, и вершины елок догоняют вершины осин. Светлую зелень осин прорывают остроконечные темные верхушки елей. Ели поднимаются все выше, и вот уже их густая темная хвоя заслоняет от солнца листву осин.

Тут осине конец. В тени ели она начинает сохнуть. Ель вступает в свои права. Еловый лес занимает свое старое место».

Так воюют породы деревьев в лесу, разя друг друга призрачным оружием теней.

Стратегию и тактику этой войны изучают лесоводы, возводящие лесные полосы, преобразующие природу.

Мичуринская наука учит, что враждуют в лесу лишь деревья различных пород. Деревья одной породы не мешают друг другу.

Трудно вырастить в чистом поле одинокий дубок. У него на первых порах?акая редкая тень, что не может заглушить по соседству солнцелюбивые сорные травы. Травы буйно тянутся вверх и душат дубок, любящий расти с незатененной верхушкой.

Академик Лысенко начал садить желуди гнездами; и когда из них вытягиваются маленькие дубки, ростки быстро смыкаются кронами, соединяя свои тени, и разят сорняки общим оружием.

Лесоводы, терпеливо возводящие сложное здание леса, подчиняют своим задачам не только борьбу корней, вцепившихся в землю, но и борьбу теней, бестелесным ковром разостлавшихся по земле.

О пузырях

С голову велико, с перо легко.

Загадка

Пузыри и пузырьки

Если заходит речь о крушении человеческих планов или о гибели надежд, красивых, но несбыточных, говорится: они лопнули, как мыльный пузырь.

Недолог век мыльного пузыря.

Взлетает пузырь большой и радужный, и — ах! — все кончено… Падает на пол маленькая мутная капля.

Но вот что проделали: сунули в горло бутылки соломинку и выдули внутри пузатый мыльный пузырь. Затем закупорили бутылку пробкой и тихонько поставили в шкаф.

Заглянули через час — пузырь цел. Поглядели через сутки — пузырь на месте. Через неделю снова проверили — жив пузырь.

Больше месяца прожил пузырь в бутылке, пока не лопнул.

А бывало, что десятки лет пузыри жили в бутылках, — так пишут в книгах.

Может ли тысячу лет прожить пузырь?

Смотря какой.

Если стеклянный, то может.

Стекло известно очень давно, и в старину стекольщики работали так, как гончары. Натыкали на палку ком раскаленного стекла и лепили из него, как из глины. Получались грязные, некрасивые вещи. Тонкостенных вещей тогда делать не умели.

В первом веке нашей эры кто-то из римлян сделал железную соломинку — длинную тонкую трубку с расширением на конце.

Неизвестно, что его надоумило — может быть, младенец, пускающий ртом пузыри, — только мастер подцепил своей трубкой сверкающую каплю расплавленного стекла и выдул большой раскаленный пузырь, ослепительный, как солнце.

Пузырь охладился, и «солнце» превратилось в графин.

Выдувание пузырей стало тончайшим художеством — стеклодувным ремеслом.

Мастера выдували причудливые пузыри — кувшины в виде рыб, зверей, людских фигур.

Они выдували их в специальные железные формы, как мыльные Пузыри в бутылки. Стеклянный пузырь вспухал внутри формы и плотно облегал ее стенки, как подкладка. Застывая, пузырь навсегда сохранял очертания формы. Форму разбирали, и вынимали готовый кувшин.

Случалось, что десятки мастеров, надсаживаясь из последних сил, вместе выдували чудовищный пузырь, килограммов в сто весом. Получалась стеклянная винная бочка такой величины, что в ней свободно мог бы поместиться взрослый человек.

Долог век стеклянных пузырей — короток век стеклодувов.

Стеклодув дует в трубку с одного конца, а пузырь, сжимаясь, с другого: кто кого пересилит.

Чуть сорвется дыхание, и сейчас же ворвется в легкие огненный вздох пузыря. К сорока пяти годам стеклодув — полный инвалид.

На заводах теперь машины-автоматы делают колбы, флаконы, бутылки.

Машины похожи на гигантские карусели, способные прокатить пятнадцать слонов. Но дышат эти машины так же осторожно и чутко, как дышит флейтист.

Посетители останавливаются, потрясенные сложностью машин.

— Что за вещи делает это чудовище?

— Оно дует пузырьки, — улыбается механик. — Миллион пузырьков в сутки.

Гибельные пузыри

Пробка — в потолок. И сейчас же стая искристых пузырьков стремглав всплывает вверх. Они распухают, теснят, плющат друг друга.

Мгновенье — и бутылка наполняется ворохом радужных пленок. И тогда через горло начинает хлестать и растекаться белая пена.

Я смущенно ставлю бутылку на стол: половину бутылки лимонада расплескали пузыри.

— Не надо спешить, — улыбается инженер.

Вторую бутылку открывает он сам. Он тихонько тащит пробку и, когда открывается тонкая щелка, долго слушает, как свистит выходящий газ. И затем разливает по стаканам усмиренную газированную воду.

— Еще опаснее спешить, — говорит инженер, — когда сам превращаешься в подобие бутылки лимонада. Такое явление бывает при работе в кессоне, когда строишь что-нибудь прямо на речном дне.

Кессон похож на затонувший колокол величиной с многоэтажный дом. Краями он врезается в речное дно. Под колокол накачивают воздух. Воздух выжимает воду, и под колоколом обнажается речное дно. Внутрь спускаются землекопы. Они лопатами выбирают грунт с речного дна, а специальные трубы отсасывают песок наружу. Колокол зарывается все глубже и глубже. Постепенно врастает в дно гигантский кессон — подводное основание будущей постройки.

Опасно работать в кессоне. Только воздух сдерживает давление воды, стремящейся ворваться под колокол. Если бы вышел воздух, произошла бы катастрофа.

Хитрое дело впустить человека в кессон и при этом не выпустить воздух. Перед спуском в колокол устраивают проходную комнатку с двумя дверьми внутрь.

Человек затворяется в комнатке и ждет, пока подкачают воздух.

Надо, чтобы человек приспособился к необычно высокому давлению.

Тут происходят сложные явления.

Говоря грубо, давление вгоняет воздух в кровь, словно сжатый газ в газированную воду.

Люди работают в кессоне и не знают, что в их венах и артериях течет кровь, наполненная воздухом.

Раньше на это не очень обращали внимание, и случалось, что кессонщиков слишком быстро выпускали наружу.

Давление резко уменьшалось, человек хватался за грудь и падал мертвым.

Вся его кровь вскипала пузырьками, словно лимонад в разом откупоренной бутылке.

Пузыри закупоривали вены, разрывали тончайшие сосуды в мозгу.

Теперь людей подолгу задерживают в проходной, заставляя ждать, пока постепенно сбавят давление.

— …Так и я, — заключил инженер, — постепенно спускаю газ из-под пробки, по старой кессонной привычке. Мне, кессонщику, не очень приятно глядеть на эти губительные пузыри.

Пламя в пене22222.

Надвигается страшная опасность. Расширяются зрачки, бледнеют лица, леденеют сердца людей.

Тут является храбрый человек и говорит:

— Не робейте, друзья. Закидаем мыльными пузырями.

Как поверить такой похвальбе, если даже «шапками закидаем» звучит дерзко.

Но послушайте все по порядку.

Опасность эта — пожар. Речь идет о тушении пожаров.

Пламя заливают водой, засыпают песком, но бывает иная управа на пожары.

Пожары душат газами.

Объявляют газовую атаку. Напускают на пожар такой мертвящий газ, в котором огонь задыхается и гаснет.

Дело это не простое — трудно окутать газом даже костер.

В первую мировую войну солдаты кайзеровской Германии по приказу империалистов откупорили стальные баллоны и пустили удушливый газ на русские позиции. Грозное зеленоватое облако поползло к траншеям. Русских не удалось застать врасплох.

— Разжигай костры, — раздалась команда. Огненная стена заслонила окопы. Удушливое облако подступило к ней в упор и полезло кверху, словно поднимаясь на дыбы. Оно взмыло вверх вместе с дымом на крыльях горячего воздуха и пронеслось над головами русских солдат.

А пожар и подавно облаком не накроешь. Оно все улетучится на подступах к огню.

Требуются особые ухищрения.

Нужен колпак. Хорошо бы накрыть пожар глухим колпаком и уже под колпак напустить удушливый газ. Так и поступают. Строить колпак помогают пузыри.

Вот висит на стене яркокрасный баллон для атаки на огонь. Это огнетушитель. Внутри у него мылкий раствор щелочи и склянка с кислотой.

При пожаре огнетушитель хватают со стены, переворачивают вверх дном и стукают носом об пол. Склянка разбивается. Щелочь смешивается с кислотой, и жидкость бурно вскипает пузырьками углекислого газа.

Из баллона упрямой струей хлещет пена, как из гигантской бутылки ситро. Пузыри летят в огонь. Каждый пузырь — это химический снаряд с углекислым газом. Они падают, раздуваются, громоздятся друг на друга. Яростно отбивается огонь. Пузыри шипят и лопаются. То там, то здесь прорывается жаркий пламенный язык.

Но не ослабевает канонада. Пузырей не счесть, их тьма. Они растут горой, заполняют бреши. Крепнет, подавляя пламя, многосводчатый хрустальный колпак. И пламя глохнет в пене.

Вот и закидали мыльными пузырями!

Пузыри-водолазы

Дух захватывает, когда пробуешь представить себе всю грандиозность труда, за который берутся иной раз люди.

Утонул большой океанский пароход. Канул в бездну целый железный город и лежит теперь под водой, зарывшись в песок, как тысячетонная подводная скала.

Водолазы говорят:

— Беремся вытащить.

Как они его потянут? Неужели пойдут один за другим нырять, разбирать пароход по винтикам и тащить по частям наружу?

— Что вы, что вы! — смеются водолазы. — Целиком вытащим.

Неужели найдется у них такая могучая машина, такой подъемный кран, который и пароход потащит с морского дна, как журавль ведро из колодца?

Нет у них такого крана.

Водолазы поступили по-другому.

Маленький буксир приволок за собой караваны длинных котлов, словно связку гигантских колбас.

Котлы затопили водой, чтоб они опустились на дно и легли вдоль бортов парохода.

Водолазы подрыли под брюхом у судна тоннели и сквозь них подвели под киль гигантские полотенца, сплетенные из стальных цепей. Полотенца с обеих сторон прикрепили к котлам, а затем накачали в котлы воздух, который вытеснил воду. Котлы стали всплывать, стальные полотенца страшно напряглись, и громадный корпус затонувшего судна стал медленно подниматься.

Железные пузыри легко подняли пароход с морского дна.

Мы срываем виноградину и бросаем ее в стакан лимонада. Она медленно опускается на дно, как тонущий пароход.

И внезапно сами собой начинаются спасательные работы.

Виноградина облекается сетью жемчужных пузырей. Пузыри волокут ее вверх со дна на поверхность.

Ненадолго. Пузыри лопаются, виноградина ныряет. А со дна ее снова тащат вверх пузыри.

Так они и таскают ее снизу вверх безустали, до тех пор, пока из ситро не выйдет газ.

Весело смотреть, как работают пузыри!

Но вот один серьезный вопрос: почему так льнут пузыри к виноградине? Почему из всех прочих мест пузыри выбирают именно виноградину и растут на ней, как грибы?

Потому, что расти им там легче, чем в воде. Чтоб родиться и прорасти в газированной воде даже крохотному пузырику, газу надо оторвать друг от друга крепко сцепленные частички воды.

Мы схватили виноградину пальцами и замаслили ее. С виноградины — как с гуся вода. Вода к ней не прилипает.

Пузыри свободно растут на виноградине. Газу тут не приходится отрывать насильно цепкие частички воды.

Слой воды легко отдувается от виноградины.

Потому-то обрастает пузырями и всплывает вверх любая мелочь, к которой не прилипает вода.

Пустяковый фокус… Игрушечное подобие гигантских спасательных работ…

А выходит не пустяк. В прихотливой игре пузырей мы столкнулись с игрою чудесной силы, более могучей, чем та, что подымает со дна морей корабли.

Представьте, что задали нам такую непосильную работу, какую в сказках в наказанье людям задают разгневанные боги. Скажем, разобрать по песчинкам гору.

В мифе говорится, что Венера, разгневавшись на земную девушку Психею, толкнула ее к подножью кучи ржи и овса и велела к вечеру разобрать все по зернышкам, отобрав рожь от овса.

Но Психею чудесно выручили муравьи.

Они приползли к ней на помощь несметными полчищами и растащили кучу по зернам.

Это в сказке.

Наяву такие работы достаются горнякам.

Высятся горами перед горняками кучи свинцовой руды, перемолотой в песок. Горнякам задача: извлечь свинец.

Мудрено извлечь, если на сто песчинок пустой породы приходится одна свинцовая крупинка.

В плавильную печь такую руду загружать бесполезно — все равно, что забивать печь песком.

Выход один — разбирать руду по песчинкам.

Прямо хоть иди зови муравьев!

Тут и является на помощь чудесная сила еще неожиданнее, чем нашествие муравьиных полчищ.

На помощь горнякам приходят пузыри. Те самые пузыри, что тащили виноградину на поверхность газированной воды.

Оказывается, что вода не липнет к свинцовым крупинкам, как не прилипает она к виноградине. И в газированной воде свинцовые крупинки обрастают толпой пузырей.

И вот строят фабрику.

Устанавливают в цехах большие чаны. В них шипит газированная вода. Туда засыпают руду, и пузыри подхватывают свинцовые крупинки и тащат их на поверхность.

Серая пена пузырится на поверхности воды. Это ценная пена. В ней запутаны крупинки свинца. Их прилежно отобрали от пустой породы трудолюбивые пузыри, словно сказочные муравьи, пришедшие на помощь Психее.

Вместе с темной пеной из руды уходит ценный свинец.

Этот процесс называется флотацией, флотационным обогащением руды.

Инженеры много поработали, чтобы повысить работоспособность пузырей.

Пузыри должны быть цепкими и прочными. Они должны крепко хватать драгоценные крупинки и держать их, не отпуская. Этого добиваются, добавляя к воде различные химические вещества. Химики работают над прочностью пузырей, как инженеры над прочностью брони.

И достигают своего.

Пузыри работают на сотнях фабрик Урала, Кавказа, Алтая, Казахстана. Они обогащают свинец, медь, цинк.

И если сосчитать всю тяжесть металла, которую в год подымают пузыри со дна флотационных баков, то ничтожными покажутся величайшие судоподъемные работы.

Тысячи самых больших кораблей мира не смогут перевезти этот металл.

Города из пены

У любого из нас, и по нескольку раз в день, оказывается в руках флотационная фабрика.

Человек мылит руки, и пузырьки, из которых состоит пена, хватают, вытаскивают и уносят мельчайшие комочки грязи, забравшиеся в углубления кожи. Чем лучше мыло, тем пышнее пена.

Пузырьки и пена — верный подручный человека.

На человека свалилась с высоты большая каменная глыба. Человек, испугавшись, закрылся рукой, но глыба легко отскочила от его пальцев. Она была легка, как мешок пуха. Это было пеностекло, кусок затвердевшей стеклянной пены.

Теперь все чаще и чаще пытаются превратить строительный материал в кусок отвердевшей пены. Бетон насыщают газовыми пузырьками, и он превращается, застывая, в пенобетон.

Пеноматериалы — это строительные материалы будущего. Они обладают чудесными свойствами.

Они так легки, что плавают в воде. Маленький плотик из пеностекла держит на воде человека.

Дом из пеноматериалов в мороз будет теплым, как шуба, а в жару защищать от солнца, как ватный халат. Ведь в пеноматериале множество воздушных пузырьков, а воздух очень плохо проводит тепло. В этом доме будет стоять тишина, словно стены его вымощены перинами. Пеноматериалы глушат звуки.

В мифе говорится, что богиня Афродита родилась из пены.

Будет время, из пены родятся целые города. Белоснежные здания вознесутся в кипучей зелени парков, словно белые гребни над зеленью волн.

Допотопная загадка

Академик Карпинский рассказал однажды в письме юннатам, как ему довелось разгадать одну загадку природы и как помогло ему при этом одно воспоминание детства.

Надо было объяснить происхождение окаменелых отпечатков необыкновенного вида, над которыми терялись в догадках палеонтологи.

Камень покрывала выпуклая сеть шестиугольных ячеек, но что именно отпечаталось на камне — то ли соты доисторических пчел, то ли тело древней морской губки, то ли чешуя ископаемого чудища, — ученые затруднялись ответить.

«Когда мне были переданы образцы, — писал академик, — я заметил, что на некоторых из них внутри шестиугольной ячейки есть одно, два, а иногда и больше возвышений, вроде маленького кратера вулкана. Когда я их рассматривал, мне припомнился один случай. Еще ребенком жил я на Южном Урале. Часто, сидя на берегу Ильменского озера, около Миасса, я видел, как в болотной грязи выделяются в разных местах одновременно или последовательно пузырьки. Я размешивал грязь палкой, и тогда бурно выделялось большое количество пузырей, а при осторожном погружении тонкого прутика появлялся только один сравнительно большой пузырь. Тщательно изучив самые образцы и все, что было напечатано различными учеными по вопросу об органических и неорганических ископаемых отпечатках, я предположил, что в каком-то разлагающемся растительном материале, занесенном мелкозернистым песком, а затем покрытом тонким слоем илистого осадка, возникал болотный газ. Он проникал в слой песка, далее сквозь тонкий илистый слой и выделялся, образуя кратероподобные возвышения. Разрастаясь, они соприкасались друг с другом и образовывали шестиугольные петли, как это обычно наблюдается в природе. В условиях лаборатории это явление легко воспроизвести…

Таким образом, после подробного изучения всего материала и знакомства с довольно обширной литературой по этому вопросу я сделал научный вывод. Но толчок моим мыслям был дан наблюдением, сделанным в детстве, более чем 75 лет назад.

Не упускайте же случая наблюдать природу, накапливайте с детства мелкие наблюдения. Это даст со временем большой естественно-исторический опыт, который оказывает нам помощь независимо от того, как складывается наша дальнейшая жизнь и какую специальность мы выбираем».

Кто мог думать, что камни, пронесшие к нам через миллионы лет тяжелые следы допотопных чудовищ, принесут и следы пузырей на древнем болоте и что мальчик, месивший прутиком в болотной грязи, готовил себя к палеонтологическому открытию.

О дыме

Дым столбом — к ведру, дым волоком — к ненастью.

Примета

Обида

Директор большой торфяной электростанции созвал работников и сказал:

— Должен вас обрадовать, товарищи. Из Москвы приезжает знаменитый художник писать нашу станцию. Понимаете, что это значит? Мы помрем, может статься — устареет и разрушится станция, а картина сохранится в веках. И потомки будут разглядывать наши восемнадцать труб и увидят, как мы работали. Не ударим же в грязь лицом перед потомками. Все вымыть, вычистить. Хлам убрать. Чтобы все блестело, как на линкоре. Чтобы все агрегаты работали, как часы.

Приехал художник с мольбертом, нарисовал станцию и уехал обратно в Москву.

Стал готовиться к выставке.

Разворачивает холст — мертво! Стынет над озером станция, словно неживая. В чем тут дело? Причина одна — не хватает дыма!

Художник схватил кисть и дорисовал серые клубы. И картина сразу ожила.

Через год художник встречает директора в метро.

— Здравствуйте! — кричит художник.

Директор молчит.

— Не узнали? — тянет руку художник.

Директор отворачивается.

— Одного не пойму, — говорит директор: — за что вы нас так осрамили?

— Как так осрамил? — удивляется художник. — Автор — не судья, но картина, толкуют, неплохая…

— А потомки что скажут? — говорит директор. — Дикарями назовут нас потомки! Топок, скажут, топить не умели.

— Вы, наверное, о первом варианте? — спрашивает художник. — В первом варианте дыму было маловато и действительно казалось, что топки не горят. Но затем я дым дорисовал.

— Да вы знаете, что такое дым? — кричит директор. — Это топливо, летящее в трубу. Мелкие частицы топлива, не успевшие сгореть. Шляпа тот директор, у которого станция дымит. Если уж хотели рисовать карикатуру, так бы и рисовали: из трубы летят дрова, или сторублевки, или черт знает что…

«Грубый человек», — подумал художник.

И они расстались.

Директор до сих пор, вспоминая картину, стискивает зубы.

Вечный позор!

Живая душа

Непонятным казалось поведение Павла Ивановича Чичикова, разъезжавшего по окрестным помещикам и скупавшего мертвые души.

Но еще непонятнее показался бы рассказ о новом Чичикове, разъезжавшем полвека по металлургическим заводам, совершая совсем уже странные покупки.

Новый Чичиков скупал дым.

Он оглядывал жадным глазом пышные клубы, неподвижно стоявшие в небе над трубами, словно пухлые ватные тюки, и особо приценивался к желто-бурому дыму коксовых печей.

Неизвестно, как шел торг: уступали ли хозяева сразу, как Манилов, или жались и упрямились, как Коробочка, только сделка состоялась. Желто-бурые, едкие клубы были проданы в полное владение новому хозяину, словно гоголевские мертвые души.

Новый Чичиков оказался химиком. Он построил по соседству с коксовыми печами агрегаты для химической переработки дыма. Вскоре Чичиков стал получать такую прибыль, о которой не мечтали и хозяева коксовых печей.

Жечь кокс и пускать дым на ветер было так же глупо, как при поисках золота набивать мешки пустым песком, а намытые золотые крупинки выпускать обратно в реку.

Теперь все понимают, что коксовый дым — это золото.

Вместе с дымом уносятся в воздух драгоценные органические вещества.

Органические вещества потому дороги для химиков, что содержат в готовом виде сложные кольца и цепочки атомов, из которых умелый химик, как из готовых деталей набора «Конструктор», строит молекулы небывалых веществ, невиданных в природе.

Желто-бурый коксовый дым оказался для химиков набором «Конструктор» с огромным богатством деталей.

Сначала в пробирках и ретортах, а потом и в громоздких промышленных аппаратах химики стали строить из него вещества, одно удивительнее другого.

Получили жидкое топливо — искусственный бензин для тракторов и автомобилей.

Получили белые кристаллы. Килограмма их было достаточно, чтобы сделать сладким ручей. Кристаллы называются сахарином.

Получили лекарства, излечивающие людей от тяжелых болезней.

Получили взрывчатое вещество, в сотни раз яростней пороха.

Получили прозрачную пластмассу, прочную, как броня.

Получили духи и яркую краску, веселящую глаз.

И выходит, что не мертвой душой оказался дым, бесстрастно развеваемый ветром. Созидающая химия открыла в нем живую, изменчивую душу, отыскала в нем взрывчатые вещества и хрустальную броню, защищающую от взрыва, запахи всех цветов и всех цветов краски.

Дым и тень дыма

Если дым действительно такая важная вещь, значит, надо его стеречь, значит, надо следить за ним недреманным оком, днем и ночью.

Легко следить за дымом днем, но труднее в сумерках, когда дымное облако начинает сливаться с небом и к ночи становится полным невидимкой. Впрочем, не только в этом дело.

Плохо, когда станция дымит, но совсем не дымить она не может.

И вот разгораются бесплодные споры.

Одному почудилось, что дымок сегодня гуще, чем обычно, а другие уверяют, что все в порядке.

Кто их рассудит? Вероятно, нужен тут судья со сказочно памятливым взглядом?

Ничего подобного!

Тут смогла бы судить и сама богиня правосудия— женщина с завязанными глазами: как ни странно, глаза судье не нужны. Надо только, чтобы у богини в руках вместо весов с чашками был другой, более точный прибор — фотоэлемент с электрической лампочкой.

Фотоэлемент — это и есть электрический глаз, недреманное электрическое око.

Фотоэлемент и горящую лампочку помещают в дымовую трубу.

Лампочка светит сквозь дым, а тень дыма наплывает на фотоэлемент, словно тень облаков, заслоняющих солнце.

Сгущается тень, и слабеет ток в фотоэлементе. К фотоэлементу подключено реле — прибор, чутко отзывающийся на малейшее ослабление тока…

Все сильнее сгущается тень, все слабеет ток, наконец срабатывает реле и включает электрический звонок. Рассыпается звон на всю котельную: «Топки дымят! Поддавайте воздуха в топки!»

Так обращают люди в дело не только дым, тающий в небе, но и его легчайшую тень.

Дым сражений

Художники в картинах старинных сражений не жалели красок на дым и повсюду вырисовывали большие плотные клубы порохового дыма.

Так же поступали и поэты.

…Дым багровой

Кругами всходит к небесам

Навстречу утренним лучам…

— описывал Пушкин Полтавское сражение.

…Сквозь дым летучий

Французы двинулись как тучи…

— описывал Лермонтов Бородинский бой.

Дым был непременным и заметным участником каждого сражения.

Прадеды наши стреляли черным дымным порохом. Когда этот порох сгорал, то превращался в тончайшую белую соль, разлетавшуюся в воздухе. Образовывалось тяжелое облако того самого дыма, который «кругами всходит к небесам».

Поэты и художники охотно изображали дым сражений, и это значило, что дым в те времена не очень мешал воевать.

Правда, серые клубы предательски выдавали орудия, а плотная пелена застилала стрелкам глаза и нельзя было сделать следующий выстрел, пока не рассеется дым, но с этим можно было мириться: у наших прадедов было мало ружей, и стреляли они не часто — один выстрел в минуту, а то и реже.

Если бы сейчас, зарядив орудия дымным порохом, грянуть всею мощью современного залпа, то такая кромешная мгла заклубилась бы в поле, что не стало бы видно и собственной руки. И минут пятнадцать пришлось бы ждать, пока рассеется дым, чтобы разобраться, что к чему.

Пока дым застилал поля сражений, нечего и думать было об увеличении скорострельности оружия.

А поэтому химики начали бороться с дымом, изгонять его с полей сражений. И скоро добились в этом деле немалых успехов.

Был изобретен бездымный порох, который, сгорая, не оставлял твердых частичек и нацело превращался в прозрачный газ.

Вместе с ним появились пулеметы и скорострельные пушки. Дым сражений исчез, изменился облик войны.

Продолжалось это недолго.

Вскоре военные спохватились и стали требовать дым обратно.

Поняли, что бездымные выстрелы — это хорошо, а полное отсутствие дыма на поле боя — это плохо, и что не так уж дурно было «сквозь дым летучий» ходить в атаку. Дымовая завеса скрывала атакующих, и стрелки обороны не знали, куда стрелять.

Тогда химики стали специально готовить «дым сражений» отдельно от пушек и пулеметов и доставлять его на поле боя в консервных банках.

Банки назывались дымовыми шашками. Внутри был горючий состав, который давал густое облако черного или белого дыма.

Черное облако закутывало атакующих, как черная вуаль, а белое вдобавок слепило глаза противника своей белизной.

Теперь, когда готовится атака, с земли подымается грозная туча, плывет навстречу врагу, а за ней, как за дымным щитом, со штыками наперевес движется пехота.

Дымовая маска

Вражеский летчик вернулся с боевого вылета, не выполнив задания и не сбросив ни одной бомбы.

Он, пошатываясь, пересек аэродром и вошел в санитарную палатку.

— У меня сломалось что-то… — сказал летчик, — вот тут, — и постучал себя по лбу.

— Вы бледны, у вас сердцебиение, — взволновался врач. — Что с вами случилось?

Летчик молчал.

А случилось вот что.

Ясным солнечным утром на большой высоте летчик подвел самолет к объекту бомбежки и лег на боевой курс.

Под машиной, на страшной глубине, сеткой разноцветных квадратиков неподвижно раскинулся городок.

Рядом пунктирных линий обозначился железнодорожный узел, белым прямоугольником — вокзал.

Темно-красные с желтыми каемками квадратики домов чередовались с зелеными квадратами садов и огородов. Серая сетка переулков и улиц расчерчивала город, как арифметическую тетрадь.

Летчик потянулся к гашетке бомбосбрасывателя и отдернул руку.

Внизу происходили необъяснимые перемены.

В центре станции, прямо посреди железнодорожных путей, появилось зеленое пятно, словно маленькая роща. Оно увеличивалось, расползалось по сторонам, как стремительно разрастающаяся плесень. Казалось, густой зеленый лес вставал из-под земли, закрывая пути и вокзал. И внезапно желтая диагональ перечеркнула город, как новоявленный проспект.

Все изменялось на глазах. Вырастали какие-то кирпичные громады, возникали черные участки вспаханных полей. Голубое озеро растекалось по рыночной площади, непрерывно расширяя берега.

Самолет кружил и кружил. Завороженный, смотрел летчик вниз на преобразившийся город.

И вдруг все дрогнуло, все исказилось.

Проспект изогнулся волнистой дугой. Кирпично-красные постройки двинулись в путь, на ходу меняя очертания, и сомкнулись с опушкой леса. Черная пашня, подступив к озеру, растворялась в голубой воде, распуская чернильные струи.

Все смазалось, смешалось, затянулось неясной грязной пеленой.

Земля расплывалась и клубилась, как виденье.

Самолет растерянно клюнул носом, и пилот подхватил выпущенный из рук штурвал.

Прочь от этого бреда! Полный газ.

Летчик вернулся на аэродром, не выполнив задания, не сбросив ни одной бомбы, твердо убежденный, что сошел с ума.

Инженеры из ПВО скрыли город под дымовой раскрашенной маской. На улицах жгли дымовые шашки, дающие цветной дым. По земле расползлись разноцветные облака: красные, желтые, черные, голубые, зеленые. Сверху они казались домами, дорогами, пашнями, озерами и лесами.

А затем подул ветер и смешал облака, смазал дымовую маску.

Этот рассказ выдуман, но чудесного в нем ничего нет.

Можно делать дымы всех цветов радуги.

Только стоят они пока дорого и для маскировки их не применяют.

Дым без огня

Кто-то из путешественников заблудился в лесу, и ему понадобилось дать о себе знать.

Он припомнил один старый способ, о котором читал в приключенческих книжках. Туземцы разжигают костер; столб густого черного дыма подымается к небесам и стоит над лесом, как сигнал.

Путешественник поджег кучу сухого хвороста, запылал огонь, но густого дымного столба не получилось.

Путешественник тщетно суетился вокруг костра, проклиная авторов приключенческих книжек. Он и раньше разжигал костры, но заботился больше о пламени, а не о дыме, и не замечал, что обычный костер не так уж сильно дымит, как думается, и не так-то просто пускать дым, когда это нужно.

Туземцы подкладывают в огонь сырую траву, палые листья, и тогда он горит тихим пламенем, но дымит прекрасно.

Порою дым бывает очень нужен, и человек все готов отдать за густое облако дыма.

В бою случается: вызывают танки на подмогу авиацию. Самолеты проходят на трехкилометровой высоте, с них видны танки, как крохотные черные букашки. Чьи это машины? Свои?

Чужие?

Очень важно подать самолетам сигнал: «Я свой».

Что делать? Рукой самолету не махнешь: летчик не увидит.

Расстилают по земле огромные скатерти — сигнальные полотнища.

Неудобно возить в танке скатерти. Скоро их запачкают так, что не различишь, какого они цвета. Да и жалко места в тесном танке для скатертей.

Другое дело цветной дым.

Большие разноцветные облака отлично видны с воздуха, дымовые шашки занимают мало места.

Трудное дело получить цветные дымы, если даже обычный дым получить нелегко.

Существуют дымовых дел мастера — инженеры-пиротехники. Они всю свою жизнь посвящают искусству дымить. Их трудами получены цветные дымы всех цветов радуги.

Пиротехники применили для этого специальные краски из удивительных веществ.

Эти твердые, ярких цветов кристаллики обладают поразительным свойством: при нагревании они сразу начинают испаряться, а пары их оседают на холодных стенках твердыми кристаллами.

Краски смешивают с горючим веществом и набивают смесью железные банки.

Горючее горит, краски испаряются, пары подымаются в воздух и застывают тучей мельчайших цветных кристаллов. Получается облако цветного дыма.

Больше всего эти краски боятся пламени.

Приходится так подбирать горючий состав, чтобы он горел не жарко — тихо тлел, а не пылал огнем. Чуть покажется пламя — и краски сразу обесцвечиваются, и цветное облако пропадает.

Вот уж поистине дым без огня.

Окурок

Один большой поэт и ученый говорил: «В том и заключается величие природы, что она полна красоты и что величайшие явления всегда повторяются в маленьких».

На краю пепельницы лежит окурок и дымит.

Спереди дым вытягивается кверху и колеблется, как голубой цветок на тонком гибком стебле.

Сзади дым густой и белый и стелется книзу, словно толстый ватный фитиль.

Странное дело: тлеет один и тот же табак, а пускает два разных дыма, разных цветов. Где та краска, которая красит их по-разному?

Дело не в краске, а в законах рассеяния света частичками вещества.

В голубом дыму — мелкие частички, оттого они так легко подымаются вверх. Рассеиваются на них, по законам рассеяния света, одни голубые лучи.

В белом дыму — крупные, грузные частички, капельки влаги, и рассеиваются на них все лучи радуги: красные, желтые, зеленые, фиолетовые, — все лучи, которые, складываясь вместе, дают белый свет.

Таков уж закон рассеяния света.

Он определяет цвет облаков и цвет неба.

И когда мы смотрим на окурок, лежащий в пепельнице, мы понимаем, почему облака белые, а небо голубое.

Месть

Директор американской фирмы «Томас Берри — лучшие подтяжки» вызвал заведующего рекламным отделом и выразил ему свое недовольство.

— Наша реклама всюду, — оправдывался заведующий, — в поездах, в метро, на стенах домов и даже на тротуарах. Нет места на земле, которое бы не напоминало людям о фирме.

— Но вы забыли о небе, — кипятился директор. — Что мы там видим? Солнце, звезды… И ни слова о подтяжках. Неужели вас не раздражает эта бессмысленная гладь?!

Заведующий никогда не имел дела с небом, но он твердо знал, что во всякой области есть свои специалисты.

Только к кому идти? К летчикам, к астрономам?

Он отправился к летчику.

— Вот вы делаете бочки, петли и штопоры, — сказал заведующий, — чертите в воздухе сложный и бессмысленный узор. Не могли бы вы так подобрать свои смелые фигуры, чтобы выписать в небе несколько слов? Мы высоко оплатим вашу работу.

— Будет ли толк из моих фигур? — усомнился летчик. — Люди увидят в высоте пике и свечки, но не разберут, что я там пишу. Самолет будет скользить по небу, как перо без чернил.

— Мы найдем чернила, чтобы писать по воздуху, — сказал заведующий. — Будем писать дымом. В хвост самолета запрячем дымовую шашку, и тогда она оставит в небе дымный след, как трассирующая пуля. Так уже делал кто-то из русских… Что же это получается?! Русские летчики могут, а вы не можете?

Летчик согласился. Он стал ежедневно подыматься в воздух и писать через все небо надпись:

«Томас Берри — лучшие подтяжки».

Дымные буквы расплывались в небесах, и конкуренты содрогались перед мощью небывалой рекламы.

Это была адская работа, и летчик вылезал из самолета, багровый от напряжения, в поту и тяжело дыша.

Настало время платить по счетам.

Тут директор схватился за лысину:

— Вы меня режете! Нет у меня таких денег!

— Такова была договоренность, — возразил заведующий.

Но директор не слушал.

— Пятьдесят процентов хотите? — спросил он летчика.

— Я бросаю работу, — буркнул летчик.

— Тем лучше. Ваши фокусы стали надоедать.

Летчик бешено хлопнул дверью. Он принял решение.

Он шагал к аэродрому, не глядя по сторонам.

Сел в машину, рассерженно тронул рычаги.

Самолет взревел и взлетел в воздух.

Он кувыркался, пикировал, взмывал свечкой и жужжал, как разгневанная оса.

Дымная надпись растянулась во весь небосвод:

«Томас Берри — жалкий негодяй».

Смеялись зеваки на улицах, смеялись полисмены, смеялись покупатели с хвалеными подтяжками на плечах.

Казалось, небо влепило пощечину лысому жадному человечку, побледневшему от злости и ужаса у окна в директорском кабинете.

Самолет, разъяренно гудя, шел на посадку, оставляя последний дымный росчерк.

Дым в упряжке

Двести лет назад, если собирались куда-нибудь ехать, обязательно надо было кого-нибудь во что-нибудь запрягать.

Лошадей, верблюдов, оленей, собак запрягали в повозки, кареты и сани.

Рязанский подьячий Крякутный не хотел топтать земные дороги, он искал дорогу в небо.

И не знал, кого ему запрягать. Вот бы взять да запрячь воробьиную стаю. Но из ста воробьев не сделаешь орла. Будут птицы, как табун коней, запряженных в возок, не тянуть, а мешать друг другу.

Облака проплывают в высоте. Поди поймай их.

Подьячий взглянул на печную трубу и подумал: дым. Дым, конечно, не конь, в уздечку его не возьмешь. Ну, а если сплести упряжку из множества тонких нитей, да так плотно, чтоб ни щелки между ними не оставалось? Из такой упряжки и дым, пожалуй, не ускользнет.

Если взять, говоря проще, мешок поплотнее и побольше и пристроить его к печной трубе, станет мешок от дыма толстеть и раздуваться; вздуется шаром огромным, со стог величиной.

А тогда держись!

Взмоет шар кверху и тебя с собой унесет.

И свидетельствует перепуганный летописец: «1731 года в Рязани подьячий Крякутный Фурвин сделал, как мяч большой, надул дымом, поганым и вонючим, сделал петлю, сел в нее, и нечистая сила подняла его выше березы и после ударила его о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался так жив. Его выгнали из города, он ушел в Москву, и хотели закопать живого в землю и сжечь».

Так пострадал замечательный русский изобретатель, который попробовал взять в упряжку дым — первый признак «нечистой силы».

Только пятьдесят лет спустя до того же додумались французы братья Монгольфье. В королевском городке Версаль пустили в небо нарядный шелковый шар.

Но тогда уже знали, что не дым, не мельчайшие твердые частички подымают шар в высоту. Его тянет вверх нагретый воздух, заполняющий оболочку. Дым же только выдал людям подъемную силу нагретого воздуха, показал им первую дорогу в небо.

О солнечных зайчиках

Мы пламень солнечный стеклом здесь получаем,

И Прометею тем безбедно подражаем.

Ломоносов

Межпланетный телеграф

Когда знаменитый деятель науки Константин Эдуардович Циолковский разрабатывал межпланетную ракету, его сильно заботила мысль о том, как держать связь между ракетой, летящей в мировых просторах, и ее базой на земле.

Задача как будто бы неразрешимая.

Радиотехники тогда не было. Телеграфных проводов за ракетой не потянешь. Казалось, не обойтись без каких-то новых, неведомых человеку средств.

Летним утром Циолковский, погруженный в расчеты, вдруг зажмурил глаза. Это маленький школьник, пробегавший мимо, сверкнул ему в лицо солнечным зайчиком.

Озорник убегал, испуганно озираясь. Циолковский долго смотрел ему вслед. В голове зарождалась смелая идея.

Ведь ракета летит на Луну, а когда на Земле темнота, лунный диск освещен Солнцем.

Что, если солнечным зайчиком сверкнуть с Луны на Землю?

Как же должен быть виден проблеск ночью, если даже сейчас, когда глаз ослеплен блистанием яркого дня, солнечный зайчик сверкает с такой нестерпимой силой!

Люди думают, что тьма приходит, как слепота, но на самом деле в темноте глаза словно прозревают, и огонь папиросы, с десяти шагов незаметный днем, темной ночью виден за километр.

Циолковский решил прикинуть, большое ли надобно зеркало, чтобы в темную ночь вспыхнуть близ лунного диска звездой.

Астрономы, века наблюдавшие звезды, давно занесли их в каталоги, рассортировав по силе света. В этих каталогах слабые звезды, едва различимые глазом, зовутся звездами шестой величины. Они светят в десять биллионов раз слабее Солнца. Они светят так, как светила бы одна десятибиллионная часть солнечного диска.

Чтоб сверкнуть, как искусственная звезда, зеркало тоже должно светить не слабей.

Копейка на вытянутой руке заслоняет собою весь солнечный диск. Видимые размеры копейки и Солнца одинаковы.

Зеркальце величиною с копейку на вытянутой руке вместит в себе все изображение Солнца.

Луна при затмениях Солнца закрывает собой весь солнечный диск. Видимые размеры Солнца и Луны одинаковы. Значит, если повесить рядом с Луной огромное зеркало, величиной с Луну, все изображение Солнца поместится в его оправе. Такое зеркало будет сиять вблизи Луны как второе, искусственное Солнце. Диаметр Луны свыше трех тысяч километров. Таким же должно быть и зеркало.

К счастью, Циолковскому не нужно было делать искусственных солнц. Его устраивала и крохотная звезда. Ему нужно было зеркало, достаточное для того, чтобы вместить в себе одну десятибиллионную часть солнечного диска. Ему нужна была одна десятибиллионная часть огромного зеркала. Диаметр ее равен одному метру.

Вот как мало надо, чтобы сделать искусственную звезду!

Это понятно. Расстояние от Земли до Луны неизмеримо меньше звездных расстояний.

Маленькое зеркало Циолковский предлагал взять с собой на ракету и сигнализировать им по азбуке Морзе: длинная вспышка — тире, короткая — точка.

Когда вы вертите кусочек зеркала в руках, с уважением рассматривайте осколок. У вас в руках межпланетный телеграф.

Гелиограф

На войне вместе со всей сложной техникой, вместе с танками и самолетами, пулями и снарядами, телефоном и радио работают я солнечные зайчики. Солнечные зайчики несут команды и донесения.

Бывает, что в горной войне непроходимое ущелье преграждает путь связистам, разматывающим жесткую нить телефонного кабеля.

И тогда на склоне горы появляется ослепительный солнечный зайчик. Вспыхнул, погас, снова вспыхнул и пошел сверкать короткими и длинными вспышками.

Длинные проблески следуют за короткими, как тире и точки в азбуке Морзе.

Это работает гелиограф — солнечный светосигнальный прибор.

Здесь нарисованы два гелиографа: легкий «ГП-140» и тяжелый «ГК-250». Оба они состояли на вооружении Советской Армии.

«ГП-140» означает «Гелиограф полевой с диаметром зеркала 140 миллиметров», «ГК-250» означает «Гелиограф крепостной с диаметром зеркала 250 миллиметров».

Пусть они не кажутся слишком сложными.

Слово «гелиограф» происходит от двух греческих слов: «гелиос» — солнце и «графо» — пишу.

Гелиограф — это механизм для пускания солнечных зайчиков.

Каждый знает, как трудно бывает ручным зеркальцем пустить зайчик в нужном направлении и как трудно, отведя его в сторону, снова навести обратно.

Ну, а тут все для этого приспособлено.

Зеркало не держат в руках, а устанавливают, как фотоаппарат, на треноге. Оно держится в подвижной лире, как кожух прожектора.

Так же как ручки радиоприемника позволяют медленно двигать стрелку по шкале, так и маховички механизма наводки зеркала позволяют медленно поворачивать зеркало вверх и из стороны в сторону.

Как и винтовки, гелиографы имеют прицелы для наводки зайчика точно в цель.

Пускают зайчики так: наводят и уводят солнечный зайчик, слегка наклоняя зеркальце. Так же сигнализируют гелиографом: зеркальце отклоняют рычагом, похожим на телеграфный ключ.

Одним зеркалом не удается при всех положениях солнца поймать солнечный луч и отразить его в нужную сторону, и гелиографы имеют второе, вспомогательное зеркало. Им в трудных случаях ловят солнечный луч и уже от него отражают на основное зеркало.

Вот и весь гелиограф.

Не удивляйтесь, что такая нехитрая штука применяется до сих пор наряду с телефоном и радио. Гелиограф легок и прост. Дальность действия его огромна: в солнечный день, когда глаз ослеплен настолько, что не видит ни звезд, ни луны, зайчик «ГК-250» виден километров за полтораста.

Нет ни одного средства связи с такою дальностью действия при таком незначительном весе.

Свет гелиографа видят только те, на кого наведен зайчик: со стороны сигналы невидимы, их трудно перехватить.

Наконец, гелиограф не нуждается в дорогих электрических батареях, которые постоянно приходится менять в электрических средствах связи.

Часовщик и зайчик

Один часовщик на старости лет стал жаловаться, что тускнеет белый свет, солнце стало светить слабее, чем раньше.

— То не солнце, — отвечают ему, — а глаза твои стали слабее.

И впрямь, ослабели его глаза, и под вечер, когда смеркалось, он переставал различать то, над чем работал.

Сумерки стояли в закоулках часовых механизмов.

Оси, пружинки, колесики и рычажки затемняли друг друга, словно ветви дремучей и темной чащи.

Часовщик мог работать лишь в солнечные дни, на столе у окна, раскладывая свою работу в квадратиках солнечного света.

Все слабели его глаза. Оказалось, и солнца мало.

Часовщик попробовал усилить освещение свечой, но от пламени ее в ярких солнечных лучах протянулась по столу зыбкая серая тень.

Тогда часовщик маленьким зеркалом поймал солнечный зайчик и направил его в нутро часового механизма. И нутро озарилось, засверкало позолотой, замерцали головки винтов, заметались искорки на колесиках и пружинках.

Два солнца светили внутрь часов: одно с неба, другое из зеркала.

Часовщик взял пинцет и принялся за починку.

Но солнце медленно катилось по небосклону, а вслед за ним полз по столу солнечный зайчик. И он быстро уполз прочь с часов, туда, куда увело его солнце. Пришлось снова ловить зайчик и, поймав, водворять на место.

Началась игра: зайчик убегал, часовщик его ловил зеркальцем и приводил обратно. Целый день часовщик не столько работал, сколько гонялся за зайчиком. Надоело.

— Погоди, непоседа, — вздохнул часовщик, — я устрою машину, чтоб держала тебя на привязи. И это не так хитро. Солнце движется в небе не вкривь и вкось, не вприпрыжку, а по кругу, чинно и равномерно, словно стрелка гигантских часов. Вот я и зеркальце заставлю двигаться так же размеренно по кругу, чтобы постоянно тащить тебя обратно, когда ты будешь удирать…

И он посадил зеркальце на ось большого часового механизма. Получился прибор под названием гелиостат. Двигалось солнце в небе по огромному кругу, мерно тикал механизм, и вслед за солнцем поворачивалось зеркало, постоянно возвращая к месту работы убегающее солнечное пятно.

Так часовщик приручил солнечный зайчик, взял его в помощники и заставил светить своим старым глазам.

Солнечная машина

Когда светит солнце, вода в кувшине разогревается и становится теплой, как парное молоко.

Но вскипеть вода на солнце не может — недостаточно жарко греет солнце.

Если бы вдруг случилось необычайное — появились бы в небе сразу десять солнц, все палящие, все жгучие, все жаркие, — тогда другое дело, тогда закипела бы в кувшине вода.

Только откуда взяться стольким солнцам?

Но, оказывается, можно сделать так, чтоб ходило над кувшином несколько солнц: взять да поставить рядом зеркала. Надо так установить зеркала, чтоб кувшин, если б сделался зрячим, смог увидеть несколько солнц: одно в небе, остальные в зеркалах. Ставишь сотню зеркал — сотня солнц в зеркалах и одно в небе. Запоет, забурлит вода в кувшине, повалит валом пар. И зажмуришь глаза, если взглянешь со стороны: сотня солнечных зайчиков облепила кувшин — греет воду.

Инженеры построили солнечную паровую машину. Она походила на гигантский цветок колокольчик. У нее был венчик из зеркала и паровой котел, похожий на тычинку. Венчик двигался вслед за солнцем, как головка настоящего цветка. Лучи попадали в широкий венчик, отражались в зеркалах и собирались на узком котле-тычинке.

Тысяча семьсот зеркал составляли лепестки. Тысяча семьсот солнечных зайчиков облепляли котел-тычинку. Тысяча семьсот солнц, обступив котел, сияли в зеркалах.

Вода кипела в котле от восхода до захода, и пар из котла двигал паровую машину.

Не надо было ни угля, ни нефти, ни дров — машина вертелась даром и приводила в движение мощный насос. Так работали солнечные зайчики.

И механик шутил, что двигатель его не в пятнадцать лошадиных, а в тысячу семьсот «солнечно-зайчиных» сил.

Атака Архимеда

В 214 году до нашей эры римляне воевали с греками. Римский флот подходил к Сиракузам. Бирюзовое небо стояло над тихим заливом. Синие волны плескались о белую гавань. Как огромные яркие птицы, расписные галеры вплывали в залив. Свежий ветер вздувал паруса. Гребцы налегали на весла.

— Ты молод и зорок, — сказал капитан рулевому, — что ты видишь на вражеском берегу?

— Я вижу великое множество женщин. В белых туниках стоят они на ступенях гавани.

— Отчего они не прячутся за городскими стенами? Что делают там на берегу?

— Они смотрят на нас и грозят нам сжатыми кулаками. Я вижу старика с седою бородой. Он стоит неподвижно, глядя вдаль.

— Это Архимед, знаменитый греческий инженер. Он искусен в постройке военных машин. Каждый раз он готовит что-нибудь новое. Что-то он там задумал?

Галеры подплывали ближе. Воины грозно гремели щитами, сгрудившись у бортов.

И вдруг передний корабль озарился невиданным светом. Парус его засиял так ярко, что все отвели глаза. Все, казалось, померкло вокруг. Слепяще яркий корабль затмевал сверкание солнечного дня.

Легкий серый дымок окутал снасти. Воины с криками заметались по палубе, роняя оружие и падая навзничь. Рабы побросали весла и рвались с цепей, взывая о помощи.

— Парус чернеет! — закричали с галер.

Парус чернел у всех на глазах.

Резкий порыв ветра налетел на галеру. Парус, вздувшись, с грохотом лопнул. Бледно-красное пламя охватило его, развеваясь по ветру, как знамя. Дымные красные языки пробежали по палубе. Корабль пылал, как пловучий костер.

На галерах застыли от ужаса. Капитаны приказали поворачивать вспять.

Но гавань наполнилась вдруг нестерпимо жгучим сверканием. Ослепительные блестки засверкали у женщин в руках. Казалось, что каждая женщина вертит в руках маленькое солнце.

Обжигающий жар ударил в глаза. Капитан бросился к борту, прикрывая щитом опаленное лицо. Корабельные снасти, обугливаясь, чернели. Еще одна из галер запылала пловучим костром.

Так, говорит предание, Архимед сжег вражеский флот на подступах к Сиракузам.

Толпы женщин собрались на зов Архимеда в Сиракузскую гавань. Каждая принесла с собой ручное зеркальце. Все по команде направили солнечные зайчики на римские галеры.

И солнечные зайчики сожгли корабли.

Архимед был великий ученый древности, и о его изобретательности слагали легенды. Говорили, что он изобрел такие огромные краны, что они хватали вражеские корабли, тащили высоко в воздух и вытряхивали из них людей, как насекомых.

Средневековые ученые преклонялись перед античной наукой. Они верили всему, что рассказывали о древних.

Но в XVIII веке французский ученый Бюффон решил проверить на опыте лучевую атаку Архимеда.

Он ухитрился поджечь солнечными зайчиками вязанку дров на расстоянии семидесяти метров, но для этого ему пришлось взять триста шестьдесят больших зеркал и долго ждать, пока дрова загорятся.

Попробуем сами проверить, мог ли Архимед сжечь корабли на расстоянии, скажем, километра.

Возьмем зажигательное стекло. Оно собирает лучи в яркое круглое пятнышко. Пятнышко жжет так крепко, что им выжигают узоры на дереве.

Все лучи, падающие на стекло, собираются в пятнышке. Если у вас хорошее стекло, то площадь пятнышка примерно в тысячу раз меньше площади стекла — значит, жар там такой, словно светит тысяча солнц. Этот жар моментально обугливает дерево. Значит, надо тысячу солнц, чтобы сжечь деревянный корабль.

Зеркала в руках женщин действуют так же, как зеркала солнечной машины.

В каждом зеркале — отражение солнца.

Если зеркала достаточно велики, чтобы вместить в себе все изображение солнечного диска, то нужно тысячу зеркал, чтобы поджечь корабль.

Как велики должны быть зеркала, мы знаем. Мы уже высчитали, проектируя межпланетный телеграф.

Зеркальце на вытянутой руке вмещает в себе весь солнечный диск. Длина руки — один метр, диаметр копейки — один сантиметр. Километр в тысячу раз длиннее руки. Значит, диаметр зеркала должен быть в тысячу раз больше диаметра копейки. Диаметр зеркала— десять метров. Такое зеркало будет сиять на расстоянии километра, как искусственное солнце. Чтобы поджечь корабли, нужно тысячу зеркал таких размеров.

Зеркала в руках женщин гораздо меньше. Диаметр ручного зеркальца — десять сантиметров. Значит, нужно десять миллионов женщин с зеркалами, чтобы на расстоянии километра поджечь неприятельский флот.

История о солнечных зайчиках Архимеда всего лишь красивая выдумка.

Об искрах

Малая искра города пожигает, а сама прежде всех погибает.

Пословица

Огниво

Речь идет о ничтожной вещи — о мельчайшем осколке каменного топора. Представьте, работает в древней пещере первобытный каменотес. Он вытесывает из кремня каменный топор.

Тяжелый труд. Каменотес старается изо всех сил. И с таким азартом бьет камнем по камню, что летят во все стороны крохотные осколки, добела раскаленные от удара.

Искры!

Падает искра в подстилку, сухую траву, — закурился дымок, затеплился огонь.

Так, предполагают, родилось огниво — первое удобное средство для добывания огня.

В старых ружьях для поджога пороха тоже стояло огниво, и они походили на плохие зажигалки. Кремень был зажат в курке и при спуске бил по железу. Если не случалось осечки, искры поджигали порох. Но встречаются порою странные огнива.

Одному коммерсанту пришлось побывать на пороховом складе. Коммерсанта проводят в комнату, просят посидеть, пока выпишут пропуск.

Через пять минут приходит комендант и говорит:

— Прошу извинить за маленький обыск. Ну-ка покажите ваши карманы.

Коммерсант выворачивает карман.

— Огниво, — возмущается комендант. — К пороху — и с огнивом. Давайте огниво. А что это такое?

— Это ключ.

— И ключ давайте.

— Это от моей квартиры ключ.

— Давайте, вам говорят… В другом кармане что?

— Кошелек.

— Кошелек на стол.

— Не отдам.

— Говорят вам, кошелек на стол!

— Там одна мелочь.

— Вам, как видно, жизнь недорога, — злобно шепчет комендант и почти вырывает у него кошелек.

— А теперь снимайте сапоги.

Коммерсант трусливо разувается.

Он шагает к складу в шлепанцах и брюзжит:

— У меня тут зуб золотой во рту остался. Может быть, и зуб прикажете вынуть?

— Ваши ценности нам не нужны, — поясняет комендант, — и не их мы ищем. Мы отобрали у вас все, что случайно может стать огнивом. Ненароком уроните ключ на камни — вот вам и искра. Разроняете монеты — опять искра… Сапоги у вас на железном ходу — это уж настоящее огниво. Чиркнете каблуком по камню, словно конь копытом по мостовой, — целый фонтан искр. А у нас тут такое место, что малейшей искры достаточно, чтобы все взлетело в воздух.

Похитители молнии

Стоял кирпичный сарай с подвалом внизу для угля и цистерной вверху для воды. У сарая были толстые, добротные стены в тридцать сантиметров толщиной, высотою метра в четыре.

Но она сорвала с фундамента стену и цистерну, выворотила из земли подвал и швырнула все это метров за семь в сторону. Тридцать тонн кирпича перелетело с места на место. Такая в ней сила.

Кто она?

Искра. Молния.

Повадки молнии хорошо известны, и ученые неплохо разбираются в ее причудах.

Известно, что молния ищет себе легчайший путь и что в воздухе молнии двигаться трудно, поэтому она выбирает высокие предметы: башни, каланчи, колокольни.

Но вот приходит из района загадочная весть: доносят, что молнии действуют не по правилам. Повадились молнии бить в овраг.

Электрики всполошились. В самом деле, что заставляет молнию бить в глубокий и узкий овраг, если кругом сколько хочешь холмов и высоких деревьев? Стали бурить кругом землю и рассматривать породу. И вот что выяснили. Кругом оврага залегла сухая почва, которая с трудом проводит электрический ток.

Это трудный путь для молнии. А под дно оврага острым пиком выходил водоносный слой, пропитанный соленой водой. Он прекрасно проводит электрический ток. Сюда и ударяла молния, выбирая кратчайший путь.

Нечего было и волноваться. Молния и тут поступала по правилам: она била в «подземную колокольню».

Сто девяносто лет назад русский академик Рихман провел от громоотвода провод себе в комнату и стал извлекать из него искры.

Но внезапно из провода, «без всякого прикосновения, вышел бледносиневатый огненный клуб, с кулак величиною, шел прямо ко лбу г. профессора, который в самое то время, не издав ни малого голосу, упал на стоящий позади него сундук. В самый тот момент последовал такой удар, будто бы из малой пушки выпалено было…»

Ломоносов писал: «Первый удар… пришел ему в голову, где красно-вишневое пятно видно на лбу; а вышла из него громовая электрическая сила из ног в доски. Нога и пальцы сини, и башмак разодран, а не прожжен… Умер господин Рихман прекрасною смертию, исполняя по своей профессии должность. Память его никогда не умолкнет».

Теперь времена другие.

Не одни громоотводы интересуют людей, Кое-кто пытается прибрать молнию к рукам и заставить ее работать себе на пользу.

Когда физики пошли на штурм атомного ядра, им понадобились искры неслыханной длины и мощности.

Физики начали строить в своих лабораториях электростатические машины такой величины, что в одном разрядном шаре у них мог бы поместиться небольшой гараж. При постройке возникали громадные затруднения.

«Надо ли биться над постройкой гигантских машин, — подумал один ученый, — если могучие электрические машины проплывают у нас над головой? Это грозовые облака. Надо попробовать изловить молнию и направить ее в аппараты для исследования атомного ядра».

Высоко в горах повесили железную сеть для ловли молний. Это был исполинский стальной гамак, висящий между двух горных вершин. Он висел на длинных гирляндах изоляторов, вроде тех, что свисают с мачт электропередачи. Здесь они были такой длины, что их можно было бы перебросить через переулок.

Все же при первом ударе молния с грохотом перекрыла гирлянды и ушла из сети в землю.

Еще в три раза удлинили гирлянды, и молния ринулась в аппарат.

Между разрядными шарами стали с громом скакать электрические искры в восемнадцать метров длиной.

Своенравная молния покорно работала на людей, сумевших ее приручить.

И все-таки скоро пришлось от нее отказаться.

Дело требовало сотен и тысяч опытов, следующих один за другим, и десяток гроз за сезон никого не мог устроить. Физикам некогда было ждать, пока соблаговолит разразиться гроза.

Люди сказали молнии:

— Пока гуляй. Резвись в межоблачных просторах. Но не потому, что мы не в силах тебя поймать, а потому, что не видим в тебе большого толку.

Живопись молний

Заводя разговор о странностях молнии, трудно остановиться, — так разнообразны ее причуды.

Вот еще одна… Впрочем, я тут не ручаюсь за правду. Многие маститые ученые с недоверием качают головой, перелистывая описания очевидцев.

Дело в том, что исстари существуют свидетельства, что молния, поражая человека, иногда оставляет на теле клеймо — фотографию окружающих предметов.

Офицер был сражен молнией в своей палатке. И на лбу его заметили рану, точно повторяющую очертания железной застежки, сдерживавшей полотняную дверь.

Молния ударила в липу, под которой прятался прохожий. И на теле его осталась тонкая гравюра листа.

Мальчик полез достать гнездо и был сшиблен с дерева молнией. На груди у него появилась татуировка: гнездо и птица в гнезде.

Фотография без аппарата, без объектива, без оптических стекол! Да ведь это явная небылица, явная чепуха!

И ученые, по-серьезному изучавшие молнию, подозрительно относились к этим историям и стеснялись переписывать их в свои книги.

Рассказы о живописи молний считались поэтической выдумкой.

Но в последние годы под этой поэтической выдумкой, кажется, стала нащупываться реальная почва.

Возникла новая наука — электронная оптика, изучающая изображения, создаваемые электронными пучками. Теперь каждый, кто видел телевизор, знает, что электронные пучки способны рисовать картины.

В лабораториях появился электронный микроскоп, во много раз более сильный, чем оптический. Заглянете внутрь — и удивитесь: никаких объективов, окуляров, оптических стекол — одна пустая труба. И все-таки эта труба создает увеличенные изображения на экране.

Микроскоп без оптических стекол. Да ведь это бессмыслица, явная чепуха! Но ведь это не оптический микроскоп, преломляются в нем не световые пучки, а пучки электронов. В его трубке линзы, незримые для глаза, неосязаемые рукой, — это магнитные поля, создаваемые катушками, охватывающими трубку. В его трубке электронно-оптическая система, фокусирующая электронные пучки.

Постойте, скажут нам, если так, то, быть может, и живопись молний не такая уж небылица, как кажется. Ведь молния — это тоже электронный пучок. И, быть может, этот пучок выжигает на теле картины.

Но одних электронных пучков недостаточно, чтобы получить изображение, нужна оптическая система; пусть не требуется тут оптических стекол, но нужны магнитные поля, преломляющие пучки.

Световые оптические системы очень часто возникают сами собой в природе. Крона дерева — это тысяча фотографических объективов. Каждый просвет между листьями — простейший объектив. Он отбрасывает на лужайку светлый кружок — изображение солнца. Когда солнце затмевается и начинает казаться серпом, кружки на лужайке тоже становятся серпами. Может быть, и электронно-оптические системы самопроизвольно возникают в природе?

Ученые делают такое предположение. Вокруг молнии, как известно, возникает сильное магнитное поле. Может быть, оно само собой образует электронные пучки, как в электронном микроскопе, и тогда разряд молнии начинает переносить изображения.

Остается последний шаг: проверить догадки на опыте. До сих пор это ученым не удалось. Но проделаны простейшие обнадеживающие эксперименты.

Что такое живопись молний — поэтический вымысел или реальный факт, — будет установлено наукой.

Порукой здесь дерзость человеческой мысли, одним взглядом озирающей микроскоп и молнии, ломоносовская жажда «сближения далековатых идей», одинаково плодотворная для науки и поэзии.

Лилипутская гроза

Нетрудно стать Ильей-пророком.

Мы расчесываем голову гребешком, и в волосах у нас разыгрывается гроза.

Искорки сверкают, как лилипутские молнии, рассыпается треск, как лилипутский гром, не хватает только проливного дождя.

— Ну, — скажут, — не страшна ваша гроза, не испугает и блоху.

Как сказать!..

Воздухоплаватели надували воздушный шар, а он взял и взорвался.

Где причина?

Шар был шелковый, надували его водородом. Водород слегка просачивался через шелк, смешивался с воздухом, образуя гремучую смесь. Эта смесь невидимо окружала шар тонкой газовой оболочкой. Маленькой искры было достаточно, чтобы грянул взрыв.

Воздухоплаватели это знали и соблюдали строжайшие предосторожности.

И все-таки шар не уберегли.

Когда шар надувался, шелковые складки расправлялись, сетка шуршала по оболочке, терлась о шелк, как о волосы гребешок.

Разразилась лилипутская гроза, и гремучая смесь взорвалась.

На заводах приводные ремни трутся о шкивы, и в сухих, теплых цехах на них щелкают искры длиною с ноготь.

Страшно даже подумать, что бы тут было, если бы в цехе оказалась взрывчатая пыль.

Значит, не так уж она безопасна, эта лилипутская гроза.

Охотники за искрами

Люди сами иной раз не ведают, что творят.

Человек гладит кошку и не знает, что ведет радиопередачу — посылает в пространство радиосигналы через радиостанцию из кошачьего меха.

Когда гладят кошку, шерсть ее заряжается электричеством и в густом мехе проскакивают маленькие голубые искры. Всякая электрическая искра вместе со вспышкой света вызывает в пространстве всплеск радиоволн.

Ничего необычного в этом нет. Мы привыкли к запутанным снастям антенн, к тихому свету радиоламп внутри радиоаппаратов и подчас забываем, что радио родилось из искры. Первые радиопередатчики были искровыми, первый радиоприемник, построенный великим русским изобретателем Александром Поповым, принимал сигналы исполинской искры — молнии.

Радиосигналы искр слышны в радиоприемниках, как шорох, треск.

Люди, сами того не замечая, каждым своим движением порождают шум: стучат, скрипят дверьми, шаркают подошвами. Несмолкаемый гул стоит в городах, затихая только ночью. И тогда, в ночной тишине, становятся слышными гудки далеких паровозов, смутный шум проходящих вдали поездов.

Точно так, незаметно для себя, в повседневной своей работе поднимают люди в эфире радиошум. Шумят тысячи «диких» искровых радиопередатчиков, возникающих то там, то сям под руками людей. Сверкнули искорки в штепселе электроплитки — вот вам радиопередатчик, улетает в пространство радиощелчок.

Вспыхнула искра у трамвайной дуги — это уже мощная радиостанция, улетает в пространство оглушительный радиотреск.

Мечется искра у молоточка электрического звонка — кажется, будто завел свою песню в эфире радиосверчок.

Вспышки электросварки, дуги прожекторов, искры в моторчике зубоврачебной машины — все скрежещет, шипит, трещит.

Несмолкаемый радиошум стоит в эфире, затихая только к ночи. И тогда в наступившей тишине из-за тридевяти земель долетают тихие голоса невесть каких далеких радиостанций. А пока не умолкнет радиошум, разговаривать по радио трудно, как вести разговор в комнате, в которой шумят.

Пассажиры в самолете надсаживаются из последних сил, чтобы перекричать рев мотора.

Но и радиоразговор вести с самолета не легче.

Попробуйте поговорить, если в каждом цилиндре мотора потрескивают искры, если каждый цилиндр — это искровая радиостанция. Шестнадцать цилиндров — шестнадцать радиостанций в одном моторе работают наперебой, подымая в эфире радиорокот, нестерпимый, как моторный рев.

Придется поставить на аэродроме мощную радиостанцию, чтобы перекричать эту радиошумиху.

Моторостроители ломают голову над конструкциями глушителей; эта же забота гложет и радистов: как бы заглушить радиошум?

Объявляются охотники за искрами.

Они обшаривают вдоль и поперек все электрохозяйство самолета в поисках всего, что искрит. Они выслеживают искру за искрой и, пускаясь на разные хитрости, стараются их погасить.

Не всюду это возможно, особенно в моторе.

Искры в цилиндрах подгоняют мотор, как нервные толчки подгоняют сердце. Без искры мотор не пойдет.

Тут приходится действовать иначе. На запальные свечи надевают железные колпачки, на провода натягивают железные чулки, похожие на рыцарскую кольчугу. Броня непрозрачна для радиоволн, как глухой железный колпак непрозрачен для света.

Заглушить мотор — это еще полдела. Самое трудное остается впереди. Кругом аэродрома десятки «диких» радиопередатчиков — в домах, на фабриках, на заводах. Они много слабее радиостанции самолета, но зато шумят под самым ухом, а самолет летит далеко, и его радиостанция слышна не громче комариного писка.

Снова направляются по следам искр неутомимые радиоследопыты. На груди у них специальные приборы — радиопеленгаторы. Это радиоприемники с особой антенной. Радиосигналы в них слышнее всего, когда антенна направлена прямо на радиопередатчик.

Они ведут инженеров прямо на источник помех, как магнитная стрелка ведет на север.

Они приводят инженеров на фабрики и заводы, в жилые дома. Инженеры ищут, глушат и гасят искры.

Раз пришли инженеры в маленький домик, подправили проводку, заглушили звонок. Шумы не затихли.

Снова пришли обшаривать дом. Будто бы действительно шуметь нечему.

Тогда инженеры спрашивают:

— Нет ли в доме мальчика лет тринадцати?

— Как же, есть, — отвечает женщина. — Только сейчас убежал во двор.

Инженеры говорят:

— Передайте ему, чтоб не баловался с электричеством. Он мешает нам работать.

И помехи прекратились.

Искра-химик

Электрическая искра решает сложнейшие задачи химии, например помогает добывать из воздуха удобрения для полей.

Когда стала ощущаться нехватка в селитре, ученые стали думать над тем, как готовить ее на заводах.

За сырьем далеко ходить не нужно, — мы с рожденья окружены океаном сырья. Кругом нас воздух, а в воздухе важнейшие части селитры: азот и кислород.

Близок локоть, да не укусишь!

Кислород и азот перемешаны между собой и почти никогда не соединяются. Азот — вещество ленивое и не любит завязывать прочные связи. Нужен удар молнии, чтобы связать азот с кислородом.

Это понял впервые академик Василий Петров в ходе опытов с электрической дугой.

На заре прошлого века смелый русский ученый Каразин предложил ловить молнии воздушными шарами и при помощи молний делать селитру.

Только в начале нашего столетия построили заводы для добычи из воздуха связанного азота.

На химических заводах в огромных электрических печах день и ночь ревела неугасимая искусственная молния-дуга Василия Петрова.

Электромагниты расплющивают ее в пламенный трехметровый блин. Фиолетовый дымок заполняет печи. Это окисел азота — соединение азота с кислородом.

Фиолетовый дым пропускают через воду, и вода становится едкой, жгучей, как огонь. Железная подкова растворяется в ней быстрее, чем кусок сахара в чае. Получается свирепая азотная кислота. Если подействовать ею на щелочь, то щелочь превратится в селитру.

Электроэнергия пока дорога, и другие, более дешевые способы оттеснили со временем дугу.

Но все больше строится гидростанций, электроэнергия дешевеет. И кто знает, может быть, снова возвратится этот метод, как являются из забвения многие великие изобретения, преображенные и обогащенные всем дальнейшим ходом развития науки.

Волшебная искра

Представьте, что где-то на Марсе изобретен сверхмощный телескоп или межпланетный телевизор, в который можно увидеть все, что делается на Земле.

И что это такой сложный прибор, что его целые сутки надо отлаживать и настраивать, чтобы на одну минуту поглядеть одним глазком.

Марсиане обступят изобретателя и расспросят, что он увидел.

— Я увидел недвижный город. Улицы пустынны. Двери домов закрыты, окна зашторены. Люди крепко спят в своих постелях.

Снова отладит изобретатель свой аппарат, снова справятся марсиане:

— Как? Проснулись люди?

— Спят, — ответит изобретатель.

Так и в третий и в четвертый раз.

Марсиане решат, что Земля заколдована, словно царство спящей царевны.

Марсианин бросал на Землю короткий взгляд один раз в сутки и не подозревал, что люди в промежутках просыпались, двигались, работали, строили города, прорывали каналы и снова возвращались в постель.

Теперь представьте, что в полной темноте бешено вертится колесо.

Вспыхивает искра и озаряет его, как проблеск молнии. Проблеск длится такой короткий миг, что колесо почти не успевает повернуться. Неподвижный образ колеса на мгновенье запечатлевается в глазу, словно снимок при вспышке магния. Не успеет растаять образ, как новая вспышка воскрешает его вновь.

Проблески мелькают один за другим, сливаясь в одно немигающее сверканье.

Люди видят неподвижное колесо и не подозревают, что в момент затмений колесо прокручивается на полный оборот.

Так работает стробоскоп — лампа для осмотра движущихся машин.

Стробоскоп вносят в цех, где стремительно вращаются машины, и в его фиолетовом свете машины замирают, как заколдованные, словно в царстве спящей царевны.

Дрожат половицы, надрывно воют колеса, а повсюду сонный покой, и хочется руку протянуть и тронуть неподвижную шестерню.

Берегитесь! Пальцы оторвет!

Ну как не удивляться волшебнице-искре, которая и в движении находит неподвижность и не дает отвертеться от людского взгляда даже вертящемуся колесу!

О пыли

Не видно пылинки, а глаз выедает.

Пословица

Незримая коллекция

Пыль, всюду пыль.

Каждый день шаришь тряпкой, залезаешь в каждый уголок, а назавтра все опять, как было.

И откуда она берется, эта пыль?

Вот так живешь и не замечаешь, что все в доме разрушается: истираются половицы, осыпается штукатурка. Меловая пыль валит с потолка, как тончайший, невидимый глазу снег. Тихо падают незримые белые хлопья — панцыри допотопных, давно исчезнувших существ.

Ветер приносит с полей семена растений — живую пыль, готовую вырасти в цветок. С тротуаров заносятся вредные бактерии, грозящие болезнью и смертью.

Тридцать лет назад на Аляске вулкан Катамай выдохнул тучу легчайшего пепла. Пеплом покрылось море вокруг. В полутораста километрах от вулкана пыль легла таким толстым слоем, что в него по колено могла уйти человеческая нога.

Туча, которую выдохнул Катамай, поднялась на страшную высоту, растянулась над Атлантическим океаном, суток через пятнадцать достигла Европы и окутала вскоре все северное полушарие, заслонив солнечный свет.

Казалось, солнце померкло. И ученые подтверждают, что действительно целых два года подряд, пока не рассеялась пыль, солнце светило в северном полушарии на одну треть слабее, чем обычно.

Заводские трубы непрерывно выбрасывают сажу, словно маленькие вулканы.

Тяжкая темная шапка пыли нахлобучена на промышленные города.

Особенно плотна она в странах капитала, где хозяева заводов не заботятся о здоровье трудящихся.

Если бы собрать и затем вывезти прочь всю сажу, которую ежегодно выбрасывают в небо трубы заводов Англии, то пришлось бы отправить три тысячи нагруженных до отказа поездов.

Пыль летит из межпланетных пространств.

В ледяных межзвездных просторах развеян прах погибших миров. Рассыпаются в пепел, сгорая в воздухе, падающие звезды.

Сто тонн пыли из космических пространств выпадает каждые сутки на поверхность Земли. Земной шар пылится, как глобус. И когда вы смахиваете пыль со своего стола, то разрушаете странную коллекцию: панцыри исчезнувших существ, злобные бактерии, семена растений, пепел грозного вулкана Катамай и осколки погибшей планеты.

Что рассказывают пылинки

В замечательном сказе Лескова говорится о том, как тульский мастер Левша с помощниками подковал стальную блоху. Он подбил ей подковы крохотными гвоздиками, различимыми только в «мелкоскоп», и на шляпке каждого гвоздика расписался.

Кто начнет пересматривать в микроскоп незримую коллекцию пылинок, тог отыщет в ней целое собрание изящных вещиц, словно сделанных в мастерских Левши.

То здесь, то там в поле зрения, среди бесформенных обломков и комков разложены крохотные вещицы резной и токарной работы: коробочки, корзинки, шары, покрытые тонкой резьбой.

Ботаник взглянет и скажет: да ведь это пыльца!

Да, это пыльца, облетающая с трав и деревьев в пору их цветения.

Растения в цвету выбрасывают мириады пылинок, с одной сосны их слетает столько, сколько можно поймать глазом звезд на ста тысячах небосводов. Ветер разносит пыльцу и незримым покровом расстилает по земле. Удивительно то, что пыльца не гниет, не разрушается и хранится в земле миллионы лет. Даже грузные пласты песка и глины, за тысячелетия навалившиеся сверху, не способны раздавить упругие оболочки пылинок.

Пласты земли сравнивают со страницами книги, на которых запечатлена ее история.

Ученые подымают пласт за пластом, как бы перелистывают тяжелые страницы.

Сотни землекопов роют траншеи, извлекая исполинские кости погибших чудовищ, отпечатки гигантских пальм на обломках известковой скалы. По ним, как по буквам аршинных размеров, ученые читают историю Земли.

Но не все эпизоды этой истории отпечатаны крупным шрифтом. Часть из них написана такими мелкими буквами, что и в очках не прочесть текста. Нужен микроскоп, чтобы разобрать повесть.

Мы уже знаем, что это за мелкие, не стираемые временем буквы: это ископаемая пыльца.

В каждом грамме почвы несколько тысяч пылинок и спор. Значит, каждая щепотка земли — это целый курган для раскопок.

Пробу земли разбалтывают в жидкости, а затем пропускают смесь через прибор, напоминающий по действию сепаратор. Он отделяет легкую пыльцу от прочих пылинок, как сливки от молока.

Наконец садятся за микроскоп и начинают изучать пылинки.

И тогда постепенно складываются в головах исследователей неожиданные откровения.

Представьте, рассматривается слой земли тысячелетней давности, — какая-то энская страница ее истории, — и вот среди тучи пылинок степных злаков обнаружена пыльца сосны. Сосна, как известно, в степи не растет. Значит, дули здесь тысячелетия назад упорные северные ветры, принесли на крыльях рой сосновых пылинок и оставили в древней степи свой неизгладимый след.

Исследователи рассматривают пласт за пластом, листают страницу за страницей. Все меньше находится в пробах пылинок северной ивы, все больше пылинок дуба, вяза и ольхи, — это значит, что климат с веками теплеет, это значит, что снова отступает на север язык подступившего к тем местам ледника.

На бумаге, разграфленной в клеточку, ученые строят диаграммы содержания пылинок в разных пробах земли. Плавные разноцветные кривые показывают, как меняется состав пылинок в ходе веков. Кривые говорят о многом.

Давно пролетевшие ветры, давно отшумевшие ливни, давно исчезнувшее тепло возникают в воображении ученых.

Но, конечно, надо быть точным, постоянно себя проверять, не давая излишней воли фантазии.

В одной статье рассказывается, как охотники за пылинками чуть было не сделали удивительного открытия. В лаборатории исследовались пробы почвы, извлеченные с самых различных глубин земли.

Колебания климата грандиозного размаха открылись перед глазами ученых. Породы деревьев наступали и отступали под натиском других, и только один цветок держался непобедимо. Это был голубой василек. Жары сменялись холодами. Наползали и сползали ледники. Но и среди льдов торжествовал, голубея, неумирающий василек.

— Васильки, васильки, васильки, — шептали ученые, не понимая, в чем дело.

Наконец заметили, что в окне лаборатории открыта форточка, а за окном золотое поле с голубыми искрами васильков. Ветер сквозь форточку занес в комнату пыльцу васильков, засорил ею все пробы. Василек — сокрушенно отмечают в статье — и здесь оказался сорняком!

Пылинки в луче

В комнатном воздухе — туча пыли, но она совершенно незаметна, пока не проникнет в окно косой солнечный луч. Тогда кажется, что вдвинули в окна раскаленную, сияющую балку — так сверкают пылинки в солнечном луче. Пока не было луча, мы не видели пылинок по той же самой причине, почему не видим звезд днем. Ярко освещенные стены слепили наши глаза, как слепит их яркое дневное небо.

Когда ударил солнечный луч, пылинки засияли во всем своем блеске, а стена по сравнению с ними оказалась темной, и рой пылинок заклубился в луче на фоне темной стены, как Млечный путь посреди ночного неба.

Один ученый все дни напролет рассматривал незримо малые предметы сквозь самые сильные микроскопы и все ворчал, что микроскопы слабы. И уже оптики отказывались строить для него микроскопы.

Случилось, на склоне дня ученый поднял усталые глаза и увидел солнечный луч и в нем рой пылинок, которых обычно не видно. Тут его осенила мысль, что, быть может, и под микроскопом надо пустить сбоку такой же узкий и яркий луч и тогда удастся разглядеть такую мелочь, которую обычно не замечаешь.

Он так и сделал.

И когда он взглянул в свой новый микроскоп, то почувствовал такой же восторг и удивление, как тот великий астроном, который первый навел на небо телескоп и обнаружил в темных промежутках между звездами тысячи новых, не виденных до того звезд.

В темном поле микроскопа, как звезды и созвездия, сияли частички такой исчезающе-малой величины, увидеть которые ученый не смел и мечтать.

Получился сверхмикроскоп, ультрамикроскоп.

Рой пылинок в солнечном луче породил блестящее изобретение.

Звезда-пылинка

Можно ли темную ночь за километр увидеть комара?

Насчет комара сведений нет, а вот пылинку можно. И не за километр, а за десять километров, а то и за сто. И чем глубже темнота, тем пылинка видней.

Бывает, прочеркивает небо яркий огненный след, и люди говорят:

«Звезда упала».

Никто, конечно, не думает о настоящей звезде — чужом далеком солнце, стремглав летящем в бездну. Все понимают: падает метеор — небесный камень с булыжник величиной, вроде тех, что выставляют в музеях.

Но мало кто знает, что падающие звезды — это по большей части пыль.

Происходит вот что. Земной шар встречается с пылинкой.

Пылинка с разлета врезается в земную атмосферу.

Пылинка проносится в воздухе раз в пятьдесят быстрее ружейной пули.

Пылинка от трения страшно раскаляется и светится, точно нить электрической лампочки, горящей сумасшедшим накалом. Еще жарче раскаляется воздух вокруг, и сияет раз в десять сильнее пылинка.

От движения ослепительной точки в глазу остается светящийся росчерк, словно след трассирующей пули.

И обрывается… Потухла падающая звезда.

Пылинка мгновенно расплавилась, перегорела, словно нить электрической лампочки карманного фонаря, по ошибке включенного в городскую электросеть.

Булавочная головка, пролетающая за сто километров у нас над головой, сошла бы за обычный железный метеор, песчинка показалась бы каменным метеором.

Как бы ярко они ни светились, а все-таки непонятно, как можно увидеть в такой дали такие ничтожные крупинки. Немного найдется огней на земле, которые бы светили так далеко, разве что пожар, извержение.

Но земля и небо — разные края.

По земле глухим одеялом стелется пыльный, замутненный воздух. Он туманит свет наземных огней.

В небе воздух так прозрачен и чист, что ничего удивительного нет, что и сияющая пылинка иногда видна в нем за сотни километров.

Дыхание вещей

В южных пустынях часто бушует песчаный ураган — самум. Бешено крутится смерч раскаленного песка. Всюду забивается песок — в уши, в ноздри, в глаза, скрипит на зубах.

И арабы говорят, что человеку, пережившему самум, можно простить все, даже убийство.

В тихих комнатах не бушуют песчаные бури. И все-таки нет в доме такого закоулка, в который не проникла бы. пыль. Будто пылинки не мертвые частички, а живые, юркие существа, и до тех пор бегают на своих проворных ножках, пока не залезут куда-нибудь в самую дальнюю щель и там не заснут.

Как бы ни было узко бутылочное горло, но поставьте бутылку в чулан, и сейчас же в нее наберется пыль.

А глухие молочные колпаки электрических ламп, как ни странно, сильнее пылятся внутри, чем снаружи.

Но зачем далеко искать.

Возьмите карманные часы. Все там закрыто наглухо. Если даже и есть какое-нибудь отверстие, то уж самая незначительная, самая незаметная щелка.

Но бывает — идут, идут часы и станут. Часовщик недовольно морщит нос.

— Пылищи, — говорит, — пылищи сколько накопилось!

Надо чистить механизм.

Ну как, скажите, могут пылинки пробраться в узкую щелку, расползтись внутри по самым укромным углам, заклинить оси, застрять в зубцах и затормозить упрямый механизм?

Тайна в том, что вещи дышат.

Дышат и карманные часы. Перед сном их вынимают из кармана и кладут рядом на стул. Воздух внутри часов остывает и сжимается, и сквозь щелку засасывается внутрь наружный воздух.

Это вдох.

Утром снова кладут часы в теплый карман. Воздух в часах расширяется и тихонько выходит из щелки.

Это выдох. Часы вздохнули.

Так же дышат бутылки.

День теплее, чем ночь. Днем воздух расширяется и выходит из горла, получается выдох. Ночью воздух сжимается, получается вдох.

Бутылка вздыхает один раз в сутки.

Глубоко и часто дышат глухие ламповые колпаки. Они вздыхают каждый раз, когда внутри зажигается и гаснет горячая электрическая лампа.

Вдох — выдох, вдох — выдох: вещи дышат, дышит каждая щель. Вместе с воздухом внутрь вдыхается пыль. А обратно выдыхается чистый воздух — пыль оседает внутри.

Злобная пыль

Империалисты столько злобы накопили ко всему миру, что готовы насытить ею все, даже пыль.

Американские империалисты выдумали бактериологическую войну. Они разбрызгивали по земле капли бульона, зараженного бактериями страшных болезней. Капли подсыхали, бактерии смешивались с пылью. С земли подымалось пыльное облако и несло заразу и смерть.

Империалисты готовят радиоактивную войну. Они делают радиоактивными пылинки и собираются пускать по ветру клубы ядовитой пыли.

Империалисты стараются сделать еще более злобной и без них злобную пыль.

Взгляните на пыль в микроскоп и увидите собрание всех родов оружия: крючья, копья, кинжалы, ножи, кристаллики ядов. Пыль впивается в легкие тысячами ножей, тысячами крючьев раздирает ткани.

Пыль угрожает жизни людей, и люди объявляют войну пыли.

В этом деле впереди советские ученые.

Люди в пыльных цехах надевают маски, похожие на противогазы.

Все автомобильные моторы тоже работают в противогазах, потому что для моторов пыль также вредна, как для людей. Острые пылинки, более твердые, чем сталь, засасываются в цилиндры, где впритирку взад и вперед ходит поршень, и царапают, режут, истирают гладкие стенки — губят мотор. И моторам приходится дышать сквозь особые защитные фильтры.

В больших городах сотни моечных и уборочных машин чистят, скребут, моют мостовые.

Пыль приклеивают к земле ежедневной поливкой улиц.

В заводских цехах у пылящих машин на страже стоят пылесосы.

Пробуют ловить тучи угольной пыли, вылетающей из фабричных труб.

Это большая хитрость. Нельзя заткнуть ватой заводскую трубу. Тут помогает… гребешок. Гребешок, которым расчесывают волосы, заряжается электричеством и начинает притягивать легкие бумажки. В заводские трубы вставляют гигантские подобия гребешков.

Гребешки постоянно заряжают электричеством, и они притягивают к себе пролетающие мимо пылинки.

Так попадает в ловушку злобная пыль.

Динамит вприкуску

Что бы вы сказали, если бы кулек с сахаром взял и снялся бы со стола и пошел летать по воздуху?

А ведь что-то в этом роде и бывало на сахарных заводах, особенно в цехах, где распиливают сахар.

Сахарная пыль, словно снежная пороша, крутилась в воздухе. И если бы подождать, пока уляжется эта сахарная пурга, а затем смести весь сахар, как сметают снег с улиц, намелась бы немалая куча.

Никаких особенных запретов не было в цехе, одно не разрешалось — курить.

За курение — увольнение. Строжайше запрещалось курить.

Как на грех, пришел в цех новичок. Такой заядлый курильщик, что и часу не мог прожить без табаку.

А тут — ни затяжки: работай и терпи. Терпит час, терпит другой, мочи нет терпеть! Огляделся кругом: пол — каменный, машины — из железа, вроде и гореть нечему.

«Эх, — думает, — зря людей мучают!.. Затянусь разок».

Папиросу в зубы… Спичку.

Бах!

Стекла вдребезги! Двери вон!

Будто снаряд в цехе разорвался.

На заводе кричат: «Авария! Пыль взорвало! Взорвалась сахарная пыль!»

Может быть, и чай опасно пить вприкуску — вдруг да взорвется во рту кусок?

Не пугайтесь. Если даже специально жечь сахар, то и тогда ничего не случится. Он спокойно расплавится, а затем сгорит тихим голубым огнем.

В сахаре — крупные кристаллы, и лежат они тесно друг к другу. В толщу огонь проникнуть не может. Он там задохнется от нехватки воздуха, в тесноте между кристаллами. Сахар горит снаружи, медленно, слой за слоем.

Иное дело пыль.

Тонкие пылинки плавают в воздухе, и сгорают они в один миг — какое там! — в одну тридцатитысячную мига. В тридцать тысяч раз быстрее, чем успеет мигнуть человек. В одну стотысячную секунды превращаются пылинки в крепко сжатый раскаленный газ.

Расширяясь, бьют взрывные газы по сторонам — вышибают окна и двери. Происходит взрыв.

Есть еще одна грозная пыль — мука. И порою на мельницах громыхают страшные взрывы.

Из муки пекут булки, и мы их храбро едим за обедом.

Не считайте, что жуете подрывные шашки.

Хлеб и сахар не взрываются, но только до тех пор, пока не превратятся в пыль.

Пушка против взрыва

Пушками обычно пробивали бреши и дыры, и, наверное, шутником признали бы пушкаря, который попытался бы той же пушкой эти бреши и дыры латать.

Впрочем, такие пушки существуют.

В конце плавки в стенке домны проковыривают ломами лётку, и оттуда горящей, неукротимой струей вылетает поток расплавленного металла.

С такой яростью бьет струя, что, казалось бы, ничто неспособно укротить ее напор, и доменщики, расступившиеся по сторонам, подобны чародеям, вызвавшим духа и бессильным загнать его обратно.

Но это только кажется.

Тут же рядом стоит пушкарь и хладнокровно нацеливается пушкой в самую лётку домны. В дуле пушки ядро из сырой глины, большое, как снежок великана.

Внимание! Пли!

И ядро, перешибая струю, залепляет лётку, как снежок дырку в скворешне.

Пушки служат для того, чтобы делать взрывы, и, наверное, никому не взбредет в голову попытаться пушкой взрывы гасить.

Впрочем, и такие пушки существуют.

Туча угольной пыли клубится в шахтах. Поднимают ее врубовые машины и комбайны, грызущие, дробящие уголь. С пылью борются, смачивают уголь водой, но совсем избавиться от пыли пока что нельзя. А пока клубится в воздухе угольная пыль, постоянно висит над шахтой угроза взрыва.

Неосторожность, оплошность, искра в электропроводе, — и вот грохочет подземный взрыв и огненной бурей летит вдоль шахтного коридора горячая взрывная волна.

Тут-то и встречается взрыв с пушкой.

Пушка стоит посреди коридора, поджидая взрыв.

У нее в дуле вместо картечи заряд негорючей известковой пыли.

У этой пушки ушки на макушке. Приближение взрывной волны ей становится известным заранее. Перед пушкой в начале коридора поставлен и соединяется с нею проводами электрический спуск.

Когда волна долетает до спуска, включается ток в запал, и пушка бьет навстречу взрывной волне целым облаком мертвой негорючей пыли.

Негорючая пыль забирает столько тепла, что горячая взрывная волна охлаждается и уже неспособна дальше поджечь горючие пылинки.

Происходит воздушное сражение негорючих и горючих пылинок.

Побеждает негорючая, мирная пыль.

Бывает, что пыль становится для людей грозою, но тогда на защиту они поднимают ту же пыль.

Пыль и пламя

Химики делят мир на органическую и неорганическую его части и стараются научиться искусственно делать органические вещества.

Иначе делят мир теплотехники. У них одна забота: «Горит или не горит». Теплотехники ставят своей задачей увеличить горючую часть мира.

Они многое прибрали к своим рукам, многое сделали топливом — от светильного газа до навоза-кизяка.

Все же оставалось еще не у дел низкосортное топливо, которое хотя и сгорало и давало много тепла, но горело исключительно плохо. Как ни старались инженеры обратить его в пищу для печей — перестраивали топки, гнали воздух в поддувала — все бестолку.

Тут вспомнили о взрывчатой пыли и предложили такую штуку:

— Давайте перемелем это низкосортное топливо в пыль, а затем вдунем его в топку. Тут уж оно непременно загорится и сгорит дотла.

Опыт удался.

Стали перемалывать топливо в пыль и вдувать его в топки через форсунки, похожие на большие пульверизаторы. Из форсунки хлестал фонтан огня, и казалось, что в топке работает огнемет.

Топливо действительно сгорало дотла — оставалось очень мало золы и почти не выделялось дыма.

Получилась такая хорошая топка, что ее устроили на многих электростанциях.

И когда мы едем в трамвае или поворачиваем выключатель, надо помнить о вихре огненной пыли, бушующем в топках и дающем людям свет и силу.

Об эхе

Никто еще не видывал,

А слышать — всякий слыхивал.

Без тела — а живет оно,

Без языка — кричит.

Некрасов

Разрушители эха

Марк Твэн рассказывает про чудака, который скупал участки земли, где звучало многократное эхо.

«Прежде всего он купил эхо в штате Георгия, которое повторяло четыре раза, потом шестикратное в Мериленде, затем тринадцатикратное в Мене. Следующей покупкой было девятикратное в Теннеси, дешево приобретенное, потому что нуждалось в ремонте: часть утеса обвалилась. Он полагал, что его можно починить достройкой, но архитектор, который взялся за это дело, никогда еще не страивал эха и поэтому испортил его вконец…»

Архитекторы всегда воевали с эхом и учились не строить эхо, а разрушать.

Бывало строили просторный зал, большую аудиторию для лекций.

— О! — говорил лектор в зал.

— О-го-го!.. — орал зал на лектора, как расшумевшийся класс.

Кричат стены, кричат колонны, кричат стулья в зале — все они отражают звуки голоса и кричат в ответ.

Голос лектора тонет в нестройном хоре ответных голосов. И лектор отказывается читать лекцию в зале.

Тут-то и является строгий архитектор.

Прежде всего надо выяснить, кто кричит, где кричит и почему кричит, а затем найти управу на горлана.

Если кричит стул, ему делают мягкую спинку — пусть звуки глохнут в мягкой подушке.

Если кричит колонна, ее делают ребристой, и она начинает рассеивать звуки по сторонам.

Если кричит потолок, его делают похожим на пчелиные соты. Звуки бесследно исчезают в ячейках и не отражаются назад.

Если кричит кусок стены, его можно наклонить и пустить эхо в сторону. Так, наклоняя зеркало, отклоняют солнечный луч.

Стены покрывают листами пробки, мягким материалом, глушащим звук.

В одном зале пришлось спустить с потолка вниз вершиной шатер. Звуки запутывались в занавесах, как в сетях.

В оперном театре прекрасно звучали речь и музыка, но в один сезон зал испортился.

Дирекция в недоумении. Все на месте — кресла, люстры, занавес, а ценители искусства качают головами: звук плывет.

Наконец нашли причину. Изменилась мода.

В те годы, когда строили зал, дамы щеголяли в платьях с кринолинами, пышных юбках, похожих на раскрытые зонты.

Когда дамы занимали кресла, кринолины заполняли зал. Звуки глохли в бесчисленных складках шелков и кружев.

Мода изменилась, платья стали узкими, пышные складки шелка исчезли из зала, и это сразу сказалось на звуке.

Неутомимо работают архитекторы, разрушая эхо.

Они выстроили стены и колонны и теперь строят тишину.

И смолкают стены, смолкают колонны, смолкают стулья, замолкает хор голосов.

Звонким и ясным голосом в полной тишине начинает лектор свой рассказ.

«Шестое чувство»

Мало кто слышал, как пищат летучие мыши.

Дело в том, что у них исключительно тонкий писк, тоньше самого тонкого свиста. И не всякое ухо его услышит.

Как бы ни был силен писк, но такие тонкие звуки лежат за порогом человеческого слуха, наши уши их не воспринимают.

Вот чем примечателен писк летучих мышей.

Еще примечательнее способность летучих мышей находить дорогу в полной темноте.

Помните книгу Марка Твэна «Том Сойер»?

Дети заблудились в глубокой пещере, куда не проникал дневной свет. Мыши крыльями погасили им свечи.

Дети пробирались, как слепые, тычась из стороны в сторону.

А мыши летали в совершенно темной пещере и не сталкивались друг с другом и не разбивались о стены.

Загадка чутья летучих мышей давно не давала покоя ученым.

Один биолог принес в комнату маленькую летучую мышь. Он плотно зашторил окна, заткнул дыры и щели, чтобы ни один луч света не просачивался в темноту.

Мышь заметалась в комнате, но так ловко и бесшумно, что на люстре не звякнула ни одна хрустальная подвеска.

Неужели мышь видела в темноте?

Кусочками черного пластыря биолог заклеил ей глаза — мышь продолжала летать как ни в чем не бывало.

Биолог не знал, что подумать. Он решил, что мыши обладают «шестым чувством» — неведомой людям способностью ориентироваться в темноте.

Только недавно разгадали загадку летучих мышей. Они не натыкаются в темноте на окружающие предметы благодаря своему тонкому писку. Мышь попискивает на лету, а писки эхом отдаются от окружающих предметов, и мышь улавливает это эхо своими чуткими растопыренными ушами. Вещи как бы пищат в ответ, предупреждая о своем существовании.

Непонятное «шестое чувство» казалось поразительно развитым слухом.

Объяснились попутно и другие странности летучих мышей.

Почему, например, пугливые летучие мыши в темноте начинают вести себя дерзко и нередко вцепляются в волосы людей, особенно в женские прически?

Дело в том, что звуки, хорошо отражаясь от различных предметов, замирают и глохнут в копне волос, как в набитой пухом подушке. Пышноволосые головы почти не отражают звук, мышь их не замечает. Для летучей мыши всадник с пышной шевелюрой показался бы всадником без головы.

Мышь летит, неожиданно натыкается на голову и запутывается в страхе в волосах.

Эхолот

Не меньшей загадкой показалась бы старинным морякам чудесная способность современных пароходов плыть по морям и не натыкаться на мели и подводные скалы.

Словно в днище у судна пара зорких глаз, которые видят насквозь, через толщу воды, тайные опасности морского дна.

Но, оказывается, эхо предостерегает пароходы.

Глаз у судна под водою нет, но зато есть рот и ухо. К днищу судна пристроен громкоговоритель, который пищит. Писки отражаются от морского дна, и эхо их ловит чуткое электрическое ухо — микрофон. Чем глубже морское дно, тем дольше приходится микрофону ждать, пока отзовется эхо.

Обнаружилось, что с тонкими, неуловимыми ухом писками, вроде писка летучих мышей, гораздо спокойнее работать, чем с обычными, слышимыми звуками: при этом меньше посторонних помех.

Но обычному громкоговорителю так тонко не пискнуть.

Пришлось поставить специальный громкоговоритель, который пищал бы тоньше летучей мыши.

Никакого механизма в нем нет. У него внутри певучий камень. Это кварц — горный хрусталь.

Присоедините к кристаллу провода, подведите их к источнику частого переменного электрического тока, и кристалл начнет трясти, как в лихорадке, в такт толчкам электрического напряжения.

Мельчайшая дрожь охватит кристалл, и он запоет в тон этой дрожи. Суньте провода в штепсель радиопроводки, и кристалл заговорит человеческим голосом, будет смеяться и плакать, как человек.

Кристаллы эти колеблют мембрану громкоговорителя.

Пришлось, конечно, и микрофон приспособить для приема неслышных тонких писков.

Получился нужнейший для моряков прибор — эхолот.

Он без всяких веревок позволяет измерять глубину океанов.

Эхолот работает так.

Фьють! — резко попискивает громкоговоритель.

И сейчас же специальное перо ставит на телеграфной ленте точку.

Тик-так. Тик-так, — стучит часовой механизм, протягивающий ленту.

Фьють… — доносится слабое эхо.

И его подхватывает чуткий микрофон.

И перо проставляет на ленте вторую точку.

Пока писк ныряет в глубину и, как эхо, возвращается обратно, часовой механизм двигает ленту непрерывно, как секундную стрелку. И чем глубже приходится нырять писку, тем большие расстояния получаются между точками на ленте. Расстояния эти показывают глубину в уменьшенном, как на карте, масштабе.

Плывет, плывет пароход — все теснее сближаются точки на ленте.

Фьють, фьють, фьють… — пищит кристалл.

И мгновенно отзывается эхо. Грозный признак.

— Задний ход, — командует капитан механику. — Впереди нас мель.

Кругосветное эхо

Два радиста испытывали быстродействующую радиотелеграфную станцию.

Первый радист сидел у передатчика и следил за работой автоматического телеграфного ключа, рассыпавшего частую дробь точек и тире азбуки Морзе. У приемника, невдалеке, сидел второй радист и смотрел, как из телеграфного аппарата выползает длинная бумажная лента. Затем радисты собрались вместе, чтобы просмотреть запись.

— У меня двоится в глазах, — заморгал радист.

— Кто-то из нас захворал — или я, или аппарат.

Второй взял у него ленту.

— Действительно, запись словно раздваивается. Там, где нужна одна точка, стоят две. И тире получаются несуразно длинные, будто два тире сливаются воедино.

Радисты принялись проверять аппаратуру и не нашли никаких неполадок. Все работало, как часы, и только перо на ленте упрямо продолжало ставить по две точки вместо одной.

Неизвестно, долго ли пришлось ломать голову радистам, но одному вспомнился эхолот.

— Первая точка, — догадался радист, — это след нашего прямого сигнала, а вторая — след какого-то эха. Похоже, что радиоволна, которая передавала точку, от чего-то отразилась и второй раз пришла к приемнику уже с сильным запозданием. Похоже, что в этом повинен окружающий Землю воздушный слой, заряженный электричеством, от которого отражаются радиоволны, как звук от потолка.

— Похоже, — сказал второй радист, — но не вполне. Слишком большое расстояние получается между точками. Слишком велико запоздание. Электрический слой висит невысоко — километров на сто над Землей.

Радиоволны летят с сумасшедшей скоростью — триста тысяч километров в секунду.

Тысячной секунды не пройдет, пока откликнется эхо.

При таком быстром отклике мы не получили бы двух раздельных точек. Лента не успела бы проскочить заметное расстояние между двумя ударами пера. Ей пришлось бы для этого двигаться со скоростью курьерского поезда.

— Не будем гадать, — решили радисты. — Мы знаем скорость ленты, скорость радиоволн и можем измерить расстояние между точками. Попробуем лучше сосчитать, какой длины путь пришлось пробежать радиоволне, пока она не откликнулась эхом. Будем считать так же, как считают глубину в эхолоте.

Сосчитали и изумились: сорок одну тысячу километров пробежала волна. Запросили астрономов:

— Могло ли случиться так, чтоб на расстоянии двадцати с половиной тысяч километров над Землей висело какое-нибудь небесное тело и отражало радиоволны?

— Чепуха, — ответили астрономы. — Но сорок одна тысяча километров — цифра не пустая. Это как раз длина окружности земного шара.

Тут все поняли, что волна обежала земной шар. Она обскакала его кругом, отражаясь от Земли и электрического слоя, отскакивая от них, как мяч от пола и потолка. И радисты поймали кругосветное эхо.

Эхоглаз

Одинокие антенны, похожие на мачты фрегата, стоят под спокойным ночным небом.

Временами срываются с рей молниеносные всплески радиоволн и как будто исчезают в пространстве без ответа.

Но это только кажется.

Пространство отзывается многократным эхом, как огромный, почти пустующий зал.

Откликаются самолеты, летящие в небе, откликаются пароходы, плывущие по морям, откликаются крыши высоких домов — все это отражает радиоволны и отзывается радиоэхом.

Но отметить это эхо на ленте мудрено.

Отклики следуют за сигналом через десятитысячные, а то и через стотысячные доли секунды.

Немыслимо представить себе такое быстрое перо, которое успело бы проставить рядом две точки за одну стотысячную секунды.

И все-таки инженеры придумали такое перо.

Оно пишет не чернилами, а электронами.

Электронную струю заставляют метаться по стенке пустой колбы, делая росчерки со скоростью ружейной пули. Стенку колбы покрывают составом, который светится под нажимом электронной струи. Электронная струя рассыпает по стенке колбы светящиеся точки. Первая точка — след сигнала, остальные — следы эха.

Инженеры позвали военных и сказали:

— Перед вами светящиеся точки. Это скромные следы эха. Но за ними скрывается многое: может быть, военный корабль, может быть, самолет, летящий вдалеке.

— Для нас это очень важно, — заинтересовались военные. — Но нам надо знать, откуда приходит эхо. Очень важно знать, с какой стороны приближается вражеский самолет.

— Это мы покажем, — сказали инженеры.

И они сделали так, чтобы можно было узнать, откуда приходит эхо.

Как и световые лучи, радиоволны можно собирать в узкие пучки. Для этого служат особые антенны, а если волны очень короткие, то и металлические зеркала вроде прожекторных.

Инженеры построили радиопрожектор.

Узкий пучок радиоволн обшаривает небо, как невидимый прожекторный луч. Если волны встречают препятствие, например самолет, они отражаются эхом. На стене колбы, как на бумажной ленте эхолота, появляются две светящиеся точки, и по направлению луча и расстоянию между точками можно с точностью обнаружить местонахождение самолета в воздухе.

Получился радиолокатор — одно из крупнейших изобретений, предугаданное еще великим изобретателем радио А. С. Поповым.

В последние годы радиолокаторы породнились с телевизорами и превратились в приборы, неслыханно обостряющие зрение человека.

Радиоволны ныряют с самолета к земле, и радиоэхо возвращается в кабину не отзвуком, не треском в наушниках, а вспыхнувшим на экране очертанием города, потонувшего в ночной непроглядной глубине.

Радиоволны срываются с мачт кораблей, и радиоэхо рисует в рубке штурмана карту окрестных берегов, корабли, рассыпанные в море.

Люди мечтают о межпланетном путешествии и не знают, что оно уже несколько лет назад совершилось. Путешественница долетела с Земли до Луны и с Луны возвратилась обратно на Землю.

Кто она, эта путешественница?

Радиоволна!

Радиолокатор направил ее в небо, и она пробила электрический слой, отражающий радиоволны, как снаряд пробивает броню.

Она вырвалась в межпланетный простор, долетела до Луны, отразилась от лунного диска и вернулась на Землю. Ее принял на Земле радиоприемник того же радиолокатора. Межпланетное путешествие длилось две с половиной секунды.

Теперь астрономы могут нащупать Луну даже днем, даже облачною ночью.

Эхо дало людям сказочную зоркость.

Ни туман, ни тучи, ни ночная мгла не в состоянии затмить их взор.

И так дивно расширяется прозорливость людей, будто и впрямь свершается неслыханное чудо — становится видимо далеко, во все концы света.

* * *

Мимолетное, ускользающее, неуловимое помогает нам в труде и в бою.

Пузыри тушат пожары, извлекают из руд металл.

Пыль бушует в топках элетростанций.

Дым открыл людям первую дорогу в небо.

Тени сражались с минами и принимали на себя удары авиабомб.

Солнечные зайчики двигают машины.

Эхо совершает межпланетные путешествия.

И выходит, что нет на свете мелочей. То, что кажется мелким сейчас, не окажется мелочью завтра. Новое часто представляется малым. Но оно развивается и растет. И ему предстоит одержать победу над большим, но отмирающим старым.

Позади вереница рассказов о малом: о тенях, о пузырях, о дыме, о солнечных зайчиках, об искрах, о пыли, об эхе — пестрый хоровод непритязательных историй.

Но на самом деле это рассказы о большом: о силе человеческого разума, о смелой мысли, умеющей отыскивать великое в мелочах.

Могучи и славны люди тем, что строят города и каналы, самолеты и паровозы.

Могучи люди и тем, что даже в тенях сумели найти помощников в труде, даже в эхе сумели найти оружие защиты.

Учитесь и вы видеть скрытую силу в вещах.

Умейте видеть большое в малом.

Content

Владимир Орлов
О СМЕЛОЙ МЫСЛИ

РУССКОЕ СОЛНЦЕ

Дуга Василия Петрова

Черная краска

Неделимое светило

Свеча Яблочкова

Лампа Лодыгина

Золотая цепь

Электрогефест

Способ Славянова

Огненные цветы

Молодость зрения

Свет без обмана

Сила искр

Два пути

БОЛЬШОЕ В МАЛОМ

О тенях

О пузырях

О дыме

О солнечных зайчиках

Об искрах

О пыли

Об эхе