Александр Зорич

Красные звезды

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Зорич А., 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Глава 1

Особый спасательный расчет «Товарищ»

Титановое брюхо транспортного самолета Ту-244 было очень вместительным, но всё же командирская машина ГАЗ «Барс» и три инженерно-спасательных танка «Армата-ИС» со смонтированными на месте штатных башен пожарными лафетами умудрились занять его почти целиком. В оставшемся свободным аппендиксе сгорбились на алюминиевых сиденьях восемнадцать фигур в разноцветных огнеупорных комбинезонах.

Двенадцать желтых комбинезонов – экипажи танков «Армата-ИС» и спасатели-оперативники.

Четыре белых комбинезона – медики. Эти держались особняком и казались какими-то особенно нервными.

Семнадцатый (черный комбинезон) был водителем командирского «Барса», восемнадцатый (оранжевый) – командиром.

Спасатели, в отличие от бледных медиков, держались бодро: шутили, смотрели какое-то видеобарахло на гаджетах, истязали челюстями жевательные резинки. Ну а мы с Костей Уткиным, также известным в сталкерских кругах как Тополь, делили на двоих шоколадный батончик «Три медведя».

Ну то есть как «делили»… В тот момент, когда Костя уже поднес батончик ко рту, я просто отломал у него половину.

– Нет, ну ты вообще! – Мой друг возмущенно отстранился. – Я же возле автомата спрашивал: тебе брать или нет? Ты сказал: «нет». Было?

– Тогда не хотелось. А теперь вот захотелось. – Я не считал нужным искать себе особых оправданий.

– Всё понятно. От мандража на хавчик пробило, – с видом бывалого резюмировал Костя.

– Меня как раз на хавчик никогда не тянет со страху. Да и чего бояться? Мы ведь только…

Но закончить свою глубокую мысль я не успел. Меня прервал наш командир, несгибаемый борец с пожарами пятого и шестого классов (электроустановки под напряжением, ядерные материалы), укротитель стихий и природных катаклизмов Геннадий Воловик. Кавалер ордена Мужества, между прочим.

– Так, население, ну-ка быстро прекратили жевать! Уточненные данные пришли. Взрыв произошел в корпусе «Т». И взорвалось там не что-нибудь, а стелларатор «Лавина».

– Стелла… кто? – наморщил лоб Уткин.

– Стелларатор – это такой реактор, – отчеканил Воловик. – В котором происходит термоядерный синтез.

«Реактор?!», «Хорош подарочек!», «Еще один Чернобыль?!!» – читалось на лицах наших с Костей коллег.

Но лично я вздохнул с облегчением. Ведь я все-таки на физика учился. Когда-то.

Я твердо знал: в отличие от «грязных» атомных котлов вроде тех, что взорвались на приснопамятной японской Фукусиме, новые термоядерные реакторы вполне «чистые». Заражения от них почти никакого быть не может. Ну разве что тепловая мощность самого взрыва большая.

Ну так он-то уже был, взрыв, чего теперь бояться? Подъедем к очагам горения под броней, зальем пожар пеной – и вся любовь.

Однако дальнейшие вводные от отца-командира всё же заставили меня занервничать.

– Мощность взрыва составила – оценочно – треть килотонны. Из-за этого имеем огромные разрушения, сплошной вывал леса в окрестностях, множественные очаги пожаров. Но главное: взрыв спровоцирован неким экспериментом. Каким именно? Товарищи ученые, как всегда, темнят, недоговаривают. Однако нам обещаны – помимо пожара и завалов – также радиация и другие спецэффекты.

– Например, какие? – спросил желтолицый, как китаец, водитель Петренко из третьего экипажа.

– Например, электромагнитные аномалии.

Уткин поглядел на меня со значением. Я едва заметно кивнул. Вспомнилась сталкерская песня «Если хочешь быть отцом – оберни конец свинцом».

Годы, проведенные в Чернобыльской Зоне Отчуждения, научили нас тому, что «электромагнитные аномалии» – это такой вроде бы безобидный эвфемизм, за которым может скрываться любая смертоносная напасть. И стометровый столп всепожирающей плазмы, и ослепительно синий стилет миллионовольтного разряда, протыкающий метр железобетона с той же легкостью, с какой свет проходит сквозь воздух…

Впрочем, там же, в Чернобыле, мы твердо усвоили: на всякую аномалию найдется свой болт с обратной нарезкой…

Совсем забыл вам рассказать, куда же это мы на Ту-244 летели.

С рассветом нас подняли по тревоге в казармах особого спасательного расчета «Товарищ» МЧС РФ, расположенных на авиабазе Раменское.

(Что мы, бывшие охотники за артефактами, делали в этих казармах, спросите вы? Ответим: мы там спали. Потому что служба есть служба. А почему мы были на службе? Потому что рано или поздно всем сорвиголовам хочется зарплаты, соцпакета и военной ипотеки.)

Информации тогда, на рассвете, был минимум. Что-то стряслось в ЦИВЭ – Центральном Институте Высоких Энергий имени академика Зубоноса, который расположен близ села Троицкое под Екатеринбургом.

Ясно, что это «что-то» – не мордобой пьяных аспирантов, а пожар.

Также ясно, что и не обычный пожар. Ведь на Урале своих пожарников навалом. Если почему-то начальство решило разбудить нас – элитный отряд спасателей МЧС центрального подчинения – и гнать через полстраны новейшим сверхзвуковым транспортником, значит, дело пахнет керосином…

Так и оказалось.

Вскоре Воловик сообщил, что есть погибшие: шесть сотрудников ЦИВЭ. Кроме того, местоположение еще девятнадцати человек не установлено. Часть из них, вероятнее всего, погибла. Кто-то – лежит под завалами, отрезан от внешнего мира очагами горения. И вот среди этих-то несчастных числится мировое научное светило, лауреат Госпремии, физик-экспериментатор Номер Один профессор Тимофей Аркадьевич Перов.

– Начальство рычит, требует спасти этого Перова первым. И в скорейшие сроки, само собой, – сказал Воловик, сделав каменное лицо.

Было видно, что просьбу начальства он лично считает по меньшей мере этически сомнительной, но донести ее до подчиненных – его обязанность.

– А «скорейшие сроки» означают, что времени на посадку и марш к месту аварии у нас нет. Мы десантируемся парашютным способом.

«Чего-о-о-о?!!» – переспросили у командира наши квадратные глаза.

Что же до восьмиугольных очей медиков, то они и вовсе вопили о немедленном, досрочном уходе из рядов МЧС по собственному желанию. К черту соцпакет, ипотеку, мама, роди меня обратно!

– Парашютным способом, – повторил Воловик и специально для медиков пояснил:

– Бояться тут нечего. Ни за какое кольцо вам тянуть не придется. Займете отсеки для носилочных раненых в инженерных танках. Пристегнетесь, и… И – всё. За все перемещения в воздухе десантируемого поддона с танком будет отвечать многокупольная парашютная система, которой управляет бортовой компьютер.

– А как мы узнаем, что приземлились? – спросил интерн, похожий на цыпленка из супермаркета, которого десять минут назад положили в раковину размораживаться.

– А вы что-нибудь еще глупее не могли спросить?! – рявкнул Воловик и отправился в кабину самолета согласовывать с летунами координаты точки сброса.

Зловещее это было зрелище: горящий в тумане еловый лес.

Чад, дым и гарь смешивалась с испарениями серых, осевших по весне сугробов, и было уже не разобрать: где небо, где лес, где земля.

Наш инженерный танк то и дело зарывался в хляби, его гусеницы крошили в щепу дымящиеся стволы, движок надрывался как неродной, но всё же мы продвигались, и продвигались довольно быстро…

– Пушкарев, доложите обстановку, – потребовал Воловик по рации.

Если кто забыл, Пушкарев – это как раз я. Комбатом-то меня называют, так сказать, неофициально и в последнее время всё реже. А для начальства я – старший спасатель-оперативник Владимир Сергеевич Пушкарев.

– Сели штатно. Экипаж в норме. До вестибюля корпуса «Т» восемьсот метров. Прогноз прибытия – плюс пять минут.

– Мы тут на «Барсе» завязли. Но главное – нет связи с «семнадцатым» и «двадцатым», – в голосе Воловика явственно слышалась обеспокоенность. – Не видишь их, случаем?

Две другие машины нашего расчета – бортномер «17» и бортномер «20» – приземлились еще ближе к фронту пожара, чем мы. Опавшие парашюты их десантных поддонов загорелись в ту секунду, когда я только поднял механизированные шторки на электронно-оптических визирах нашей машины.

Но за экипажи я лично не переживал. Я видел, как обе «Арматы-ИС» сошли с десантируемых поддонов и двинули к ограде ЦИВЭ.

Правда, через полминуты я потерял их в дыму и тумане. Но был уверен: найдутся, чай, не маленькие.

Всё это я доложил Воловику. Но командир моим оптимизмом почему-то не заразился.

– Ладно. Ты давай, спасай профессора Перова… Но если сможешь, отпусти свою машину на поиски «семнадцатого» и «двадцатого».

– Погляжу по ходу пьесы, – уклончиво ответил я.

Наш инженерный танк протаранил секцию забора с грозным щитом «Стой! Охрана стреляет без предупреждения!» и, намотав на гусеницы пятьдесят метров колючей проволоки, лихо затормозил у самых ступенек парадного входа в корпус «Т».

– Такси подано! – браво отрапортовал Звездич, мехвод.

Вениамин Чернышёв, главный огнеборец нашего инженерного танка, доложил вторым:

– Все системы пожаротушения готовы. С чего начинаем?

Медику Бурову, который всё еще лежал пристегнутым в десантном отделении, сейчас меньше всего на свете хотелось что-то говорить. Но он нашел в себе силы выдавить:

– Готов к выходу. Кого лечим?

Но мне было совсем-совсем не до Бурова. Требовалось определиться с куда более важными темами: как? где? когда?

Вообще-то невооруженным взглядом было видно, что полуразрушенный корпус «Т», грустно взирающий на лес десятками пустых оконных проемов (все стекла были выбиты взрывом или полопались от жара), может и должен быть охарактеризован ёмкой формулой «тушение нецелесообразно».

Но, собственно, задача потушить пожар нам и не ставилась. От нас требовалось эвакуировать за пределы опасной зоны профессора Перова…

Однако легко сказать «эвакуировать». Как эвакуировать? Везде огонь!

Или все-таки не везде?..

– Мужики, – сказал я задумчиво, – беру две минуты на оценку обстановки. Можете пока перекурить.

И я вперился в мониторы, надеясь получить подсказки от приборов, нащупать проход в нужную нам точку…

Забыл поделиться важным: за три минуты до десантирования мы узнали где именно отсиживается профессор Перов. Ушлый физик умудрился найти обычный, проводной телефон (мобильная связь почему-то не работала во всем районе), дозвонился в родное Уральское отделение Академии наук и сообщил: ищите меня в медпункте, в восточном крыле корпуса «Т».

В восточном крыле? Да.

Дело в том, что – подсказывала схема, сброшенная из оперштаба МЧС, – стелларатор «Лавина» был устроен следующим образом.

Рабочая часть самого реактора располагалась в огромном забетонированном котловане. При взгляде сверху он имел очертания ударной части теннисной ракетки. Грубо скажем – овала.

И вот уже этот овал, содержащий внутри себя стелларатор, был полуохвачен корпусом «Т». Каковой корпус состоял из трех бетонных строений, соединенных торцами, что придавало ему в плане вид чего-то вроде толстой степлерной скрепки.

Если смотреть на вестибюль корпуса «Т» (а именно на него я и смотрел в ту минуту), искомая отогнутая часть «степлерной скрепки» располагалась справа и почти не была видна за густым черным дымом, валящим из окон фасада.

– Костя, вот что я предлагаю, – сказал я, обращаясь к Тополю, потому что именно с ним мне предстояло пробираться в восточное крыло. – Входим как белые люди, через вестибюль. Дальше поворачиваем направо. И, двигаясь по коридорам, идем в восточное крыло… Есть возражения?

– Есть.

– Ну.

– Я лично хочу подъехать туда на броне.

– Я тоже хочу. Но тут три момента. Первый: мы обязаны провести поиск пострадавших по маршруту следования…

– Ну допустим, – Костя вздохнул. – Но можно тогда…

– Не перебивай. Второй момент: Воловик просил отослать нашу броню на поиски «семнадцатого» и «двадцатого». И третий момент: ты когда-нибудь видел голубую траву в рост человека?

– Ну, может, во сне.

– А наяву видел? Так погляди!

С этими словами я перебросил на монитор Тополя картинку с камеры бортового обзора.

На картинке колосилась КЭМКА – комплексная электромагнитно-кристаллическая аномалия. Бирюзово-голубые острые шпаги, похожие на осоку, но, само собой, ничего общего с этим безобидным растением не имеющие, вздымались над поверхностью земли, такой же бирюзовой.

Довершая картину противоприродного непотребства, из бирюзовых зарослей торчал длинный штырь арматурины, увенчанный дымящимся куском бетона. Желтого, как лимон.

И тут я наконец во всей полноте ощущений осознал, почему на это ЧП позвали не местных уральских пожарников, а нас, элитных спасателей. Здесь реально творилась чертовщина. Чертовщина, а никакой не «обычный пожар» после «сильного взрыва»!

– Мысль твою уловил, – сказал Костя. – Ну командуй тогда… Ты же у нас Комбат.

– Итак, Веня, – сказал я Чернышёву, – надо вжарить из всех пожарных мониторов по дверям вестибюля. Потом пауза двадцать секунд. Мы с Уткиным выгружаемся, входим в здание… Уже оттуда, из вестибюля, я дам дальнейшее целеуказание. Либо по рации, либо сигнальной ракетой… Так что следи за окнами в оба.

– А я что делаю? – спросил Буров. Медик уже успел прийти в себя и рвался в бой. – Может, мне с вами надо? Раненых искать?

С Буровым я был едва знаком, поэтому держался формального обращения на «вы».

– Вы пока дежурите на месте. Идти с нами внутрь вам слишком опасно.

Когда я говорил всё это, я сам себе страшно нравился. Настоящий командир из старого советского фильма. Невозмутимый, вежливый, с хитринкой в голубых глазах.

Глава 2

Полведра адреналина

Когда шипящие снежно-белые струи залили полыхающий вестибюль и он отрыгнул облако зловещего зеленого пара, мы с Костей взлетели по горячим ступенькам и (я бросил беглый взгляд на счетчик Гейгера – норма!) ворвались внутрь.

Поскольку мы были экипированы в КАЗ – костюмы абсолютной защиты производства Челябинского комбината особизделий – и, стало быть, наши дыхательные циклы обеспечивались автономными кислородными аппаратами, то чувствовали мы себя достаточно уверенно.

Задохнуться – не получится. Получить ожоги – тоже вряд ли. Но если, не приведи господь, на нас рухнет потолок…

Вот почему на пороге мы замерли и лучи наших нашлемных фонарей первым делом метнулись вверх, проверить состояние перекрытий.

Всё черным-черно…

Черные колонны. Закутанный в копоть воздух. Черный пол.

И вдруг среди всеобщей черноты в лучах фонарей блеснула… человеческая фигура!

Я вздрогнул.

Кто этот дерзкий незнакомец, на которого не действует угарный газ? Спасатель-энтузиаст? Заблудившийся демон смерти?

Да нет, всего лишь статуя.

Мы с Костей подошли к фигуре поближе.

«Академик Зубонос А.А., отец российской термоядерной энергетики», – гласила табличка на постаменте.

Являя контраст с клубящейся вокруг тьмой, лицо академика было просветленным и возвышенным.

Еще бы, ведь Зубонос не просто так стоял на мраморном постаменте! Он протягивал нам, благодарным потомкам, модель стелларатора. Так румяные девки одаривают хлебом-солью высокую комиссию из Москвы…

«Хлеб-соль», то есть стелларатор, был выполнен из полупрозрачного розового минерала.

«Дорогой, небось», – некстати подумал я.

– Напомни, Володя, что это за хрень у академика в руках?

– Это, Костя, то самое изделие, благодаря которому мы сейчас здесь.

– Стеллократор, что ли?

– Приз уходит зрителю Уткину из города-героя Москва! – бодрым телеголосом провозвестил я.

– Слушай, а чего твое изделие на мятый бублик похоже?

И правда, стелларатор имел неудобную для человеческого восприятия форму искривленного тора. Я хотел было объяснить Косте, почему именно так и никак иначе, ведь согласно «теореме о еже» именно тор может быть «гладко причесан», а значит, силовые линии магнитного поля…

…Но в этот момент бронзовый академик Зубонос А.А. размашисто шагнул нам навстречу!

Ну, точнее, как «шагнул»… Позднее, прокрутив в мозгу картинку-воспоминание, я понял, что металл статуи размягчился от жара и поплыл под собственным весом. Правая ступня академика оторвалась от постамента, и, пока статуя заваливалась на нас, нога умудрилась качнуться маятником и… грохнуть об пол в двух метрах перед нами!

Повсюду, напомню, громоздились сугробы пены из пожарных мониторов нашего инженерного танка. Пена радужно пузырилась, шипела и расползалась. По вестибюлю, по лестнице в подвал, по подвалу…

И за секунду до того, как «оживший» Зубонос сунул нам, извините за невольный каламбур, под нос модель своего любимого детища, пена доползла до оголенного силового кабеля…

– Шшшшшш! – сказал кабель, который, представьте себе, благополучно находился под напряжением, несмотря на все местные катаклизмы!

Дальнейшее заняло буквально доли секунды.

Ток прошиб статую академика насквозь.

Розовый стелларатор со значением дилинькнул, как какой-нибудь камертон, и вдруг исчез в недрах новорожденного, стремительно разбухающего плазмоида.

Вспышка ярче сверхновой прошила все фильтры на стекле моего шлема и резанула по глазам как дуга электросварки. Я цветасто выматерился.

Выматерился и Костя – правда, пожиже.

– Что у вас там происходит?! – раздался в наушниках напряженный голос Чернышёва. – Что-то взорвалось?!

– Ослепли… Кажется.

Зрение вернулось ко мне только через полминуты, которые я никогда в жизни не забуду.

– Костя, ты как? – спросил я. – Восстановился?

– Примерно. Хотя… Как сказать… Не полностью еще… Что это было, а?

– Я думаю, эта модель стелларатора… Ее материал… Как бы помягче выразиться… Был сильно заколдованный… И когда через него ток прошел, сработал примерно как кристалл в лазере.

– Умновато будет, – проворчал Костя.

– Согласен. Сейчас умноватое нам ни к чему.

И в самом деле, мы были на службе, и перед нами стояла задача: спасти людей, пока они все не угорели. Поэтому на физические теории у нас с Тополем времени не было.

Ближайшие двести метров нашего маршрута у меня вопросов не вызывали. Я приказал Чернышёву пролить коридор перед нами пиродепрессантом сквозь пустые оконные проемы. Дожидаться, пока пена осядет и всё остынет, мы с Тополем не стали – костюмы КАЗ давали надежную защиту.

Да, по поводу этих КАЗов надо пояснить. В каждом костюме имелись три так называемых «сердечника»: тепловой, электрический и радиационный. Сердечники вот зачем. Когда вокруг высокие температуры, внутренний объем костюма, пусть он даже сделан из самых тугоплавких материалов, начинает перегреваться – потому что в очаге горения ему некуда стравливать тепло. Из-за этого пожарник вынужден из очага горения бежать как можно быстрее, чтобы не свариться заживо.

Но наши новейшие КАЗы были чудом отечественных технологий. КАЗ стравливал всё лишнее тепло в одну небольшую зону, где тепловая энергия аккумулировалась в особом устройстве – сердечнике. Что при этом происходило с сердечником, почему сам он не перегревался и не расплавлялся в конце концов – я не знаю. Но факт в том, что сердечник отлично поглощал тепло, спасая пожарника от перегрева.

Та же песня – с радиацией. И та же – с высоковольтными разрядами.

Каждый сердечник, конечно, имел свой ресурс, и ресурс этот был конечным. Но, как уверяли нас отцы-командиры, на пару часов работы в жерле извергающегося вулкана наших КАЗов должно было хватить.

Мы с Тополем в бытность свою сталкерами по ползадницы отдали бы за такие чудо-костюмы!

Да только никто наши ползадницы не брал…

В общем, прошли мы через огонь и воду и подступились к медным трубам. В прямом смысле слова: на двадцать метров вперед левая стена корпуса «Т» была вывалена взрывом, и в коридор вкатился сегмент охлаждающего контура раскуроченного стелларатора.

Какой именно сплав был использован при производстве трубы для подачи жидкого гелия, я не знаю, но на вид это была чистая медь.

Стоило нам приблизиться к разлохмаченному краю обломка на расстояние вытянутой руки, как счетчики Гейгера взбесились.

– Ну вот, а ты обещал, что радиации не будет! «Термояд – он чистенький», – передразнил меня Тополь, признаю, небесталанно.

– Понимаешь в чем тут штука… Когда ученые экспериментируют с физикой высоких энергий, от них всего можно ждать. Например, что они введут в плазменный шнур что-нибудь непотребное.

– Типа чего? – не понял Тополь.

– Ну вот кусок америция можешь себе представить?

– Кусок – могу. Америция – нет.

Я безнадежно махнул рукой. Темнота, деревенщина.

– Короче, всегда можно придумать такой химический элемент, который в плазме распадется на быстрые нейтроны. А они уже разлетятся во все стороны и устроят радиационное заражение.

– Надо будет проследить, чтобы Воловик нам часы записал. Как находившимся в условиях пожара шестого класса. Шестого, а не пятого.

– Это уж будь спокоен, – заверил товарища я. – За часами проследим.

За медной трубой видимость из-за дыма упала до нуля, и, сверх того, завалы обрушившихся перекрытий сделали коридор абсолютно непроходимым.

Я понял, что теряю ориентацию. Пора было свериться с картой. Я достал из нагрудного кармана планшет в жаропрочном коробе и, смахнув со стекла пепел, включил устройство.

– Так-так-так…

К этому моменту по спутниковому каналу нам пришла свежая космическая съемка. На ней корпус «Т» и стелларатор были запечатлены уже после взрыва.

Я наложил схему объекта на расчерченные дымными хвостами фотоснимки и показал результат Косте. Тот наморщил лоб и вошел в режим «тяжкие думы».

– Пожар в борделе во время наводнения, – резюмировал он. – А, кстати, где мы сейчас?

– Да вот же, метка мигает. – Я постучал пальцем по бронестеклу.

– Я думал, это наш профессор мигает.

– Нет, профессор тут… Только вот добраться до него…

В самом деле, если до «медных труб» мы имели дело пусть с горящим, но в общем-то целым зданием, то восточное крыло, которое как раз начиналось прямо за поворотом коридора, было превращено в… не знаю даже, как сказать… представьте себе клин торта, по которому со всей дури дали кулаком. Вот и там было так же.

Как подсказывал компьютер, умеющий считать высоту объектов на спутниковых фотографиях по их теням, завалы громоздились на восемь метров. Слева от этого безобразия дымилась растрескавшаяся бетонная чаша – конструкционная защита стелларатора. В ней бушевало пламя. Ну а справа от завалов в земле зияла каверна, которую мы не смогли бы перепрыгнуть, будь мы даже кенгуру.

– Но как они там выжили вообще? – спросил Костя.

– Я тоже сперва не понял. А потом заметил, что на конструкционной защите есть десятиметровый бетонный нарост. Вот он. – Я ткнул в планшет.

– Вижу.

– Так вот гляди сюда. Здесь крепление для высоковольтного энерговвода и еще что-то непонятное. Об это всё ударная волна и разбилась.

– Короче, всем коллективом в рубашке…

– Кроме тех, кто без рубашки. – Я вспомнил о количестве погибших и помрачнел.

В этот момент внезапно ожила рация.

– Кто-нибудь меня слышит?! Кто-нибудь слышит?! – надрывался хриплый мужской голос с явственными адреналиновыми нотками.

– Здесь Пушкарев, спасатель МЧС, – спокойно ответил я. – Слышу вас, назовите себя.

– Я Навлоев! Охрана!

– Какая еще охрана? – не понял я.

– Комплекса «Лавина»!

– Профессор Перов с вами?

– Да-да! – радостно подтвердил моей собеседник. – Профессор здесь! Он просит, чтобы…

Последние слова Навлоева потонули в нарастающем реве. Я задрал голову – что там еще?

Через пролом в крыше проползла красно-белая туша огромного четырехмоторного самолета.

– Пожарник, – флегматично откомментировал Костя.

И точно. Я знал эти самолеты, а точнее – летающие лодки. Они назывались Бе-300. Бе-300 садится на озеро, засасывает на борт семьдесят тонн воды и вываливает их на очаг пожара одной огромной каплей.

В наушники вернулся голос Навлоева:

– Профессор! Сказал! Не тушить водой! Ни в коем случае! Нельзя! Передайте на самолет!

– Не понял… Почему нельзя тушить? Поясните.

Навлоев что-то переспросил у Перова и ретранслировал его ответ мне:

– Горит! Генератор отрицательной жидкости! Там температура! Как на Солнце! Вода мгновенно разложится! На кислород и водород! Получится гремучий газ! Это взрыв!

Я, конечно же, ничего никому передать не успел. Белая лавина – именно так выглядит извержение водяного потока с пожарного самолета – с библейским грохотом сошла в бетонную чашу.

На пару секунд воцарилась недобрая, небывалая тишина.

Затихло воющее пламя.

И даже шум турбин удаляющегося самолета снесло свежим ветром.

А потом – потом ка-ак рвануло!

Мы с Костей, тертые перцы, в этот момент уже лежали на полу под прикрытием провалившегося со второго этажа железного гроба электронного микроскопа, и потому ударная волна не расплющила нас о противоположную стену, а вихрь осколков арматуры не пробил наши КАЗы навылет.

Мы бы не поспешили забиться в укрытие, не будь предупреждения профессора, и наверняка погибли бы. Своим предвидением взрыва гремучего газа профессор Перов спас наши жизни… И свою, если вдуматься, тоже.

– Итить его налево, – выдохнул Костя.

Я осторожно выглянул из-за края электронного микроскопа. Стометрового завала больше не было. Точнее, от него остался скелет из двутавровых балок. А всю «плоть» в виде раскрошившегося бетона, горелой мебели и обломков лабораторного оборудования выдуло взрывной волной к чертовой бабушке.

Путь был свободен!

Вот это классическое «не было бы счастья, да несчастье помогло»!

– Навлоев, как слышите? – спросил я у бездушного эфира.

Не сильно-то я надеялся на ответ: их всех запросто могло пришибить взрывом гремучего газа. Но тем приятнее было ошибиться!

– Я же говорил: не надо воду лить, – мрачно сказала рация.

Охранник был жив. И более того: после взрыва слышимость чудесным образом улучшилась!

– Говорил. Времени было слишком мало.

К счастью, Навлоев всё понял правильно и не стал устраивать истерик.

– Вы должны спешить. Потекла отрицательная жидкость. Профессор говорит, она очень опасная…

«Час от часу не легче!»

– Что еще за жидкость?

Но тут наше общение было пресечено новой порцией помех.

Что ж, отрицательная жидкость или положительная – надо идти вперед. Уплочено!

Глава 3

Отрицательная жидкость

Напасть, о которой говорил охранник Навлоев, мы увидели, когда вышли на финишную прямую – коридор, конец которого упирался в обшитую нержавейкой дверь с красным крестом и надписью «Медпункт».

На керамических плитах пола там и здесь стояли лужи цвета малинового варенья. Лужи эти, впрочем, не казались вязкими. Они выглядели текучими, я бы даже сказал – сверхтекучими.

Сразу было видно, что это не вода с красителем и вообще не водный раствор чего-либо. Химический анализатор, которому я пробовал скормить капельку жидкости, лишь возмущенно затарахтел и выдал ошибку. Мол, не желаю даже голову ломать над такой несусветной дрянью!

Пятна малиновой жидкости были окружены искрящимися кольцами, в которых я после жестокой борьбы со своим чувством реальности признал изморозь.

«Изморозь? Здесь?! На границе очага горения?!»

– Это та самая отрицательная жидкость, – с завидной уверенностью сказал Костя.

– Наверное.

– Я думал, раз ты физик, то…

– Я экс-физик. И первый раз в жизни о такой слышу… Идем дальше.

Когда нас от нужной двери отделяли десять шагов, раздался негромкий треск, и кусок стены слева от нас осыпался мелким крошевом. Через дыру в коридор влетело множество малиновых шариков. Они бились о пол, отскакивали, летели в противоположную стену, в потолок…

Я не сразу сообразил, что перед нами всё та же отрицательная жидкость, капли которой почему-то решили проявить свойства твердого тела.

Вдоволь нарезвившись, капли начали одна за другой разбиваться о пол и растекаться уже знакомыми лужицами. Минута сюрреалистических метаморфоз – и дорогу нам с Костей перегородил широкий разлив отрицательной жидкости, обрамленный ледяными кристаллами, каждый длиной с сосновую иголку.

Разлив можно было обойти по-над самой стеночкой. Но я решил, что, коль скоро КАЗ выдерживает тысячу градусов нагрева, то контакт с какой-то холодной отравой для него – сущая ерунда.

Увы! КАЗ воспринял малиновые лужи, по которым ступали подошвы моих сапог, самым скверным образом.

– Температура поверхности минус двести шестьдесят пять градусов Цельсия. Прогноз по безотказной работе костюма – девять минут, – безмятежно проворковал искусственный интеллект КАЗа.

– Костя, ты это слышал? – спросил я Тополя.

– А чему удивляться? Недаром же жидкость – «отрицательная»! Вот и температура у нее отрицательная! Я лично стараюсь на лужи не наступать.

Я тоже постарался «не наступать». Получалось так себе.

Но мы все-таки дошли. На удивление хорошо сохранившаяся дверь медпункта была не заперта. Я театральным рывком распахнул ее, испытывая прилив внезапно нахлынувшего раздражения.

«Черт возьми! Да что же мешало этим штатским попросту убежать отсюда самостоятельно?! Потянул на себя дверь, вышел…»

Однако когда мозг склеил цельную картину из фрагментов, выхватываемых из полутьмы лучами наших фонарей, я всё понял.

Ровно в полутора метрах перед дверью громоздилась густая сеть металлоконструкций. Поначалу мне показалось, что это силовой набор железобетонных перекрытий. Но всё было еще интереснее. Во время первого взрыва сюда прилетела клеть из стальных труб весом тонн в сорок. Пробив потолок, она взрыла пол, деформировалась и наглухо заперла выход из медпункта.

И хотя вывал гипсовых перегородок расширил медпункт до размеров ночного клуба, свободных проходов на волю от этого не прибавилось.

Получилась ловушка. Просторная, но – ловушка.

Затем мы разглядели наших подопечных.

Профессор Перов, похожий на подслеповатого филина, сидел на массажном столе и с отсутствующим видом листал книгу толщиной в покрышку от «Камаза». Не знаю, можно ли сказать, что он ее «читал», ведь подсвечивать себе ему приходилось экраном какого-то приборчика.

Чернобровый Навлоев, мой бессменный абонент, стоял на упавшем шкафу со всякой медицинской ерундой, неподалеку от входа, и темпераментно дрючил рацию – в ней, похоже, сел аккумулятор.

Третьей в этой компании была симпатичная, хотя и несколько не в моем вкусе, рыжеволосая девушка лет двадцати пяти с глазами-озерами и веснушчатым носом утенка.

Девушка сидела на столе для хирургических операций и подправляла ногти пилочкой.

Почему вся троица предпочла возвыситься над полом, взобравшись на подручную мебель, я сообразил сразу же: повсюду стояли лужи отрицательной жидкости, и эти лужи росли.

Стоило только адской субстанции добраться до какой-либо органики, как той приходилось худо. На моих глазах задымилась и начала распадаться ножка деревянного табурета. Бесследно исчезла пластмассовая ручка. Испарился растоптанный бутерброд с ветчиной…

Рыжая девушка заметила нас первой.

– Меня зовут Лиза, и я беременна! – объявила она.

– С добрым утром, Лиза, – сказал я тусклым голосом мужчины, давно освободившегося из-под власти красивых женщин.

– А меня зовут Костя, и я холост, – представился Уткин. – Жаль, что вы, наверное, замужем.

– Замужем? Вот еще! – возмущенно дернула плечом Лиза. – Мы, современные девушки, не ассоциируем чудо материнства с оковами патриархального брака!

В интонациях Лизы мне почудилось нечто заученное. Увы, обстоятельства не оставляли нам пространства для дискуссий на эти судьбоносные темы.

– Режь поскорее решетку, холостой ты наш, – сказал я Тополю. – А вы, девушка, пожалуйста, моему товарищу не мешайте. Мы спасатели, а не психоаналитики-надомники.

Лиза презрительно поджала губки. Но мне, с недавних пор сделавшему жизненным гимном песню Вертинского «Как хорошо без женщины», на это было, честное слово, плевать.

Пока Костя резал, я вызвал начальство.

– Пушкарев. На месте. Вижу профессора, беременную девушку и охранника.

– Погибших много? – спросил Воловик.

– Пока в поле зрения только один, – ответил я.

Да, труп там имелся. Накрытый простынёй, он лежал на свалке обломков в дальнем углу, под портретом не то Мечникова, не то Луи Пастера.

– Хорошо, что только один… Погоди… – Воловик выслушал короткий доклад по другому каналу и обрадованно закричал:

– «Семнадцатый» нашелся! Он сейчас недалеко от тебя!

– И что с ним было?

– В завал попал… Неважно теперь! Хватай, короче, профессора и тащи его к «семнадцатому»!

– Подождите, как это «хватай профессора»? У меня тут женщина беременная!

– Ничего не знаю. С самого верха требуют профессора! Остальных во вторую очередь.

– Плохо слышно!.. Повторите!.. – Я наклонился к свистящему пламени ацетиленовой горелки, которая в Костиных умелых руках как раз распарывала очередную железяку. Добившись жуткого треска в микрофоне, я немного покричал «Ничего не слышно! Помехи! Повторите!», а потом с легким сердцем выключил рацию.

Первым делом я раздал всем изолирующие противогазы. Благо их у нас с Костей на двоих было аж четыре штуки. При этом мне пришлось шлепать туда-сюда по лужам отрицательной жидкости, уничтожая драгоценный ресурс своего КАЗа.

Вместе с противогазами я раздал и огнеупорные накидки. Затем, взобравшись на табурет с железными ножками, я провел краткий брифинг:

– Итак, наш порядок действий. Сейчас мой коллега Константин вынесет на улицу девушку. Профессору Перову готовиться.

– Но, голубчик, я ни за что не стану ходить по отрицательной жидкости! Это несовместимо с жизнью, – профессор встряхнул седой паклей своей шевелюры.

– Да вас никто и не просит. Ходить буду я. Вы будете у меня на закорках сидеть. Но чтобы мне к вам подобраться, я должен сделать себе дорожку из чего-нибудь такого, что жидкость не прожигает…

– Можно взять вон ту кушетку, у нее каркас из алюминия. И если аппарат искусственного дыхания набок завалить, по нему тоже можно будет пройти, – сказал профессор, неожиданно войдя в конструктив.

Тополь тем временем понес на свежий воздух рыжую феечку, которая, конечно, неумолчно болтала. О том, что она не какая-нибудь местная таежная лапотница, а столичная штучка, журналистка «Науки и жизни». Она мечтала об этой командировке. Она назовет сына Константином, хотя ранее собиралась Аскольдом, это ведь так исторично! Да-да, Костей, в честь своего спасителя! Теперь наверняка! Нет, она не жалеет о своем решении расстаться с отцом ребенка, потому что он козел! Да что там «жалеет»! Даже гордится!.. Ведь главное в жизни – это… угадайте! Любовь! А любовь всегда приходит, когда ее не ждешь!

Господи Исусе…

В общем, всё это я был обречен выслушивать – из-за того, что Костя не отключил канал аудиоконтроля.

Под жизнерадостное чириканье Лизы я взялся торить путь к профессору. Дыхательный аппарат мне завалить не удалось – он был намертво подключен к коммуникациям, протянутым из-за стены. Зато аппарат «искусственная почка» упал сразу, а две кушетки почти довершили дело!

Но почти – это почти.

Между мной и профессором оставались еще три метра вредоносной малиновой субстанции.

Поскольку все свободные предметы в медпункте я уже в своем, так сказать, квесте задействовал, мне пришлось вернуться к проему, вырезанному Костей в стальной решетке.

Там, сразу у двери, стояла без дела аккуратная белая скамейка для ожидающих приема.

Но… Проклятье! Оказалось, она тоже наглухо привинчена к полу! Пришлось мне прибегнуть к помощи своего ацетиленового резака…

Пока я возился, вернулся Костя.

– Ну как? – спросил я для проформы.

– Она сумасшедшая, – голос Кости звучал беззлобно и нежно, именно так он обычно говорил о женщинах, которые его хоть немного, да заинтересовали. – В общем, я дал ей свой телефон… А у тебя что?

– Последний бой – он трудный самый, – с этими словами я отодрал наконец скамейку от пола. – Я понесу профессора, а ты с охранником разбирайся. Лады?

– А труп? Что с ним?

– По законам божеским труп позаботится о себе сам, – сказал я цинично.

Скамейку я до профессора не донес.

Когда я ступил на потрескивающую от переохлаждения кушетку, небеса разродились оглушительным, разрывающим мозг ревом.

«Самолет-пожарник вернулся! – мелькнула мысль. – Неужели снова семьдесят тонн воды прилетят?!!»

Опыт предыдущего пролива намекал, что разумнее немедленно залечь, не дожидаясь большого взрыва. Но куда тут заляжешь?! Прямо в отрицательную лужу?!

Пока я медлил, теряя драгоценные мгновения, сверлящий уши звук приблизился и трансформировался в ровное гудение.

Поднялся ураганной силы ветер.

Как будто сюда, на Урал, вдруг забрело торнадо из американских прерий.

Сажа, пыль, бетонная крошка поднялись тучей и свели видимость до нуля. Я перестал видеть не только профессора, но даже собственные ноги.

– Вова! Эй! Что, нахер, происходит? – голос невидимого Кости звучал потерянно.

– Тяжело в учении – легко в очаге поражения, – пробормотал я.

В этот миг массивный бетонный монолит, возвышавшийся между медпунктом и котлованом стелларатора, треснул по всей ширине и завалился на смятые трубы реактора. Торчавшие из монолита на высоте второго этажа вводы высоковольтного питания подцепили строительные конструкции и увлекли их за собой, вглубь котлована.

Миг – и дальняя стена медпункта исчезла.

Сотни тонн стройматериалов ухнули в стеллараторную преисподнюю так ловко и так тихо, что я даже не успел испугаться!

Видимость улучшилась. А может, я привык.

По крайней мере, я стал вновь различать долговязую фигуру профессора.

А еще я вдруг увидел… скопище огней. Я бы даже сказал, организованное такое скопище, в форме овала.

Заметил их и Костя.

– Наши летят! – крикнул он радостно и махнул огням рукой.

Я тоже было обрадовался поначалу. Но уже через пару секунд возникли неудобные вопросы.

«Если вертолет, то почему не слышно рокота?»

«Если самолет – почему висит на месте?»

«И вообще, что за расположение огней – круговое? На каком из наших вертолетов такая праздничная иллюминация?»

Мне бы следовало задать и еще один вопрос: как так вышло, что толстый железобетонный обелиск, выдержавший два сильнейших взрыва, вдруг рухнул сейчас, когда появились эти странные огни?

Но тут началась совсем уже запредельная чертовщина, и мне стало не до вопросов.

Светящийся эллипс приблизился одним резким, устрашающим рывком.

Из области, очерченной огнями, проступило округлое серебристое брюхо.

На нем обозначились пять отверстий, которые я поначалу принял за что-то вроде воздухозаборников.

Но вместо того, чтобы поглощать нечто из окружающей среды, эти «воздухозаборники» исторгли зеленое свечение!

«Свечение» это, впрочем, надо полагать, не являло собой один лишь поток фотонов. Потому что зеленые полосы, протянувшиеся от объекта прямиком к полу нашего медпункта, на глазах обрели некую основательность, материальность.

Получилось что-то вроде дорожек. Или, точнее сказать, пандусов.

И когда эти пандусы окончательно сформировались, гудение еще раз переменило свой тон, а «воздухозаборники» выросли в высоту.

Ни дать ни взять – дверные проемы или люки…

Ими они и являлись: из недр объекта вышли и ступили на пандусы пять фигур – рослых, широкоплечих, с непропорционально длинными руками.

Впрочем, судить о реальных пропорциях было затруднительно. Ведь то были существа в скафандрах…

Дальнейшее происходило как во сне.

Из центрального «воздухозаборника» выскользнул дрон. Он имел форму юлы и достаточно внушительные размеры – больше метра в поперечнике.

Дрон стремительно влетел в медпункт и, замедлившись, с жужжанием пошел в нескольких сантиметрах над полом.

Если он проходил над разливом отрицательной жидкости, та принималась пузыриться, точно вскипала.

Пузырьки превращались в уже виденные мной «твердые капли» и, подпрыгивая, шустрой вереницей исчезали внутри дрона.

Несколько секунд хватило ему, чтобы осушить большую лужу отрицательной жидкости!

Пока я как зачарованный наблюдал за этим летающим пылесосом, непрошеные гости как-то незаметно тоже оказались в медпункте. И не просто в медпункте, а прямо возле профессора Перова!

И вот когда пятеро субчиков в сияющих скафандрах обступили нашего профа (который к тому моменту уже лежал в отключке; прежде чем вырубиться, он проронил загадочную фразу «Неужели снова они?»), Костя сделал то, чего я от него совершенно не ожидал.

Он шагнул навстречу группе и строго молвил:

– Вы кто такие? Представьтесь!

Твердым таким, уверенным тоном спросил. Как следователь прокуратуры.

Его, как ни странно, услышали и даже поняли. Одна из фигур повернула к Косте голову и произнесла – естественно, при помощи речевого синтезатора:

– Мы пришли с миром. Всё это нам крайне необходимо.

Пока существо это проговаривало, четверо его товарищей времени даром не теряли. Они дождались, пока вокруг тела профессора Перова из зеленого света материализуется сеть. Сеть эта легко подняла бесчувственное тело светила мировой науки в воздух – точно бы вмиг лишив его власти земной гравитации, – и четверке оставалось лишь повлечь его за собой, как воздушный шарик…

Должен сказать, что все продолжение этой сцены охранник Навлоев вел себя совершенно неадекватно (или, если угодно, адекватно, но не разумно) и засыпал нас вопросами:

– Эй, мужики! С кем это вы там говорите?! Что с профессором? Он что, умер?! Вот красавчик! Нашел время! Эй? Куда он исчез?!

Я бы с радостью ответил ему нечто рассудительное, вменяемое и успокаивающее. Если бы только сам понимал, что происходит.

А от Уткина и того ждать не приходилось. Тот еще психотерапевт, честно вам скажу.

На разошедшегося Навлоева ему было плевать – он пытался завязать диалог с пятой фигурой, свободной от эскортирования профессора.

И не просто «завязать диалог»! Мой друг, прямо скажем, предъявлял фигуре претензии:

– Какое еще «пришли с миром»? Что это значит? Вы из какого ведомства вообще?! Да нас из-за вас без премии оставят!! А может, и с работы выгонят!!!

Но неизвестный больше не удостаивал моего товарища ответа. Он уверенно ступил на центральный пандус, помедлив секунду лишь для того, чтобы загасить отчаянно искрящий конец силового кабеля, который маятником Фуко носился прямо перед его шлемом.

– Пшттттт… – и десятитысячевольтный кабель затих, словно фитиль свечи, с которой заботливые пальцы сняли ненужный больше огонек.

Кто как, а я – впечатлился. Десять тысяч вольт! Двумя пальцами! В ноль!

Впрочем, даже для скафандра неведомой мне конструкции контакт с таким напряжением не прошел совсем уж бесследно.

По фигуре пробежала рябь разноцветных радужных полос. Незнакомец разложился на спектр, так сказать…

Теперь и бдительный Навлоев наконец заметил радужного гостя.

– Вон он! Смотрите! Вон он где! – взвился Навлоев, тыча пальцем в спину пришельца. – Как вы не видите?! Он уходит! Он похитил профессора!

С этими словами Навлоев самозабвенно и отважно соскочил на пол (после визита дрона на нем не было больше ни капли отрицательной жидкости, но ведь могла быть!). Он выхватил из кобуры табельный пистолет Ярыгина, широко расставил ноги, прицелился и… выпустил всю обойму!

Дальнейшее заняло буквально секунду.

Радужно светящаяся фигура, не оборачиваясь, отвела конечность назад. Не скажу «отвела руку», потому что человеческая рука с ее суставами и мышцами так, в такое положение, не переводится. Конечность породила шаровую молнию и та метнулась в сторону Навлоева.

Охранник, кажется, даже не успел испугаться, как от его головы осталась только кучка пепла.

Обезглавленная фигура рухнула.

Громко грохнул о плиты пола осиротевший пистолет Ярыгина…

Я никогда не видел, чтобы зазор между Преступлением и Наказанием был таким микроскопическим.

Существо, застрелившее отважного Навлоева, не успело дойти и до середины пандуса, когда вихрь, бушевавший вокруг летающей тарелки (а я уже не сомневался в том, что перед нами классическое НЛО), вдруг утих и мглу прорезал золотистый свет. Он исходил из центра зловещего, антрацитово-черного ромба, который, слегка накренясь, висел точно над тарелкой на высоте метров в восемьдесят.

Через секунду ромб начал снижаться и выправил крен. В тот же миг мы увидели кабину пилота или, по крайней мере, то, что ею казалось, – остекленный многогранник близ острия ромба.

Под кабиной сияла большая рубиново-красная звезда и серебрилась надпись: «ВКС России».

– Ты это видишь? – спросил меня Костя.

Я судорожно сглотнул комок, подступивший к горлу.

– Да.

Явление черного ромба пришельцев не на шутку испугало. Те четверо, что тащили спеленутого сетью профессора, с устрашающим, паучьим проворством юркнули в близкий отвор «воздухозаборника». Увы, профессор исчез вместе с ними.

Что же до убийцы Навлоева, то он бросился вверх по пандусу, нечеловечески подламывая нижние конечности.

Тщетно!

Черный корабль распахнул створки оружейного отсека.

Вниз протянулись огненные нити.

К чести своей, я сразу распознал по звуку многоствольную авиапушку. Ее карбид-вольфрамовые снаряды вполне успешно раскокали скафандр пришельца. С пандуса рухнула вниз на закопченный обломок бетонной стены скрюченная, изломанная фигура.

Тарелка отбросила все пять пандусов, как ящерица хвосты. Не дожидаясь, когда закроются лацпорты «воздухозаборников», инопланетный корабль попробовал набрать скорость и выскользнуть из-под приближающегося черного ромба.

Но не тут-то было! Черный ромб выбросил блестящий бур и буквально пришпилил тарелку к земле. А четыре выдвинувшиеся из углов ромба захвата довершили охоту, не оставив добыче ни одного шанса ускользнуть.

– Ты посмотри, что творят! Как они его легко и просто! – ахнул Костя.

Но и инопланетяне были не лыком шиты.

Недозакрытые лацпорты-»воздухозаборники» вдруг разрослись вширь и образовали один огромный отвор, занявший треть всей длины окружности тарелки. Из него вынырнул летун поменьше.

Его геометрию я оценить не взялся бы. Но стартовал он с огоньком – в дыму и синем пламени. Эта спасательная капсула – или как еще сказать? – пронеслась прямо у нас над головами и скрылась в низких тучах.

Уж не знаю почему, но черный ромб не бросился в преследование. Даже не стал стрелять вдогонку.

Может, решил, что синица в руках лучше спасательной капсулы? А может, невидимые пилоты черного ромба остолбенели от неожиданности?

Лично я – остолбенел.

И только громкий, истошный визг девушки Лизы вернул меня к реальности.

– С профессором получилось, конечно, не очень… И с Навлоевым тоже… Но хоть кого-то спасли, – грустно сказал Костя, кивая в сторону визга.

– Пиши, спасли двоих… Считая эмбриона.

Глава 4

Гравилет «Сальвадор Альенде»

Почему-то я думал, что на этой минорно-мажорной ноте для нас всё и кончится. Черный ромб с красными звездами сейчас заложит вираж, скроется в облаках – и поминай как звали. Мы же выйдем к своим, обнимемся с нашим братом-спасателем и профессионально позабудем обо всем, что видели…

Ан нет.

Черный ромб никуда не делся. Жужжа турбинами, он продолжал висеть над останками корпуса «Т» завораживающим свидетельством отечественной военно-космической мощи.

И, дальше – больше, он высадил десант!

Стеклянный многогранник, который я принимал за кабину пилота, вдруг оторвался от черного корпуса и полетел вниз. При этом, падая, он будто бы разматывал за собой трубу из прозрачной материи.

Я понимаю, что «разматывал трубу» звучит диковато. Но какими еще словами описывать причудливое действие неведомых технологий, я не знаю… Короче говоря: когда многогранник коснулся бетонного крошева, мы с Тополем увидели, что от летающего ромба к земле теперь тянется стекловидный столб толщиной в шахту лифта.

По столбу скользнули вниз несколько субъектов гуманоидной внешности.

– Это точно наши? – спросил меня Костя дрогнувшим голосом.

– Не уверен.

Однако ближайшее рассмотрение показало, что пришельцы, появившиеся из прозрачной «шахты лифта» – не просто гуманоиды, но именно люди. В пользу этого свидетельствовали и дизайн скафандров, и кинематика их движений.

Ну а автоматы АК-12, которые сжимали в руках двое из них, однозначно указывали: перед нами русские.

Правда, два других бойца были вооружены точно киногерои 1950-х – некими футуристическими орудиями убийства, которые я бы описал как помесь перфоратора с кухонным миксером.

Пятый же – похоже, командир, уж больно походка пружинистая и движения резкие, – нес прибор, напоминающий сталкерский детектор аномалий.

Сделав несколько шагов к нам, он приказал:

– Стоять! Не двигаться!

– Вы бы хоть представились, – поморщился я. – Мы все-таки при исполнении, причем в очаге пожара шестой категории.

Командир десантников внял моим словам. Хотя и неохотно – его лицо было кислым, как суточные щи.

– Меня зовут Егор Ловчев. Я обязан провести проверку. Прошу вас поднять стекла ваших шлемов.

– Проверку чего? – не понял Костя.

– Поднимите стекло вашего шлема и хватит вопросов, – настаивал Ловчев. Но затем все-таки снизошел и добавил:

– Радиация в норме, состав атмосферы тоже. Можете разгерметизироваться.

При этом сам-то он не спешил поднимать толстенное бронестекло своего шлема! Разве что еще в начале разговора Ловчев переключил режим поляризации стекла, благодаря чему вместо золотисто-белой мути мы могли видеть его сверлящий взгляд и упрямые складки на лбу.

Ну и главное: все четверо его сопровождающих держали нас под прицелом! Причем на меня был направлен один ствол АК-12 и один «перфоратор», и на Тополя тоже – АК-12 плюс «перфоратор». За кого же они нас принимали, а??!

Ладно, что нам еще оставалось… Подняли мы стеклянные забрала и наконец-то вдохнули пахнущий страхом и смертью воздух пожарища.

При помощи своего прибора, в котором открылось окошко с переливчатым объективом, Ловчев просканировал радужку глаз Тополя, потом – мою.

На мое робкое замечание насчет того, что у нас с собой биометрические карточки спасателей МЧС, где все эти данные уже есть, – Ловчев ответил презрительным молчанием. Дескать, кому твоя филькина грамота нужна.

– Здесь два естественных человека, – наконец доложил Ловчев по рации наверх.

– Хвала Кришне, не роботы, – проворчал Тополь.

Его сарказм, как ни странно, сделал Ловчева немного добрее. Вероятно, послужил лишним свидетельством того, что перед ним «два естественных человека».

– Кто вы и что видели? – спросил он потеплевшим голосом.

Я принялся рассказывать, а четверо подчиненных Ловчева перестали держать нас под прицелом и разбежались. Двое бросились к трупу пришельца, двое начали обшаривать руины в поисках уж не знаю чего.

Когда в своем рассказе я дошел до слов «а потом они натянули на профессора светящуюся сеть», на лице Ловчева впервые промелькнул неподдельный человеческий интерес.

– Погодите, – попросил он. – Еще раз. Вы утверждаете, что своими глазами, без специальной аппаратуры видели химероидов?

– Кого, простите?

– Я хотел сказать, видели пришельцев?

– Да, мы их видели, как я сейчас вижу вас.

– «Мы»? – не понял Ловчев. – Наверное, все-таки вы один видели?

– Почему же? Мой коллега тоже. – Я кивнул на Тополя.

– Видел-видел! – горячо поддержал Костя. – И как профессора украли, и как тащили! А потом этот черт вон тот кабель под напряжением загасил и в охранника выстрелил!

Ловчев коротко кивнул.

Зачем-то еще раз кивнул.

Переступил с ноги на ногу. Поднял свой детектор аномалий. Рассеянно посмотрел на индикаторы. Опустил детектор.

Чувствовалось, что наши свидетельства его не просто удивили – обескуражили.

Наконец Ловчев справился с эмоциями и вызвал по рации начальство.

– Густав Рихардович, я помню, вы просили сейчас не беспокоить. Но тут как бы ЧП… А?

Ловчев выждал полминутки, внемля собеседнику.

– Нет-нет, конечно, взрыв стелларатора, потом химероиды… Это уже известные вам ЧП… Я неправильно выразился! Теперь не ЧП, а ЧС, чрезвычайная ситуация! Вы говорили, о таких надо предупреждать…

Ловчев примолк еще на чуть, а затем перешел к сути:

– Тут двое эмчеэсовцев видели химероидов. Оба видели… Да, я же говорю: оба! Нет, не врут. Совпадает с нашими средствами объективного контроля.

Обернувшись к нам, Ловчев спросил:

– Вы не родственники случайно?

– Нет.

– Не родственники, – доложил он по рации. – Понял… Сейчас.

Ловчев отключился и сказал нам:

– С вами хочет поговорить мой начальник, Густав Рихардович Литке.

– А кто он по должности, я могу полюбопытствовать? – набрался наглости я. – Да и вы вообще, – я обобщающим жестом обвел его подчиненных, – кто такие будете?

– Мы космодесант. Это всё, что вам сейчас нужно знать.

Господин с загадочной фамилией Литке (немецкая? голландская?) сразу произвел на нас впечатление.

На вид ему было лет шестьдесят – суховатое лицо, на голове седой ежик, – однако его пластика, его голос источали такую энергию, какой позавидовал бы и тридцатилетний.

Серые глаза Литке были переливчатыми и цепкими. Р-раз! – и ты уже в рабстве. Готов служить новому господину, такому безупречному, такому великолепному, до конца своих дней.

Не люблю я такие глаза.

Или, наоборот, люблю… Как посмотреть.

Ну и рост, друзья мои, рост. Два метра – не меньше!

Гигант сразу же протянул ладонь для рукопожатия – чтобы поздороваться с нами как с равными. (Чего, конечно, никакой Егор Ловчев не делал! Средний офицерский состав – он, знаете, такой… Все поголовно – наполеоны.)

– Господа, приветствую вас на борту гравилета КС-1, также известного как «Сальвадор Альенде», – сказал Литке.

Да, тут надо пояснить. Мы и впрямь – хотя в это мне и не особенно верилось, всё происходящее казалось сном – находились на борту той самой летающей ромбической штуковины, куда нас подняла незримая сила, действующая внутри прозрачной «шахты лифта».

Литке принял нас в вертолетном ангаре, который, оказывается, располагался в центре черного ромба. Пол ангара был прозрачным. Точнее сказать, односторонне прозрачным. То есть снаружи его материал представлялся непроглядно черным, а изнутри – лишь слегка затонированным.

Внизу сквозь клубы жирного дыма виднелся изуродованный корпус «Т», далее серели с виду неповрежденные, разве что присыпанные пеплом брикеты зданий ЦИВЭ и веер вываленных ударной волной сосен.

– Сальвадор Альенде? Что-то смутно знакомое, – сказал я, чтобы не казаться невеждой.

– Сальвадор Альенде – это чилийский социалист, президент страны. Убит американскими марионетками в ходе государственного переворота.

– Выходит, этот… летающий корабль построили в Чили? – предположил Тополь.

– Строили не знаю где. А нашли действительно в Чили. В гробнице инков.

– Не шутите? – с неуверенной улыбкой переспросил я.

– Ничуть. Экспедиция чилийских товарищей обнаружила корабль и подарила его генсеку Брежневу. В моем семейном архиве имеется вот это фото: Леонид Ильич, чилийская делегация и десяток сотрудников нашей организации, среди которых мой отец. – Литке показал снимок со смартфона.

«Отец? Ого! Так он еще из той, из советской аристократии происходит?! Круто!»

– Это же какая… Ценная… Семейная реликвия… Впечатлен! – сказал я, с трудом подбирая выражения.

– Да и я, блин, тоже, – судя по «блину», Тополь с подбором выражений справлялся хуже.

Однако Литке на наши восторги было наплевать. Он гнул свою линию.

– Времени у нас маловато. Поэтому сразу перейдем к сути. Расскажите, как вы встретились с химероидами.

Что было делать? Я протараторил свой мемуар, который уже успел отрепетировать на Ловчеве. Отважный и безбашенный охранник Навлоев, беременная Лиза, летающая тарелка, пять пришельцев, светящаяся сеть на профессоре, смертоносные шаровые молнии…

Литке выслушал всё очень внимательно. Даже задал несколько уточняющих вопросов – причем все они были адресованы Тополю.

И наконец выдал свое резюме.

– Да, вы действительно видели тех существ, которых мы называем химероидами, – сказал он задумчиво. – Причем вам удалось разглядеть их, несмотря на использование последними совершенной оптической маскировки! Дело в том, что химероиды физиологически умеют генерировать так называемое цепочечное излучение, которое изменяет характеристики поведения света на поверхности их тела и в ближайшем объеме пространства…

– Характеристики? Какие характеристики? – спросил я зачем-то. Будто это было в ту минуту самым важным!

– Ну, упрощенно скажем, меняют углы отражения и преломления. Делают они это таким образом, что добиваются разных степеней невидимости. Чем выше социальный статус химероида, тем лучше он справляется с такими задачами… Для химероидов, для их цивилизации, видимость и невидимость значат настолько много, что они даже имена себе берут, исходя из своих способностей преломлять и отражать. Зовутся «Углами» и числами, характеризующими преломление света…

Мы с Тополем молчали, жадно впитывая информацию. Ну и гордились немного собой: в кои-то веки, во-первых, кто-то интересовался нашим опытом, а во-вторых, выбалтывал нам секреты вместо того, чтобы держать нас за говно.

Литке, между тем, продолжал:

– В общем, это очень странно, что вы, Владимир, нормально различаете химероидов невооруженным взглядом… Но еще страннее, – Литке со значением поглядел на Тополя, – что Константин обладает той же способностью! В связи с чем у меня к вам обоим вопрос: вы раньше в секретных правительственных программах не участвовали?

– Ну, как посмотреть… – Тополь замялся. – Официально – нет. Но мы с Володей в Чернобыльской Зоне Отчуждения порядочно времени провели. Добывали артефакты… В том числе и по заданию госслужащих.

– Вот оно как! – искренне удивился Литке. – Надо же, в Зоне! Так, может, вы и «звезду Полынь» видели?

– Не только видели, но и в руках держали, – не удержался от бравады я. – И даже открывали с ее помощью портал!

– Что же, это многое объясняет. «Звезда Полынь» может самые разные эффекты давать… – Литке задумчиво кивнул.

И вдруг, переключив тон на сверхделовой, он выпалил:

– В таком случае предлагаю вам контракт сроком на три года. Нам такие, как вы, очень даже нужны.

– Контракт? – переспросил я. – На три года?

– Да.

– Но у нас… У нас и так отличная работа! Отпуска длинные. Премии, соцпакет… Бонусы разные, – обстоятельно начал Тополь.

Литке поглядел на Костю так, будто тот говорил не «соцпакет», а «мультик про Чебурашку», не «бонусы», а «поняши». И, сделав суровое лицо, отрезал:

– Значит, так. Чтобы я этого больше не слышал. Таких условий, как в Космодесанте, нигде и ни у кого нет.

Мы с Тополем переглянулись.

– А что придется делать? – всё же спросил я для проформы.

– Служить добру и справедливости, – на нулевом градусе иронии отчеканил Литке.

Наш разговор беспардонно прервал телефонный звонок.

Литке извлек из кармана какую-то совершенно нечеловеческую трубку, под стать самому гравилету «Сальвадор Альенде» – необхватную, как допотопные спутниковые мобилы, да вдобавок еще и с архаической вертушкой вместо кнопок. На вертушке золотился российский гербовый орел.

Услышав голос на том конце, Литке побледнел и враз выпрямил спину:

– Слушаю вас, товарищ Первый… Да, третье ЧП за неделю – это исключительно серьезно. Да… Но мы работаем. Ведем оперативные действия… Полностью согласен, что безобразие… Целиком моя вина, товарищ Пе…

В общем, Густаву Рихардовичу приходилось нелегко – под градом упреков он извивался ужом на сковородке, пока невидимый собеседник не припер его к стенке и не заставил на ходу сочинить экстренную программу действий:

– Конечно, план есть! Переходим на круглосуточный режим работы! Поднимаем всех! Сидельцев из отдела работы с населением – и тех бросим в поле! Также немедленно высылаю на Старую Базу опергруппу Чудова с усилением!.. Так точно! В усилении два новых специалиста по химероидам!

«Два специалиста по химероидам – это еще кто? Мы, что ли?»

Судя по тревожно вытянувшемуся лицу Тополя, он думал о чем-то подобном.

– Конечно, мы вернем отрицательную жидкость! Всю! До последнего грамма! До последней капли! – заверил Первого Литке. – Это я гарантирую!

Когда разговор закончился, Литке можно было спускать в мусоропровод. И куда только делись стать гимнаста, лучистость глаз и столичная мягкость повадки? Теперь перед нами качался на ветру усталый дедушка из категории «шестьдесят плюс».

– Передаю вас под командование Чудова… Он классный мужик… Всё вам объяснит, всё покажет и выдаст…

– А как же наш командир по линии МЧС, Геннадий Воловик? Что ему?..

– Забудьте. Не до воловиков сейчас, – отрезал Литке.

Глава 5

Чудов

– Меня зовут Чудов. Иван Чудов, – сказал невысокий, изо всех сил бородатый мужчина с ясными серыми глазами.

Бородачу я бы дал на глазок лет сорок, и был он больше похож на того гнома-короля из толкиеновской эпопеи, что на льду с орками дрался, чем на космодесантника или хотя бы просто космонавта.

Однако Чудов был именно самым настоящим космонавтом. Да вдобавок космодесантником. Да еще и командиром опергруппы. Эта негромкая по звучанию должность, как я позднее узнал, считалась настолько почетной и ответственной, что ее занимали сплошь майоры да подполковники. Капитаны – в редчайших случаях кадрового голода.

Мы с Костей тоже представились.

– Про вас я уже всё знаю, – степенно кивнул Чудов. – И про то, что в Чернобыльской Зоне отличились. И про то, что артефактов не на один миллион рублей добыли. И что разгильдяи порядочные…

«Ага, «не на один миллион рублей»… А на полмиллиарда не хочешь?» – подумал я, но вместо этого сказал:

– Может, хоть чего-нибудь не знаете?

– Ну, в принципе, есть один вопрос: как вы за столько лет в сталкерах друг друга не поубивали? Ведь горячие же мужики, сразу видно. И характеры у обоих – мое почтение.

– Думаю, всё дело в пиве. Оно хорошо пожары заливает. Если вдруг где чего между друзьями вспыхнет, – высказал свою версию Костя.

Чудов кивнул – мол, тоже уважаю этот способ.

– У меня встречный вопрос, – я решил увести разговор подальше от наших биографий, а то как бы не всплыло чего лишнего. Нам ведь с Костей и убивать приходилось… В порядке самообороны, конечно, но все-таки…

– Ну.

– Что такое Космодесант? Может, я что-то пропустил, но вроде о нем в телевизоре ничего не говорят.

– Космодесант – это секретный космический десантный отряд Комитета по взаимодействиям. Комитет тоже совершенно секретен.

– Вы подчиняетесь Министерству обороны?

– Мы подчиняемся необходимости, – сказал Чудов без тени улыбки.

Вообще, Чудов казался странноватым мужиком. Но «странноватым» – не значит плохим.

Наш разговор происходил на борту джета Су-108, рулящего по закраинам взлетной полосы аэропорта Кольцово. Да-да, самого обычного гражданского аэропорта, обслуживающего потребности трудящихся славного города Екатеринбурга.

Сам джет тоже был достаточно обычный с виду, хоть и неприлично фешенебельный в плане внутренней отделки.

Меня поразили живые цветы в вазочках и пассажирские кресла-трансформеры, обшитые натуральной кожей. А еще то, что полотенца в туалете были не бумажные, как всегда, а махровые, причем двух разновидностей: одни сухие, а другие подогретые и влажные – наподобие тех, что приносят перед едой в японских ресторанах. Это, значится, для тех, кому руки по-нормальному мыть лень. Для настоящих, понимаешь ты, самураев.

Куда и зачем летим – мы пока не знали. Но, как ни странно, Чудов не стал делать из этого интриги. Стоило нам взлететь, он торжественно сообщил:

– Мы направляемся в кратер Шеклтона.

– Это где-то в Сибири?

Чудов с трудом воздержался от гримасы бывалого и невозмутимо ответил:

– Это на Луне. Конкретно, на Южном полюсе.

– Вы не оговорились? Луна? – переспросил я, испытывая прилив смешанных чувств: легкого испуга, азарта и желания немедленно хлопнуть грамм двести.

– Да. Луна. Старейший естественный спутник Земли.

– Ну и на чем же мы туда летим?

После явления героического, похожего на всех трехсот спартанцев одновременно Литке на летающем черном ромбе с надписью «ВКС России» я был готов поверить в то, что таких аппаратов у нашей державы как минимум десяток. Потому что страна у нас большая и считать до десяти очень любит. Да что там черный ромб! Телепортацию при помощи какого-нибудь мезонного луча я теперь тоже очень легко рисовал в своем воображении. Люди как боги, почему нет?

Но на этот раз реальность оказалась куда прозаичнее.

– Летим кораблем «Союз» на ракетоносителе «Ангара» до низкой орбиты. Там стыкуемся к станции «Остров». Переходим на борт космического корабля «Байкал», имеющего лунный модуль в качестве полезной нагрузки. «Байкал» отходит от орбитальной станции, стыкуется к атомному буксиру «Нуклон». Затем разгон, пара суток невесомости – и мы на месте.

– То есть это будет космический полет? – бледнея, уточнил Тополь. – Полноценный?

– Полноценный.

– Но мы же… как бы это… не совсем готовы? – Тополь, похоже, не на шутку разнервничался.

– Что значит «не готовы»? – Чудов не для виду удивился. – Вы же базируетесь в Раменском, верно?

– В Раменском.

– Входите в состав особого спасательного расчета МЧС?

– Входим.

– Вот и хорошо. А в моем досье указано, что личный состав ОСР МЧС весь последний год крутили на центрифугах, учили прыгать с парашютом, держали в барокамере… Было? Или врут?

Действительно, все эти безобразия имели место.

Мы еще возмущались: зачем, дескать, нам, честным пожарникам-экстремалам, барокамеры и центрифуги? Можно подумать, мы будем тушить пожары на борту падающих самолетов!

Начальство же ухмылялось в усы и отвечало уклончиво. «Вы ведь теперь получаете сорокапроцентную надбавку к окладу? Вот и крутитесь! А кому не нравится, так нахер – это вон за той дверью!»

– На центрифуге, конечно, бывало…

– Вот, бывало! – обрадовался наш новый командир. – А почему бывало? Потому что ОСР МЧС два года назад был утвержден в качестве мобилизационного резерва КДО КПВ. Негласно, разумеется.

«КДО КПВ?.. А! Космический десантный отряд Комитета по взаимодействиям!»

– Мобилизационного резерва? – спросил Костя, меняясь в лице. Он, в отличие от меня, некогда имел прямое отношение к армии, и для него все эти словечки не были безжизненными абстракциями. – Так если нас этот ваш Литке сейчас взял на работу, значит… мобилизация?

– Ну, это сложный вопрос, – отмахнулся Чудов. – Можно сказать «мобилизация», а можно – «плановое доукомплектование»…

Меня же, в отличие от чувствительного к терминологии Кости, волновало другое: наше ближайшее будущее:

– Хорошо. Мобрезерв, понятно. Но чтобы вот так сразу отправлять на Луну! Вы так говорите, будто это что-то обыденное!

– Это и есть обыденное. Для меня. А теперь и для вас будет. Раз вы согласились вступить в наш отряд, – с нажимом сказал Чудов. – Так что советую привыкать. Подумаешь, невесомость! Сейчас такие препараты, такие технологии… Про космопирин слышали?

– Нет.

– А он, между прочим, творит чудеса! У нас вон на орбитальную станцию «Остров» недавно ветеран конструкторского бюро «Протон» прилетал, академик Даев, так ему семьдесят лет… А вам чего бояться? Здоровые лбы!

– Да в принципе-то нечего, – согласился я.

– Ну а теперь оперативная вводная, – сказал Чудов с видимым облегчением. – На Луне мы будем искать тех самых химероидов, с которыми вы имели визуальный контакт в корпусе «Т». При них должен находиться и похищенный профессор Перов. Если он, конечно, еще жив, что не гарантировано.

– На Луне. Искать химероидов. Понятно, – повторил Костя хладнокровно. Он всегда говорил так, когда ему не было понятно ничего вообще, уж я знал этого спинозу.

– Буду откровенен: ни Литке, ни я не верим в то, что мы действительно застанем на Луне наших фигурантов. Но это даже хорошо. В высшей степени опрометчиво было бы сразу подставить вас, двух перспективных новичков, под плазменные бластеры визитеров…

– Визитеров?

– Наш профессиональный термин для тех, кого вы называете «инопланетянами» и «пришельцами», – усмехнулся Чудов.

– То есть вы заранее знаете, что мы летим зря?

– Почему же зря? Да, визитеры на Луне были, но, вероятнее всего, уже сплыли. Но куда сплыли? Что хотели? Вот это нужно выяснить.

– А какие у нас двоих будут задачи? – спросил я осторожно. Просто не люблю, когда на меня возлагают слишком уж большие надежды. – Мы-то опыта не имеем…

– Привыкать к новому оборудованию. Смотреть в оба. Слушать.

– Кого слушать? Вас?

– Меня. И хризалид.

– Ко-го?!

– Слишком много вопросов для одного раза. О хризалидах вам в подробностях расскажет наш ксенобиолог Андрей Капелли. Он их обожает… Видать, что-то личное.

На космодроме «Восточный», что в междуречье Зеи и Амура, наш джет вкатился в огромный ангар с красной цифрой «81».

Ангар этот легко вместил бы в себя всю Красную площадь вместе с собором Василия Блаженного. Однако и он казался жалкой хибаркой рядом с тремя исполинскими стартовыми комплексами для тяжелых ракетоносителей и циклопической башней предполетной подготовки.

Когда наш самолет сел, к этой башне как раз подвозили на специальном гусеничном транспортере стройную белую ракету с надписью «Ангара-А5».

Что именно стоит на трех стартовых столах, я толком рассмотреть не успел – ворота начали закрываться еще до того, как щегольское хвостовое оперение Су-108 проплыло над контрольной желтой полосой, отсекавшей бетон космодрома от внутренностей ангара.

Я думал, что увижу в ангаре ряды летающих тарелок и гигантских человекоподобных роботов, стремянки с деловитыми техниками и мостовые краны, космонавтов в секретных скафандрах и инопланетных пленников, выполняющих приказ спецназа «Клешни вверх!».

Оказалось: фиг там что увидишь. Секретность была вознесена на недосягаемую высоту, причем при помощи самых архаичных средств, которые не вызвали бы удивления и у героев Жюля Верна.

По обе стороны от нашего самолета тянулись легкосборные конструкции вроде тех, из каких собирают уличные концертные площадки. Между трубчатыми мачтами были растянуты плотные ширмы-полотнища. То тут то там на этих мачтах горели мощные прожектора. Они освещали катящийся вглубь ангара самолет с таким остервенением, будто собирались прожечь его обшивку насквозь.

Чтобы не ослепнуть, я был вынужден отвернуться от иллюминатора.

«Что ж, просто, но действенно. Не поглазеешь».

Пилот наконец зарулил на стоянку, которая тоже оказалась очередной «сценой», окруженной сборными конструкциями.

Су-108 остановился, за ним опустился занавес из грубого брезента.

Чудов комментировать происходящее не спешил – он без умолку болтал по спутниковому телефону, причем, судя по долетавшим до меня крохам разговора («чмоки-чмоки», «ах ты ж моя котя», «ой-ой-ой, какие мы сегодня сердитые!»), его собеседницей была какая-то шаловливая бабенка, не имеющая никакого отношения ни к Луне, ни к жене (вскоре оказалось – дочка-выпускница).

Я хотел поделиться с Костей своей досадой относительно очередной брезентовой занавески, заслоняющей от нас не иначе как зеленокожих красоток-рабынь, освобожденных из темницы в недрах пока еще не известного широкой общественности астероида, но обнаружил, что мой друг попросту дрыхнет!

Чудов, не прекращая болтовни, поднялся и помахал рукой.

Идите, дескать, за мной.

Тут уж мне пришлось прервать Костин сон дружеским тычком под ребра.

Мы сошли на застеленный резиновыми матами пол ангара. Свежо пахло озоном, тайгой, тайной и диметилгидразином.

– Сколько времени? – спросил Костя, сонно щурясь.

– Какая тебе разница? – я протянул ему бутылку с минеральной водой. – Мы на Луну летим. А там вообще времени, может, нету.

– Минус одиннадцать часов двадцать две минуты, – серьезно ответил Косте Чудов, бросив взгляд на запястье, где синел титаном шикарный механический хронометр марки «Москва».

– Минус?

– До нашего старта. А после старта пойдет сквозной отсчет времени полета. Например, «сорок девять часов ноль ноль минут» будет означать «час ноль ноль третьих суток».

Костю это почему-то окрылило:

– Вот видишь! А ты говоришь, на Луне времени нету!

Чудов уверенно вышагивал поперек всех разметок, переступал через шланги и кабели. У бреши в череде турникетов он показал неброское удостоверение индивидууму в противогазе футуристического дизайна.

Индивидуум снял наши с Костей отпечатки пальцев, просканировал радужку глаз и жестом призвал нас идти дальше.

Еще двадцать шагов в чащобу гостайны…

На полминуты Чудов задержался у большой белой бочки (межпланетный автоматический зонд? спутник-шпион?), утыканной антеннами. Он рассматривал крошечный шильдик с неразборчивой маркировкой на боку аппарата с таким яростным интересом, будто там был указан код доступа к Центральному Серверу Вселенной.

Наконец Чудов подошел вплотную к разрезу в очередной ширме. Отведя в сторону полотнище, он дождался, пока мы с Тополем проследуем внутрь, и снизошел до объяснений.

– Сейчас будем вас вооружать и одевать по последней космической моде.

В иное время я бы что-нибудь сострил про моду, из которой никогда не выходит один только огнестрел. Но в том боксе я просто утратил дар речи.

Это была самая грандиозная оружейка из всех, что мне доводилось видеть в своей жизни!

А ведь я был искушенный зритель! Я видал и арсеналы крупнейших сталкерских группировок. И армейские. И чевэкашные. И эмчеэсовские. Которые, кстати, несмотря на отсутствие летальных вооружений, производили впечатление, ведь полнились всякими чудесами техники вроде тех же тепловых сердечников, залповых систем удаленного пожаротушения и прочего…

Не говорю уже о коллекции оружия нашего с Тополем старинного друга, нувориша Соломона Курцмана, где было всё. Всё! Даже крупнокалиберный пулемет Гочкиса и малокалиберный пулемет Блюма!

Сияющая витрина оружейной комнаты уходила ввысь на добрых десять метров и тянулась в стороны Великой Китайской стеной.

Витрина была разделена на ячейки стандартного размера: два метра на метр.

Почти в каждой ячейке на фоне черного бархата на хромированных кронштейнах, эффектно подсвеченные светильниками, красовались они – орудия убийства.

Стволы, пусковые установки и трубы гранатометов…

Автоматы, винтовки и ружья…

Огнеметы и снайперские винтовки…

Ручные гаусс-пушки и арбалеты…

Уже виденные нами у бойцов Ловчева «перфораторы» и что-то совсем неопознаваемое, похожее на помесь ежа с блюющим удавом…

Я говорю «почти в каждой ячейке», потому что были и такие, в которых свет не горел и ничего не хранилось. Пустовали они временно или постоянно? Как знать…

Чудов нажал несколько кнопок на пульте дистанционного управления. С потолка спустились манипуляторы.

Затем он набрал шифр первой ячейки, и манипуляторы уверенно двинулись к ней.

Вслед за тем пришел черед второй ячейки и третьей…

Не прошло и минуты, как ловкие механические конечности выложили перед нами на оружейный стол три одинаковых вороненых дробовика – из таких дырявят друг друга герои и антигерои полицейских боевиков.

– Мы называем их дробовиками. – И почему мы с Тополем не удивились? Тут, правда, Чудов добавил:

– Но – «дробовиками» в кавычках, – и наши лица вытянулись.

– Откуда кавычки?

– В реальности ракетомет «Штурм» имеет мало общего с традиционным помповым ружьем…

С этими словами Чудов взял со стола «дробовик в кавычках». Открыв подствольный трубчатый магазин, он обнажил его содержимое.

Вместо привычного крупнокалиберного патрона с пластиковой гильзой там покоилось нечто невообразимо хайтековое. Я бы сказал – помесь миниатюрной ракеты с танковым бронебойным снарядом-«катушкой».

– Это РУП-4, то есть «ракета универсальная программируемая четвертой модели», – сказал Чудов. – Она выстреливается из «Штурма» крошечным вышибным зарядом. На безопасном удалении от стрелка ракета включает маршевый двигатель и летит к выбранной цели.

– Вышибной заряд, чтобы не было отдачи, да? – сообразил Тополь.

– Совершенно верно. В условиях пониженной силы тяжести – как на Луне – традиционное пулевое оружие отбрасывает стрелка на многие метры. В невесомости еще и закручивает, причем непредсказуемым образом. А такие решения, как в «Штурме», позволяют воевать где угодно. Даже на борту космической станции!

– На борту станции? А как же разгерметизация?! – мне было обидно, что про отдачу Тополь сообразил первым, поэтому я тоже решил блеснуть интеллектом. – Одно попадание ракеты из «Штурма» – и в обшивке будет метровая дыра!

Чудов сделал важное лицо.

– Для таких случаев есть специальные режимы подрыва. Боеприпас-то программируемый. Но предлагаю пока что оставить теорию и перейти к практике.

После этого наш новый командир показал, как «Штурм» заряжается и разряжается, как устроен прицельный комплекс и какие можно выставить режимы для взрывателя ракеты РУП-4.

Я, конечно, ожидал наглядной демонстрации стрельбы – как читатель «Евгения Онегина» ждет рифмы «розы» – «морозы». Надеялся, что Чудов эффектно разнесет учебную мишень или, на худой конец, ближайшее мусорное ведро. Ну, чтобы впечатлить нас, новичков. Увы, командир опергруппы спешил перейти к следующему пункту развлекательной программы и вновь взялся за пульт.

– Ну а это лазерный автомат «Сверчок». И тоже, представьте себе, в кавычках.

– Он не лазерный? – попробовал угадать я.

– Он не автомат. «Сверчок» – это самозарядная винтовка, – отчеканил Чудов.

Тополю снова не терпелось блеснуть:

– Автоматическая стрельба из одноствольного ручного лазерного оружия невозможна из-за проблем с охлаждением, верно?

– Верно, – вздохнул Чудов. – Поэтому из «Сверчка» можно стрелять с темпом не выше двух импульсов в минуту. Зато каждый его десятимегаваттный импульс по своим поражающим возможностям эквивалентен танковому снаряду калибра сто миллиметров.

Я присвистнул.

– Так, выходит, более легким оружием является ракетомет «Штурм»?

– Именно так. Причем «легким» в обоих смыслах. У «Сверчка» в снаряженном состоянии – восемь кило веса.

– Но в невесомости это же не такая большая проблема? – Я прямо не уставал наблюдать за тем, как сильно мой товарищ хотел понравиться, пролезть в любимчики!

Однако Чудов порыва не оценил:

– Это, извините, стандартное заблуждение землян – насчет невесомости, – сказал он, мрачнея. – Ведь объекты в любом случае сохраняют свою физическую массу. Или, если угодно, массу инерции… К примеру, если во время боя на борту космической станции вы резко обернетесь, держа в руках «Сверчок», на ваши мышцы всё равно поступит изрядный импульс сил инерции… Но, к счастью, наша экипировка позволяет не замечать такие вещи.

– Мышечные усилители, встроенные в скафандр? – Я тоже хотел показать, что не пальцем делан.

– Вот именно. И сейчас я вам всё это выдам.

С экипировкой провозились неожиданно долго.

Всему виной была точная подгонка под наши фигуры – у меня были руки длиннее среднего, у Кости – ступни слоновой ширины, да и плечищи гренадерские…

Мы последовательно примерили и освоили космическое термобелье, сапоги с бронированными подошвами и магнитными присосками, штаны скафандра, куртку, дополнительную накидку корпускулярно-радиационной защиты и, конечно же, шлем.

Шлем, я вам доложу, был настоящим произведением искусства!

Уж насколько были хороши горшки на наших КАЗах, но шлемы Космодесанта давали им фору!

Во-первых, они имели умную анатомическую доводку – не давили на уши, не жали затылок. Гипоаллергенный материал подбоя впитывал пот и совершенно не раздражал кожу, волосы – и те не электризовались (чего про КАЗовский шлем, увы, не скажешь).

В шлем был встроен не только инфракрасный визор, но и лидар – лазерный радар.

Естественно, на внутреннюю поверхность бронестекла, имеющего управляемую поляризацию, выводилась уйма информации от бортового компьютера. Не говоря уже про всякие развлекательные сервисы, ведь жизнь космодесантника состоит не только из боев и рейдов. В минуты досуга я, будучи обладателем такого шлема, мог спокойно поиграть во «В тылу врага 5» или же перечитать «Отцов и детей» (а чего? мне в школе так нравилось, что я абзацами наизусть знал!).

– Ну а теперь самое главное, – сказал Чудов, когда мы упаковались по самые брови. – Вот эта штука, – он со значением потряс в воздухе поясом, набранным из отдельных прямоугольных сегментов и увенчанным массивной шестиугольной пряжкой, – называется ААС, Агрегат Антисиловой, и стоит дороже, чем вся остальная экипировка космодесантника, вместе взятая.

– А что в нем такого? – спросил я подозрительно. – Редкие металлы? Артефакты?

– В нем Объекты. То есть предметы, добытые нами, космодесантниками, в результате контакта с визитерами и их техникой.

«Значит, все-таки артефакты», – перевел я с космодесантного на сталкерский.

– Агрегат Антисиловой – единственный вид личной экипировки, умеющий управлять потоками гравитонов или, проще говоря, менять гравитацию вблизи космодесантников. Штука это невероятно полезная. Во-первых, на Луне вы не будете ходить как заторможенные зомби из старых фильмов. Для вас будет воссоздана нормальная сила тяжести.

«О, приятный сюрприз!»

– Во-вторых, – продолжал Чудов, – при космических маневрах, если перегрузки станут совсем уж невыносимыми, вам будет разрешено частично компенсировать их включением пояса. Ну и третье: у Агрегата Антисилового есть критический режим, в котором он создает вихревой ток гравитонов вокруг космодесантника, заключая его в пуленепробиваемый защитный кокон… Впрочем, этот режим на задании вам не понадобится. Как и оружие.

– Почему не понадобится?! Откуда такая уверенность?! – не удержался Тополь.

– Потому что задание у нас мирное. По сути дипломатическое, – сказал Чудов с некоторой, как мне показалось, печалью, мол, «тоскуют руки по штурвалу».

Однако дальнейшие события показали: печалился Чудов зря.

Глава 6

Космонавты, и это не приснилось

Я не буду рассказывать о том, как ракетоноситель «Ангара-А5» вывел наш трехместный космический корабль на низкую орбиту.

О том, как мы сбрасывали ступени и переключали питание топливных баков.

Как мы раскрывали солнечные панели и стыковались с орбитальной станцией «Остров».

Как мы перешли на борт лунного корабля «Байкал».

И даже не расскажу во всех подробностях, как мы обедали, хотя еда из тюбиков – это неубиваемый бренд отечественной космонавтики.

Скажу лишь, что я, конечно, требовал от кухонного автомата тюбик с привычным мне «Завтраком туриста». Но у них в наличии были только «Говяжьи котлеты», «Картофельное пюре» и «Соленые огурцы». Русь квадратная, изначальная.

Стоило нам убрать в жерло утилизатора мусор, как к нашей честной компании присоединились еще два космодесантника. Не могу сказать, чтобы это явление было неожиданностью, ведь Чудов уже несколько раз их упоминал.

Первым отрекомендовался эффектный брюнет лет тридцати пяти с живым лицом и крупным шрамом через весь лоб.

– Меня зовут Андрей Капелли. Я ксенобиолог и ксенолог, то есть штатный объяснятель всего про визитеров и внеземную жизнь. Также я инженер систем жизнеобеспечения и, с божьей помощью, второй пилот вот этого красавца, – он обвел руками интерьер «Байкала».

Мне он сразу понравился, боевой такой. Даром что ксенобиолог, то есть, считай, ботан.

– А это наш доктор. Всеволод Зимин, – представил товарища Капелли. – Если у вас рак мозга, самое время рассказать ему об этом. Он объяснит, что болезнь неизлечима, и поэтому вам надо срочно проследовать за борт… Да шучу я, шучу, – ксенобиолог улыбнулся, глядя, как вытянулись наши с Тополем рожи.

А вот сам доктор Зимин и не подумал улыбнуться.

– Кстати, шутки шутками, – сказал доктор скучным голосом, – вот это крем, а это таблетки, – Зимин достал две совершенно одинаковые пластмассовые баночки без этикеток. – Тут на корабле нулевая влажность, поэтому вы должны намазать губы, лицо и руки кремом, иначе кожа потрескается. Также надо выпить по три таблетки космопирина. Космопирин нужен для адаптации к невесомости. Вопросы есть?

У нас с Тополем вопросы отсутствовали. По всему было видно: этот квадратный, крепкий человек с водянистыми глазами и повадками хорошо отлаженного робота – парень положительный, хотя и скучный, как прикроватная тумбочка в двухзвездочном турецком отеле.

От «Острова» до Луны было сорок часов лету.

За это время мы успели дважды поспать, четырежды поесть и провести под руководством Чудова восемь различных тренировок.

Мы отрабатывали пожарную тревогу.

Радиационную.

Разгерметизацию корабля.

Разгерметизацию лунного модуля.

А также – внимание-внимание! – отражение пиратского захвата космического судна.

Вводная последней тренировки предполагала, что на наш главный стыковочный узел внезапно нахлобучился НЛО и из него поперли какие-то черти.

Соответственно, нам вменялось, переведя ракеты «Штурма» в безвзрывной режим, отбиться от визитеров в кратчайшие сроки, не перестреляв друг друга в тесных отсеках.

Со второго раза кое-как справились.

Несмотря на унизительную абсурдность всего, что приходилось претерпевать нам с Костей – давненько мы не были на положении салабонов, проходящих курс молодого бойца, – я чувствовал себя великолепно.

Я – космонавт! Я лечу на Луну!

Ущипните меня! Скажите мне, что это не приснилось!

Но лучше всяких дурацких щипков о реальности космического полета свидетельствовали таинственно блуждающие предметы, время от времени атакующие меня с самых неожиданных ракурсов. То беспризорная учебная граната по затылку даст, то чей-нибудь ботинок…

Курс молодого бойца для нас закончился только тогда, когда Луна из выщербленной фарфоровой тарелки превратилась в серебристую покатую громаду, перекрывшую три четверти панорамного остекления пилотской кабины.

– До отстыковки от буксира сорок две минуты. До орбитального маневра – шестьдесят одна, – бодро доложил Капелли, свешиваясь в проход из кресла пилота.

– Вот и отлично, – кивнул Чудов. – Давай-ка я порулю, а ты пока введи наших новичков в курс дела.

– В смысле, про хризалид рассказать?

– И про хризалид, и про Старую Базу…

– Яволь.

Капелли уступил место Чудову и, элегантно, точно балерун, двигая конечностями, подплыл к нам с Тополем.

– Вам коротко или длинно рассказывать? – спросил ксенобиолог.

– Средне, – выкрутился я.

– Итак, на Луне расположена колония хризалид, – начал Капелли. – Хризалиды – это визитеры, относящиеся к подцарству квазиинсектов…

– Насекомые, да? – блеснул эрудицией Тополь.

– Квази-, – холодно уточнил ксенобиолог. – Колония расположена всего лишь в трех километрах от Южного полюса Луны, у подножия горы, именуемой Пик Вечного Света. Вершина означенной горы, как явствует из названия, в силу своей близости к полюсу освещена Солнцем всегда. Двадцать четыре часа в день, триста шестьдесят пять дней в году. Этот факт крайне удобен для организации непрерывной выработки электричества посредством солнечных батарей. Ядром колонии хризалид послужила советская лунная база «Звезда».

– Стоп-стоп-стоп, – сказал я. – Вот с этого момента помедленнее. Какая еще «советская лунная база»?

– Самая обыкновенная. База. Лунная. Советская, – сказал Капелли без энтузиазма; как видно, он проговаривал это уже не в десятый, и даже не в тридцатый раз. – Разработки конструкторского бюро Владимира Павловича Бармина.

– А разве мы… Летали на Луну?.. Вот американцы… – Я был так потрясен, что у меня буквально закончились слова!

– Летали, летали на Луну. Просто там заминка с носителем для лунного корабля вышла. Наш лунный ракетоноситель Н-1, в целом аналогичный американскому «Сатурну-5», на испытаниях несколько раз подряд взорвался. Что позволило Америке нас обставить с официальными полетами на Луну. Но тут, к счастью, отличился наш Комитет по взаимодействиям, который смог раздобыть два ценнейших Объекта с антигравитационными свойствами. На базе этих Объектов была создана специальная выводная платформа, не имеющая аналогов в мире. Платформа получила индекс Н-2 в целях соблюдения секретности, но на самом деле ничего общего с Н-1 у нее не было. Это вообще была не ракета, а своего рода заатмосферный ракетоплан, имеющий громадную грузоподъемность благодаря антигравитационным Объектам. Вот этот-то ракетоплан Н-2 всю секретную советскую лунную программу и вывез…

Я бы лично слушал и слушал, но Тополь к таким подробностям был совершенно равнодушен:

– Отлично, но хотелось бы про инопланетян.

– Сперва еще два слова про базу «Звезда». При Брежневе базу построили. При Андропове заселили. При раннем Горбачеве поставили на боевое дежурство первые в мире межпланетные ракеты РС-30 с термоядерными боеголовками. Ну а при Ельцине – угадайте.

– Всё нахер забросили? – предположил Тополь.

– Распилили на металлолом и продали индусам? – улучшил результат товарища я.

– Правильный ответ – комбинация первого и второго вариантов. Правда, в роли индусов выступили визитеры. – Капелли мрачно ухмыльнулся. – Некоторое время всё то, что осталось от базы «Звезда», простояло на консервации. Но четверть века назад с Комитетом по взаимодействиям связались хризалиды. В обмен на ряд услуг технологического свойства они попросились в «Звезду» на ПМЖ… Или на ВМЖ? – Капелли закатил глаза к подволоку. – Это вопрос, на который ответ может дать одно лишь время… Так или иначе, Комитет милостиво разрешил. Тем более что ситуация у хризалид была безвыходная. С предыдущего насиженного места их турнул Тунгусский механоид.

– Он, наверное, как-то связан с Тунгусским метеоритом? – предположил я.

– Вообще-то это один и тот же объект. Но мы отклоняемся… Итак, мы разрешили, а хризалиды – поселились. И не просто поселились, а развели в помещениях «Звезды» целое хозяйство. У них там сады, огороды, домашние животные, производство топлива и боеприпасов. Размножились, опять же, неслабо… В общем, им там хорошо. Я бы тоже хотел так жить. Может, на пенсии…

«Пенсия на Луне? Среди неких «хризалид»? Да они в своем Космодесанте совсем ку-ку», – подумал я одобрительно.

Тополь же сделал такое лицо, будто его сейчас стошнит, и сжал виски пальцами.

– Подождите, Андрей, – сказал он. – Но как всё это в принципе может быть?! Как мы этих хризалид на Луне не видим… ну… в телескопы например?

– Почему «не видим»? – Капелли вздернул брови. – Кое-кто кое-что иногда видит. Если поинтересуетесь вопросом, узнаете, что есть такое понятие «кратковременные лунные явления», КЛЯ. Аббревиатура, конечно, для русского уха звучит ужасно, но внимание к этим КЛЯ весьма пристальное. Сидит себе астроном-любитель на горе Ай-Петри, созерцает какой-нибудь там кратер Лангрен, как вдруг… ой!.. что это?! На дне кратера что-то светится?! Или показалось?!

Капелли столь артистично изобразил вспышку изумления в глазах астронома-любителя, что я и сам ощутил в сердце сладкий укол Тайны.

– Ну и в итоге, – продолжал ксенобиолог, – уфологические страсти вокруг этих кратковременных лунных явлений кипят такие, что ой-ой-ой… У нашего Комитета целый отдел занимается нагоном встречной дезинформации и дискредитацией источников, чтобы задавить в зародыше… Даже не сами наблюдения, бог с ними, пусть наблюдают, а попытки уфологов объединиться, системно интерпретировать наблюдения…

– Физически устраняете активистов? – уточнил Тополь, пытаясь изобразить циническую ухмылку. – Дескать, «они слишком много знали»?

– Не наши методы.

– А какие ваши?

– Да всем этим не мы заняты, не Космодесант! – раздраженно отмахнулся Капелли, тема была ему со всей очевидностью неприятна. – Астрономами-любителями и уфологами занимается ОРН – отдел работы с населением. Туда только проштрафившихся отправляют… Скукота у них.

Мы с Тополем закивали. Отдел работы с населением! Как же, как же, можем себе представить эту работу… Наверняка и в дурку особо умных отправляют, и припугнуть могут, и без карьеры оставить…

– Вернемся к хризалидам. Что важно знать в свете сегодняшней встречи с этими субъектами? Что у них есть три фазы жизни, похожие на наши ребенок-взрослый-старик. Первая фаза называется собственно «хризалидой». Эта информация для вас, конечно, лишняя, но вообще-то по-гречески «хризалида» означает «куколка бабочки». Однако жизненный цикл данных квазиинсектов устроен не вполне так, как у земных насекомых. Если у наших инсектов из куколки выводится сразу бабочка, то у хризалид из куколки вылазит сначала гусеница. Которая уже потом делается, так сказать, бабочкой.

– Так я не понял, – уточнил Тополь. – Эта ваша хризалида во взрослом состоянии – бабочка?

– Не во взрослом состоянии, а в третьей фазе жизни! – поправил моего товарища Капелли. – И не бабочка, а скорее стрекоза. Но вернемся пока что к первой фазе, к ребенку… Запомните, ребенок – это хризалида. Вы их не увидите, и молитесь не увидеть никогда, потому что по их законам чужак, увидевший хризалиду, пусть даже случайно, подлежит смерти в обязательном порядке.

– Смотрю, гуманисты, – не удержался Тополь.

– Так они и не гуманусы ни в каком виде, – Капелли пожал плечами. – Идем дальше. Взрослый – это у хризалид гусеница, которую мы называем «ползуном». Это самые вменяемые граждане. Занимаются наукой и культурой, думают, как жить. Они, что характерно, бесполые… И, наконец, к старости, выживая из ума, гусеницы превращаются в так называемых птер, стрекоз. У этих есть крылья, половые органы и сердце, желающее любить.

– Сердце? – встрепенулся я.

– Ну, фигурально… Зато мозг у птер, считай, отсутствует. Не то чтобы полностью, конечно, но все его ресурсы поглощены темой любви, размножения, социального статуса. Нет ничего важнее для птеры, чем внешний вид, место в социальной иерархии, кто что сказал и подумал и кто на кого косо посмотрел. В этом плане они напоминают наших подростков с их бесконечными селфи и яканьем, способных спрыгнуть с двенадцатого этажа просто потому, что мама не купила модные кеды.

– Выходит, они как трутни у пчел, что ли? Не работают вообще? – предположил Тополь.

– Аналогия с общественными насекомыми, вроде бы столь соблазнительная, не особо точна. Во-первых, у них отсутствует феромонное управление и строгая концентрация иерархии вокруг королевы. Равно как и сама королева… Во-вторых, птеры, в отличие от трутней, не бездельничают. Они выполняют работы, требующие физической силы. Также, поскольку птеры очень агрессивны, они служат своим сообществам в качестве военных и полицейских… Ну и трахаются, само собой… У них это, кстати, тоже считается работой, в отличие от самих отношений или, если угодно, любви… Но самое важное про птер, конечно, не это, а то, что мы их обязательно встретим. И тогда – тогда – говорить с ними буду я. Либо, в самом крайнем случае, Чудов. Хотя он один раз чуть не договорился до межпланетного инцидента…

– Не надо грязи, Андрюха! Я не виноват, что эти спецы в ЦУСе переводчик криво настроили! – возмущенно гаркнул через плечо Чудов, который, оказывается, внимательно слушал всю эту лекцию.

Реплику командира Капелли дипломатично проигнорировал.

– Так вот, когда я буду с ними говорить, крайне желательно, чтобы вы молчали. Но если я начну чем-нибудь восторгаться – их внешним видом, или «прической», так мы называем особую укладку педипальп на голове птеры, – или их изысканными манерами… В общем, ваша задача – бурно разыграть восхищение, одобрение и интерес. Это понятно?

– Более чем.

Мы с Костей переглянулись. В бытность свою сталкерами нам доводилось общаться с самыми разными личностями. Зачастую даже больными психически. Бары на границе Зоны Отчуждения были рассадниками всяческих подонков и много о себе возомнивших социопатов. Там слово поперек скажи – башку сразу снесут, у всех же стволы. Поэтому что такое поддакивать и восхищаться – нас учить было не нужно. Ученые!

– А с «ползунами» как говорить? Ну, со взрослыми гусеницами? – спросил я для проформы.

– Да как и с людьми. Вежливо и без давления. В этом году колонией управляет Младший Брат Справедливости Пахивир. Мы между собой иногда зовем его Пашей. С ним-то и будем разговаривать.

– Этот Паша что-то вроде царя? Или президента?

– В смысле выборности – как президент, но без экстраординарных полномочий. С полномочиями у них вообще там напряженка…

– Почему?

– Потому что их поселение на Южном полюсе Луны – не полноценное государство и не войсковая часть, а что-то вроде клуба потерпевших кораблекрушение…

– Поэтому вы говорили «у них не было выбора»?

– Да, их межзвездный корабль потерпел крушение. Вернуться домой из Солнечной системы они пока не могут…

– Да всё они могут! – горячо выкрикнул со своего пилотского кресла Чудов. – У тебя просто информация устаревшая, Андрей. Ты свежий Бюллетень ведь не читал, наверное?

Капелли смешался, и я сразу понял: действительно не читал.

За честь Андрея внезапно вступился доктор Зимин, который всё это время казался полностью погруженным в свой планшет.

– Вообще говоря, отчет Халлена, опубликованный в свежем Бюллетене, это образец хорошей научной фантазии при минимуме доказательной базы и максимуме самовлюбленности. Мне кажется, Халлен слишком много общался с птерами и заразился от них кое-чем… Ну, вы скоро сами поймете, чем от них можно заразиться, – последнее уже было адресовано нам с Костей.

Глава 7

Младший Брат Справедливости

Пошел пятьдесят первый час экспедиции.

Луна приблизилась еще на сколько-то там километров. Атомный буксир «Нуклон» благополучно отстыковался от нас и в автоматическом режиме лег на курс возвращения к Земле.

– А теперь внимание! – возвестил Чудов голосом заядлого межзвездного конферансье. – Гордость отечественной космонавтики – поперечный орбитальный маневр! Из экваториальной плоскости! В полярную! Исполняет!.. Народный артист Космодесанта Чудов И.С.!

К этому моменту все мы, следуя посадочному протоколу, заняли кресла второго ряда, за пилотскими. Но благодаря развитому остеклению кабины мы видели почти столько же, сколько и пилоты.

Еще минуту назад под нами проплывали ноздреватые закраины кратера Циолковского, однако теперь нас занесло на ночную сторону Луны, и пейзаж сделался, мягко говоря, монотонным. Чернота, на черноте, у черноты да редкие серебристые прожилки – артефакты звездного света…

– Приготовиться! Ориентирую корабль к маневру! – прогремел Чудов.

При этих словах командира «Байкал» выбросил едва различимые струи газа из носовых маневровых дюз и развернулся маршевыми двигателями к Северному полюсу Луны.

– Даю отсчет. Десять, девять… два… один… зажигание!

Компоненты топлива смешались в камерах сгорания трех маршевых двигателей, и огненные драконы со скоростью двадцать километров в секунду понеслись прочь, на прощанье отлягнув нас с такой силой, что мы пушечным ядром рванули на юг.

Вот тут мне стало чуточку страшно.

Я обернулся к Тополю и увидел, что глаза моего друга плотно зажмурены.

«Каким крутым мужиком ты ни будь, а где-то внутри всё равно сидит впечатлительный первоклассник», – подумал я.

Но это было только начало.

Поскольку наш корабль набрал скорость и по законам небесной механики начал удаляться от Луны, Чудову потребовалось развернуть «Байкал» и затем снова задействовать всю батарею двигателей, чтобы прижать его обратно к низкой орбите.

Комплекс перегрузок стал таким, что меня… что я… прямо скажем, чуть не сблевал!

Я, конечно, помнил про чудо-пояс, также известный как Агрегат Антисиловой, который к этому времени уже был на мне надет. Но я постеснялся спросить у Капелли – чтобы не прослыть нерешительным тупицей, – можно ли его включить.

По собственной же инициативе использовать Агрегат Антисиловой я не решился. А вдруг потрачу драгоценный ресурс, который впоследствии будет ой как нужен? Мало ли, может, этим птерам взбредет в голову нас с Костей… мнэ… уестествить? У них же сексуальность превыше всего, как нам Капелли объяснял?

Пик Вечного Света, несмотря на всю помпезность своего названия, с орбиты выглядел как небольшая зазубрина на краю лунного диска. Пока мы подбирались к нему со стороны экватора, эта часть Луны была в наших иллюминаторах «верхней». Но вот корабль повернулся вокруг своей оси, и теперь мы видели растущий Пик Вечного Света у себя под ногами.

Двигатели дали еще пару корректировочных импульсов, и вновь воцарилась невесомость.

– Полярная орбита достигнута, – степенно объявил Чудов. – Переходим в лунный модуль.

Внутри лунного модуля, как я и ожидал, впятером было очень тесно.

– Может, все-таки оставим оружие на корабле? – осторожно предложил я, обращаясь к Капелли. Тот производил впечатление чувака, наименее склонного к паранойе.

– Ни в коем случае! – Капелли даже в лице изменился. – С птерами так нельзя! Увидят тебя без оружия – даже разговаривать не станут! Без оружия – значит, не мужик. Не мужик – значит, неправомочный.

Мы едва успели обменяться этими репликами, как Зимин загерметизировал модуль, а Чудов перешел к процедуре посадки.

Это были не самые приятные минуты в моей жизни. Мы падали на Луну спиной вперед, так что и наши ноги, и посадочные опоры модуля были обращены вовсе не к лунной поверхности, а – в открытый космос.

Казалось, мы рушимся в пропасть и неминуемо разобьемся. Всё это напоминало самые кошмарные аттракционы в парках развлечений – на такие нормальные люди в трезвом виде билетов не покупают.

Похоже, ровно та же мысль посетила и моего друга.

– Кажется, теперь я… понял… почему луна-парк называют… луна-парком… – сквозь сведенные перегрузками зубы выдавил Костя.

От тверди нас отделяли уже считаные километры. Район прилунения разросся на обзорных экранах настолько, что камеры давали теперь каждый крошечный кратер, каждый валун во всех подробностях.

Резко очерченная тень Пика Вечного Света рассекала пейзаж надвое и накрывала метку расчетной точки прилунения.

– Вообще никаких следов базы, – сказал я обескураженно. – Что, правда, здесь были когда-то жилые эллинги? Луноходы? Антенны связи?

Мне ответил доктор Зимин:

– Да всё было, Владимир. Наши, конечно, пытались эту надводную часть айсберга сделать поменьше и всё закопать в грунт. Но еще лет двадцать назад тут по реголиту много чего валялось…

– И куда делось? Ржавчины ведь, я так понимаю, на Луне в принципе нет? – не унимался я.

– Хризалиды очень рачительные. Всё своим универсальным станкам скормили. Ни один болтик не пропал.

– Погодите! Андрей рассказывал, что хризалиды – они своего рода жертвы кораблекрушения, так?

– Так.

– Откуда же у них эти «универсальные станки»?

– Да они когда в космические путешествия отправляются, всё с собой берут. И станки, и споры грибов, которые потом жрут, и культуры бактерий…

– А еще у них есть такие штуки – биопринтеры. Так вот это – что-то невероятное! Они могут даже… – азартно сияя глазами, начал Капелли.

Но шокировать нас подробностями Андрей не успел.

Чудов, предварив маневр коротким сигналом тревожного зуммера, перевернул модуль посадочными опорами книзу и попросил всех заткнуться.

В это мгновение мне показалось, что мой позвоночник прилунится отдельно от всего остального тела, внутренние органы раз и навсегда поменяются друг с другом местами, а сердце мое будет теперь стучать в районе правой пятки…

Потом мы еще минуту энергично вытормаживались, что тоже добавило острых ощущений в области солнечного сплетения.

Затем грянули двадцать секунд невесомости – мы размеренно падали из равновесного положения над точкой посадки под воздействием лунной силы тяжести, – и, наконец, модуль уткнулся в реголит всеми пятью опорами, подняв неожиданно густые клубы пыли.

– С мягкой посадкой и с прибытием на Луну! – официальным тоном поздравил всех Чудов.

Капелли, обращаясь к нам с Костей, сказал:

– Ребята, наши космические традиции требуют, чтобы все поаплодировали пилоту!

Мы нашли в себе силы вяло похлопать.

– Но это еще не всё! – продолжал Капелли. – Каждый из вас, ступив на лунную поверхность, обязан произнести какую-нибудь сакраментальную фразу. Постарайтесь выражаться литературно, обдумайте слова как следует. Они будут навсегда занесены в секретные анналы отечественной космонавтики и в ваше личное дело.

– А двустишие можно сочинить? – спросил Костя.

Все возможные варианты ответов прозвучали одновременно:

– Нельзя, – отрезал Зимин.

– Можно, – разрешил Капелли.

– Мне похер, – отмахнулся Чудов.

На Луне, на Луне

Жизни смысл открылся мне! —

провозвестил в эфир бархатным голосом телепроповедника Тополь, ступив на лунный реголит.

«Неужели и правда открылся? – подумал я. – Надо будет не забыть спросить, какой он, этот смысл. Может, мне тоже пригодится…»

Реголит оказался очень мягким, чего я совсем не ожидал.

– Эй, Володя, ты чего там топчешься?! – окликнул меня Тополь. – Теперь твоя очередь!

«А, точно… Ну до чего же он все-таки мягкий!»

Я остановился, простер к горизонту руку – как статуя Ленина – и сказал:

– Это был маленький шаг для Нила Армстронга, огромный шаг для меня и абсолютно секретный шаг для всего человечества!

После чего я громко загоготал. Видимо, от нервов.

В эфире послышалось сдержанное хихиканье Чудова и Капелли.

Затем наши бывалые спутники разрешили нам немного порезвиться вокруг модуля. Все трое понимали: не каждый день с людьми случается такое счастье.

За отпущенные мне сто восемьдесят секунд я успел поиграть в футбол двадцатикилограммовым булыжником, попрыгать выше головы и раскокать штатным геологическим молотком пару лунных камней.

Я как-то читал, что среди лунных минералов часто попадаются красочные – абрикосово-оранжевые, зеленые, фиолетовые… И что же? Оказалось, обманули! Обследованные мною валуны внутри были серы, как моя школьная юность, проведенная вдали от подружек, интересных компаний и карманных денег…

Что же до Тополя, то он прикладной минералогией себя не утруждал. Костя отдалился от всех нас на десяток шагов и вперился в небосклон, на котором синела наша родная Земля. Естественное поведение для человека, которому только что «открылся смысл жизни», согласимся!

– Что показывают? – спросил я, вторгаясь в его уединение.

– Полярное сияние показывают, – ответил Тополь. – Размером с половину Тихого океана.

– Чего-о?

– Сам посмотри.

Черт возьми! Я тоже его увидел! Призрачное покрывало, сотканное из сполохов, колыхалось на эфирном ветру между Австралией и побережьем Чили.

– А не слишком ли ярко для полярного сияния? – спросил я тревожно.

– И не слишком ли северно? – добавил Тополь.

Мы бы еще поудивлялись странному феномену, но только кто же нам давал?!

– Уважаемые Константин и Владимир! Пришло время приступить к заданию, – это был Капелли.

Мы с Тополем переглянулись.

«Уважаемые Константин и Владимир»! Что значит ученые – люди культуры!

Мы обогнули приметный бугор, одна из сторон которого была будто начисто срезана ножом – кажется, такую штуку профессиональные геологи назвали бы «конкрецией» – и практически носом уперлись в… инопланетян!

Это была вторая группа визитеров, увиденная мною как с начала недели, так и с начала жизни. И, чего греха таить, хризалид я нашел еще более отталкивающими, чем химероидов!

«Стрекозы», которых обещала лекция Капелли, вблизи оказались несуразными чудищами, закованными в хитиновую броню и закутанными в сложенные вдоль туловища непрозрачные крылья.

Не менее двадцати гигантов плечом к плечу, а точнее, крылом к крылу, хороводили вокруг некоего объекта – едва различимого за их крупными сутулыми фигурами. Над птерами взлетали снопы ярких искр и выстреливали вверх струи зеленого дыма, вмиг бесследно рассеивающиеся в вакууме.

Поскольку вся группа была накрыта густой тенью Пика Вечного Света и тьма скрадывала детали, птеры казались карикатурными ку-клукс-клановцами, сменившими белые хламиды на черные.

Их движения не были порывистыми, как у наших земных насекомых. Нет, птеры словно бы мягко перетекали из одной позы в другую. В целом их моторику я бы описал как крайне непривычную.

– Что они делают? Питаются? – спросил я.

Логика моя была простой. Если много насекомых, пусть даже квазинасекомых, собираются вокруг чего-то, значит, они, скорее всего, едят. И притом, с вероятностью девяносто девять процентов, – чей-то труп.

– Ну что ты, они сейчас работают, – сказал Капелли негромко. – Разбирают наш старый лунный модуль с помощью фторных пистолетов.

В самом деле! Стоило только Капелли дать моему восприятию подсказку, и я сразу опознал запыленную посадочную опору – такую точно, как у нашего модуля. А в просвете между птерами на белом боку аппарата промелькнули красные буквы «…ССИЯ».

Я хотел спросить у ксенобиолога, по какому праву какие-то инопланетные насекомые пускают на лом нашу государственную собственность, но Тополя больше заинтересовали упомянутые Капелли «фторные пистолеты».

– Они струей фтора стреляют, что ли? – спросил он.

– Завидная проницательность, Константин, – голос Капелли саркастически дребезжал. – Тончайшей струйкой фтора под огромным давлением. Режет металлы лучше любого лазера сравнимых габаритов, между прочим.

– Всё, мужики, молчок, – оборвал нашу беседу Чудов. – Пора с ними говорить.

– Я готов, – сказал Капелли.

– Нет. Переговоры проведу я.

Я же говорил вам, что Чудов был мужик со странностями? Они ведь совершенно точно решили еще на борту «Байкала», что вести диалог с птерами будет Капелли, поскольку Чудов как-то едва не договорился до «межпланетного инцидента»! А тут вдруг на тебе! «Переговоры проведу я»!

Капелли хотел что-то возразить, но было уже поздно препираться. От группы трудовых птер отделились трое и с поразительной быстротой метнулись к нам.

При этом свои фторные пистолеты, похожие на валторны, они держали наизготовку, как будто планировали нас немедленно перестрелять.

Соответствуя принятому в здешних краях этикету, Чудов достал из набедренной кобуры скафандра «дробовик», то есть ракетомет «Штурм».

Я машинально потянулся за своим – сталкерская привычка, – но доктор Зимин остановил меня пресекающим жестом. Мол, что позволено Юпитеру – не позволено Комбату.

– Приветствую народ хризалид, блистающий золотом сегментов и сияющий величием помыслов! – сказал Чудов.

Я так понял, это была стандартная ритуальная фраза. Программа-переводчик, запущенная на борткомпьютере его скафандра, транслировала эту формулу на язык хризалид, но результата ее работы мы не слышали, нам передавался только русский текст.

– И я приветствую землян, проявивших к нам гостеприимство! – сказал самый мордатый и плечистый птер.

Голова у него была вытянутая, опутанная сетью трещин, желто-зеленая. Всю ее нижнюю часть покрывал лес разнообразных отростков, жвал и щупов, которые непрестанно шевелились – не важно, говорил инопланетянин или молчал. А безжалостные глаза птера были, напротив, абсолютно неподвижны и смотрели, казалось, куда-то мимо нас, поверх наших голов.

Голову отделял от вакуума шлем в виде купола, изготовленного из необычного материала, напоминающего горную слюду – местами полностью прозрачного, местами располосованного мутными прожилками. Снизу шлем был герметизирован темно-зеленой складчатой мембраной. Всё это громоздкое сооружение придавало грозной в целом внешности квазиинсекта некий комичный оттенок.

Интересно, что какого-либо подобия скафандра – за исключением этого слюдяного купола – я на птерах не заметил.

Уже потом Капелли объяснил мне, что физиологически хризалиды в нем не очень-то нуждаются. Мягкие ткани их тела защищены толстым слоем твердого материала, близкого к нашему земному хитину, благодаря чему блокируется утечка водяных паров и газов из организма в безвоздушную среду.

Что же до терморегуляции, то, конечно, часа за три-четыре птер на поверхности Луны успевал хорошенько перегреться, если находился под лучами Солнца, но, выплюнув порцию жидкости, вырабатываемой особыми железами, он умудрялся восстановить термобаланс. В общем, приходилось признать, что хризалиды приспособлены к жизни на Луне гораздо лучше нашего.

Разговор, тем временем, продолжался.

– Я хочу сказать тебе, уважаемый Сис, что сегодня роспись на твоих грудных пластинах особенно впечатляет, – сказал Чудов серьезно. – Эти спирали, эти квадраты, м-м-м-м… Новый уровень эстетики! Лучшие галактические стандарты!

Капелли и Зимин принялись громко поддакивать и делать театральные жесты – мол, да-да, ничего прекрасней в жизни не видели.

Мы с Костей переглянулись – какие еще, нафиг, «галактические стандарты»? Но наконец вспомнили, что от нас требуется поддакивать и восхищаться, то есть работать группой поддержки и не сачковать.

Что поделаешь?! Мы тоже затянули: «Потрясающе! Достойно зависти! Видна работа настоящего мастера!»

– А тебе, уважаемый Лил, я хочу сказать, что твои фуркулы сегодня особенно старательно отполированы, – продолжал гвоздить комплиментами Чудов, мастер дипломатического протокола. – Они сияют ярче ста сверхновых!

Что такое «фуркулы», можно было догадаться, оглядев Лила с головы до пят. «Ярче ста сверхновых», ну или, по крайней мере, достаточно ярко, горели четыре отростка, свисавшие с нижнего сегмента его туловища.

Мы продолжили свой спектакль: «Уму непостижимая красота!», «Это просто верх элегантности!»

– А ты, уважаемый Тир, сегодня прекрасно начистил свои надкрылья… Э-э, да я вижу, тут не только чистка! – Чудов сделал вид, что присматривается. – Еще и какая-то инкрустация, да?

– Именно! Моя самка Бди не только расписала мои надкрылья, но и наклеила на них алмазную пыль, которую мы добыли из вашего корабля! Таких узоров нет ни у кого! – добавил польщенный Тир.

Глава делегации – я уже понял, что его звали Сис, – поглядел на Тира ревниво. Дескать, «что значит, нет ни у кого?» Тир сразу уразумел, что шелестит не по сезону, и заверил вожака:

– Но у уважаемого Сиса их нет только потому, что его грудная роспись имеет рельефную лепку, которая производит на самок гораздо большее впечатление, чем моя инкрустация! Гораздо, гораздо большее!

Сис удовлетворенно потер грудь двумя из шести пар конечностей. Мол, наконец-то я слышу нечто уместное…

Эта безумная светская болтовня продлилась довольно долго.

После обсуждения росписей с инкрустациями перешли к мягким наездам. Птеры поинтересовались, почему мы явились без приглашения.

Чудов растолковал им (хотя они и сами прекрасно это знали!), что Луна принадлежит землянам, а значит, никаких приглашений нам не требуется, ведь мы на своей территории.

На что Сис сказал, что он лично был бы рад, если бы земляне всё же о своих прилетах предупреждали.

– В следующий раз мы обязательно так и сделаем, – заверил бригадира Чудов. – Но сегодня нас привело неотложное дело, по поводу обстоятельств которого мы хотели бы переговорить с Младшим Братом Справедливости. Он, кстати, здесь? Или, может быть, на дальних плантациях?

– Младший Брат Справедливости уединился для медитации в Нижней Теплице.

– Я должен увидеть его прямо сейчас, – сказал Чудов. – Иначе может получиться нехорошо.

Прозвучало это совсем не вежливо, я бы даже сказал – жестко. Но тут я сообразил, что птеры наверняка любят всякие резкости и угрожающие намеки. Если же резкостей и скрытых угроз нет, они собеседника вообще не воспринимают как равного, как мужчину.

Дикость! С другой стороны, и среди людей определенного сорта таких полно…

Я ожидал увидеть внутренности заброшенной советской базы поблекшими, изношенными, изъеденными бесплотными крысами времени. Ожидал, что ноги по щиколотку уйдут в ядовитую, радиоактивную пыль. Ожидал постъядерной эстетики напополам с нуаром. Но вместо этого все поверхности шлюзовой камеры – первого помещения базы, в которое мы ступили, – встретили нас блеском свежего хромового напыления.

Пока птеры-стражники за внутренней дверью шлюза что-то выспрашивали у Чудова, я крутил башкой по сторонам, жадно впитывая впечатления.

Оказалось, шлюз превращен птерами в… как бы это выразиться?.. выставку трофеев?.. музей лунной космонавтики?

По хромированным стенам были развешены предметы определенно земного происхождения. Большинство из них являлось не опознанными мной обломками лунных зондов и посадочных модулей: какие-то штанги, загогулины, штекеры…

Но были и вполне узнаваемые вещи. Перчатка от скафандра, например. Шлем от скафандра же с фамилией хозяина: GORSKY. Колесо советского лунохода. Внушительных размеров красная кнопка с надписью «ПУСК». Клавиатура компьютера допотопнейшего вида. И так далее, и так далее…

А на самом видном месте красовалась металлическая пластина с гравировкой. На ней была изображена Земля в виде двух своих полушарий. Ниже помещался текст:

«Here men from the planet Earth first set foot upon the Moon. July 1969, A.D. We came in peace for all mankind».

Насколько мне позволяло знание английского, я понял надпись следующим образом:

«Здесь люди с планеты Земля впервые шагнули на Луну. Июль 1969 года. Мы пришли с миром от имени всего человечества».

Под надписью красовались фамилии и автографы астронавтов Армстронга, Коллинза и Олдрина, а также – от скромности мистеру президенту явно умереть не грозило – Ричарда Никсона.

– Откуда эта штуковина? – не понял Тополь.

– С места первой посадки американцев, – пояснил Капелли.

– А зачем она здесь?

– На этот счет есть разные мнения…

Но про разные мнения мы ничего не узнали, потому что в этот миг птеры наконец отворили нам люк, и мы поспешили внутрь базы «Звезда».

Я думал, что стилистика шлюза распространена птерами и на остальные помещения, то есть нас встретят строгие хромированные поверхности, украшенные синими квадратиками – обломками солнечных батарей. Но нет. Перешагнув через комингс люка, мы попали… в тропический лес!

Бромелиевые жизнерадостно топырили во все стороны свои острые листы…

Пестрые лианы шустро вились по стенам…

Воздушные корни свисали полупрозрачной бахромой с эпифитов, облюбовавших ветви толщиной в ногу. Ветви эти, изгибаясь арками, шли из ниоткуда в никуда: начинались в одной стене коридора и исчезали в другой… Кто знает, что то были за деревья и как хризалидам удавалось поддерживать их существование?

Но самое удивительное: коридор был щедро расчерчен золотыми, янтарно-желтыми, медвяными солнечными лучами, льющимися сквозь алюминиевую обрешетку подволока!

– Но откуда здесь свет?! – спросил я у Капелли. – Он же искусственный, да?

– Напротив, естественный, – невозмутимо ответил тот.

– Что значит «естественный»?!

– То и значит. Хризалиды прогрызли в склонах Пика Вечного Света длинные кротовины и залили их кристаллическими световодами. Солнечный фотон прилетает на Луну, попадает в световод, пролетает сквозь толщу породы и – прямиком на пальму! Так что хризалиды имеют здесь столько же солнца, что и мы у себя в Крыму… Точнее сказать, даже больше, ведь атмосфера-то не мешает!

– А что они тут выращивают? Я смотрю, в основном ананасы?

– Они вывели какой-то гибрид. Взяли наш ананас, добавили гены своего гриба и имеют по восемь урожаев первосортного хитина за год… А в другой теплице у них лишайники… Те растут на каменных плитах с особой резьбой на поверхности, на, так сказать, скрижалях. В бороздки скрижалей каждый час надо подливать особую органику. В качестве каковой хризалиды используют перегнившую и размолотую в пасту ботву ананасов.

– У нас тоже так умеют, – заметил Зимин, – да только не делают. Ленятся от хорошей жизни.

Чудов не смог смолчать:

– Ну почему «не делают»? Здесь же, на Луне, на нашей Новой Базе, точно так и поступают!

– На Новой Базе да, – строго сказал Зимин. – А на Земле нет.

«А доктор-то с характером», – отметил я.

Но главные чудеса начались, когда группа великолепных стражниц-птер – наконец-то мы увидели девочек! – звеня платиновыми украшениями, шурша золотыми люрексными боа и цокая подкованными конечностями, проводила нас в шахту из-под межпланетной ракеты РС-30, ныне величаемую Нижней Теплицей.

– Младший Брат Справедливости Пахивир ожидает вас! – провозвестила самка достаточно высокого статуса, судя по тому, как густо были покрыты перламутровым лаком зазубрины на ее верхних конечностях.

Старая советская гермодверь из сортной стали распахнулась в залитую солнцем парниковую теплынь.

Поскольку я под напором свежих впечатлений позабыл большую часть всего того, что нам рассказывал Капелли о трех фазах жизни хризалид, я приготовился встретить птера – мордатого, с изукрашенным брюхом и лапами в золотых насечках, такого всего из себя агрессивного и сексуально озабоченного нарцисса – а увидел… мучнистого цвета гусеницу с рыхлым телом, мутными глазами, каждый размером с суповую тарелку, всю покрытую редким некрасивым ворсом.

Гусеница лежала, свернувшись полукольцом, на грибовидном топчане из пластика и мечтательно покачивала головой туда-сюда как делают застоявшиеся в денниках кони.

– Приветствуем тебя, Младший Брат Справедливости, – сказал Чудов скучным голосом бюрократа. – Мы принесли тебе богатые дары. И мы взыскуем быстрых ответов на свои скоропортящиеся вопросы.

«Ухватисто же он взял быка за рога, перейдя от китайских церемоний к сути визита», – восхитился я.

После слов «дары» Капелли извлек из ранца прямоугольное нечто, завернутое в старомодную упаковочную бумагу, и в почтительном полупоклоне поднес его к топчану гусеницы.

Гусеница вытянула в сторону подарка нежные рожки, тотчас напрягла их, затем некоторое время молча чему-то своему внимала и наконец вынесла вердикт.

– Табак вкусненький… Вкусненький табак. – Голос гусеницы был слабым, тихим и составлял разительный контраст с жизнелюбивым треском птеров. Казалось, еще одно слово – и Пахивир отдаст богу душу, просто от общей телесной расслабленности. – Пахивир благодарен… Благодарен… Да.

– Мы ищем химероидов, – сказал Чудов, неотрывно глядя на владыку всея хризалид Луны своими холодными глазами. – Они были здесь?

– Были… Еще пять градусов назад.

«Градусы – это, должно быть, их единицы измерения времени, – смекнул я. – Ну, как у нас сутки или часы…»

– То есть вчера, – рассудил Капелли вполголоса, избавив меня от необходимости допытываться.

– И что они, улетели? – Чудов гнул свою линию.

– Улетели…

– Но почему ты не предупредил нас?! У нас же договор! – Чудов, казалось, с трудом сдерживал бешенство. – Ведь с химероидами был человек, которого они похитили! Эти химероиды – преступники!

– Человек? Человек был, – спокойно согласился гусеница Пахивир. – Но я спросил его, страдает ли он… Он ответил, что не страдает… Он сказал, что сам хочет лететь с химероидами… Сам… У меня есть кристалл… Там всё записано… Если желаете, посмотрите.

Меланхолическая раздумчивость, с которой вел переговоры владыка хризалид, вдруг рывком перестала меня бесить и даже расположила меня к нему. В задницу мир, где все на всех давят! Да здравствует мир интеллигентной медленной беседы в темпе сновидения… Вот бы еще кофе поднесли – цены бы этому всему не было!

– Посмотрим мы всё это потом… А пока скажи, куда химероиды и человек улетели, – не отставал от ползуна Чудов.

– Я разрешил им войти в телепортер… Разрешил, да… Они вошли… Корабль бросили… На котором прилетели… У меня есть кристалл… Там всё записано.

– Да подожди ты со своими кристаллами! – вышел из себя Чудов. – Корабль можно посмотреть?!

– Можно… Можно. Но он снаружи… Далеко…

– Хорошо, корабль тоже, значит, потом. А пока ты обязан сообщить мне, куда они отправились!

– Они отправились… На Марс… Вы же знаете… Наш телепортер не самый мощный… Он маленький… – Каждое слово владыка хризалид произносил теперь эдак по-гейски капризно, словно вот-вот расплачется. А может, его и правда расстраивало то, как напирал на него Чудов.

– Мы знаем. Но все-таки нам нужны точные координаты места назначения химероидов на Марсе. Потому что Марс большой… Хоть ваш телепортер и маленький… – Кажется, Чудов начал невольно поддаваться трансовой манере общения своего инопланетного собеседника.

Я думал, что в ответ на запрос координат Пахивир будет бормотать что-то нечленораздельное минут пять, и при этом суть его бормотаний сведется к тому, что координаты тоже «снаружи» и «далеко». Но нет.

– Координаты запиши, – без всяких яких сказал Паша и в пулеметном темпе выдал абракадабру из сорока примерно слогов. Переводчик моего скафандра, однако же, уверенно преобразовал эту кашу звуков в широту и долготу ареографических координат, заданных с точностью до пяти метров.

Чудов удовлетворенно кивнул.

– Благодарю тебя, Младший Брат Справедливости. Теперь я вполне доволен. И вот еще что…

Но сформулировать очередной вопрос Чудов не успел. Нашу беседу беспардонно прервала группа из пяти птеров (предводительствовал всё тот же бригадир Сис), которые буквально свалились нам на голову, треща крыльями, – так я впервые увидел, как эта позолоченная саранча летает.

Глава 8

Пробуждение механоида

Все птеры говорили одновременно – к явному неудовольствию Сиса.

Чувствовалось, что подобное нарушение субординации ему крайне неприятно, но окоротить подчиненных он почему-то не решается (стеснялся Пахивира? а может, нас, землян?).

В общем, получился попугайчатник:

– Мы нашли эту штуку под кораблем землян!

– Она лежала глубоко!

– Под самым кораблем!

– Мы бы никогда не нашли ее иначе! Сегодня счастливый день!

– Нам повезло! Корабль землян сдул верхний слой песка!

Примерно в этом месте я догадался, что «корабль землян» – это лунный модуль неизвестного мне Халлена, который птеры дербанили на наших глазах.

– Снес его своим выхлопом!

– Мы оторвали опору и увидели!

– Это ценная вещь!

– Дай нам награду!

Перед Пахивиром покоилась находка птеров – несимпатичный на вид металлический диск.

Величиной он был примерно с автомобильную покрышку. И так же, как покрышка, имел насечное рифление по ободу. В центре загадочного диска посверкивала многоугольная вставка из блестящего голубовато-белого металла.

Если бы не велосипедная тонкость рифленого обода, я бы и сказал, что это колесо от какого-то экзотического лунохода.

Свои объяснения Сис и другие птеры сопровождали обильной жестикуляцией шестью верхними конечностями. Эмоции зашкаливали. Это было мне непонятно: ну нашли вы колесо с блестящей вставкой… Подумаешь! Чего так нервничать?

Однако и на Пахивира явление «велосипедного колеса» произвело заметное эмоциональное воздействие. Скажем, значительно большее, чем визит всей нашей компании.

Гусеница привстала на своем топчане (во всем продолжении разговора с нами Паша спокойно полеживал). Ободки вокруг глаз инопланетянина почернели, зрачки – удивительные, крестообразные – напротив, стали ярко-желтыми, буквально запылали внутренним огнем. Ворс на спине и на лапах встал дыбом, а рожки взволнованно затрепетали.

– Глупцы… Глупцы! Зачем вы вообще прикасались к нему? Зачем?! И, главное, ради чего вы принесли это в наш дом?! В наш общий дом?!

– Но мы всегда так делаем! – оправдывался Сис. – Мы ведь приносим сюда куски земных кораблей!

Но Пахивир не желал слушать оправданий.

– Немедленно отнесите это туда, откуда взяли! Пока я не приказал казнить вас! – повелел он.

Но было поздно пить боржоми…

В центре диска открылось небольшое отверстие, и в нем замигал крошечный зеленый огонек.

Стоило произойти этому – совершенно безобидному, по моему скромному мнению, – событию, как внезапно раскаркался бортовой компьютер моего скафандра.

– Внимание! Угроза категории А! Вы контактируете со смертельно опасным объектом! Немедленно прервите контакт и удалитесь на безопасное расстояние!

– Командир, что происходит? – спросил я у Чудова, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. – У меня скафандр про какую-то смертельную угрозу говорит…

– Еще бы не говорил, – с веселым злорадством отозвался Чудов. – Эти идиоты раскопали кусок Тунгусского механоида. И не просто какой-то там кусок, а один из его разведывательных ботов.

– Так что, бежим? Или стреляем? – вклинился Тополь, Капитан Всегда Готов.

– Стреляем. Но предоставьте это мне, – сказал Чудов.

С этими словами он переставил режим стрельбы своего ракетомета «Штурм» в положение КУ – «Кинетический удар». Подошел к железному диску и, уперев дульный срез точно в зеленый огонек, нажал на спуск.

Выброшенная из оружия ракета не взорвалась, как и было запрограммировано Чудовым, но пробила корпус разведбота насквозь. И, как понял я без лишних объяснений, заставила заткнуться его передатчик.

«А вдруг и правда поможет?» – подумал я с надеждой.

Пока всё это происходило, Пахивир, вдруг преобразившийся из половой тряпки в деловую колбасу, орал на птеров благим матом, разбрызгивая флюоресцирующую лиловую слюну. Ну а вся пятерка крылатых птеров рассыпалась в сожалениях, беспорядочно тарахтя крыльями.

Программа-переводчик откровенно буксовала, но всё же выплевывала обрывки фраз, совершенно, впрочем, бессистемно.

Короче, из-за этого бардака я пропустил следующий приказ Чудова. И, поскольку я продолжал стоять пень пнем, таращась на дымящиеся обломки расстрелянного бота, то Тополю пришлось буквально взять меня за шиворот и потащить в сторону выхода. Ибо именно таким и был приказ Чудова: ретироваться!

Чудов, Капелли и Зимин, будучи опытными космодесантниками, с быстротой гончих летели по коридору.

Мы с Тополем едва поспевали. Хотя наши силовые пояса тоже были включены, навыков нам категорически не хватало. Мы то и дело путались в лианах, спотыкались о комингсы, бились головами о заросшие орхидеями ветви…

Вдруг Чудов резко остановился и, выхватив из набедренных ножен страховидный десантный нож, остервенело атаковал растительность на левой стене коридора.

«Предохранители перегорели? Или просто пробило на псих? – подумал я. – Что же, бывает…»

Нож командира споро вырезал в растительном мате проем в рост человека. Залитая густым млечным соком тропических растений, показалась стандартная гермодверь с штурвалом-задрайкой и надписью на русском: «РАДИОРУБКА».

– Это радиорубка? – блеснул воинской смекалкой Тополь.

– Соображаешь, – уважительно отозвался Капелли.

– Она действующая? Связь работает?

– В том-то и дело, что да. То есть, конечно, только вскрытие покажет… Но вообще-то есть особый пункт в договоре об аренде, который мы заключали с хризалидами при их вселении. Он гласит, что радиорубку трогать нельзя. Именно для таких случаев, как сегодняшний.

– Так а в чем коллизия-то? Уж извините, на лету не ловлю, – признался я. – Этот Тунгусский механоид – он что, такой опасный?

– Ты историю Тунгусского метеорита помнишь? Ну хотя бы в общих чертах?

– Разве что в общих. Летел раскаленный камень по небу, всех перепугал… Староверы думали, конец света… В итоге метеорит взорвался над тайгой, вывалил лес на десятки кэмэ… Были сильные пожары…

– А я когда сталкером трудился, – ввернул Тополь, – по Зоне клиента водил, писателя-фантаста. Так он его иначе как «метеоритом-кормильцем» не называл!

– Ну а куда метеорит после падения делся? Где его обломки? – спросил Капелли с ироническим прищуром.

– Как где? В музее, наверное. Или в спецхране КГБ. Как обычно.

– А вот и нет. Нет никаких «обломков Тунгусского метеорита». В природе не существует.

– Не понял.

– Объясняю. Тунгусский метеорит упал в 1908 году, однако почти двадцать лет к месту его падения никто не ходил. Точнее, первая экспедиция геолога Кулика пыталась добраться еще в 1921 году, но не дошла. Места там глухие – тайга да топи. Поэтому новая экспедиция того же Кулика дотопала до эпицентра взрыва только в 1927 году. Нашли его, этот эпицентр, по вывалу леса. Но там, куда вроде бы упал метеорит, не было ни глубокого кратера, ни материальных останков. Ни-ка-ких. Ни камешка. Ни железяки. Откуда, само собой, возникла гипотеза, что метеорит был полностью изо льда… Ха-ха три раза.

– А почему «ха-ха»? Не может, что ли, такого быть, да?

– Теоретически может, – пожал плечами Капелли. – Но в нашем случае это был никакой не кусок кометы и не метеорит. Это был летающий космический робот инопланетного происхождения. В 1908 году он не вполне удачно вошел в земную атмосферу по причине аварии. И да, взорвался. Разлетелся на кусочки! Но в 1909 году его уцелевший модуль регенерации начал сбор обломков и реконфигурацию объекта. Это продолжалось до 1927 года, когда блуждающий по тайге железный монстр нашел последний обломок, прирастил его и наконец улетел по своим делам…

Осмыслить такое с ходу было трудновато.

– Ну а как же та геологическая экспедиция? Не встретилась с этим терминатором, несгибаемо ползающим по тайге на стальных культях?

– По-видимому, разминулась. Но для членов экспедиции Кулика так даже лучше. Меньше знаешь – крепче спишь, – Капелли назидательно воздел указательный палец.

Пока ксенобиолог просвещал нас с Тополем, Чудов и Зимин с надцатой попытки смогли повернуть штурвал-задрайку и раскупорить радиорубку.

Чудов смело шагнул во тьму. Повозился с полминуты, подсвечивая себе нашлемными фонарями. Затем щелкнул выключателем размером с кулак. И, алилуйя, на подволоке загорелись светильники самого допотопного дизайна!

Мы вошли.

О да, это был подлинный храм советской техники!

Вдоль всех стен громоздились консоли и стойки, аппаратные шкафы и индикаторные панели. Бельма осциллографов, стрелки омметров, логометры частотомеров…

К рабочей консоли радиста синей изолентой были приклеены цветные фотографии.

С одной озорно улыбался Юрий Гагарин в гермошлеме, а на другой женщина в шелковом платье приобнимала, словно голубка птенцов, девочку лет десяти с крысиными косичками и маленького мальчика с кубиком Рубика на коленках.

Под семейной фотографией гвоздем было выцарапано «Ельцин – сука».

– И не поспоришь, – сказал Костя, постучав по «Ельцину» указательным пальцем.

– Если б только он… – историософски заметил я.

– Могло быть и хуже… – в тон мне отозвался Зимин.

– Отставить! – прогремел Чудов. – Капелли, я попрошу вас озаботиться питанием. Зимин, занимайте место контролирующего офицера. А вы, Пушкарев и Уткин, охраняйте вход.

Я уже успел подметить: когда Чудов начинает «по фамилиям», значит, дела обстоят серьезнее некуда. Что ж, охранять вход так охранять вход. Мы не гордые… Хотя это и звучит как из анекдота про чукчу на космическом корабле, которому наказали «покормить Белку и Стрелку и ничего не трогать».

Работа закипела.

– Включаю первый каскад изотопных батарей! – рапортовал Капелли.

– Есть двадцать ампер! – вслух считывал показания приборов Зимин.

– Прошу второй каскад, – требовал Чудов.

– Даю второй каскад! – соглашался Капелли.

…И всё в таком духе…

Я же лично, доверив Тополю пялиться на задраенную дверь с самым свирепым и компетентным видом, умиленно разглядывал кнопки на панелях.

Большие, квадратные, из пожелтевшей белой и потускневшей красной пластмассы. На них – прозрачные плексигласовые окошки, в которые вставлены бумажки с надписями. Иные были отпечатаны на пишущей машинке, иные – написаны от руки зеленым фломастером.

Там было и «КОД», и «ЗАЩ», и «ВЫЗОВ 1», и «ЦЕНТР», и «ЦУП», и многое прочее, о чем я не брался даже строить предположений. Например, что такое «ТТС ППЦ»? Неужели это тот самый ППЦ, который северный пушной зверь? Или какой-то другой?

Иэх, какую страну просрали!

Наконец они подняли все каскады изотопных батарей.

Запитали все контуры.

И даже развернули антенну.

После чего Чудов нажал кнопку «ЦЕНТР» – и, к моему огромнейшему изумлению, два черных динамика, изрыгнув струйки пыли, ожили:

– Центр слушает! Докладывайте! – сказал суровый мужской голос.

– Говорит Рыбак! Повторяю, говорит Рыбак!

– Да не надо повторять… Двадцать первый век все-таки, – отозвался Центр со сразу расположившей меня ухмылочкой. – То, что ты у хризалид в гостях – мне Лунный Контроль отлично показывает… Что стряслось там у вас, говори.

– Товарищ генерал, на Старой Базе ЧП первой категории. Двенадцать минут назад птеры нашли и случайно активировали один из разведывательных ботов Тунгусского механоида. На всякий случай напомню, что Тунгусский механоид принадлежит «черным археологам», а у них с хризалидами давние счеты. Существует опасность, что на сигнал бота явится сам механоид и устроит хризалидам вырванные годы… А вместе с хризалидами – и нам.

– Погоди, с Тунгусским механоидом уже есть контакт? Или только «существует опасность», что механоид появится? – уточнил генерал.

– Нет, контакта пока нет.

В эфире повисла пауза.

Если смотреть на ситуацию недобрым, критическим взглядом, получалось, что Чудов – перестраховщик и едва ли даже не трус!

Еще ничего не произошло, а он уже панику разводит!

Вон, даже радиорубку, заросшую лишайниками и лианами, расконсервировал!

Когда генерал вернулся в эфир, в голосе его слышалась озабоченность:

– Так, майор… Только что пришла информация по линии ВКС: в кратере Циолковского наблюдали вспышку. Затем Новая База засекла тело, движущееся над Луной по восходящей траектории. Опознать не смогли. Но можем не сомневаться: это Тунгусский механоид собственной персоной.

Хотя Чудов сидел ко мне спиной, я готов был поклясться: в эти секунды его лицо расплылось в широкой улыбке. Все-таки не ошибся! Интуиция не подвела!

Генерал продолжал:

– Прогноз подлетного времени – пятнадцать минут. Я твоей обстановки в деталях не знаю, поэтому приказывать не буду. Решение примешь сам. Либо ты успеваешь уйти с людьми на лунный модуль и стартануть на орбиту, либо сиди уже у хризалид и жди…

– Чего ждать, товарищ генерал?

– Да задолбал нас этот механоид, скажу тебе честно, – в интонациях генерала зазвучала неожиданная интимность. – Я только что согласовал с Первым термоядерный удар.

«Термоядерный что?!!»

Мы с Костей переглянулись. Не галлюцинации ли у нас?

– «Барракудами» валить будем его? – спросил Чудов.

– Да, «Барракудами» с Новой Базы… Их все равно списывать через месяц надо… Так а что списывать, когда можно с пользой употребить?

– Полностью поддерживаю, – сказал Чудов, с трудом скрывая волнение.

– Ну, держись там, Рыбак. И – береги людей.

Глава 9

В эпицентре

– Итак, каково ваше решение, командир? – сразу перешел к делу Капелли, стоило только Чудову нажать красную кнопку «КС», что означало, конечно же, «конец связи».

– Уходим на лунный модуль, – отчеканил Чудов.

– А успеем?

– Если прямо сейчас побежим – да.

– А вдруг…

– Отставить разговоры. Двинулись.

Но когда мы всей толпой побежали по коридору к воздушному шлюзу, Чудов все-таки снизошел до кратких пояснений.

– Взлетим по ускоренному циклу. За две минуты выйдем на опорную орбиту. И как раз с минутным запасом успеем уйти за горизонт… Когда «Барракуды» взорвутся, нас защитит от излучения кривизна лунной поверхности.

– Извините, что критикую. Но как-то плотно всё… Минутные притирки… Это ведь страшно рискованно! А почему бы не пересидеть удар здесь, под толщей грунта? Подрыв термоядерных БЧ будет в вакууме, над поверхностью. Значит, для нас это безопасно. Или нет?

Этот вопрос вертелся и у меня на языке, но хорошо, что его задал именно Капелли – мне-то, как новичку, оспаривать мнение начальства было по рангу не положено.

– Ничего безопасного в этом варианте не вижу! – ответил Чудов сердито. – Сюда при любом сценарии успеют проникнуть десятки боевых мехов… Будет очень горячо. А лично я в телохранители к Пахивиру не нанимался. Думаю, как и вы… Всё, наговорились?

Из нашего коллективного молчания Чудов сделал вывод, что да, наговорились.

Впереди уже показались гермодвери воздушного шлюза и птеры-караульные. Льющиеся с подволока солнечные лучи играли на богатых инкрустациях их надкрыльев и в этом мне привиделось нечто неуместно земное, венецианское…

Вдруг меня осенило. Лучи! Лучи, черт возьми!

– Постойте! – я и сам остановился. – Я правильно понял, что эти ваши «Барракуды» несут термоядерные заряды?

– Да. И что с того? – с нажимом спросил Чудов.

– Значит, световое излучение огромной плотности, которое выделится при их подрыве, обрушится прямиком на входные приемники хризалидских световодов?

– Обрушится. И?

– Так оно же попадет сюда! Во все подземелья базы! По све-то-во-дам! Вот этот солнечный зайчик у меня на ладони станет таким жгучим, что проплавит сталь! И хрен даже с ними, с теплицами! Понятно, что от всех ананасов останется только пепел! Но все птеры сгорят! И ползуны! И Пахивир! Все! Вы это осознаете?

Вообще-то я не то чтобы ожидал, но был где-то в глубине души готов к ответу «да, осознаем, но нас это совершенно не колышет!».

Я повидал на своем веку немало спецслужбистов и не питал иллюзий ни относительно их морального кодекса, ни относительно нравственных установок насчет чужих смертей. «Помер Максим, да и х… с ним!» – вот все их установки.

Но в данном случае я, слава Богу, ошибся!

Чудов застыл, как будто громом пораженный. Сдвинул брови. И промолвил:

– Световоды… Как мы не подумали об этом?! Да что «мы»? Как я об этом не подумал?!

– Ладно мы, но Первый… – вставил доктор Зимин.

– Да, и Первый! Хотя он забыл уже, наверное, про такие мелочи! Да и не бывал он здесь ни разу… Знает только, что Старая База рассчитана на близкий подрыв термоядерной БЧ. Ее с расчетом на это, собственно, строили… Но вот только в советском проекте никаких световодов не было! Это уже самодеятельность хризалид! Так сказать, незаконная перепланировка!

Я видел, что Чудов реально в ужасе. И я ему откровенно сочувствовал: в такие минуты совсем не хочется быть тем, кто принимает решение.

Моральные терзания Чудова решил ослабить Зимин:

– Ладно, Ваня, не грузись. Мы всё равно уже ничего не успеваем. Если отменить термоядерный удар, хризалид перебьет Тунгусский механоид. И непонятно еще, что для них хуже… Да, собственно, механоид точно хуже… Ты же видел съемку, как он вырезал колонию хризалид на Марсе? Так что давай делать как решили. Всё равно выгоды стране от этих визитеров немного. Технологиями они не особо делятся… Так что…

– Да при чем тут технологии, а?! Хризалиды – живые существа! Мы в ответе за них! Они попросили защиты! А мы им защиту пообещали. На самом высоком уровне! А теперь вместо того, чтобы защитить, мы убьем их, причем самым жестоким способом! Испепелим заживо! – лицо Чудова было белым как мел.

– А световоды эти как-нибудь того… закрыть, например… нету способа? – спросил Тополь. – У них, на родной планете, разве не было смены дня и ночи? Должны же они зашториваться как-нибудь, а?

– Вроде да, должны закрываться, – это был Капелли. – Так или иначе, нужно поскорее объяснить всё хризалидам!

– Ты прав. Итак, наша эвакуация отменяется, – Чудов взял себя в руки и вновь посуровел. – С нами – если что – ничего страшного не случится, скафандры выдержат. Но вот хризалид нужно спасать.

Легко сказать – трудно сделать. Первая наша попытка спасти хризалид с треском провалилась.

Капелли в лепешку расшибся, чтобы объяснить охране воздушных шлюзов суть проблемы.

Но те проявляли просто феерическую тупость!

Начать с того, что они не понимали слова «световоды». И закончить тем, что ближайшим к термоядерной бомбе понятием, доступным их разумению, был ежегодный фестиваль взрывных зарядов, при помощи которых делают шахты-инкубаторы для личинок (тех самых хризалид, по которым в земной ксенобиологии получила название вся их раса).

А время, меж тем, поджимало…

– Значит, надо двигать к Пахивиру, – постановил Чудов.

В общем, побежали мы обратно, в Нижнюю Теплицу.

Увы, Младший Брат Справедливости как сквозь землю провалился.

Его монарший топчан был пуст.

Бабы-телохранительницы с упоением потребляли фруктовую патоку из свернутых кулёчком глянцевитых листьев и параллельно – благо, конечностей хватало – натирали друг другу фуркулы цветным глиттером, не забывая также обсуждать кавалеров. И ничегошеньки они не знали, кроме «хм-хм, а ведь только что был здесь…»

Идиллию Нижней Теплицы нарушали только останки разведывательного бота, застреленного Чудовым, которые по-прежнему лежали перед пустым топчаном Пахивира…

…Как вдруг началось.

Причем началось всё сразу и одновременно.

Как я позднее прочел в Бюллетене, Тунгусский механоид зашел на колонию хризалид на предельно малой высоте. При этом он использовал несколько ложных фантомов, которые полностью сбили с толку и без того слабенькую ПВО колонии.

Коварство искусственного интеллекта, управляющего механоидом, простиралось и дальше – прежде чем сделать эффектную «горку» и открыть огонь из всех стволов, инопланетный робот высадил десант.

Десятки боевых мехов закопались в реголит и продолжили рыть дальше, подбираясь к железным подземельям.

В итоге, когда мы стояли рядом с птерами-охранницами и Чудов лихорадочно вращал перед собой голографическую модель Старой Базы, прикидывая, где нам теперь искать Пахивира, мы были атакованы одновременно с нескольких направлений!

Семибалльный тектонический удар сотряс весь комплекс.

С оглушительным звоном лопнула бронекрышка ракетной шахты…

Брызнули сочным крошевом ошметки растений…

И, опрокинув топчан правителя, влетел в помещение четырехметровый оранжевый болид, облепленный разъяренными птерами.

Всё происходило очень быстро.

Я еще не успел сообразить, что блестящая оранжевая штука – это боевой мех, а высунувшиеся из его чрева острейшие секаторы нашинковали в капусту половину птеров. Но уцелевшие бойцы за тот же самый короткий миг всё же обрушили на оранжевое ванадиевое напыление вражеской машины убийства струи фтора из своих пистолетов!

Итогом этой молниеносной схватки стала страшная ничья. Оранжевый мех, разваливаясь на куски, протаранил железные тюбинги бывшей ракетной шахты и, рассыпая искры, замер. Вокруг него в гротескных позах повисли на острых сколах металла раздавленные ударом птеры. Жуткое, доложу я вам, зрелище!

– Оружие к бою! – гаркнул Чудов. – Включить пояса на кинетическую защиту!

Второй приказ был даже важнее первого.

Я, честно говоря, уже и думать забыл о том, что наши скафандры имеют защитный режим. До того ли, когда вокруг термоядерная война назревает?

В общем, только повключали мы наши Агрегаты Антисиловые в режим генерации защитного вихря из гравитонов, как палуба в трех шагах от нас полыхнула уже знакомым зеленым пламенем взрывного окисления во фторной атмосфере, и, пробив бронированным рылом истончающийся металл, на сцену явился еще один боевой мех!

Ему вдогонку, откуда-то с нижней палубы, палили птеры. А потому корма меха, утыканная чем-то вроде многоствольных пушек, пылала и шипела. Но в целом машинка была еще способна натворить бед…

Тут уж пришел наш черед пострелять. Кто из лазерного автомата, а кто из ракетомета, все мы слаженно обрушили на гостя из преисподней мощь прорывных земных технологий.

Заляпанный кровью птеров и плавленым реголитом бок меха с шипением взорвался, и прямо мне в грудь полетел, бешено вращаясь, изломанный коленвал. (Ну или называйте это как угодно – в любом случае лом был такой, что он бы неминуемо пригвоздил меня к стволу исполинской лианы.)

Но защитный режим Агрегата Антисилового сработал на «отлично». Коленвал ударился о невидимую преграду, отскочил и вонзился в палубу передо мной с такой силой, что пробил ее навылет!

Я думал, после этого судьба подарит нам передышку. Но в следующую минуту накал борьбы только усилился.

Нас атаковала группа из трех мехов. Мы открыли огонь, но смогли серьезно повредить только одного – два других зависли над нами, подрабатывая крошечными реактивными движками, и обрушили на нас разящий шквал вольфрамовых игл.

Защита отразила шквал вполне штатно, однако борткомпьютер скафандра тревожно предупредил о критическом перерасходе энергии.

– Надо отступать в коридор! – крикнул Зимин.

И мы, конечно, отступили бы, распрощавшись с надеждами отыскать Пахивира и спасти колонию от испепеления, но из дыры в палубе вдруг выпорхнули не менее пятнадцати девочек-птер.

Это были гвардейцы – точнее, гвардейки – в полном боевом облачении. Каковое, помимо золотых и платиновых браслетов, расписных наручей и поножей, включало в себя также бронекирасы из того самого стеклянистого материала, из которого были сделаны шлемы птеров бригады Сиса.

Эти великолепные трехметровые воительницы были вооружены не только фторными пистолетами, но и неким длинномерным оружием, которое я описал бы как «стреляющий багор».

Девочки дали слаженный залп из этих своих «багров».

Нечто вроде надкалиберных реактивных гранат устремилось к парящим над нами мехам.

Взрывная волна была настолько сильной, что всех нас смело как кегли.

При этом Тополь и Капелли провалились в прожженную фтором пробоину в палубе, а мы с Чудовым и Зиминым едва-едва удержались у нее на краю.

Прямо перед собой я увидел огромные глаза гвардейской девочки.

– Вниз! – сказала она. – Прыгай вниз!

– Мужики, скорее сюда! – вторили снизу Тополь и Капелли.

Что нам оставалось?

Только послушаться.

Бывалый Чудов для прыжка временно отключил силовой пояс и приземлился неторопливо, по-лунному.

Я же, малоопытный космический боец, рухнул вниз, как мешок с картошкой…

Всем нам очень повезло: мы оказались в одном из самых защищенных мест колонии хризалид. Называлось оно Белый Зал.

В обычной ситуации нас в него не пустили бы ни под каким видом. У хризалид имелись свои тайны, и хранить их они были настроены со всей строгостью.

Белый Зал отличался необычной – для помещения, находящегося на бывшей советской базе, – овальной формой.

В стенах были оборудованы просторные ниши, шесть штук. Во всех нишах, кроме одной, располагались громоздкие устройства, которые я охарактеризовал бы как помесь микроволновой печи, печатного станка и прядильной машины.

Все они были похожи друг на друга, хотя и не тождественны. Следовало предположить, что это разные модели одного и того же по своему функциональному назначению механизма.

Позже я узнал, что то были биопринтеры – удивительные устройства, изобретенные цивилизацией хризалид. Они позволяли «печатать» почти любой биологический объект, будь то цепочка ДНК, вирус или даже живая клетка, а то и что-нибудь вроде омара или голотурии.

Но тогда мы с Костей просто гадали, что за фигня такая у них стоит, и в ходе стремительного обмена мнениями решили, что мы попали на камбуз. А перед нами – тостеры, ну или там хлебопечки…

Но хрен с ними, с девайсами визитеров.

Главное: в Белом Зале обнаружился Пахивир!

Не осталось и следа от сонной надмирной вальяжности, которой встретил он нас во время нашей первой аудиенции. Теперь Пахивир мало того, что был другого цвета – яично-желтого, – он еще и говорил как птер, экспрессивно и напористо:

– Вам нельзя здесь находиться, земляне! – сказал он, агрессивно вскинув рожки в сторону Чудова. – Вы разрушаете нашу правду! Навлекаете на нас беду!

– Я знаю. Но у нас дело жизни и смерти. Вашей жизни и вашей смерти, – сказал Чудов.

(Я перехватил уважительный взгляд Капелли – ксенобиолог явно был впечатлен прогрессом коммуникативных способностей своего командира.)

– Говори же!

Чудов в двух словах объяснил ситуацию со световодами и с термоядерным ударом по Тунгусскому механоиду, который готовило командование военно-космических сил.

И, надо сказать, Пахивир проявил редкую для гусеницы адекватность!

Грядущему удару «Барракудами» он искренне обрадовался. Что же до неприятностей со световодами, то они погрузили его в державные раздумья.

При этом он достал из какой-то полости своего мучнистого тела – там был этакий карман кенгуру – шлем из тонких стальных полос и водрузил его себе на голову.

«Интерфейс для подключения к коллективному разуму всей колонии?» – предположил я.

– У тебя есть быстрое решение для этой проблемы? – спросил Чудов, которому надоело наблюдать за тем как рыхлая пожилая гусеница многозначительно молчит уже вторую минуту.

– Враги мешают… Если бы не они… Я бы сделал все быстро… А так…

– Может, наша помощь будет уместна?

– А что? Это может быть решением! – Гусеница начала энергично вращать головой, что, видимо, следовало понимать как «утвердительный кивок». – Наши световоды закрываются для света с помощью жидкости. Эта жидкость делает их темными. Но жидкость качает насос… А там, где стоит насос, сейчас находятся враги.

– То есть нам нужно пойти и включить насос?

– Именно об этом я вас смиренно прошу, – сказал Пахивир.

Но Чудова и просить-то не надо было! Командир раскрыл свою схему-голограмму и потребовал:

– Покажи, куда идти!

Выяснилось, что насосная – помещение по соседству с уже виденной нами радиорубкой.

– Блин, знать бы сразу! – с досадой воскликнул Капелли.

– Знал бы прикуп – жил бы в Сочи, – вздохнул я.

Я надеялся, что Пахивир сейчас этак царственно взмахнет своими чувствительными рожками, и в единственной пустующей нише Белого Зала откроется потайной ход, ведущий прямо в главный коридор.

Но, увы, здесь мы имели дело с унылой прозой жизни. Пробиваться к насосной надо было ровно тем же путем, каким мы добрались до владыки. А именно: вверх, через пролом в палубе, на реактивном ранце (не забыл ли я упомянуть, что эти полезные устройства входили в стандартный комплект лунной экипировки Космодесанта?), а затем – по трупам павших в бою птеров, по дымящимся обломкам мехов…

Нам повезло, что за время нашего короткого разговора с Пахивиром гвардейские птеры-девочки расправились с мехами в ракетной шахте (то есть в Нижней Теплице) и тем сильно облегчили нам задачу.

Также нам упрощало жизнь и то обстоятельство, что была остановлена утечка воздуха из помещений базы. Да-да, пробоины, проделанные боевыми мехами при вторжении, затянулись затвердевшим пищеварительным соком огромных насекомоядных растений (синтетических созданий, рожденных биопринтерами), которые специально для этих целей были рассажены хризалидами по верхам всех залов и теплиц.

Главный коридор тоже в целом контролировался хризалидами – повезло и с этим…

Но вот в самой насосной, как и обещал Пахивир, окопался враг.

Это было видно сразу, из коридора: через свежую дыру в бронедвери свешивался стальной кольчатый хвост, который, то и дело импульсивно пощелкивая, вел наблюдение за обстановкой при помощи крошечной, но хорошо различимой видеокамеры.

Чудов был подлинным гением тактических комбинаций. Он мгновенно родил план, который донес до нас короткими отрывистыми фразами.

Выполняя его замысел, мы дождались, пока Зимин подожжет лианы вокруг двери в насосную из лазерного автомата и, воспользовавшись густым задымлением, на полном скаку добежали до радиорубки.

Когда мы оказались внутри, Чудов уверенно вырвал из вертикальной консоли один за другим восемь электронных блоков в дебелых железных корпусах. За ними открылась дверь в потайную каморку папы Карло. Как будто специально для нас, прозревая сквозь десятилетия, советские конструкторы устроили там технологический лаз!

Бог весть для чего служил он по их замыслу. Но его сечения вполне хватало, чтобы не только использовать лаз как бойницу, но и пропихнуть через него бойца в скафандре! Правда, со снятым реактивным ранцем.

Конечно, мы с Тополем не были бы сталкерами, если бы не запросились в штурмовую группу.

Дескать, кое-что мы умеем, хоть, может, и знаем мало…

Но Чудов был категорически против. В бой пойдут одни старики – он и Зимин.

Слово командира – конечно, закон.

На счет «три» мы с Капелли, рванув запорные рычаги, содрали с креплений прямоугольную заглушку (она была организована по типу аварийных люков на авиалайнерах), и остальные члены нашей группы, осветив открывшуюся в проеме насосную своими фонарями, открыли огонь из ракетометов «Штурм».

Не знаю, молился ли Чудов о том, чтобы насосы не пострадали.

Я лично – молился.

Ведь черт с ними, с птерами (хоть их, конечно, и жалко). Но мы ведь и сами никуда не убежали.

Мы здесь.

И мы тоже сгорим, когда «Барракуды» взорвутся над Тунгусским механоидом, а значит, и над Старой Базой!

Потому что если раньше сердечники наших скафандров имели полный ресурс, то теперь, после столкновений с мехами и интенсивной работы Агрегатов Антисиловых, наша интегральная защита уже не смогла бы выдержать одновременный удар и проникающей радиации, и фотонов светового излучения.

В общем, невеселые мною владели мысли…

Чудов и Зимин бросились в пролом сразу после того, как мы провели огневой налет.

Я занял положение для стрельбы с колена. Вперившись в прицел лазерного автомата, я пытался разглядеть врага в глубине насосной, но видел лишь нагромождение механизмов да вездесущие клубы разноцветного дыма.

Внезапно в поле зрения промелькнул металл.

Тополь выстрелил. Я не успел. Да и боязно было, промахнувшись, попасть в ценное оборудование…

Сердце бешено колотилось в груди.

Я всем существом рвался туда, внутрь. Где невидимые с моей позиции Чудов и Зимин ведут бой с мехами.

Вдруг раздалась серия приглушенных хлопков.

Затем наушники прорезал истошный крик Зимина: «Ваня, не надо!»

И, наконец, с лунной неспешностью рухнул поверженный механоид.

Треснувший корпус меха дымился, а в стальных клешнях он сжимал… перчатку от нашего, земного скафандра.

«Но откуда она у него? Что это значит?!» – пронеслось у меня в голове.

– Все ко мне! Скорее! – это был голос Зимина.

В отличие от них с Чудовым, мы свои реактивные ранцы загодя не снимали. Поэтому нам пришлось выйти в коридор и воспользоваться гермодверью, открытой изнутри Зиминым.

То, что мы увидели за ней, не скрою, потрясло меня на всю жизнь.

У ног Зимина лежал Чудов.

В двух шагах от него на железном полу синели часы «Москва» – титановый корпус раздроблен, браслет порван.

Командир был недвижим.

Его лоб и щеки были мертвенно бледны, глаза – закрыты.

На месте левой кисти дымилась культя.

Грудь Чудова была пробита насквозь, в ней зияло отверстие величиной с кулак.

– Нужен врач! – зачем-то крикнул я. – Можно же что-то сделать!

– Я и есть врач, идиот, – зло сказал Зимин. – Сделать ничего нельзя. Я констатирую смерть.

Единственным из нас, кто продемонстрировал нечеловеческое присутствие духа в ту минуту, был Андрей Капелли.

Он молча прошел мимо Зимина, мимо погибшего Чудова, мимо остолбеневшего меня, мимо безмолвствующего Тополя. Наступил на часы, те громко хрустнули, Андрей бровью не повел.

Капелли приблизился к насосам и, быстро-быстро вращая треугольные штурвальчики, характерные, как я уже заметил, для всей техники хризалид, запустил механизмы.

Запустил едва ли не в последнюю секунду, когда это еще имело смысл.

…Я не видел как световоды из прозрачных стали темными. Но когда пол ушел у нас из-под ног, сотрясаемый близким термоядерным взрывом, я не обуглился, как головешка в костре.

Я вообще ничего не почувствовал. Кроме сожаления, что Чудова больше с нами нет.

«Ничего себе слетали на Луну», – подумал я с горечью.

Глава 10

Тайна Останкинской башни

Мы шагали по Покровке вниз, от Садового к Маросейке, и жевали мороженое. Да-да, по самой бровке, без остановки, как пелось в одной старой песне про летчиков…

Мороженое было моей любимой разновидности «пломбир в шоколаде» и называлось «Каштан», а лица у нас были обветренные и счастливые. Еще бы! Двое суток назад мы получили первую зарплату, огромную, надо сказать. А впридачу к ней – сорок восемь часов отпуска!

Увы, сорок семь из них уже были нами потрачены…

Мы ходили (зачем-то!) в аквапарк, известно зачем – в паб и, вы не поверите, на концерт органной музыки (Тополю, видите ли, захотелось!).

А еще Тополь общался с Лизой – той самой беременной особой из «Науки и жизни», которую мы так доблестно спасли.

И ведь в самом деле спасли! Тополь успел вынести ее из опасной зоны буквально за минуту до прилета химероидов. Останься девушка с нами, запросто могла бы разделить судьбу Навлоева!

Тополь водил Елизавету, теперь Лизаньку, в ресторан вегетарианской еды (она не ела мяса и презирала людей, потворствующих убийству животных ради гастрономического удовольствия), а потом выгуливал по окрестностям.

– Так это было свидание? – спросил я, откусывая очередной кусок мороженого.

– Ну как бы да, – буркнул Костя без особого энтузиазма.

– В смысле, свидание женщины с мужчиной? Или свидание друга и друга?

– Ну, женщины с мужчиной.

– То есть вы… хм… целовались и всё такое? – в своем любопытстве я был беспардонно методичен.

– Да ты с ума сошел?! – Костя испуганно на меня вытаращился. – Она же того… Беременная!

– Но беременная – это ведь не мертвая! Насколько я понимаю, беременность – нормальное физиологическое состояние женского организма.

– Нормальное… Но всё равно! Куда целоваться «и всё такое», когда внутри человека – другой человек?! Это же как секс втроем!

Я пожал плечами. В каждой избушке – свои погремушки.

– И всё же ты настаиваешь, что это было свидание.

– Настаиваю!

– Но при этом «всё такое» будет уже потом, когда она… ну… перестанет быть «того», в смысле беременная, да?

– Да, – энергично подтвердил Костя. – Вообще, Лиза – классная девчонка. Умная, веселая и, знаешь… как искорка.

Я кивнул.

Они у Кости все «классные» поначалу. Пока «классными» быть не перестают.

Я уже собрался было в мягкой ироничной форме донести это свое жизненное наблюдение до Кости, но осекся – в поле моего зрения попал молодой человек спортивного телосложения в черных солнцезащитных очках.

Ну и что тут, спросите, такого? Каждый пятый москвич летом в очках! И каждый десятый – спортивного телосложения!

А вот что: еще в начале нашей с Костей прогулки по московским улочкам и бульварам, когда мы проходили мимо здания ИТАР-ТАСС, внутри меня вдруг пробудился черт.

«Комбат! Эй, Комбат! – дергал он меня за рукав. – Только вообрази, какими сенсациями ты набит! После полета на Луну! После встречи с инопланетянами! После того, как узнал тайну Тунгусского метеорита! А зайди-ка ты в ИТАР-ТАСС! Да прямиком к директору! И скажи ему: так и так, имею сообщить…»

И вот представьте, друзья мои: ноги сами, помимо моей воли, понесли меня к стеклянным дверям сего уважаемого информационного агентства, как вдруг боковым зрением я заметил, что две фигуры в черных очках, полностью вроде бы поглощенные беседой друг с другом, внезапно отставили в сторону банки с пивом и зримо напряглись. А рука одного даже потянулась в карман летних брюк – может быть, за телефоном, а может, и за чем-то посерьезней…

– Ты куда это, Володя? – сердито осведомился Тополь.

– Что? А-а, показалось, знакомую увидел… Помнишь, у меня Леся такая была, из Нижнего? Она еще на виолончели играла… Ты ее называл «щекапупик». Но потом оказалось, что у нее муж и дети.

– Щекапупик? Господи Иисусе! – Тополь вздохнул. – Не помню.

В общем, ИТАР-ТАСС мы миновали благополучно. Но осадочек остался. Сексоты нашего таинственного и грозного Комитета по взаимодействиям теперь уже мерещились мне на каждом углу.

Например, что это за дамочка там, возле входа в кондитерскую «Нямням», читает с планшета? Нашла еще место, где почитать! И тоже в черных очках на пол-лица!

Или вон тот лишенный особых примет господин лет сорока в припаркованной «Ладе Империи»? Чего это он такой нарочито равнодушный ко всему? Заснул? Как же!

Я Москву знаю средне, но Тополь – почти москвич, если по бывшей жене – всё рассчитал до минуты.

Покровка плавно перетекла в Маросейку, а Маросейка – в ступени, ведущие на станцию метро «Китай-город».

Мы спустились, выбрали оранжевую линию, и Костя уверенно втолкнул меня в поезд, идущий по направлению к «ВДНХ».

На станции «ВДНХ» мы вышли, поднялись наверх и в виду обелиска Покорителям космоса сели на монорельс.

К слову, этот достославный обелиск после нашего вояжа на Луну воспринимался мною совершенно иначе. Я бы сказал, теперь я считал его немножко своим. Тополь тоже думал о чем-то таком, мемориальном.

– А представь, может, когда-нибудь на том барельефе появимся и мы, – сказал он.

– Это у тебя мания величия, от птеров заразился, – отшутился я.

– Нет-нет! Обязательно появимся! – настаивал Тополь.

– Понимаешь, дружище, если нас действительно там изваяют, это будет означать, что мы погибли на задании. Как Чудов.

– Хм… Об этом я как-то не подумал. – Тополь завял.

Монорельс, архаичный немногим меньше, чем паровоз Черепановых, не без труда дотащился до станции «Телецентр».

Мы пересекли улицу Академика Королева и ровно в пятнадцать пятьдесят девять оказались у подножия Останкинской телебашни.

Да-да, именно она была конечным пунктом нашего назначения. Вообще, когда Зимин сказал мне, что мы должны явиться ко входу в телебашню, я был очень удивлен и поначалу подумал, что придется участвовать в передаче про успехи отечественной космонавтики.

Но Зимин грубо – а он вообще не отличался манерами – меня высмеял.

– В передаче? Про космонавтику? Про передачи забудь до конца жизни! Нужен ты им там со своей секретной правдой и рожей потомственного замкадыша. Для передач в Комитете особые люди есть из отдела работы с населением. У них манеры, лоск, темник…

– А что там делать тогда? – спросил я, изо всех сил игнорируя «замкадыша».

– Контактировать с кураторами, как обычно. Вас встретят, выдадут пропуска и всё объяснят, – сообщил Зимин и был таков.

Я стоял, запрокинув голову, и созерцал телебашню, похожую на побег инопланетной техноспаржи.

Я думал о том, что наверняка ведь она назначена нам в качестве промежуточной точки встречи и никоим образом не является конечным пунктом нашего назначения.

Небось, выйдет сейчас какой-нибудь агент, конечно же, в черных очках, проведет нас по неприметной лестнице в сырой бетонированный каземат, там откроется бронедверца весом тонн в пятнадцать… А за ней – буранный полустанок Метро-2, и усвистим мы под землей куда-нибудь… да хоть в то же Раменское, почему нет?

«Каким-нибудь агентом» оказался, как ни странно, Андрей Капелли – быть может, единственный человек из Космодесанта, которого я был искренне рад видеть в любое время дня и ночи.

– А вы, мужики, в гражданском совсем по-другому смотритесь, – сказал он вместо «здрасьте», окидывая нас своим фирменным нечитаемым взглядом с ног до головы.

– «По-другому» – это как? – не понял я.

На мой вкус, выглядели мы крайне тривиально: кеды, джинсы, летние рубахи.

– Тертые калачи такие… На кадровых военных похожи. С опытом горячих точек, – ответил Капелли после некоторых раздумий.

– То есть ты хочешь сказать, что в космосе мы выглядели как салабоны? – Тополь всё хотел знать.

– Ничего тут нет обидного, между прочим, – смешался Капелли. – И не следует на меня так смотреть. Просто когда вы появились… В общем, я впервые видел в Космодесанте людей, которые не знали, как в невесомости мыть руки…

Я примирительно кивнул – мол, мы не обидчивые.

Капелли дал нам две зеленые проходки, на которых красовались унизительные надписи «ГОСТЬ ТЕЛЕЦЕНТРА».

Обидно, да? Всего лишь гости. Всего лишь телецентра.

– Это еще что? – спросил Костя.

– Пропуска.

– Так мы реально в телецентр, что ли, идем?

– Мы идем внутрь Останкинской телебашни, – сказал Капелли, сделав конспирологические глаза. – А дальше – сами увидите.

Вслед за тем, не вдаваясь в объяснения, он направился прямо к стеклянным дверям.

Перед самым порогом какая-то неведомая сила – назовем ее по старинке интуицией – развернула меня на сто восемьдесят градусов.

И что же я увидел?

Ту самую особу, что читала с планшета на ступеньках кондитерской «Нямням»!

Дамочка поправляла прическу. И, мне показалось, виновато улыбнулась нам – мол, да, я вас веду, но ведь я просто на работе, не держите зла, коллеги.

Капелли увлек нас к лифту, на дверях которого распласталась табличка с красной надписью «Не работает».

Быстрее, чем мы с Тополем успели изъявить непонимание, Капелли взмахнул своей карточкой «гостя телецентра» (к слову, такой же точно, как у нас) – и двери лифта раскрылись!

При этом фанерная табличка – на вид, по крайней мере, фанерная – точно так же, как и створки дверей, разделилась пополам. Я усиленно заморгал: не снится ли мне это?

Довольный произведенным эффектом, Капелли улыбнулся краешком своего чувственного итальянского рта и радушным жестом пригласил нас в кабину.

– И куда мы, интересно? – полюбопытствовал я, глядя на циферки панели управления.

– На сотый этаж, – ответил Капелли.

– Сотый?! Да откуда он здесь?! Мы ведь не в небоскребе, а в телебашне!

– Ниоткуда, – равнодушно пожал плечами Капелли. – Это просто слова и просто кнопки, которые я сейчас нажму. Что же до телебашни, то я уполномочен сообщить вам нижеследующий примечательный факт, дорогие гости нашей столицы…

И, стоило лифту тронуться, Капелли продолжил жирным голосом бывалого экскурсовода:

– В 1960 году руководство Комитета по взаимодействиям сообщило Первому, что назрела острая необходимость в постройке пятисотметровой монолитной антенны для осуществления связи с нашими объектами в Солнечной системе. Ну и не только с нашими, само собой… Поначалу хотели, как у нас водится, строить где-нибудь на Таймыре, чтобы сподручней было выдерживать режим секретности. Но в этот момент американцы запустили «Меркурий», и стало ясно, что в ближайшем будущем пятисотметровые открыто стоящие хреновины перестанут быть такими уж незаметными для вероятного противника…

– Извини, я так понял, «Меркурий» – это спутник-шпион, да? – спросил Тополь.

– «Меркурий», друг мой, это первый американский пилотируемый космический корабль, – вздохнул Капелли с видом «как-можно-быть-таким-невежественным». – Так вот, и тогда маршал Буденный предложил замаскировать суперантенну под объект народно-хозяйственного значения. Под силосную башню. Или под водонапорную… Поначалу инженеры, конечно, хихикали: вот же старый дурак! Пятьсот метров силосной башни! Но потом кого-то осенило: Буденный дело говорит, только башня должна быть телевизионная.

– Подожди, Андрей, а маршал Буденный – это тот, который с усами? Который танковой армией командовал? – спросил я.

Теперь пришел мой черед ловить на себе взгляд Капелли из серии «как-можно-быть-таким-невежественным».

– Командовал, да, но не танковой армией, а Первой конной… Но мы отвлеклись. Короче, Буденный вбросил идею, специалисты ее аранжировали и – вуаля! – самая высокая телебашня в мире была построена в молодом, динамично развивающемся районе Москвы! А уже через полгода при помощи этой антенны удалось осуществить первый успешный радиоперехват кодированных сообщений, отсылаемых «черными археологами» на свою родную Плейону…

– Куда-куда? – спросили мы с Костей хором.

– На Плейону. Так называется двойная переменная звезда в звездном скоплении Плеяды.

В этот момент наш лифт остановился и двери его плавно раскрылись.

– Но самое важное, – затараторил Капелли, которому страсть как хотелось закруглить свою экскурсию, – что для ускорения обмена данными прямо сюда, поближе к антенне, было решено переместить и Лунный Контроль, и Центр управления спецполетами, более известный как ЦУС…

– Если и известный, то не нам, – вздохнул я.

Глава 11

Михал Михалыч, эксперт

– А-а, привел? – Стоило нам переступить порог Аналитического отдела, как Гольцов шустро выскочил нам навстречу, словно паук, суверенный хозяин своей паутины.

Ну то есть я теперь знаю, что это был Гольцов. А тогда я подумал: «Ой, кто это?» Потому что смешной лысый дядька с глазами старого пса, похожий на охранника в отделении захолустного банка, никак не вязался у меня с образом заслуженного сотрудника Комитета.

– Привел, да. Вот, знакомьтесь. Это Пушкарев, а это Уткин… Хорошо себя показали ребята, – представил нас Капелли. – Ну а это живая легенда Комитета, наш бессменный ведущий эксперт по уфологии и аномалистике Михаил Михайлович Гольцов.

– Приятно познакомиться… Много о вас слышали, – соврал я.

Гольцов глянул на меня с нескрываемым скепсисом. Однако от комментариев воздержался, ограничившись лишь кивком и неожиданно крепким рукопожатием.

– Результаты ваших тестов уже готовы, – сказал он, с пыхтением забираясь обратно на свой вертящийся табурет, окруженный…

…Нет, вовсе не мониторами, как вы, современные мои, наверняка подумали. И даже не голографическими проекторами, как подумали самые современные из современных.

Гольцов обитал среди исписанных мелом досок и обшитых тонким пробковым листом стендов. К ним булавками и кнопками были приколоты газетные вырезки, распечатки, фотографии, листочки из блокнотов и чуть ли не конфетные фантики!

С размытых, дьявольски некачественных фотографий на зрителя таращились серые инопланетные человечки с миндальными глазами, перепуганные свидетельницы посадок летающих блюдец на кукурузные поля и увечные коровы, жертвы аномальной вивисекции.

И если бы только что мне не охарактеризовали владельца этой коллекции как «ведущего эксперта», я бы точно счел его городским сумасшедшим.

Капелли, перехватив мой недоуменный взгляд, приложил палец к губам и тихонько прошептал мне на ухо:

– Я тебе потом всё объясню. Ты пока просто слушай.

Гольцов тем временем нашел на столе, заваленном искромсанными газетными разворотами, папку с надписью от руки «ЕКАТ БЕЗОБРАЗИЕ» и достал из нее несколько листов с рентгеновскими снимками и столбцами цифр.

– Совершенно очевидно, – сказал он, – что гипотеза господина Литке, – мне показалось или в этих его словах просквозила неприязнь? – столкновения с реальностью не выдержала. Артефакт «Звезда Полынь» к вашему феноменальному зрению, господа Пушкарев и Уткин, никакого отношения не имеет.

– Выходит, это врожденное? – попробовал пошутить Костя. – Просто мы раньше не замечали?

– Да, сейчас. Врожденное! – Гольцов фыркнул. – На основании анализа видеосъемки с ваших шлемов я пришел к выводу, что изменения анатомии глаза, которые привели к способности видеть химероидов, произошли в результате воздействия на ваши организмы потока некоторых элементарных частиц. Мы в своей среде называем их мю-торсионами…

На нас с Тополем это заявление произвело нулевой эффект. Ну, мю-торсионы. Ну, частицы.

Что же до Капелли, то с ним, напротив, произошла удивительная перемена.

Он покраснел. Губы его плотно сжались и побелели. Брови съехались к переносице.

Было очевидно, что наш ученый друг переживает самый настоящий приступ бешенства! Но поскольку ситуация служебная, да, вдобавок, в нее вовлечены двое новичков (то есть мы с Костей), Андрей вынужден высоко нести знамя Космодесанта и из последних сил себя сдерживать!

В общем, вместо потока нецензурщины одеревеневшая глотка Капелли породила нечто конвенциональное:

– Михал Михалыч, мы… Если помните… Уже обсуждали с вами… некорректность употребления термина «мю-торсионы» в официальных отчетах… Но если вы настаиваете… Я был бы очень вам признателен, если бы вы хотя бы назвали источник этих гипотетических частиц в случае с моими новыми коллегами!

– Да стелларатор же! – Гольцов посмотрел на Капелли ясным взором человека, на триста процентов уверенного в своей правоте.

– Стелларатор?! – вскричал Капелли, мгновенно распаляясь. – Ну какой же стелларатор, дорогой Михал Михалыч?! Не производится в стеллараторе при термоядерном синтезе никаких мю-частиц!! Ни мю-мезонов, ни, тем более, этих ваших вымышленных мю-торсионов!!!

– А я и не говорю, что «при термоядерном синтезе», – эксперт был невозмутим как скала. – Я имею в виду модель стелларатора из кристаллического церерия, которую держала в руках скульптура профессора Зубоноса. Вот эта, – и Гольцов жестом карточного шулера выхватил из толщи бумаг в папке архивную фотографию монумента.

Капелли видел бронзового истукана явно впервые в жизни.

– Сомнительных эстетических достоинств скульптура, – поморщился он. – И, главное, я всё равно не понимаю, при чем здесь стелларатор и церерий!

– Присмотритесь, Андрей. В руках у профессора Зубоноса – модель стелларатора. Случайно совпало так, что, когда Уткин и Пушкарев вошли в горящий корпус «Т», через бронзу монумента прошел высоковольтный ток. Высокое напряжение подалось на церерий. Это привело к высвобождению значительного количества мю-торсионов. Они и воздействовали на оптические свойства зрения наших уважаемых коллег!

Мы с Тополем переглянулись. Ну, во-первых, нас давненько не называли «уважаемыми коллегами». А, во-вторых, нам всегда было приятно, когда чудеса получали строгое научное объяснение. Потому что понять означает овладеть.

– Ах вот оно что, – сказал Костя меланхолично. – То-то мне иногда кажется, что я на женщинах одежду не вижу. Может такое быть?

Теперь уже переглянулись Гольцов с Капелли.

– Полностью исключено, – отрезал Гольцов.

Обед нам принесли прямо в логово Михал Михалыча.

Поглощая бутерброды с сервелатом и запивая их квасом, мы слушали лекцию о «черных археологах».

– И вот представьте себе, – Гольцов увлеченно размахивал надкушенным бутером. – Пустыня Гоби, 1969 год. Жара такая, что в песке можно печь яйца! Пылевые бури! Ядовитые гады! И тридцать наших геологов, археологов, палеонтологов ведут комплексные работы! Выкапывают кости парейазавров! Иностранцевий! Папоротники всякие… Хвощи… Артроплевры, черт возьми!

– Артроплевры? – переспросил Тополь.

– Это такие двухметровые сколопендры. Некогда считалось – палеозойские, – прокомментировал Капелли. – Но потом их начали находить и в кайнозойских горизонтах.

– Копают они, копают, – увлеченно продолжал Гольцов, – и вдруг в мезозойском слое отложений начинают находить… что бы вы думали? Артефакты искусственного происхождения! Бронзовые чаши! Наконечники копий! Золотые пекторали! Понимаете, друзья? Как будто времена перемешались! Словно сотня воинов Чингисхана провалилась прямиком к динозаврам!

– Хм, – я прокашлялся, – прошу прощения… То, что вы говорите, – это официальная информация?

– Полностью официальная! – радостно кивнул Гольцов. – Правда, из-под грифа «Совершенно секретно»… Но слушайте дальше. Экспедиция копает еще и находит… вход в усыпальницу! Он украшен драгоценными камнями! Золотыми накладками! Невероятная находка, чудо как оно есть… Они осторожно очищают каменную дверь от наслоений, с трудом отодвигают в сторону… За ней – камера! Что там? – гадают они. Захоронение? Сокровищница? Наконец входят! Лучи фонарей шарят в темноте, и вдруг… фигура!

Мы с Костей перестали жевать. Очень уж хорошо нагнетал Гольцов.

– Да-да, вообразите. Стоит! У дальней стены кто-то стоит! Некое существо… Они присматриваются еще и понимают, что на существе скафандр, как у космонавта. А я вам скажу, друзья, – голос Гольцова стал тихим и доверительным, – в первый раз увидеть визитера – это очень страшно. Но увидеть его вот в такой ситуации, под землей… Это я даже не могу себе представить что такое. Человек, который был там, позднее признался мне: он так испугался, что ему показалось, будто у него остановилось сердце… А ведь он не из робкого десятка! Три зимовки в Арктике плюс мастер спорта по подводному плаванию!

– Так кто это был там, в скафандре? – спросил Костя, как всегда нетерпеливый. – Химероид?

– Разумеется, нет. Плейонец.

– Кто-кто?

– «Черный археолог». Визитер из системы звезды Плейона.

– А, ну да, Андрей говорил… И что плейонец? Всех наших археологов убил?

– Нет. Он ушел.

– Но все это звучит довольно безобидно, – улыбнулся я. – Признаться, я ожидал рассказа о жутких убийствах, похищениях… А тут подумаешь – испугались ученые фигуры в скафандре! Мало ли кто чего пугался в этой жизни? Я, например, медведя встретил в Красноярске… А на мне – только плавки. Вот это было страшно!

Гольцов и Капелли, не сговариваясь, наградили меня тяжелыми взглядами, так что я сразу понял, что со своим «безобидно» ляпнул очевидную и вопиющую бестактность.

– С участием плейонцев разные истории случались, Владимир, – сказал Гольцов голосом, в котором отчетливо дребезжало нервное напряжение. – Но я вам их лучше рассказывать не буду.

– Да-да, – подхватил Капелли, – предлагаю сосредоточиться на практической информации о взаимоотношениях визитеров. Ведь это единственное, что может понадобиться нашим новым коллегам в ближайшее время…

Это «ближайшее время» меня, не скрою, насторожило.

И, кстати, еще больше меня насторожила мысль о том, что таким, как мы, отпуска дают в основном не «после чего-то», а «перед чем-то».

Перед чем? Что день грядущий нам готовит?

– Короче говоря, – продолжал Гольцов, – во время первых подтвержденных наблюдений «черные археологи» предстали перед нами в качестве охотников за древними артефактами. Плейонцы просто обожали появляться в исторических местах. Поэтому мы и назвали их «черными археологами», по аналогии с незаконными копателями курганов… Была даже гипотеза, что плейонцы и в самом деле ведут поиск драгоценных предметов, порожденных древними земными культурами.

– Это каких, например? – не понял Тополь.

– Ну там, знаете… Шлем Александра Македонского, вертолет Леонардо да Винчи, Святой Грааль… В таком духе. Но позднее удалось установить, что плейонцы охотятся не за артефактами вообще. А конкретно – за Объектами, произведенными цивилизацией химероидов. Представьте себе, что на Земле на протяжении тысяч лет действовала химероидская резидентура…

Я представил. По спине побежали мурашки.

– …Эта резидентура контактировала со многими ключевыми фигурами человеческой истории. Специалистам известны, например, фрески, на которых фараон Тутанхамон берет из рук химероидов некий лировидный предмет. Наивные искусствоведы именуют эту фреску «Фараон принимает дары от духов Воздуха и Света». Но мы-то знаем, что речь идет об устройстве удаленного наблюдения, которое позволяло химероидам просматривать чуть ли не пол-Египта! Ну, естественно после того как Тутанхамон дал разрешение установить их Объект на вершине обелиска в храме Изиды…

– То есть с химероидами у наших предков отношения были хорошие? – я попробовал выйти на общую картину, ведь от разрозненных фактов у меня уже начинала трещать голова.

– У химероидов с нашими предками отношения были, скажем так, партнерские, – уточнил Гольцов. – В Комитете сложилось мнение, что химероиды всегда были заинтересованы в прогрессе человечества и, по мере своих сил, ему помогали. Иное дело – «черные археологи»…

– Они были против прогресса, да? – Тополь сделал озабоченное лицо.

– И это мягко сказать! Они всеми силами вредили ему! Например, приложили немалые усилия, чтобы затормозить развитие лазерной техники. Или вот термоядерный синтез… Если бы не их козни, мы пришли бы к сегодняшним результатам лет на двадцать-тридцать раньше!

– Вот же сволочи, – вздохнул Тополь.

– Они, конечно, сволочи. Но насчет термоядерного синтеза факт достаточно спорный, – Капелли не был бы собой, если бы воздержался от ремарки. – Вообще, если полагать, что плейонцы всерьез стремятся остановить технический прогресс на Земле, то возникает вопрос: так почему же мы все-таки сегодня летаем в космос и располагаем термоядерным синтезом? Почему они не заморозили нашу цивилизацию в вечном Средневековье?

Михал Михалыч наверняка отвечал на подобный вопрос десятки раз и уже собирался что-то ввернуть, но Капелли остановил его жестом и закончил свою мысль:

– В общем, друзья мои, с плейонцами много неясностей. Но факт в том, что они систематически купируют попытки химероидов воздействовать на развитие человечества. Чувствуете разницу, да? Плейонцы не то чтобы враги нашего прогресса вообще. Они скорее враги той ветви прогресса, которую нам негласно навязывают химероиды.

– А хризалиды? Где их место в этой системе? То есть мы видели, да, что их лунную колонию пытался уничтожить Тунгусский механоид… Но за что? Почему? Это от меня, честно говоря, ускользнуло.

– В Комитете пока не выяснили, где корни этой древней вражды, – неожиданно легко сознался Гольцов. – Может быть, мы имеем дело с чистым расовым предрассудком, как бы дико это ни звучало. Но обе стороны люто ненавидят и в то же время боятся друг друга. Хотя вроде бы делить им нечего.

– Ну, почему боятся хризалиды – это мне понятно, – сказал я. – Но разве сами они представляют какую-либо угрозу для «черных археологов»? По-моему, разница в уровне развития цивилизаций очевидна! У этих земледелие, педикюр педипальп и разнузданный секс на дискотеке. А у тех – Тунгусский механоид!

– Вы, Владимир, недооцениваете хризалид. Например, у них есть телепортер… И много чего еще, – с зевком ответил Гольцов.

Мне показалось, что эксперт уже начал выдыхаться и, наверное, хочет домой, к жене и детям. У таких, как он, я заметил, всегда есть дружная семья, которая по воскресеньям ходит в пешие походы, а вечерами совместно пересматривает любимый сериал.

– А что страшного в телепортере? – не отставал Костя. – Ну, для «черных археологов»? Какая тут опасность?

– А то, что они могут взять – да и засвинячить телепортером многотонную боеголовку по заданным координатам! – Гольцов вновь оживился и домой уже явно не хотел. Все-таки плохо я разбираюсь в людях. – Проблема, собственно, лишь в этих самых координатах. Скажем, когда цель активно маневрирует, как тот же Тунгусский механоид, попасть в нее телепортируемым предметом практически невозможно… А вот по стационарной цели – запросто! У Комитета нет сомнений в том, что если хризалиды узнают координаты новой базы «черных археологов» в Солнечной системе, а такая база где-то точно есть, первое, что сделают хризалиды – обстреляют ее из телепортера… Чтобы отомстить за резню, которую Тунгусский механоид учинил в колонии хризалид на Марсе.

– А мы-то сами? Мы знаем эти координаты?

Гольцов элегически подпер небритую щеку ладонью; в такой позе любят позировать актеры на фотографиях в театральных фойе. И, мечтательно закатив глаза, ответил:

– К сожалению, нет. Знай мы их, игра была бы совсем другая.

– Какая?

– Ну, например, мы могли бы шантажировать «черных археологов» тем, что передадим хризалидам координаты…

– А они нам что за это?

– Поверьте, у «черных археологов» есть что нам предложить. И в сфере обычных технологий, и в сфере социальной инженерии…

От слов «социальная инженерия» на меня повеяло таким инферно, что я поспешил сменить тему.

Мы еще минут десять говорили о том о сем, неспешно допивая и дожевывая, когда в Аналитический отдел ввалился Литке.

На нем были белая рубашка поло, белые шорты, подпоясанные плетеным кожаным ремнем, и белые туфли, надетые на белый носок. Ни дать ни взять игрок в гольф, сбежавший с опостылевшего корта.

В руках Литке держал двухлитровую бутылку с загадочной кроваво-красной жидкостью.

Что за жидкость? Я видел, что это было интересно всем.

Однако никто не решился задать вопрос – было в Литке и его манере держаться что-то такое… отсекающее всё ненужное в общении, в том числе – лишние вопросы.

Литке кивнул Гольцову, за руку поздоровался с Капелли и, глядя поверх наших голов, сказал:

– Владимир, Константин, нам пора.

– Куда пора?

– К мойрам… Ну, это мы так называем сотрудниц Лунного Контроля.

Словосочетание «Лунный Контроль» мне уже приходилось слышать. Но какой именно контроль имеется в виду, я уразуметь никак не мог, а чтобы толком расспросить кого-нибудь, да хоть того же Капелли, все никак не складывались обстоятельства.

Коридор, по которому мы шли, был по-осеннему прохладным и по-праздничному пустынным. В таких местах меня всегда отчаянно тянет на человековедение.

– А вот скажите, насчет Гольцова, – осторожно начал я. – Он ведь изначально… не из ваших, нет? Он вообще на комитетчика не похож.

– Гольцов? Нет, не из наших. – Литке поощрительно улыбнулся моей проницательности. – Он – уникум… Настоящий.

– И в чем это выражается?

– Интересовался уфологией со школы. Собирал вырезки, выкачивал из интернета уфологические сайты. Тысячи роликов с ютуба… Вел одновременно несколько форумов… Комментировал всё, до чего мог дотянуться… При этом всю свою взрослую жизнь проработал – вы не поверите – таксистом в вип-службе Санкт-Петербурга! Чаевые исправно складывал – копеечка к копеечке. Купил сперва метровый рефрактор Ньютона… Потом – двухметровый… По чертежам из того же интернета собрал астрономический спектрометр. Потом какой-то особенный многополосный радиопеленгатор. Потом счетчик Макарова… Двадцать лет искал сигналы пришельцев во всех диапазонах!

– Что такое счетчик Макарова? Я только пистолет знаю, – Костя был в своем репертуаре.

– А-а, лженаука в действии, – отмахнулся Литке. – Считает, видите ли, вымышленные элементарные частицы, именуемые мю-торсионами.

Мы с Костей переглянулись, но промолчали – реакцию Капелли на эти «мю-торсионы» мы очень даже запомнили.

– В общем, Михал Михалыч, – продолжал Литке, – вполне уверенно двигался к нервному срыву, паранойе и психушке. Как вдруг, когда ему стукнуло сорок два, он открыл для себя, что интернет контролируется волкоящерами, и немедленно отключился от него. Вообще перестал пользоваться. Ни форумов, ни сайтов, ни роликов! Только газеты, журналы, анализ слухов, наблюдения. И… он смог добиться прорыва! Взял да и вычислил на основании этих своих вырезок и анализа траекторий спутников месторасположение одной из наших точек рандеву… Приехал туда в час «Ч» и сфотографировал, мерзавец, посадку нашего «Сальвадора Альенде»!

– Эффектные, должно быть, кадры получились, – сказал я, припоминая ту оторопь, что взяла меня, когда я впервые увидел черный бок этой дурищи с красной звездой.

– Эффектные, да. Но это еще что! Потом Гольцов вычислил адрес одной из баз Комитета. И послал туда письмо! Мол, всё о вас знаю, вот фотографии «Сальвадора Альенде», хочу у вас работать! Насчет «всё о вас знаю», конечно, блефовал. Но на работу мы его взяли, такие люди нам нужны… И, надо сказать, мы не разочаровались. Сколько наших агентов обязаны ему жизнью! А уж сколько времени он нам сэкономил… Не человек, глыба!

У меня отлегло от сердца: такие же, как мы, самоучки и бродяги по жизни в Комитете все-таки попадались. И даже преуспевали! А то складывалось иногда ощущение, что вокруг одни кадровые космонавты да доктора секретных наук…

Глава 12

Лунный Контроль

Две пары матовых дверей разошлись, и перед нами предстали Три Грации. Существа из другого, лучшего мира, лишь шутки ради принявшие обличья прекрасных женщин…

Клянусь, это были незаурядные красавицы! Настоящие красавицы, без надутых силиконом губ, наращенных ногтей-стилетов и искусственных волос цвета «пьяный баклажан»!

Девушки сидели за длинным плавно изогнутым столом в креслах, сидели бок о бок и… и смотрели каждая в свои очки виртуальной реальности.

Ну то есть на двух из трех были очки. А третья – та, что расположилась по центру, – просто откинулась на спинку кресла с закрытыми глазами и вроде как дремала. Вот она-то мне и понравилась больше всех. Чисто эстетически, конечно.

Ближайшая к нам была рыженькой, с тонкими чертами лица и губами бантиком. Средняя – брюнеткой со стрижкой каре и длинным тонким носом средневековой герцогини. А дальняя, правая – блондинкой с бледными ресницами и розовой кожей, не переносящей южное солнце.

Мы, осторожно озираясь, вошли.

– А вот и наш дорогой Лунный Контроль. И что бы мы без него делали? – сказал Литке вполголоса. – Знакомьтесь: Маргарита, Виола, Наташа.

– Это если с какой стороны считать?

– Слева направо.

«Впрочем, с какой стороны ни считай, а самая симпатичная всё равно выходит Виола», – отметил мой внутренний казанова.

– А что они делают? – спросил Тополь. – В игруху шпилятся?

– В игруху под названием жизнь, – иронично заметил Литке. – А если серьезно, они – контролируют. Всё околоземное пространство в радиусе полумиллиона километров. То есть до орбиты Луны и еще немного за. Потому и Лунный Контроль.

– Это, наверное, одна из трех смен? – предположил я.

Я задал вопрос не из праздного любопытства, а потому что мне вдруг до зарезу захотелось узнать, когда у безмятежно дремлющей брюнетки – ну, у той, которая Виола, – начнется обеденный перерыв. Или закончится рабочий день.

– Смен? – удивился Литке. – Да нет у них никаких смен. У нас в Комитете только три мойры… И вообще, лучше бы вам не задавать таких вопросов.

Я парень понятливый. Нельзя так нельзя. Но сердце, конечно, защемило. И в голову полезли мысли. Бедные девчонки! Прикованы к креслам как рабыни. Красавицы в когтях садистов из Комитета…

Пока я воображал себе всякие ужасы относительно рабочего дня мойр, Литке с любезной улыбочкой дамского угодника подошел к рыженькой, осторожно тронул ее за плечо и сказал:

– Маргариточка, цветочек мой, я тебе ребят привел, как ты и просила…

Рыженькая сняла очки – в местах прилегания обтюратора у нее на лице теперь розовел едва заметный пролежень – и поглядела на нас мутным взглядом недолюбленной русалки. А затем вновь вопросительно глянула на Литке снизу вверх.

– Это Пушкарев и Уткин. Те, у которых аномальное зрение на химероидов, – пояснил Литке, и я вдруг понял, что он говорит с ней заискивающе.

Вдумайтесь! Заискивающе! Это Литке, Литке, перед которым дрожали и трепетали все вокруг, заискивал! Выходило странное: либо он с этим рыженьким «цветочком» состоит в отношениях, либо же «цветочек» – в иерархии Комитета – стоит на несколько ступенек выше! Выходит, мы сейчас у начальства? А вовсе не у красавиц, плененных рабовладельцами?!

Но Капелли с нами не было (он остался у Гольцова гонять чаи, а может, что и коньяки), и узнать, что да как, было не у кого.

Маргариточка внимательно оглядела меня – я почувствовал себя вдруг как на медкомиссии, – а затем Костю.

Взгляд ее орехово-карих глаз был одновременно серьезным, жестким, печальным и… женственным. (Не спрашивайте меня, как это так бывает – бывает!) И наконец, кукольно хлопнув длиннейшими ресницами, цветочек изрекла:

– Мне кажется, они… подходят.

И, сделав немаленькую паузу, добавила, уже совсем буднично:

– Гранатовый сок принес?

– Конечно, моя богиня…

С этими словами Литке отдал ей ту самую бутыль, о кроваво-красном содержимом которого я строил гипотезы еще в Аналитическом отделе.

Цветочек-Маргариточка приняла бутылку, резким движением отвернула крышку и принялась жадно пить. Без всяких там стаканов, прямо «из ствола», как сказали бы братья-сталкеры.

Она пила и пила, пока не вылакала все.

А мы как завороженные глядели на это, зачем-то боясь шелохнуться. Странная то была сцена.

Наконец мойра прикончила свой сок и поставила на стол пустую бутыль. Теперь ее красивые губы были малиново-алыми.

– Салфетка есть? – спросила она у Литке.

Тот галантно протянул ей заранее заготовленную упаковку одноразовых салфеток. Как видно, ритуал был уже отработан и наверняка повторялся не единожды.

Она промокнула губы. Кивком поблагодарила Литке за заботу и вновь надела очки виртуальной реальности.

«Аудиенция окончена?» – предположил я и не ошибся.

Литке тотчас увлек нас прочь из помещения, и я неохотно повиновался.

Да-да, неохотно.

Дремлющая брюнетка посредине – с музыкальным именем Виола – буквально приклеила к себе мой взгляд.

Это был плохой признак – уж я-то себя знаю.

Плохой в том смысле, что сомнений у меня не было: влюбился.

– А вот, кстати, тут еще Скобарь хотел на вас взглянуть, – при этих словах Литке я сразу внутренне напрягся. Не люблю чувствовать себя суперзвездой – и этим нужен, и тем, не к добру это.

– Но, – продолжал Литке, – генерал только что улетел по срочному вызову. Так что с ним как-нибудь в другой раз… А значит, можем сразу перейти к главной теме дня.

«Прямо в коридоре он, что ли, хочет к ней перейти?»

Однако оказалось, что мы стоим в полуметре от неприметной двери, которую Литке и распахнул с видом радушного хозяина.

Как оказалось, за дверью был его кабинет.

Помещение оказалось во всем под стать начальнику: выкрашенные в белый цвет стены без единого украшения. Стол со столешницей из черного стекла на хромированных ножках. Сейф. Кресло.

Хоть бы какая фотография на столе – у него же близкие есть, так? Хоть бы цветок в кадке! Он разве не знает, что зелень полезна для зрения?!

В общем, видал-видал я кабинеты зануд… Но этот был кабинетом какого-то настолько отпетого зануды, что, по принципу единства противоположностей, как бы даже намекал на то, что где-то в глубине души Литке обязательно должен жить и здравствовать маленький витальный клоун, этакий Карлсон-который-живет-на-крыше, безбашенный, неутомимый и опасный. И стоит только Карлсону вылететь к свету на своем пропеллере – тогда спасайся кто может!

Стоило нам зайти, как в стене открылась ниша и оттуда услужливо выдвинулась пара кресел.

– Присаживайтесь, у нас долгий разговор, – сказал Литке. – Буду вам рассказывать про Марс.

– Про Марс? – удивился я. Меньше всего Литке был похож на лектора-общественника, которому посреди рабочего дня вдруг стало нечего делать и у которого – чисто от праздности – чешется язык.

– Согласен с вами, – бледно улыбнулся Литке. – Мне тоже визит на Марс представляется сумасбродством. Технологии еще не отработаны… С эвакуацией на Землю, опять же, полной ясности нет… Но химероиды не оставили нам выбора! Если мы спустим им с рук то, что они вытворили под Екатеринбургом, они, не ровен час, совсем обнаглеют. И тогда у Комитета наступят тяжелые времена.

– Мы… полетим… еще и на Марс? – Тополь едва подбирал слова. – Это же… Несколько месяцев лететь… Если я правильно понимаю!

– Я не использовал слова «полетим», – сказал Литке спокойно. – К счастью, есть куда более быстрый способ оказаться на красной планете.

– Телепортер хризалид? – осенило меня.

– А вы умнее, чем я думал, – улыбнулся Литке. – И, должен вам заметить, что раньше мы не могли добиться от хризалид разрешения использовать телепортер. Однако после того как вы предотвратили фактически гибель их колонии, после того как мы раскатали на винтики Тунгусского механоида, Младший Брат Справедливости Пахивир подобрел, обратился наконец к справедливости и любезно разрешил нам, в виде исключения, воспользоваться телепортером для того, чтобы переправить на Марс наш оперативно-поисковый отряд.

– Но ведь Марс – он большой! Мы хоть знаем, куда нам нужно? – спросил Костя, как видно, в основном чтобы не сидеть дураком. Короче, отрабатывал зарплату.

– Теперь знаем! – обрадовался вопросу Литке. – Ведь химероиды оставили нам зацепку в виде координат точки телепортации. Эти координаты, которые Пахивир передал покойному Чудову, мы сообщили Лунному Контролю. И наши дорогие мойры за трое суток поиска смогли впервые за пятнадцать лет обнаружить Аквариум…

– Аквариум с рыбками? – я не был бы собой, если бы воздержался от этого дурацкого каламбура.

– Нет, с химероидами, – Литке осклабился. – Забыл сказать, что «Аквариумом» мы называем их основную колонию, кочующий город… Он движется по поверхности Марса. Не очень быстро, конечно. Но все-таки он с удручающим постоянством уходит от нашего наблюдения. И именно туда они наверняка повезли профессора Перова…

– Получается, нас телепортируют на Марс вместе с кораблем для обратного перелета?

– О-о, это было бы идеально. Но – нет, – вздохнул Литке. – Без корабля.

– А как?

– Нас будет десять человек. Вместе со скафандрами, оружием и самым необходимым оборудованием получится тонны четыре. Это уже на пределе возможностей хризалидского телепортера.

– Так мы что, пешком будем гоняться за этим их Аквариумом? Это же самоубийство!

– Эх, не следите вы, друзья, на новостями, – развалясь в своем белом кресле, промолвил Литке. – Небось про «Сварог» и «Сагиттариус» ничего не слышали?

Мы с Тополем переглянулись. Насчет новостей – это он в самое яблочко попал. Вместо «новостей» у нас с Тополем были деберц, пиво и сериалы. Не считая телочек и закадычных друганов, с которыми мы были не прочь закатиться рыбачить на все выходные.

– Вкратце: есть две космические программы, наша и европейская, – начал объяснять Литке. – Легко догадаться, что «Сварог» – наша… В обоих случаях речь идет о пилотируемой экспедиции на Марс. При этом европейцы летят на более тяжелом и громоздком космическом поезде, который называется «Сагиттариус», «Стрелец» по-русски… Это, между прочим, по зодиакальному знаку месяца, в который экспедиция стартовала с орбиты Земли. Что же касается отечественной программы, она более хитрая и состоит из двух основных этапов. Три года назад орбиты Марса достиг беспилотный космический поезд, который завез туда целую армию роботов и контейнеры со всем необходимым для строительства. Роботы трудились, не покладая манипуляторов, и в результате почти достроили базу, которая названа «Город-1».

– Название не шибко, – вставил я.

– Так всегда бывает, когда название должно устроить слишком большое количество заинтересованных лиц. – Литке сделал философское лицо. – Что же касается космонавтов, то их везет корабль «Сварог», который достигнет Марса примерно через месяц.

– Ух ты! Вот это будет шоу по телику! – ухмыльнулся Костя.

– О да, можете не сомневаться. Одной рекламы шоколада «Космос» часов сто… Но до посадки «Сварога» открытой трансляции для ТВ из «Города-1» не будет. Этим-то обстоятельством мы и воспользуемся. – Литке прямо-таки светился изнутри от гордости, как ловко он всё придумал. – Телепортер хризалид выбросит нас рядом с «Городом-1». Там мы возьмем пару марсоходов и поедем охотиться на Аквариум.

– Огневой контакт, конечно, планируется? – спросил Тополь, авторитетно похлопывая себя рукой по воображаемой кобуре.

– Не хотелось бы. Но исключить его, конечно, нельзя. Что-то они бешеные совсем стали… Не слушаются, соглашения нарушают…

– Ну то есть получается, вначале мы опять вылетаем на Луну, к хризалидам. А оттуда уже – на Марс. Правильно?

– Правильно. И всё это произойдет завтра в полдень. Вы готовы?

– Легко и свободно, – хмыкнул Костя.

Настроение мое от услышанного резко испортилось. Уж очень причудливые картины будущего рисовались.

Мы – я и Костя – на Марсе, куда попадаем через телепортер…

Наши противники – распоясавшиеся химероиды, которые тушат пальцами, или что там у них вместо пальцев, высоковольтные провода…

Наша миссия – абсолютно секретная, а это значит, что если нас там возьмут да и убьют, то никто не узнает ни где мы, ни что с нами сталось…

Помочь нам будет некому.

И похоронить тоже.

Не то чтобы меня так сильно волновало, мраморное у меня будет надгробие или бетонное. Но… В общем…

Я, чисто по-солдатски, любил ясность. А впереди вместо ясности маячили густые сизые туманы, напоминающие о радиоактивной Припяти ненастным ноябрьским днем…

Вдруг за спиной у Кости раздался странный жужжащий звук. Литке вскочил из-за стола, попросил Костю чуток подвинуться вместе с креслом, что тот с легкостью и исполнил.

В стене, как оказалось, находились дверцы пневмопочты, выкрашенные с той же иезуитской монотонностью, что и всё остальное в кабинете.

Литке распахнул дверцы, извлек тубус сантиметров двадцати пяти в длину, прочел надпись на нем… и его брови удивленно поползли на лоб!

– Хм… Володя… Тут вам, оказывается, срочное письмо.

Я был так глубоко погружен в свои припятские туманы, что отреагировал на слова шефа с нездоровым запозданием:

– Что?.. Мне?..

– Вам… Письмо. – Литке протянул мне тубус.

Я взял его в руки. Покрутил. Сообразил, как открывается.

Наконец в руках у меня оказался листок разлинованной бумаги, вырванный явно из блокнота. На нем был текст, написанный от руки синими чернилами. Округлым дамским почерком.

«Владимир, Вы замечательный! И мне показалось, я Вам тоже понравилась… Обязательно напишите мне, когда вернетесь. А записку передайте через Густава. На самом деле у меня бывают выходные. Два раза в месяц. Можем сходить в парк, если будет погода. А можно просто в кафе. Буду ждать Вас! Виола».

Я был так… так обескуражен…

Я был так обрадован и одновременно удивлен!

А еще у меня возникло такое чувство, будто волшебница Виола беспардонно обшарила все мои карманы – ну, те карманы, которые в голове.

Ведь, по сути, она ответила на вопрос, который я ей не задал! Ну то есть задал всего лишь мысленно!

Получается, она только прикидывалась спящей?

Или она смогла прочесть мои мысли во сне? Или, может, у них в Комитете есть читающий мысли прибор?

Может быть, эту записку она тоже во сне написала?

Но потом мне вспомнилось прекрасное, чистое лицо Виолы с тонкими бровями-нитками и длинными черными ресницами, и мне стало хорошо.

И Марса я сразу бояться перестал.

Потому что всей душой ощутил: меня ждут на Земле!

Глава 13

Здравствуй, Марс

Телепортация меня не впечатлила совершенно.

Как впопыхах объяснил мне Капелли, хризалиды пользовались так называемым гамма-срезом римановой свертки пространства, а это значило, что при телепортации сознание отключается полностью. Вот если бы, дескать, нас вёз звездолет химероидов, движущийся по альфа-срезу той же римановой свертки, то там дела обстояли бы иначе. Отчего нас неистово и многообразно глючило бы.

В общем, телепортировались…

Ошибка точки выхода прогнозировалась в двенадцать метров. Поэтому, чтобы не вогнать наши тушки в какую-нибудь марсианскую дюну, хризалиды целили с запасом, на двадцать метров выше поверхности.

К этому прибавилась еще положительная девятиметровая ошибка по координате «зет». Так что легко посчитать, что нас выбросило из этого их гамма-среза на высоте двенадцатиэтажного дома!

Хорошо, что мы с Костей парашютисты и высоты не боимся. А еще лучше то, что в специальных марсианских скафандрах «Аметист» превосходная система реактивной амортизации. И хотя лично я сразу после телепортации совсем ничего не соображал, опустился я на марсианскую поверхность тихо и нежно. Спасибо автоматике.

– Вот ведь жизнь! – сообщил мне Тополь с пьяной задушевностью в голосе. – С детства мечтал побывать в Австралии, на коал посмотреть, на кенгуру… И, ты думаешь, побывал?

– А что тут думать? Я же знаю, что нет!

– Я про другое совсем, – поморщился Костя. – В Австралии хотел побывать – и не побывал. А на Марсе не хотел – но вот, вуаля!

Я кивнул. Действительно, случаются в жизни и сюрпризы. Не всё ж годами на завтрак яичницу с растворимым кофе лопать.

– Поздравляю, коллеги! – в наушниках раздался тенорок Литке. – Все мы только что вошли в список людей, посетивших Марс. Под номерами от двенадцатого до двадцать первого.

– Чур я двенадцатый, – потребовал Тополь.

– Это компьютер решит. Рандомно. – Отрезал Литке, не склонный к торгам даже в шутку.

– Погодите, а почему только с двенадцатого номера? – я искренне недоумевал. – Разве мы не первые?

– Нет. Первыми были бойцы Космодесанта еще в 2017 году. На трофейном звездолете волкоящеров. Но это слишком длинная история для сегодняшнего утра.

Я уже начал привыкать к тому, что живу теперь во второй, более продвинутой версии человеческой истории, где с космонавтикой полный окей, в отличие от стандартной версии, где даже самые простенькие околоземные полеты – это дорого, долго и непонятно зачем нужно.

Как-то раз мне пришлось провести целую неделю на двадцати квадратных метрах горелой однокомнатной квартиры в стандартной пятиэтажке на окраине мертвого города Припять.

Не сойти с ума мне помогли подшивки журнала «Техника – молодежи» за тридцать советских лет.

И знаете, чего там было больше всего? Ну конечно же картинок космических городов! На Луне, на Марсе, «на неведомой планете»…

Любой советский художник-техноиллюстратор считал своим долгом изобразить на переднем плане зазывно блестящий спускаемый аппарат и парочку обнимающихся космонавтов. В хорошем смысле обнимающихся: просто рука на плече, и всё. Сзади же, в центре кратера, обязательно располагались сардельки жилых модулей, гусеничные вездеходы, купол оранжереи и грандиозных размеров параболическая антенна. Это, само собой, для связи с ЦУПом, Центром управления полетами…

Короче, как должна выглядеть образцово-показательная база на Марсе, жизнь меня оповестила загодя. И вот мы, следуя за Литке, выбрались на гребень холма, отделявшего нас от «Города-1»…

Ну что я вам скажу? Да, всё точно: оранжерея, антенна, жилые модули, вездеходы (правда, колесные, а не гусеничные, но это уже детали).

А в роли обнимающихся космонавтов – мы!

Но вот что упускали все без исключения иллюстраторы «Техники – молодежи», так это то, что по периметру марсианской базы неизбежно должны выситься валы и терриконы отработанной породы.

Почему? Да потому что, во-первых, модули в обязательном порядке закапываются хотя бы наполовину. Как из соображений метеоритной безопасности, так и ради обеспечения термостатического режима.

А во-вторых, база должна наработать огромное количество воды и воздуха. Ведь не везти же эти невыразимо скучные, но объемные и тяжелые химические соединения с Земли!

А вот для этого нужно добыть подходящие ископаемые, и притом много. А они на то и ископаемые, что их надо вы-ко-пать.

Поэтому с гребня холма, на который мы кое-как поднялись, нам открылся вид хорошо если на половину сооружений. Увидеть остальные нам мешали черные, рыжие, ядовито-зеленые отвалы породы…

Ах да, роботы!

Роботы имелись в товарных количествах!

Как и положено настоящим роботам, в них не было ничего антропоморфного.

Часть из них являла собой колесные каретки, снабженные разнотипными руками-манипуляторами. Другие были огромными шарами, перемещающимися на куцых ходильных опорах. Третьи змеились сколопендрами, транспортируя на спине грузы.

В общем, работа кипела. Как и бывает всегда, когда бюджет проекта превосходит ВВП какой-нибудь Франции раза эдак в три.

– Боевое охранение, вперед! – приказал Литке.

Выполняя его команду, два космодесантника из второй группы под началом капитана Щенина взяли наизготовку лазерные автоматы и порысили вниз, по склону холма.

Про Щенина и его бойцов скажу особо. Наша группа – я, Тополь, Капелли, Зимин – летела на Луну, к телепортеру хризалид, так же как и в первый раз: на борту «Байкала», разогнанного атомным буксиром.

Что же касается Литке и еще пяти космодесантников под началом бывалого охотника на визитеров капитана Щенина, то им на «Байкале» места не хватило, и они прибыли в колонию хризалид каким-то другим кораблем.

Каким именно – передо мной не отчитывались. Но, так или иначе, с Щениным и его бойцами мы познакомились уже у врат телепортера. Мы только и успели, что представиться, пожать друг другу руки и – канули в небытие гамма-среза римановой свертки.

Но вернемся на Марс. Хотя Литке и послал вперед боевое охранение, выдвигаться к форпосту он не спешил. В плане обеспечения безопасности наш командир был настоящим параноиком. Он заставил еще трех бойцов, включая и Тополя, занять, видишь ли, огневые позиции. Сам Литке прощупывал территорию форпоста сквозь окуляры прибора размером с четыре бинокля. С его помощью, небось, можно было разглядеть даже инфузорий на обшивке произвольно взятого робота, если бы они там только были…

Так мы и стояли на месте, пока бойцы охранения не дошли до входа в центральный жилой блок и не передали по рации, что всё чисто.

Получив донесение от головного дозора, Литке милостиво соблаговолил двинуться по его следам.

Пока я, чувствуя себя на сто миллионов (а примерно столько и стоила вся моя экипа), вышагивал вразвалочку по правую руку Литке, меня донимали детские по сути вопросы.

А почему те, кто уже дошел до шлюза жилого блока, в него не заходят?

А какой там внутри, интересно, запах? И есть ли там запах вообще?

А чем нас покормят?

А душ будет как на старой подводной лодке – в виде спиртовых обтираний – или все-таки нормальный, из воды?

Но задавать подобные вопросы было как-то неуместно. Тем более адресовать их Литке, который всё о мирах, о небратьях по разуму, о судьбах Вселенной…

Пройдя линию разноцветных терриконов, служившую фактической границей нашей марсианской базы, мы попали в средоточие механической возни.

Ясное дело, каждый робот имел блок мощных сенсоров и достаточно развитый искусственный интеллект. По крайней мере, его хватало, чтобы распознать в человеке препятствие и обогнуть по самой безопасной траектории.

Но должен сказать, что, несмотря на всю деликатность наших механических слуг, близкое соседство этих громоздких металлических созданий меня лично нервировало.

Мало ли что у них на уме?

А вдруг искусственный интеллект даст сбой?

А вдруг в самый неподходящий момент сгорит критически важный сенсор?

А вдруг нас примут за вредных животных?

Или, хуже того, за полезные минералы?

Литке, в отличие от меня, обществу машин обрадовался. Первому же встречному рудовозу (оказалось, что трехметровые шары на лапах-обрубках – это рудовозы) он приказал остановиться. Дождавшись выполнения команды, Литке подошел к нему, аккуратно отер красную пыль с железного панциря и голосом заслуженного театрального Гамлета произнес:

– Вот он, триумф разума и воли… Нашей воли.

Я усиленно закивал.

Мол, триумф – оно конечно.

Не то чтобы я сам считал что-то другое – что не триумф, или что не воли… Просто очень в душ хотелось. И кушать.

– А вон там ваших любимых рудовозов прям толпа, – сказал Тополь, указывая мне за спину.

Мы с Литке обернулись.

Картинка была хороша. Караван роботов выползал из-за края дюны и, переваливая через ее макушку, спускался к форпосту через густо-синюю тень. Всякий раз, когда очередной тучный рудовоз проходил верхнюю точку гребня, в никелированном ободе вокруг грузового люка вспыхивало кроваво-красное Солнце.

– Откуда это они, интересно, возвращаются? – спросил я.

Я думал, что Литке отделается чем-то дежурным вроде «разрабатывают дальнее месторождение», но старый волк Космодесанта отнесся к моему вопросу неожиданно серьезно. Он поднял на своем планшете какую-то могучую прогу и вперился в подписи к хаотически ползающим условным значкам (каждый значок – робот, догадался я).

– Странное дело, – пробормотал Литке, – этих рудовозов система почему-то не видит… Их как будто не существует для нее… А нет, погодите… Вот же они!

В самом деле, на планшете вдруг появилась цепочка отметок, ползущих по склону дюны. Каждый робот на экране был снабжен пояснительной подписью «руда из месторождения МС-6».

– Ну, вот видите, – в голосе Литке прорезались оптимистические нотки. – Похоже, просто запаздывала отрисовка… Слишком много объектов… В общем, отвечая на ваш вопрос, Владимир, скажу: они заняты именно тем, для чего их строили. А теперь идемте, нас ждут.

Я кивнул – мол, хорошо, когда порядок в танковых войсках.

Пока мы – Литке, Тополь, я, Капелли и Зимин – ковыляли к жилому блоку, группа Щенина уже начала шлюзование.

Процедура заключалась в том, что космонавты, попав в герметичный тамбур, дожидались, пока их обработают дезинфицирующей аэрозолью и ультрафиолетом. После этого давление в шлюзе поднималось до нормального и можно было переходить в следующий отсек, снимать шлемы, отстегивать перчатки – в общем, превращаться из ходячего демонстратора отечественных космических технологий в нормального человека.

– Придется подождать, – вздохнул Литке. – Шлюз не резиновый.

– Сколько?

– Минуты три.

«Где три – там и десять», – знал я по опыту.

Первым себе развлечение нашел, конечно, Тополь.

Он выключил силовой пояс и взялся прыгать. Как прыгать? Само собой, в длину и высоту!

Тут его ждало разочарование. Возможно, будь Костя одет в треники и майку, ему удалось бы продемонстрировать нам впечатляющие цирковые номера, благо сила тяжести на Марсе заметно слабее земной. Но на нем было изрядно понавешано барахла, плюс к тому скафандр настолько стеснял движения, что вышло какое-то несуразное дерганье и брыканье.

– Ничего ты не умеешь, Костя! – с этими словами я решил показать старому дружбану класс. Для чего полез по скобтрапу на монументальный бак, стоящий в десяти шагах от шлюза.

Оказавшись наверху, я планировал эффектно спикировать на просторную крышу марсохода, запаркованного встык с жилым модулем.

Я уже собрался прыгать, когда мой взгляд упал на давешние рудовозы.

Те самые, которые тащили «руду из месторождения МС-6».

Их было восемь. Они двигались колонной по две машины в ряд и пересекали сейчас знак в виде огромной белой буквы «H» на посадочной площадке в ста шагах от бака, на котором я стоял.

«Странно. Вроде бы перерабатывающие мощности на другом краю форпоста… Куда же они в таком случае тащат свою руду?..»

Но додумать я не успел. Роботы остановились как по команде. На головной машине откинулся люк грузового отсека и из него выглянула… фигура, облитая призрачным серебристым свечением!

Почему-то я сразу понял, что фигура смотрит прямо на меня.

И, судя по тому как незнакомец замер, буквально окаменел, увидеть меня он совершенно не ожидал.

«Кто это?! Робот-андроид?! Или космодесантик?! Из какого-нибудь совсем уже сверхсекретного отряда?!» – мысли неслись галопом.

Я, конечно, хотел задать эти вопросы Литке. Но серебристая фигура вдруг вскинула переднюю конечность – и в мою сторону понеслась гроздь оранжевых плазмоидов каждый размером с апельсин.

Будь мой стаж в Космодесанте побольше, я первым делом стукнул бы по бляхе силового пояса, активируя гравитонный защитный кокон. Но, поскольку рефлексы мои были сформированы Чернобыльской Зоной Отчуждения, я просто отпрыгнул вбок.

Позабыв о пониженной силе тяжести, я со страху сиганул так, что вылетел за пределы круглой крыши бака и по протяженной нисходящей параболе направился к припаркованному марсоходу.

При этом выпущенные призрачным незнакомцем плазмоиды-апельсины разминулись с моими ногами в считаных сантиметрах.

Большинство улетело куда-то вдаль, но два взорвались на белой крыше бака, а один пробил его стенку вблизи скобтрапа.

– Здесь Комбат! Обстрелян! Это химероиды! – заорал я в следующий миг после того, как стукнулся о крышу марсохода.

Возможно, Литке не поверил бы мне. Начал бы что-то уточнять, потерял драгоценные мгновения. Но – спасибо трудолюбию роботов. Ко времени нашего появления на Марсе белый бак был заполнен наработанной водой до самой крышечки. И когда плазмоиды вскрыли его обшивку, струи воды ударили сюрреалистическим фонтаном. При этом, учитывая антарктический холод, дробящаяся на брызги вода замерзала прямо в полете!

Градины величиной с ноготь обрушились на Литке и компанию со зловещим позвякиванием.

– Тревога! – закричал Литке. – Оружие к бою! Комбат, где визитеры?!

– Роботы-рудовозы! Химероиды внутри!

В ту секунду я не видел ни рудовозов, ни химероидов. Потому что обзор с крыши марсохода был закрыт фольгированным тентом, растянутым над его кабиной. Однако мне было несложно сделать умозаключение на почве увиденного ранее. Вся колонна рудовозов выглядела как единый организм. Если в одном химероид, то почему в остальных нет?

Тут же пришел следующий приказ.

– Будем прорываться к тебе. Прикрой огнем.

– Нет возражений.

– У меня есть! – вклинился Тополь.

– В смысле? – Литке был холоден, как айсберг.

– Я тоже вижу химероидов невооруженным глазом! Значит, могу пойти с группой Щенина!

– Разумно, – согласился Литке. – У нас ведь есть и Комбат, и детектор цепочечных излучений на марсоходе. А вот в жилом модуле ДЦИ нет…

– Так что мне, зайти в шлюз? – предложил Тополь.

– Нет. Направляйся к запасному входу, Щенин выйдет оттуда!

– Будет сделано!

Пока они вели этот бодрый радиообмен, я, прорезав тент на кабине марсохода, лениво постреливал в направлении рудовозов.

Ни одного химероида я не видел. Похоже, все твари попрятались за округлыми транспортными отсеками машин, сработанными со всей фирменной основательностью «Уралвагонзавода».

Но я исходил из того, что и не надо мне никого видеть. У врага вообще-то сейчас подавляющее огневое преимущество. Если, не приведи Господь, хотя бы четверо химероидов одновременно обстреляют меня, то защитный режим силового пояса может не выдержать. И тогда – прощай, Россия-мать…

Встреча с нами стала для химероидов полной неожиданностью. Они были напуганы не меньше нашего, дезориентированы и, вероятнее всего, в первый миг вообще решили, что оказались в засаде и сейчас еще один отряд космодесантников атакует их с тыла. Если бы химероиды не замешкались, они почти наверняка положили бы всю нашу группу прямо перед шлюзом.

А так Литке, Зимин и Капелли получили возможность благополучно проскользнуть к марсоходу и попрятаться за его огромными колесами с брутальными бериллиевыми грунтозацепами.

Ровно в тот миг, когда мой лазерный автомат запищал о перегреве, а Капелли одним великолепным прыжком забился в зазор между колесом и корпусом марсохода, химероиды справились с замешательством и приступили к активным действиям.

Во-первых, все рудовозы пришли в движение, перестраиваясь из колонны в строй фронта.

Во-вторых, визитеры открыли шквальный огонь.

При этом четверо засыпали шарами плазмы воздушный шлюз, а еще четверо решили раз и навсегда разделаться с вашим покорным слугой. Четыре сгустка серебристого мерцания взмыли ввысь на реактивных ранцах и, увидев меня как на ладони, выпустили плазмоиды.

Меня спасло чудо.

Растрескавшийся бак с водой, казалось, был надежно запечатан льдом и больше не протекал. Однако водяной лед при низком атмосферном давлении Марса имеет склонность к сублимации, особенно – на прямых солнечных лучах.

А сублимация – это, друзья мои, превращение льда в газ без промежуточного жидкого состояния. И вот порядочная такая ледяная заглушка сублимировала по краям. Вслед за чем была вышиблена наружу внутренним давлением воды в баке.

Струи ударили с новой силой – как из двадцати поливальных машин! И на пути выпущенных химероидами сгустков миллионоградусного огня встала плотная завеса из инея и града.

Встречая друг друга, лед и пламень порождали оглушительные взрывы. А над всем этим фейерверком вдруг выгнулась дугой радуга.

Самая настоящая радуга.

Увы, насладиться этим чудом природы в полной мере обстановка совершенно не позволяла. Я немедля ответил химероидам из ракетомета, заклиная Зимина и Капелли стрелять туда же, куда и я.

Ну а что же Литке?

Я ожидал, что и его «Штурм» отработает по обнаглевшим визитерам, однако наш вождь нашел лучший способ спасти шкуру Комбата. Пока все мы вели перестрелку, Литке забрался в марсоход и запустил двигатели. Подав машину назад, на точно выверенные сантиметры, он заставил Зимина и Капелли выскочить из-за колес и перебраться на специальные откидные подножки, которые имелись у машины в корме.

Увидев в камерах заднего вида, что с ними все в порядке, Литке сдал назад уже по полной.

Благодаря этому следующая порция плазмоидов, выпущенная оставшимися тремя врагами (одного наши ракеты, кажется, упокоили), пришлась по пустому месту.

– Здесь Щенин! Здесь Щенин! Вызываю Литке! – послышалось на общем канале.

– Здесь Литке. Говори.

– Благовещенский добрался до центрального компьютера и кое-чего подшаманил…

– Кто такой Благовещенский?!! – похоже, Литке тоже не успел как следует познакомиться со всеми бойцами группы Щенина.

– Мой новый инженер-кибернетик. Игорь Благовещенский. Он говорит, что система была взломана! Еще вчера! Этот взлом позволил химероидам угнать рудовозы. Сейчас Игорь скачивает телеметрию с их бортовых камер!

– Это всё очень интересно, – ответил Литке, не особенно скрывая раздражение (еще бы! во время разговора он гнал марсоход по ухабам со скоростью километров пятьдесят). – Но главное, это не телеметрия никакая! Главное – остановить всех роботов! В первую очередь, конечно, эти рудовозы…

Однако Щенин как будто его не слышал:

– Вот! Дошла телеметрия! Рудовозы заминированы! В каждом килограмм по сто этой их пенистой взрывчатки!

Капелли присвистнул.

– Восемь раз по сто – восемьсот, – сказал он. – Если рудовозы дойдут до жилых модулей, всей программе «Сварог» конец. Ночевать будет негде, жрать будет нечего, топлива на возвращение не будет…

А Литке гнул свою линию:

– Вот я и говорю! – орал он Щенину. – Пусть твой кибернетик передаст на рудовозы стоп-сигнал, а потом команду «блокировка»!

– Вас понял! Сейчас попробуем…

– Не «попробуем», а выполнять!!!

Глава 14

Смерть химероидам!

Пока я, вцепившись левой рукой в поручень на крыше марсохода, вслепую стрелял в клубы красной пыли без особой надежды попасть по супостатам, а потеющий адреналином Литке гнал наш импровизированный бэтээр змейкой, чтобы сбить визитерам наводку, Зимин с Капелли работали над превращением этого, так сказать, мирного трактора в грозу зеленых человечков.

Зимин запустил и разогрел ДЦИ, а Капелли сорвал пломбы с казенника ионной пушки.

– Надо подойти к химероидам как можно ближе! – закричал Капелли. – Ионка – оружие мощное, но не дальнобойное! Импульс у нее затухает квадратично!

– Понял, делаю, – отозвался Литке. – Комбат, организуй прикрытие!

«Вот то-то же. Комбат. А не какой-то там офисный крысак «Владимир»…»

Легко сказать «прикрытие». Все ракеты «Штурма» я расстрелял…

К счастью, я обнаружил, что лазерный автомат успел как следует охладиться. Это значило, что еще пару минут огневого боя я протяну. Но вот что делать, когда пойдет третья, – тут идей у меня не было…

Вероятно, придется капитулировать. Если повезет, возьмут в лабораторию для экспериментов. Не повезет – пойду на органы, а то и на мясо…

Или в домашние любимцы попробовать пролезть?.. У химероидов ведь есть, небось, какие-нибудь домашние животные, наподобие наших котов? Такие, чтобы страшно симпатичные и невероятно прожорливые? Вот на роль такого подойду идеально.

Как я уже сказал, всё поле боя утопало в разноцветных клубах пыли. При низкой силе тяжести пыль поднимается очень легко, зато оседает долго и неохотно. Была тут и желтая, вполне тривиальная марсианская, и разные другие субстанции: водяной иней из лопнувшего бака, стекловата из теплоизоляции поврежденного жилого модуля, песок-заполнитель для строительных блоков…

Прицельный комплекс моей винтовки хорошо видел сквозь эту пыль только очертания роботов-рудовозов. Что касается химероидов, то их, замаскированных цепочечным излучением, я совсем не различал.

Вести огонь из лазерного автомата наугад было бессмысленно – просто растрачу драгоценные заряды и останусь безоружным.

В то же время изобразить какую-то активность, конечно, требовалось, и я не нашел ничего лучшего, как выстрелить в робота-рудовоза, занимавшего центр построения.

Попадание лазерного импульса, эквивалентное по тепловой отдаче подрыву гаубичного снаряда, разворотило блок гидравлики и заставило испуганно отскочить в сторону химероида, прятавшегося за кожухом аккумуляторной батареи.

Да-да, визитера я углядел, хоть это было и непросто. Этакий серебрящийся знак вопроса, с конца которого сорвалась связка огненных шаров.

Я выстрелил в него повторно. Но в азарте боя забыл, что мое оружие долго перезаряжается. Лазерного импульса не последовало.

К счастью, мерзавца разглядел на экране ДЦИ бдительный Зимин, а Капелли, получивший от напарника координаты цели, послал туда пучок ионов с энергией триста мегаэлектронвольт!

Расстояние было великовато. Пучок заряженных частиц, сбиваемый с курса столкновениями с молекулами местной атмосферы и даже, представьте себе, с солнечным ветром, разошелся широким конусом.

Поэтому визитер не испарился на месте, а лишь взорвался изнутри от перегрева.

Примерно половина мощности ионного заряда досталась рудовозу, чья обшивка, напомню, уже была вскрыта выстрелом моей винтовки.

Один за другим разлетелись на куски несколько внутренних агрегатов. С особым шиком лопнули баллоны системы термостазиса.

И на этом бы всё закончилось, если б не одно но: контейнер рудовоза содержал сто четыре килограмма инопланетной пеновзрывчатки в шести поддонах.

Адская машина взорвалась.

Поскольку Литке, выполняя просьбу Капелли, успел сблизиться с противником на дальность пистолетного выстрела, то в условиях земной атмосферы меня убило бы на месте взрывной волной, даже несмотря на великолепное армирование скафандра.

В марсианской же атмосфере с ее мизерной плотностью основную опасность представляли осколки и обломки. Они тормозились трением о воздух куда медленнее, чем на Земле, и дольше сохраняли убойную силу.

Разнокалиберная шрапнель застучала по колесам марсохода, по башенке с ионной пушкой и, извините за низкопробный каламбур, по башне вашего покорного слуги. Хотелось бы мне написать тут что-нибудь вроде «однако ковровская сталь выдержала удар с честью», но – увы. Осколок гайки М20 размером с горошину пробил на моем шлеме все слои теплоизоляции, прошел стальную деталь налобника и, срикошетировав от радиогарнитуры (это спасло мне жизнь!), вышел наружу напротив правого виска.

Лавина роковых событий неудержимо разрасталась и неслась к неизбежному финалу.

– Не стрелять по рудовозам! – скомандовал Литке.

– Вижу группу целей! – доложил Зимин.

– Разрешите стрелять! Уйдут же! – досадовал Капелли.

– Зацепишь еще один рудовоз – нам точно крышка! – это снова Литке.

Пока они ругались, я был обречен кататься по крыше несущегося марсохода, извиваясь чертовым ужом. Дело в том, что обе мои верхние конечности были теперь заняты – я зажимал ладонями две дыры на противоположных сторонах своего шлема – а свалиться вниз мне почему-то не хотелось.

Параллельно с этим я прикидывал, разумно ли в моей ситуации на несколько секунд освободить хотя бы одну руку, чтобы еще раз шмальнуть из лазерного автомата по визитерам, или следует уже полностью списать себя в медицинские потери и отдыхать – насколько это, конечно, возможно на крыше мчащегося марсохода…

Драматический накал достиг температур термоядерных, когда обнаружилось, что оставшиеся на ходу пять рудовозов (еще два были повреждены обломками взорвавшегося и замерли на месте) на полной скорости бегут к главному жилому модулю.

Конечно, «бег» в их исполнении был всё равно черепашьим. Но ведь и расстояние оставалось плевое!

А значит, под угрозой близкой и неминуемой гибели оказалась как вся группа Щенина, так и важнейшие постройки нашего форпоста!

– У меня передатчик сломался! – выдал в эфир кибернетик Благовещенский. – Не могу дать команду рудовозам остановиться!

– И что делать? – строго спросил Литке.

– Ну… Вообще-то… Надо менять передатчик! – нашелся Благовещенский. – Но где же я его возьму?! Здесь и сейчас?!

– Выдрать второй такой же откуда-нибудь, – предложил Тополь. – Каннибализм в ремонте техники – первое дело.

– Откуда?! Откуда выдрать?! – голос Благовещенского срывался.

– Да к черту! – вдруг рявкнул Тополь. – Вижу визитеров! Даю целеуказание!

– Целеуказание принял! – подтвердил чей-то незнакомый голос.

Это был боец из группы Щенина, оператор единственного имевшегося у нас тяжелого экзоскелета «Румба». Его фамилия была Полозов, но тогда я еще не знал этого.

На экзоскелете Полозова крепились две турели с пушками ЭПК-4.

По сути своей «Румба» с ЭПК-4 являла собой маленький шагающий танк с большим космодесантником внутри.

И вот этот-то танк, выйдя с черного хода жилого модуля, все последние минуты тихонько топал на огневую. А теперь, судя по докладу, он как раз до нее дотопал.

– Бей давай! Нечего ждать! – приказал Литке.

Поскольку он никак не конкретизировал свою команду, огонь открыли сразу четыре космодесантника: Тополь, Щенин, «танк» и Капелли со своей ионной суперпушкой.

Лазерные импульсы, новая порция ионов и стальной буран из стволов ЭПК-4 обрушились на визитеров.

Это был классический перекрестный огонь, пришедший к нам из глубины веков, из первых наставлений по боевой работе пулемета «Максим»…

Эфир затопили крики ярости и даже нецензурщина, которая в Космодесанте не очень-то поощрялась – чай, не сталкеры, зарплаты получаем большие и регулярно.

Во всем этом было так много первобытного, викингского боевого безумия, что я больше не мог оставаться в стороне, трусливо зажимая дырочки в скафандре. Я рывком перевернулся на живот и, подтащив к себе за ремень лазерный автомат, выстрелил в ближайшего химероида.

До того оставались какие-то жалкие метры, но, позор мне, я не попал!

Взрывное испарение перхлоратного песка под ногами или, точнее сказать, ходильными конечностями визитера подбросило его в воздух.

Я еще раз нажал на спуск, снова позабыв о том, как же долго перезаряжается лазерная винтовка!

Тогда, захрипев от ярости, я прыгнул вниз, прямо в серебристое мерцание визитерского камуфляжа.

– Рудовозы! Они совсем близко! – надсаживался в наушниках кибернетик Благовещенский.

Как только мои усиленные электромускулами руки сомкнулись на шее (или что там у него было?) инопланетянина, я зарычал:

– Останови рудовозы! Рудовозы останови, сучонок!

Ясное дело, если бы мое требование распространялось только радиоволнами через передатчик, то «сучонок» меня бы не услышал.

Но в тот миг голос мой рвался вместе с уходящим воздухом прямо из шлема сквозь пробоины. Слуховая мембрана, размещенная на всех скафандрах химероидов, вполне благополучно улавливала мое пищание, а переводчик – переводил.

В общем, меня услышали – как это ни странно.

– Я хочу жить. Гарантируй жизнь, – увидел я зеленые буквы прямо на непрозрачном забрале шлема визитера. Буквы были самыми обычными, кириллическими, хотя и в невероятно странном начертании с обратным наклоном.

– Сначала останови рудовозы! – настаивал я.

– Сначала гарантируй, – этому инопланетному ослу упрямства тоже было не занимать!

– Соглашайся! Соглашайся, Комбат! – проорал Литке.

– Гарантирую, – устало выдохнул я.

Так я взял в плен своего первого химероида.

В горячке боя я совершенно пропустил момент, когда из эфира пропал Зимин.

Похоже, пропустил его и Тополь.

По крайней мере, когда Капелли задал вопрос «Эй, мужики, Зимина никто не видел?», ни мне, ни моему закадычному другу сказать было нечего.

Тем временем мне настоятельно требовалось сменить дислокацию – пробоины в шлеме успели изрядно меня утомить. Сдав пленного химероида подоспевшим бойцам Щенина, я подбежал к марсоходу – обожженному, закопченному, исцарапанному осколками.

Кормовая аппарель машины была гостеприимно откинута. И первым, что встретило меня на борту марсохода, была страшная картина – тело Зимина, разорванное изнутри прямым попаданием плазмоида.

Точнее, в первую секунду мне показалось, что это не Зимин. Наверное, где-то на бессознательном уровне очень уж не хотелось верить. Но затем я, конечно, узнал.

– Зимин! Зимин мертв! – выкрикнул я в эфир.

И только после этого Капелли, прикипевший в своей выгородке к визиру ионной пушки, отлепился от оружия и вывалился мне навстречу.

– А я думал, у меня аппаратуру заглючило, – сказал он растерянно. – Не показывает Зимина… А он просто здесь… Подожди!.. Да ты и сам ранен, Володя!

В последних словах моего товарища было столько ужаса, что я воспринял их очень даже всерьез. Скосив глаза на индикатор давления на борту марсохода (он уже сместился в светло-зеленую область и показывал парциальное давление кислорода 0,7 нормы), я наконец-то отнял ладони от пробоин и выдохнул:

– Да нет, брат… Это кровь из носа, ерунда… Шлем поменяю – и снова в строю… Как стойкий оловянный солдатик.

– Он был на одной ноге.

– Ну и что? Зато он… – я не успел закончить фразу, ибо мое сознание сделало «выкл».

Кислородный обморок, дорогие друзья.

Глава 15

«Песочные часы»

Сознание вернулось, бой закончился, а приключения – нет.

Вместо того чтобы дать нам и себе заслуженную передышку, неистовый Литке продолжал пришпоривать коня новейшей истории Солнечной системы.

– Отряд, внимание! – каркнул он в эфир. – Господину Капелли явиться в жилблок и провести допрос пленного химероида, взятого господином Пушкаревым…

«То есть мной!» – отметил я с гордостью.

– …Господину Благовещенскому и господину Щенину – обезвредить боезаряды на рудовозах. Господину Уткину и господину Пушкареву – произвести сбор оружия визитеров, а также имеющихся при них Объектов.

– Не очень понял про Объекты, – сказал я, игнорируя субординацию.

– Имеются в виду артефакты, – ответил Литке сухо.

– Я прошу прощения, конечно, – вставил Тополь, – но мы с Костей не отличаем инопланетные артефакты от инопланетных боеприпасов. Как бы чего не вышло…

– Резонно, – Литке помрачнел. – Тогда так: господину Капелли присоединиться к господам Уткину и Пушкареву. А уже затем – явиться в жилблок для допроса химероида.

– Я постараюсь, – сказал Капелли. В голосе ксенобиолога переливалось черное море скорби.

Нет зрелища страшнее, чем мертвые инопланетяне.

Это говорю вам я, человек, которого мертвые земляне не пугают нисколько, благо видел я их десятки.

Еще в тот день, когда стальной смерч с борта разъездного аэрокатера Космодесанта КС-1 завалил химероида среди руин корпуса «Т», я сквозь отступающий морок цепочечного излучения успел на один миг увидеть обнаженную плоть визитера. Его умные злые глаза, скулы с нечеловеческим абрисом, носовая впадина в виде буквы W – всё это вызвало у меня глубинное, животное отвращение…

А в тот день на Марсе, выполняя приказ Литке, мне в обществе Капелли и Тополя пришлось целый час созерцать их отталкивающую анатомию, вдобавок испытавшую на себе всю мощь нашего гнева…

– Да, кровь химероидов кажется зеленой, – отрешенно комментировал Капелли. – Но это сейчас, когда она уже прореагировала с молекулами угарного газа в марсианской атмосфере…

– Это из-за крови их называют «зелеными человечками»? – спросил я.

– Не уверен… В норме кровь у них фиолетовая.

– То есть зеленые они, только когда мертвые?

– Эти – да. А вот «черные археологи», к примеру… – но Капелли не успел закончить. Его отвлек Тополь, точнее – труп химероида, которым тот прилежно занимался:

– Нет, Костя, это не трогай!!!

Рука Тополя замерла в одном сантиметре от неприятной крупной шишки на лбу мертвого инопланетянина.

Шишка была увенчана металлическим колпачком с ажурными краями. «Похоже на украшение», – подумал я, вспоминая хризалид с их стразиками и позолотой.

– Почему это?! – окрысился Тополь. Я давно заметил: он ненавидит, когда ему кто-то что-то запрещает; видимо, травма детства.

– В этой шишке у химероидов расположена цепочечная железа. Та самая, которая генерирует одноименное излучение. Проблема в том, что железа остается активной еще несколько часов после того, как угасает сознание индивидуума. Примерно как у людей растут ногти и волосы после смерти… Цепочечной железе, конечно, не хватает уже энергии генерировать постоянное излучение… Но дать разряд, да такой, чтоб тебя на часок-другой парализовало, она очень даже может.

– Разряд? Не надо нам такого! – Костя поспешно отдернул руку.

– А вот его наплечный контейнер следует полностью опустошить. Там попадаются интересные вещи, – продолжал наставлять Тополя Капелли.

Мы сообща перевернули труп, который, несмотря на малую силу тяжести, показался мне отлитым из чугуна (еще сказывались последствия кислородного обморока), и нашим взорам открылся короб в форме призмы с шестиугольным основанием.

– Он просто так открывается? Или пароль нужен? – попробовал пошутить Тополь.

– В качестве пароля я традиционно использую нож, – с этими словами Капелли достал предмет, на нож совершенно непохожий. На вид он скорее напоминал кастет. Хорош ножичек!

Капелли прикоснулся «кастетом» к коробу, как бы намечая линию будущего разреза. Помедлил мгновение – и сделал несколько энергичных взмахов. Инопланетный материал неохотно раздался, расступился в стороны, обнажая содержимое контейнера.

Десятка полтора предметов разной величины – от спичечного коробка до кирпича – дожидались нас в достаточно обыкновенной с виду выштамповке по пластику.

Капелли решительно высыпал содержимое короба на предварительно расстеленный кусок теплоизоляции.

– Это барахло… Это вообще сломано… А это еще тут зачем? – бормотал он. – А что тут у нас в футлярчике?.. Ого, «песочные часы»! Вот это находка! Хоть что-то хорошее в этот день… Зимин был бы рад.

Мы с Тополем встревоженно переглянулись. Подумаешь, радость – какие-то часы! Тем более – песочные.

Как по мне, взять бы время – да отменить. Вместе со всеми будильниками в шесть ноль-ноль, новогодними курантами под шампанское и часовыми бомбами…

Не переставая издавать восторженное кудахтанье, Капелли провел над «песочными часами» (которые и впрямь были очень похожи на наши, земные песочные часы) ряд манипуляций.

Открыл-закрыл миниатюрную дверцу в торце одной из сообщающихся колб (в глаза на миг ударил неожиданно яркий оранжевый луч), покрутил колбы друг относительно друга, зачем-то замерил на радиоактивность.

Завершил свои исследования Капелли так: набросал в стеклянную колбу марсианского песка.

В этот момент у меня зародилось подозрение, что наш товарищ занимается вещами абсолютно бессмысленными. В самом деле: а что, если горе помутило его разум? Ведь Зимин был его другом, а не просто каким-то сослуживцем!

– Что это ты делаешь, коллега? – спросил я с психиатрической елейностью в голосе.

– Проверяю, работает ли синтезатор, – проворчал Капелли.

– Ты же говорил, это часы, – не отставал я.

– Большинство Объектов получает в нашем ведомстве на удивление дурацкие названия, – вздохнул Капелли. – Да и не только Объектов. Взять хотя бы то же «цепочечное излучение»… Или «сотовый двигатель»… О-о… заработал!

Капелли распрямился и протянул нам с Тополем «песочные часы» – в его движениях сквозила ликующая гордость отца, демонстрирующего своего первенца обалдевшей от счастья родне.

– Спасибо. Но что нам с этим делать? – спросил я, принимая штуковину.

– Да разуйте же вы глаза, пожарники! – рассердился Капелли. – Вот же! Вот! Вода!

Я глянул в нижнюю колбу «песочных часов». Там и впрямь плескалось грамм сто аква дистиляты.

– Ну и что?

– А то, что я в верхнюю колбу положил песок. А в нижней образовалась вода! Трансъядерное превращение! В портативном приборе!

– Алхимия? – проявил догадливость я.

– Она самая! – Капелли сиял.

В коробах других химероидов нашлось еще шесть таких точно «песочных часов».

– Это была диверсионная группа. Поэтому каждому дали по синтезатору, – пояснил Капелли. – Вообще, это редкая удача. Литке будет просто в экстазе! А уж снабженцы в Комитете…

– А что еще он умеет синтезировать? Золото может?

– Витамины группы А, витамины группы Б, селен, цинк и воду. А еще медицинский гель и питательный гель.

– То есть он делает еду из ничего?

– Не из «ничего», а из сырья. И не еду, а дрянь. Ты этот их питательный гель не станешь есть, даже умирая от голода. Он ядовитый и воняет хуже сероводорода.

– Главное, чтобы химероидам нравилось, – зачем-то сказал я.

С роботизированной тачкой, полной боевых трофеев, или, как наверняка сказала бы резвая младость, «лута», мы уже в густых марсианских сумерках подошли к жилблоку, обезображенному атакой химероидов.

На том месте, где раньше располагался аккуратный террариум воздушного шлюза, теперь скалились почерневшие клыки – всё, что осталось от алюминиевого силового набора. Следивший за нами кибернетик Благовещенский, едва смиряя раздражение, проворчал:

– Неправильно идете. Мы здесь всё заварили изнутри… Я говорил уже!

– Извини, – вздохнул Капелли. – От усталости мозги набекрень.

– Входите через аварийный выход! Знаете где?

– Я знаю. Проведу, – поторопился заверить Благовещенского Тополь.

У меня, дорогие мои друзья и мутанты, за годы вредной для здоровья работы в Зоне Отчуждения развилась колоссальная сталкерская интуиция. И вот уж не знаю почему – наверное, от многочисленных контактов с инопланетными артефактами, – в ту минуту моя интуиция впала в истерику. «Опасность!», «Нельзя идти к аварийному выходу!», «Это ловушка!».

Голосила она так пронзительно, что я даже остановился, пропуская вперед Тополя с Капелли. Обвел цепким взглядом параноика весь форпост.

Ну, где угроза? Где?

Серый скат крыши.

Белый глянец стены.

Шесть изувеченных инопланетян лежат как штабель дров. Кто-то, может, шевельнулся? Может быть, кого-то недострелили?

Нет, лежат ровно, как и положено жмурикам.

А сбоку от них точно так же, рядком, выложены все инопланетные заряды взрывчатки, снятые нашими с рудовозов…

Кстати, кто приказал их вот так вот выложить? Ведь достаточно одного выстрела, чтобы эта пенистая субстанция разнесла пол-Марса! Или все-таки недостаточно? Моя паранойя была не особенно компетентна в этом вопросе.

– Пушкарев, ты что там, заснул? – послышался тревожный голос кибернетика Благовещенского.

– Слушай, а это нормально – заряды вот так оставлять? – спросил я. – Ну, которые с рудовозов?

– Их Щенин обезвредил. Снял взрыватели.

– А-а…

Волевым усилием я заставил себя перестать думать о плохом и потащился вслед за Тополем.

В жилблоке было светло, тепло и… человечно.

Да-да, человечно!

Несмотря на то, что при монтаже кают-компании не было задействовано ни одного представителя вида хомо сапиенс, спроектировано всё было настолько ладно и дальновидно, что простое следование программе – а следовали ей, понятно, роботы, распаковывавшие и собиравшие детали воедино, – дало неплохой результат.

Увидев эти милые интерьеры – с роскошными искусственными пальмами и цветущими лианами, псевдокожаными диванами и пейзажами а-ля озеро Селигер на закате, – я невольно вспомнил мою двенадцатую по счету девушку, дизайнера интерьеров Марусю, ее белую грудь и белые ноги. Маруся любила повторять: «красоты много не бывает» и «клиент к цветному тянется». Разговоры эти она вела за сигареткой «после», так что сознание мое заполнилось всяким-разным…

Увы, Литке беспардонно отвлек меня от этих приятных медитаций.

– Долго возились, друзья мои, – как и все работники органов, шеф был сверхтребователен к подчиненным.

– Были обстоятельства, – уклончиво ответил Капелли. – Но результаты того стоили!

Однако Литке как будто его не услышал.

– Да-а, устроили нам эти уроды аврал, – сказал он, глядя сквозь Капелли. – Вдумайтесь только: через неделю с небольшим прибывает экспедиция! Девять космонавтов! Для них всё было подготовлено в самом лучшем виде! Три года строили! И вот на тебе! Пришли эти паскудники и распистонили бак с водой!

– Но его же вроде чинят уже, – Капелли указал на иллюминатор, за которым сверхновыми вспыхивали огоньки сварки в стальных клешнях роботов.

– Да дырки-то они залудят, понятно, – отмахнулся Литке. – Но вода из бака уже вытекла… Что наши космонавты со «Сварога» пить будут, когда прилетят? Где взять воду?

В голосе Литке слышалось беспримесное отчаяние. Притом отчаяние не по поводу того, что он лично понесет наказание (что было более чем вероятно), а, так сказать, глобальное, метафизическое разочарование от столкновения с абсурдом жизни. Чувствовалось, что нашего шефа убивает именно несправедливость произошедшего.

– По поводу воды вы доклад мой дослушайте до конца, Густав Рихардович, – сказал Капелли вкрадчиво. – Мы собрали семь «песочных часов». Из них шесть в полной исправности. Прекрасно синтезируют воду прямо из местного грунта. Вот ее-то космонавты пить и будут.

– Ну что за фантазии? Дай бог, чтобы нам ее с тобой на попить хватило – той воды. Ты же производительность «песочных часов» знаешь?

– Но все же это лучше, чем ничего, – сник Капелли.

– Да куда же лучше?! – вспылил Литке. – Андрей, ну сам посуди! Это официальные космонавты! Они вообще ни о чем знать не должны! Для них все сегодняшние разрушения придется объяснить плотнейшим метеоритным потоком! Вот таким вот новым потоком! Неизвестным ранее науке! А ты предлагаешь выставить перед ними агрегаты инопланетного вида, работающие на неизвестных земной науке физических принципах, и сказать: «Пейте, дорогие. Это новое изобретение пищевых технологов московского пивзавода»!

Капелли пожал плечами.

– Ну, есть же Протокол о Чрезвычайных Обстоятельствах, – промолвил он флегматично. – И потом, нашей космонавтике всегда был свойственен некоторый… хм… прагматизм. Вспомнить тот же лунный носитель Н-2…

– С последним, так и быть, соглашусь, – неожиданно пошел на попятную Литке. – Эх, если бы каждый такой синтезатор хотя бы канистру в день давал!

– Послушайте, а что, если… – вдруг заговорил Тополь. Все сразу посмотрели на него – вот так запросто вмешиваться в разговор старших разрешалось только с очень-очень ценными идеями. – А что, если попросить у хризалид снова попользоваться их телепортером? Чтобы они, значит, нам тонн двадцать водички телепортировали. В несколько приемов. Как вам мысль?

Литке и Капелли в ответ промолчали. Переваривали.

– А что? Можно ведь и так, – вдруг согласился Литке. – Схожу-ка в центр связи, поговорю со Скобарем…

Я поглядел на Костю с одобрением: голова!

Несмотря на всеобщий решительный настрой, тем вечером уже ничего значительного не случилось.

Капелли не смог толком разговорить химероида – у того, видите ли, наступал обязательный девятичасовый цикл сна и борьбы с этим не было никакой, только ждать.

Что же до Литке, то двухсторонний интерактивный сеанс связи с Центром установить не удалось. Загадочный и могущественный господин Скобарь был на совещании, и не где-нибудь, а в Кремле, и на Литке с его злобесными химероидами ему было, похоже, положить с прибором.

В общем, шеф был вынужден ограничиться отправкой стандартной шифровки, после чего нашу группу ждала программа имени солдата Швейка: «варить гуляш, испражняться и спать». Впрочем, после ужина Литке внес в нее одно приятное дополнение: разрешил по сто грамм антистрессового коньяка.

Сто грамм для меня – как для слона дробина. Но даже сто – это лучше, чем ноль.

Перед сном меня, как обычно, потянуло на разговоры с Тополем.

– Как думаешь, скоро домой? – спросил товарища я.

– Да хэ зэ, – со свойственной себе прямотой отвечал Костя. – Главное, я совершенно не пойму, чем, при помощи чего они планируют отправить нас отсюда на Землю. Телепортер – он односторонний, а больше ничего в их распоряжении вроде бы и нет… Может быть, они за нами какую-нибудь летающую тарелку пришлют? На которой первый раз сюда летали? Как там Литке сказал… Этих… Ящеров-волков?

– Волкоящеров. Да, неплохо бы… Но что-то мне подсказывает, что если наши первый и последний раз прилетали сюда в 2017 году, то с кораблем волкоящеров не всё так гладко.

От этой, извините, аналитики лицо у меня настолько помрачнело, что Тополь был вынужден прибегнуть к старому испытанному средству. Он дотянулся до угла каюты (да-да, именно дотянулся, каюта-то была размером с купе поезда, и потому вставать с койки ему не пришлось), где стоял его лазерный автомат.

Взяв оружие в руки, Костя ловко вскрыл нишу в прикладе, где положено было хранить внушительных размеров пенал с принадлежностями – то есть с инструментами для разборки и чистки оружия. Вместо пенала из ниши выглядывала цилиндрическая фляжка. Костя достал ее и протянул мне.

– Что это?

– Ты как маленький, чесслово, – Тополь ухмыльнулся.

Так мы выпили еще по сто и уже после этого заснули сном двух праведников. Первый вечер на Марсе можно было засчитать условно удавшимся.

Глава 16

Тяжелое положение

Едва через форпост прокатился терминатор и угольно-черное небо вдруг совершенно по-земному поголубело, как меня выстрелило из койки точно катапультой.

– Садисты, – проворчал я, пошатавшись посреди каюты и безвольно рухнув обратно.

Однако уже в следующую секунду я сообразил, что чувствую себя превосходно. Голова ни капельки не тяжелая, ничего не болит, двигаться легко и приятно – что значит пониженная сила тяжести!

На завтрак кухня-автомат порадовала нас куриным бульоном, сырниками и клюквенным киселем.

– Между прочим, – заметил Капелли, – и кисель, и бульон храбрый портняжка выдавил отсюда! – Он потряс над столом «песочными часами». – Я имею в виду, конечно, воду. Концентраты-то здесь были…

Я едва справился с первым импульсом выплюнуть бульон обратно в кружку. Просто не хотелось обижать Капелли. Но мысль о том, что в мой желудок попали миллионы молекул, рожденных инопланетной алхимией, меня отчего-то совершенно не согрела. В отличие от Тополя, который радовался точно дитя!

– Круто, слушай! Хотел бы я такой же! Хоть завтра пешком через Сахару иди!

– И часто ты ходишь пешком через Сахару? – осведомился я.

– Мог бы ходить! Если бы была такая штука! – ответил Тополь, демонстрируя уже не раз удивлявшую меня широту интересов.

А вот Щенин, Благовещенский и остальные десантники завтракали в молчании. Как видно, инопланетные чудеса давно стали для них прозой, и какой-то там алхимией их чувствилища было не пронять.

Сразу после завтрака Щенин напомнил всем нам о военной дисциплине.

– Значит, так, орлы, – начал он, вышагивая по кают-компании в черной обтягивающей майке, выгодно подчеркивающей его мускулы и служащей великолепным фоном для раритетного автоматического пистолета Стечкина в нагрудной кобуре. – Напоминаю, что актом вчерашней инопланетной агрессии марсианский форпост «Город-1» переведен на режим внеземного военного объекта. Это значит, что на него в полной мере распространяются все нормативные документы Комитета по взаимодействиям. Это, в свою очередь, значит, что на периметре объекта установлено круглосуточное патрулирование…

Щенин остановился и, на миг прервавшись, обвел всех нас суровым взглядом.

Мы с Тополем плохо понимали не только к чему он клонит, но и вообще – что он говорит. Но ладно там мы! Судя по физиономиям остальных присутствующих, бывалые космодесантники тоже не сказать чтобы схватили мысль командира на лету.

Пришлось Щенину разъяснить доступно:

– Короче! Сколько тут еще в окрестностях химероидов бродит – мы не знаем. А потому нужно держать ухо востро.

– Химероидов в окрестностях – ноль целых ноль десятых! – с вызовом сказал Капелли.

– Откуда данные?

– Данные получены аналитическим путем, – туманно ответствовал ксенобиолог.

В ответ Щенин лишь снисходительно ухмыльнулся – мол, интеллигенции позволено иметь свои фантазии.

– Несмотря на полученные аналитическим путем данные, – продолжал он невозмутимо, – я приказываю Уткину и Пушкареву установить контроль над внешним периметром «Города-1». Патрулирование вести в течение двух часов тридцати минут. После этого вас сменят Озорнов и Папахин.

Оказалось, что, пока мы, сами того не зная, воспользовались льготным положением новичков Космодесанта и беззаботно дрыхли, наши боевые товарищи, возглавив орду роботов, успели горы перевернуть.

Так что когда мы с Костей, поскрипывая экзоскелетами, вышли на бодрящий утренний морозец – минус 95 по Цельсию, – сразу обнаружился ответ на мой незаданный вопрос: а разве разумно посылать в первый патруль нас вдвоем, ведь мы оба видим химероидов невооруженным глазом, в то время как остальным для этого нужны громоздкие ДЦИ?

Сейсмодатчики.

Сотни сейсмодатчиков.

Они были повсюду. Цепочки этих чутких малюток тянулись по гребням холмов, опоясывали двойным кольцом жилую зону, живописными группками взбегали на скалы.

Также на самых опасных направлениях роботами было создано что-то вроде контрольно-следовых полос. Для этого использовался перемолотый в тонкий порошок черный рудничный шлак, оставшийся от синтеза воды. Этим порошком были отсыпаны полосы безопасности в тех местах, где, по мнению Литке, реголит был слишком мягким и мог погасить сейсмические колебания от шагов визитеров.

Эти датчики внушили мне чувство защищенности. Хотя, если рационально взглянуть на вещи, чем они могли помочь в случае опасности? Ни-чем.

Не говоря уже о том, что визитерам ничто не мешало прилететь на своих ранцах или на летающей тарелке, приводимой в движение теми самыми «сотовыми двигателями», название которых так раздражало Капелли…

Согласно регламенту, от нас с Костей требовалось обойти базу по часовой стрелке, бдительно озирая окрестности.

Чем мы и занялись.

Химероидов мы не обнаружили, нет. Зато открыли для себя то, что вчера ускользнуло от нас по причине событий грозных и трагических: форпост был специально построен в наиживописнейшем месте.

«Зачем?» – спросите вы. Затем, что все космические программы – это в большой степени телешоу. Элемент пиара в них колеблется от значения «большой» до «определяющий».

На выходе любое исследование небесного тела Солнечной системы дает петабайты картинок, которые смотрит всё человечество, и какие-то жалкие мегабайты текста, интересные лишь горстке пылких фанатов. Поэтому картинка должна быть красивой, а программа исследований и отчет о них… честно говоря, могут быть любыми.

Итак, слева от «Города-1», в картинном обрамлении гор, лежала долина, усеянная разнокалиберными валунами. Справа возносились ввысь скальные утесы, формой напоминающие знаменитые Красноярские Столбы. Сзади… я бы сказал, что застыла зеркальная гладь озера. Если бы там имелась вода. А так… Озеро просто было. Но – без воды.

– Сюда бы еще травки, кустиков каких-нибудь – и цены бы всему этому не было, – расчувствовавшись, сказал Тополь.

– Оптимисты не теряют надежды на озеленение, – улыбнулся я. – Дескать, вот терраформируем Марс, вот растопим полярные шапки, засветим термоядерное солнце рядом с Фобосом – тогда и заживем!

– Ну это, наверное, уже при наших правнуках будет… Мы не застанем, – вздохнул Костя.

– Ты знаешь, я в детстве был уверен, что мы и экспедицию на Марс не застанем. А теперь видишь: иду тут рядом с тобой, булыжники пинаю…

За подобной светской беседой мы степенно нарезали круг за кругом, любуясь видами.

А потом вернулись на базу.

Как известно, по уставу корабельной службы в боевом походе моряков кормят пять раз.

Им положены, согласно русским флотским традициям: завтрак, первый чай, обед, второй чай и ужин.

Что такое «первый чай» и «второй чай»?

Это, во-первых, чай.

А во-вторых, это так называемый морской бутерброд.

Морской бутерброд делается из цельного белого батона, разрезанного вдоль и намазанного пачкой сливочного масла, а поверх – вареньем.

Так вот, когда мы заявились в кают-компанию, оказалось, что «первый чай» в самом разгаре. С поправкой на условия он имел вид жестяной банки саморазогревающегося какао и кекса с изюмом.

Тополь – он обожал кексы, слойки, пончики и вообще всякую выпечку без разбора – едва чувств не лишился от восторга.

– Маффины! – радостно воскликнул мой напарник и бросился к общему столу.

(Да-да. Именно так, «маффинами», Костя величал наши исконно русские кексы после длительного романа с одной образованной московской дамой, что меня несказанно бесило.)

Перед почтенным собранием разглагольствовал неутомимый Капелли – он как раз закончил допрос пленного химероида.

– …И более того! Теперь мы наконец-то точно знаем, с какими целями химероиды осуществили нападения на ЦИВЭ, на подводный завод «Академик Лубнин», на объект «Астра», на технопарки «Сколково» и «Гордость России»…

Его перебил Литке:

– Им во всех случаях нужна была отрицательная жидкость, верно?

– Совершенно верно, – согласился Капелли, как мне показалось, немного расстроенный проницательностью босса. – Но – и этого раньше у нас не было даже на уровне предположений – мы теперь знаем, зачем именно химероидам потребовалась отрицательная жидкость в таких количествах! Порядка половины годовой выработки всей нашей земной цивилизации!

– А вот это уже и впрямь интересно, – Литке задумчиво поскреб свой волевой подбородок.

– Но и это еще не всё! – Капелли продолжил интриговать слушателей. – Наш информатор также сообщил, для какой цели химероиды купили у хризалид самый большой биопринтер!

При упоминании о биопринтере Литке весь напрягся и вытянулся вперед, став похож на гончую, взявшую свежий след.

– Всё по порядку, – продолжал Капелли, удовлетворенный такой реакцией. – Отрицательная жидкость нужна химероидам для формирования решетки приемника сверхсветовой тахионной связи. На этот приемник химероиды намерены принять инфоматрицу альфа-пилота. Самого альфа-пилота они напечатают на биопринтере. После чего наложат на него полученную по тахионной связи инфоматрицу. Одухотворят его, так сказать. И вот благодаря этому альфа-пилоту колония химероидов наконец-то сможет покинуть опостылевшую Солнечную систему. Удивительная красота замысла!

– Хм… – Литке сдвинул брови, осмысляя услышанное.

Выдержав увесистую паузу, наш командир вдруг просветлел лицом и воскликнул:

– Ты меня страшно порадовал! Просто невероятно! Господи, всё так просто?!

Капелли посмотрел на босса с недоумением. Дескать, ничего себе «просто».

Мы с Тополем тоже исподтишка переглянулись. Получить сознание пилота по тахионной связи? Напечатать его тело на биопринтере? Это о чем вообще?!!

– Хотелось бы пояснений, Густав Рихардович, – осторожно сказал Капелли.

– Пояснений? Легко! – сверкнул глазами Литке. – Лично я был уверен, что на биопринтере они напечатают прион абсолютной смерти.

«ЧТО, ПРОСТИТЕ?» – читалось в глазах всех присутствующих. На сей раз исключением не стал и Капелли.

– Эта информация пришла в Комитет через «черных археологов» четыре года назад, – продолжал Литке. – Тогдашний контактер уверял, что химероиды завершили полное декодирование генома всех живых существ Земли. Вследствие этого им стала доступна универсальная формула такого приона, который сможет уничтожить на Земле буквально всё живое – от простейших водорослей до слонов, китов и нас, грешных.

– Слышь, а что такое «прион?» – спросил я у Тополя шепотом.

– Вирус такой. Только мелкий, как трындец, – пояснил мой неожиданно эрудированный друг. – Я в фильме видел.

– Но если верить пленному, ни о каком прионе речи не идет! А идет – фактически – об окончательной эвакуации химероидов из нашей сферы влияния, – тут вдруг Литке снова помрачнел. – Впрочем, я бы не сказал, что информация об использовании для этих целей отрицательной жидкости привела меня в восторг…

– Вот вы говорите, «эвакуация химероидов из Солнечной системы», – вдруг завелся Тополь, от сладкого он частенько заводился. – Но что в этом плохого – кроме хорошего? Улетают – и слава богу! Зачем они тут вообще нужны?

– Константин, – с усталым вздохом сказал Литке, – всё дело в уже упоминавшейся отрицательной жидкости. Вы ведь, наверное, ничего не знаете о ней?

Тополь прям разобиделся.

– Почему же?! Я все-таки старший спасатель-оперативник! Мы с коллегой Пушкаревым даже ногами по ней ходили! В корпусе «Т» Института Высоких Энергий!

– Это я помню, что ходили. Но зачем ее нарабатывают в термоядерных реакторах, вы в курсе?

– Ну, для каких-то экспериментов, наверное… Или что? Для какого-то новейшего оружия?

– Да если бы! – расхохотался Литке. – Кстати, кто-нибудь еще здесь, кроме господина Капелли, знает, зачем человечеству отрицательная жидкость?

Литке обвел чаевничающих вопросительным взглядом. Но только невнятное мычание личного состава было ему ответом. Не знал даже Щенин. Хотя, казалось бы, ему по рангу было положено!

Я с облегчением вздохнул. Ненавижу чувствовать себя самым тупым.

– Тогда слушайте. Эта информация засекречена на уровне пятистороннего соглашения постоянных членов Совбеза ООН. Отрицательная жидкость нужна человечеству для того, чтобы спастись от полного вымирания под воздействием жесткого космического излучения. Каковое вымирание уже началось и набирает темпы каждый день, каждый час…

«Веселенькие новости», – подумал я.

– В последнее десятилетие необратимо ослабевает магнитное поле Земли. Ослабевает оно в связи с тем, что по невыясненным обстоятельствам замедляется вращение расплавленного железного ядра нашей планеты. Из-за этого происходит падение напряженности поля и усиливается облучение поверхности Земли, всех нас, жесткими космическими лучами… Что может сделать с этим отрицательная жидкость? Если ее ввести в слой между поверхностью железного ядра и литосферой, трение о которую и тормозит ядро, она послужит своего рода смазкой. И не просто смазкой! Благодаря нарушению базовых принципов термодинамики возникнет эффект отрицательного трения – на то и отрицательная жидкость, – тут Литке позволил себе озорно ухмыльнуться, – и ядро само по себе разгонится. По крайней мере, нам остается верить в этом вопросе профессору Перову.

– Которого химероиды украли? – догадался я.

– Ему самому.

– А как в принципе можно что-то впрыснуть, – Тополь сцапал еще один «маффин», и его мозг на радостях заработал втрое от обычного, – на такую огромную глубину?

– Это, Константин, самая простая из задач в нашем списке. Под видом геологоразведки уже много лет ведется сверхглубокое бурение в двадцати точках. В основном они расположены в районе глубочайших впадин – бездна Челленджера, Яванский желоб, возле Новой Гвинеи, Перу… А также там, где поверхность Земли, в силу геоидности нашей планеты, чисто геометрически ближе к центру масс. То есть в Антарктиде и Арктике… Мы, Россия, само собой, бурим преимущественно в Арктике. Потому что кто-то должен, а по уровню освоения Заполярья мы далеко обставили и Канаду, и США.

– То есть, получается, из-за химероидов нам теперь не хватает отрицательной жидкости для того, чтобы закачать ее под земную кору, так? – спросил Щенин, в его глазах играли костры Вальгаллы.

– Именно. Нарабатывается она буквально литрами. А нам нужны – тонны! Десятки тонн! И каждое нападение химероидов усугубляет ситуацию, накаляет международную обстановку! Наши партнеры начинают давить на нас, упрекать в неисполнении своих обязательств… Кому такое понравится? Первый нервничает… Второй орет на Скобаря… Пожар в борделе во время наводнения!

Я взял себе еще один кекс и еще одно какао. Мне нужно было срочно заесть горюшко.

Я вдруг осознал: вряд ли мы выберемся с Марса живыми.

И это не моя личная оценка. Нет-нет, так считает сам Густав Рихардович Литке!

Потому что если бы шансы выбраться отсюда были, по мнению Литке, большими, он вряд ли стал бы делиться с нами тайнами уровня Первого. А так: знаем мы эти тайны или не знаем – кому какое дело, если все мы потенциальные покойники?

И вот в этот момент, когда, казалось, мое настроение стало уже хуже некуда, судьба нанесла еще один удар под дых.

В кают-компанию вошел кибернетик Благовещенский. Он был такой усталый, что буквально покачивался, как на ветру.

Кибернетик протянул Литке красный конверт, опечатанный страховидными архаическими штемпелями («Сов. секретно», «Только для руководства», «Спецпочта РФ»).

– Вам пришло… От Скобаря… Ответ на вчерашнее, – сказал Благовещенский.

Литке растерзал конверт своими пальцами-крючьями и достал оттуда листок бумаги формата А5.

Быстро пробежал глазами текст.

Руки его – я клянусь! – задрожали, а на лице вдруг проснулся нервный тик – аккурат возле правого глаза.

Литке скомкал листок и сунул его в карман.

Помолчал.

– Лунный Контроль сообщил, что телепортер хризалид сгорел, – наконец сказал Литке глухим голосом. – Сразу после того, как забросил нас сюда. Второго исправного устройства у них нет… Это означает две вещи. Первое: воду для форпоста получить не удастся. Второе: как доставить сюда наш эвакомодуль – тоже неясно.

«Ну теперь точно покойники», – подумал я. И, как ни странно, проиграв эту мысль повторно, испытал даже некоторое облегчение.

Глава 17

Угол Девяносто предъявляет претензии

Мы оставили оба марсохода под массивным скальным карнизом с фотогеничным выходом янтарно-красной минеральной жилы и, прихватив с собой два комплекта «Наблюдатель-М», по-пластунски выбрались на седловину кряжа.

Перед нами простиралась залитая древней застывшей лавой долина, по-научному именуемая вулканической кальдерой.

Вулкан, породивший сие ареографическое образование, звался горой Камзолина и занимал в открывшемся нам пейзаже почетное центральное место.

Когда-то мне случалось читать, что на Марсе-де имеются гигантские горы-вулканы. Но в той статье, написанной то ли по устаревшим, то ли по несекретным данным, утверждалось, что вулканы эти очень старые и вулканическая активность современного Марса равна нулю.

Вулкан Камзолина, однако, служил зримым опровержением этому. Стоило мне сделать по кряжу несколько шагов, как я почувствовал мелкую дрожь. А вдалеке – там, где находился кратер, – поднялись две струйки серо-черного дыма.

И я бы, конечно, уделил этим струйкам и дрожаниям куда больше внимания, если бы из-за стометрового лавового бугра не выполз… Аквариум химероидов!

Тот самый, который Литке упоминал еще во время нашего кабинетного разговора в Останкинской телебашне.

Издалека Аквариум походил на… трактор с бороной, находящийся «при исполнении» – то есть на пашне. Сооружение степенно ползло по так называемой реке (кем называемой? ну разумеется, Капелли!). «Река» эта, в отличие от прочей, рыжей поверхности кальдеры, состояла из светло-желтого песка. При этом, хотя Аквариум определенно весил многие тысячи тонн, он плавно и без видимых затруднений утюжил этот песок, не поднимая ни пылинки.

Если бы Аквариум, предположим, левитировал над поверхностью «реки», это было бы, конечно, тоже невероятно и удивительно, но как-то… более ожидаемо, что ли. А тут – огромное сооружение двигалось, зримо опровергая все мои представления о трении и сопротивлении сыпучей среды!

Уж и не знаю, какими технологиями химероидам удавалось достигать такого эффекта. Отрицательной жидкостью смазывали, что ли?

Форма инопланетного сооружения тоже впечатляла.

В детстве у меня был двадцатилитровый аквариум-сфера, где поколения нежных гуппи и усатых рассудительных гурами то и дело сменялись семьями прожорливых жуков-плавунцов.

Поэтому, впервые услышав от Литке слово «Аквариум», я ожидал увидеть нечто, во-первых, стеклянное, и во-вторых, сферическое. Ну в крайнем случае прямоугольное.

Но реальность, как обычно, оказалась богаче моих представлений о ней. База химероидов состояла из двух усеченных пирамид с пятиугольными основаниями, которые как бы срослись боками. При этом высоту большей пирамиды я бы определил метров в восемьдесят, а меньшей – в пятьдесят.

Конкретная, в общем, дура – величиной с двадцатиэтажку.

Что же касалось той конструкции, которую я назвал «бороной», то при рассмотрении с шестнадцатикратным увеличением в прибор «Наблюдатель-М» ею оказалась крупноячеистая решетка из круглых протяженных элементов, напоминающих наши водопроводные трубы.

Из каждого узла решетки смотрел в небо штырь со шляпкообразным навершием, этакий опёнок. Так что получалась не просто «борона», а «борона, заросшая опятами»…

– Послушай, Андрей, объясни мне такую вещь, – обратился я к Капелли. – Я тут пару выпусков Бюллетеня осилил между делом. Там сказано, что химероиды оказались в Солнечной системе в результате поломки своего звездолета. И не могут улететь от нас по ряду причин – например, потому что у них нет запчастей к двигателю.

– Написано, да, – Капелли, погруженный в наблюдение за сооружением химероидов, неохотно отвлекся. – И в чем вопрос, Володя?

– Так вот: как они, не имея оборудования и материалов, сделали такой огромный Аквариум? Или это тоже мы им построили по какому-то секретному соглашению?

– Мы построили Аквариум?! – Капелли вдруг ужасно развеселился. – Хотел бы я дожить до тех времен, когда мы, люди, будем на Марсе такое строить!

– То есть не построили?

– Нет.

– Откуда тогда он взялся?

– Да это же их звездолет и есть! – вклинился Щенин.

– Ну не совсем звездолет, – Капелли, который во всем любил исчерпывающе точные формулировки, поморщился. – Скорее что-то вроде ангара для звездолета. Любой корабль химероидов, севший на планету с достаточным минеральным составом, за несколько лет такую штуку вокруг себя… ну, нарабатывает, что ли…

– Нарабатывает? – переспросил я. – То есть наращивает?

– Ну да.

– А вот этот долбаный прицеп они тоже нарастили? – не молчалось и Тополю.

– Борону, – ввернул я. – Предлагаю называть его бороной.

– Не знаю, – сказал Капелли со вздохом. – Борона недавно появилась. И у меня нет идей относительно того, что это может быть.

– А у меня есть, – подал голос обычно молчаливый Благовещенский.

– И-и? – Капелли удивленно вскинул бровь.

– Я думаю, это антенна. Но работает она не в радиодиапазоне. Потому что радиоволны распространяются со скоростью света, то есть медленно. А им нужна какая-то быстрая связь. Чтобы не ждать сообщений десятилетиями.

– Ну и какая это связь? Тахионная?

– Например, тахионная, – согласился Благовещенский.

– Прокомментируй принцип действия, пожалуйста, – потребовал Капелли. – А то неясно совершенно.

Я думал, что Благовещенский отмахнется: «я не специалист по тахионной связи» (что отвечало бы моим представлениям об этой самой связи: земные технологии ведь не знают ни тахионных передатчиков, ни тахионных приемников!). Но инженер-кибернетик Космодесанта совсем не то же самое, что просто инженер-кибернетик. Не задумываясь ни на секунду, Благовещенский выдал гипотезу:

– С тахионами может быть ситуация, подобная той, которая у нас с поисками нейтрино на жидкостных детекторах. Чтобы зарегистрировать нейтрино, нужно дождаться, пока оно провзаимодействует с атомом жидкости. Например, с атомом хлорида галлия. А вероятность такого события очень низкая. Поэтому, чтобы повысить математическое ожидание до приемлемых величин, бак с хлоридом галлия приходится делать гигантским. Ну, например, размером с…

– Это Википедия, – нервно прервал его Капелли. – При чем здесь тахионы и таскание бороны?

– При том, что если в роли нейтрино выступает тахион – такой же маленький юркий гад, который тоже не хочет ни с какими атомами взаимодействовать, – то никакой хлорид галлия уже не поможет. А поможет что? Вещество со свойствами отрицательной жидкости! Сверхплотное, безмолекулярное, безатомное, кварково монолитное. Например: отрицательная жидкость! Ну а таскают борону, точнее, приемную антенну, они потому, что точно не уверены в диаграмме направленности тахионного передатчика. Понимаешь? Никакого хайтека в этом нет, а есть скучный лоутек: таскание антенны туда-сюда ведется по сути наугад и компенсирует погрешности астрорасчетов.

– То есть они сейчас просто пытаются получше настроиться на тахионный луч, летящий к ним сюда сквозь световые годы? Ну что же, тогда все сходится! – Капелли хлопнул себя ладонью по лбу. – Вот в эти штуки, похожие на грибы, они закачали отрицательную жидкость и намерены принять тахионный пакет, содержащий инфоматрицу альфа-пилота.

– Стоп-стоп, – сказал Тополь. – Что такое «пилот», я, слава Кришне, понимаю. Что значит «напечатать пилота на биопринтере» – я еще могу сделать вид, что понимаю. А вот что такое «принять инфоматрицу пилота» – такому нас в нашей церковно-приходской школе не учили!

Капелли кивнул.

– Чтобы тебе, Константин, было проще, скажу, что речь идет о приеме субстанции, которую ты бы назвал «душой».

– То есть Аквариум тащит за собой душеприемник? – Тополь просиял простоватой улыбкой, которая как ничто иное свидетельствовала о том, что мой напарник находится в страшном замешательстве, ведь вещи, которые он услышал, не помещаются в его картину мира.

В мою, к слову, они тоже не помещались.

В продолжение всего нашего разговора Литке был настораживающе безмятежен.

Он неспешно повторял одинаковые циклы из трех действий.

Посмотрит в визир дальномера на Аквариум.

Потом переведет взгляд на хронометр.

И наконец – поглядит на сапфировое стекло бронированного планшета. Там, как я мог заметить, светились параболические загогулины каких-то орбит и столбики чисел. Некоторые числа то и дело менялись на одну крошечную циферку в четвертом знаке после запятой.

«Не командир, а бухгалтер», – подумал я с иронией.

Вдруг «бухгалтер» удовлетворенно хмыкнул. И, развернувшись всем корпусом к Благовещенскому, сказал:

– Игорь, отбей на борт «Сварога»: сейсмозонд по координатам кратера вулкана Камзолина в 17:32 по Москве.

– Сделаем, – заверил его Благовещенский.

«Сейсмозонд? В нашем положении переживать о научно-исследовательской программе? Вот это человечище!» – отметил я с одобрением.

Вообще, после того как мы отоспались и поели, я понял, что на Марсе мне в целом нравится.

Где еще увидишь вулкан? Не говоря уже об инопланетных звездолетах, переделанных владельцами в автотрейлер!

– Ну что же, поехали на переговоры!

Мы вернулись в марсоходы и понеслись наперерез Аквариуму.

Где-то на полдороге нас перехватили.

Два дисколета, обрамленных по периметру множеством ярких огней, точные копии той несчастной летающей тарелки, которую КС-1 на наших глазах пригвоздил к руинам стелларатора, выскользнули из посадочных площадок, утопленных в плоские вершины образующих Аквариум пирамид.

С неимоверной быстротой они описали две размашистых эволюты и зашли на наши марсоходы с кормы.

Я струхнул, конечно.

Зачем зашли? Зачем выскользнули?

– Никому не дергаться! – загремел Литке. – На провокации не поддаемся!

«Значит, вот оно как – провокации, – успокоился я. – А выглядит как боевой заход…»

На свой лад успокоил меня и Капелли:

– Они бы нас сожгли не задумываясь, – сказал он. – Но мы передали вперед себя картинку с пленным химероидом по имени Угол Двадцать Пять. Дескать, если вдруг нас не жалеете, то хоть Угла своего пожалейте.

– То есть у нас заложник, – вполголоса хмыкнул Тополь.

– А мы не могли бы использовать более веские аргументы? – спросил я. – Может, лучше было бы послать им картинку, как мы нюкнули Тунгусского механоида? С таким незатейливым подтекстом: нам бояться нечего, а вот вы бойтесь по полной программе!

– Смотрю, генштабист в наших рядах подрастает, – со своим фирменным цинизмом прокомментировал мое предложение Щенин.

Однако Литке, к моему удивлению, все же снизошел до объяснений.

– Это и в самом деле было бы лучше. Да вот беда: механоида мы, как ты выразился, «нюкнули», потому что могли. Ведь на Луне у нас – Новая База! Созданная специально для того, чтобы держать под прицелом Старую Базу, то есть, называя вещи своими именами, биопринтеры хризалид. А на Марсе у нас что? Правильно. Ничего. Кроме мирного «Города-1», который, как ты видел, даже водой себя обеспечить не может… В общем, нюкать нечем. И химероиды об этом догадываются, уж поверь.

Я думал, что переговоры будут проходить в статике. То есть наши марсоходы подрежут Аквариум и круто остановятся с заносом, выбросив из-под колес веера вулканического песка. Гора дымчато-сизого кварцита – которой представлялся Аквариум вблизи – тоже нехотя остановится, не доехав до нас считаных метров.

После чего их командор и наш командир сойдутся посередине разделяющего нас расстояния и поведут степенную беседу… ну примерно как генералы Юстин Нассауский и Амброзио Спинола на картине Веласкеса «Сдача Бреды».

Но на деле случилось нечто скорее в духе Александра Первого и Наполеона Бонапарта под Тильзитом. Этот красавец на плоту… Тот красавец на плоту… И всё вокруг течет, всё меняется…

Уж извините мне нежданный приступ эрудиции.

Как же это выглядело? Наши марсоходы, повинуясь воле Литке, сблизились с Аквариумом по касательной и, выровняв с ним скорость, двинулись параллельным курсом.

Литке отложил лазерный автомат. Вынул из кобуры и передал Щенину ракетомет. Поотстегивал все гаджеты.

Сделался, в общем, гол как сокол. Если не считать собственно скафандра. Демонстрировал чистоту намерений.

– Старшим останется Щенин, – сказал Литке с мало подходящей ситуации задумчивостью. – Если что, не поминайте лихом. А дочке моей, Ленке, передайте, что если сессию не сдаст, то квартиры ей не видать как своих ушей. И этого Макса с его пирсингами пусть в шею гонит, он на педика похож.

На этой жизнерадостной ноте наш отец-командир воспользовался верхним люком и ловко выбрался на крышу марсохода.

Некоторое время события развивались в абсолютном безмолвии.

Громада Аквариума, не сбавляя скорости, продолжала огибать подножие вулкана, утюжа ленту светло-желтого песка.

Наши марсоходы, скрупулезно выдерживая скорость, были, казалось, приклеены к невидимым штангам, соединяющим их с инопланетным сооружением. Ну а два летающих блюдца, зловеще перемигиваясь огнями, шли за нами практически на бреющем, как почетный караул.

Я не сводил глаз с мониторов. Теперь на них было хорошо видно, что обшивка Аквариума набрана из отдельных разновеликих пластин – трапеций, прямоугольников и сравнительно редких шестиугольников… Лоскутное одеяло, а не обшивка!

Что заставило химероидов принять такое инженерное решение? Нужда? Хитроумный замысел? Некий эстетический канон?

«А наверняка ведь есть и у этих мерзавцев эстетические каноны», – подумал я, и от этой мысли мне стало почему-то особенно тоскливо.

Вдруг ближайший к нам шестиугольник, чей нижний край находился вровень со стволом ионной пушки нашего марсохода, откинулся аппарелью. И, трансформировавшись, превратился в некое подобие балкона.

Поскольку я глядел на Аквариум не через детектор цепочечных излучений и не собственным невооруженным взором, который, напомню, эти самые цепочечные излучения очень даже хорошо детектил сам, то химероида на балконе я увидел лишь тогда, когда он сам изволил быть увиденным.

Цепочечная железа химероида развернула фазу преломления лучей света, и ослепительно-белая фигура инопланетянина вдруг эффектно включилась на фоне черного кварцита.

– Я – Угол Девяносто, – представился белоснежный.

– Меня зовут Густав, – сказал Литке. – Я хочу знать, зачем вы похитили нашу отрицательную жидкость.

Угол Девяносто молчал… минуты две.

Уж не знаю почему – то ли переводчик у него барахлил, то ли приступ стыда на него нашел, – но я уже подумал, что всё на этом, переговорам конец.

Однако терпение Литке принесло плоды. Угол Девяносто наконец заговорил, и притом без пауз.

– Нам очень нужен альфа-пилот. Поэтому мы готовы на всё. Чтобы запустить наш новый приемник, мы искали еще девяносто килограммов отрицательной жидкости. Мы взяли ее у вас. И теперь приемник работает – вы видите его сами.

«Речь действительно идет о бороне! – обрадовался я. – Какой же умница этот Благовещенский!»

– Я рад, что приемник работает, – сказал Литке, проявив недюжинное дипломатическое хладнокровие. – Теперь вы можете принять инфоматрицу пилота, напечатать пилота на биопринтере и вернуть нам отрицательную жидкость. Верно?

Свечение Угла Девяносто изменило тон на желтый. Это его цепочечная железа снова играла с преломлением света.

– Ответ положительный, – сказал химероид. – Но мы уже сообщали твоему народу, что тахионная связь неустойчива. Прием пилота может занять и час, и год…

– Но мы не можем ждать год! – вспылил Литке и экспрессивно треснул кулаком по ладони. – На нашей планете от радиации умирают люди! Отрицательная жидкость жизненно необходима нам! Нас миллионы, миллиарды! А не десятки, как вас! Ваши действия крайне несправедливы и несут страдания!

В ответ Угол Девяносто порозовел.

– Я не вижу проблемы в жидкости. Вы хорошо умеете ее делать. Сделайте себе больше.

– У нас не получается производить ее так быстро! Это очень долгий процесс, в котором задействованы огромные ресурсы – и природные, и человеческие, и денежные тоже!

– Не верю ни одному твоему слову! – вдруг заявил инопланетянин. Как мне показалось, это прозвучало спесиво, по крайней мере в исполнении нашего электронного переводчика. – Двадцать лет вы кормите мой народ баснями о том, как трудно вам нарабатывать отрицательную жидкость. Вы даете нам граммы, когда нам требуются килограммы. А у вас самих, как оказалось, ее тонны!

«Напоминает жену после развода, – подумал я. – Любительницу права покачать насчет машины и дачи…»

Литке помедлил мгновение и решил зайти с другого края:

– Мне кажется, у вас накопились к нам претензии, – осторожно начал он. – Но какие у вас в принципе могут быть претензии, когда мы скрупулезно выполняли все обязательства, взятые еще в год первого контакта? У нас есть документ, где всё подробно описано: сколько давать, что взамен… Мы всё делали точно!

– Делали не точно! – прогремел Угол Девяносто. – Вы обещали, что Марс будет в нашем распоряжении. А сами построили тут свою базу!

– Ну нахалы! – ахнул Тополь на закрытом канале. – Марс наш!

Литке тем временем продолжал:

– Мы не утверждали, что Марс в вашем безраздельном распоряжении. Таких слов в документе нет. Мы говорили, что вы можете здесь жить, пока обстоятельства не позволят вам улететь домой.

«А что, юрист по межпланетному праву – перспективная профессия».

– «Разрешили жить» – это и значит «обязались не жить сами». Это очевидно всем разумным существам, – отрезал Угол Девяносто. Из розового он постепенно становился багрово-красным.

– У нас, людей, другие представления об очевидном, – сказал Литке.

– Чтобы откорректировать ваши представления, мы и собрались разорить вашу базу.

Но Литке решил обойти взрывоопасную тему о недавнем инциденте и перевести разговор ближе к насущным проблемам:

– А зачем вы похитили профессора Перова? Что вы этим хотели «откорректировать»?

– Профессора мы похитили потому, что ваша отрицательная жидкость очень плохого качества. Так было всегда. Но сейчас это стало проблемой. Профессор помог нам очистить жидкость перед тем, как мы залили ее в антенну.

– То есть дело сделано, так?

– Да, – согласился Угол Девяносто.

– Значит, мы можем забрать профессора домой? Мне хотелось бы, чтобы профессор Перов улетел с нами.

– Профессор этого не хочет. Он мечтает побывать на нашей родной планете Эу. Это станет возможным, когда появится альфа-пилот.

– Но он не может такого хотеть. У него шестеро детей и пятеро внуков. В конце концов, на двоих детей он еще платит алименты, если вы знаете, что это такое!

– Что такое алименты, я не знаю, – честно признался Угол Девяносто. – Сферы, касающиеся ваших репродуктивных обыкновений, всегда были для меня крайне загадочными. Но я знаю, что профессор не хочет ничего платить, не хочет детей, не хочет внуков. Он хочет путешествовать и познавать Галактику.

– …И водку бухать, – закончил за инопланетянина ехидна Тополь. Конечно, на закрытом канале.

Глава 18

Сейсмозонд

На всем протяжении переговоров с химероидами я строго выполнял приказ «ничего не делать, ничего не включать и дожидаться дальнейших указаний». И с какого-то момента мне уже начало казаться, что никаких особенных «дальнейших указаний» я в принципе никогда не дождусь.

До меня ли этим небожителям, вершащим судьбы Млечного Пути?

Я не знал, что неумолимые уравнения небесной механики минута за минутой, секунда за секундой отмеряют время до событийной точки невозврата. Точки, в которой переговоры будут обречены прерваться и настанет черед действий.

Предвестником грядущих роковых событий стал внезапный маневр эскортирующих нас летающих тарелок.

Оба дисколета внезапно сорвались со своих позиций и со внушающей трепет скоростью устремились куда-то на юг.

– Куда это, интересно, их понесло? – спросил я Щенина.

– Скоро сам увидишь, – промолвил космодесантник загадочно.

Я был, конечно, заинтригован.

– Подлетное время сейсмозонда – двадцать секунд! – вдруг провозвестил на закрытом канале Благовещенский торжественным голосом.

Услышав это, Щенин превратился в молодого тираннозавра. В его движениях появилась стальная собранность. Он достал из рундука и перевесил на грудь два одноразовых штурмовых гранатомета и, играя желваками, скомандовал:

– Отряд, внимание! Боевая готовность номер один, оружие к бою!

Приказ Щенина настолько не вязался с плавным течением переговоров и предыдущими распоряжениями Литке, что я, ваш бывалый и дисциплинированный Комбат, чуть ли не впервые в жизни усомнился в психической вменяемости коллеги.

– Я прошу прощения, к какому бою? – спросил я тихо.

– Да-да, поясните свой замысел, будьте так добры, – поддержал меня Тополь.

– Замысел сейчас поймете, – ответил Щенин. – За оружие, главное, возьмитесь покрепче. Потому что сейчас так тряхнет, что оно на Плутон улетит.

– Подлетное время десять секунд! – фоном отрапортовал Благовещенский.

– Ладно, исполняем, – вздохнул Тополь.

– Пять секунд!

Я вложил ракетомет «Штурм» в набедренную кобуру и, приняв во внимание слова Щенина насчет «тряхнет», зафиксировал его специальной магнитной застежкой.

Лазерный автомат на коротком ремне я успел повесить на шею. Поплотнее прижал его к себе обеими руками и замер.

– Импакт, – констатировал Благовещенский.

Где-то через полсекунды после того как в наушниках затих голос инженера-кибернетика, я осознал, что монитор, показывавший всё это время гору Камзолина, теперь перечеркнут сверху донизу сияющим огненным шнуром. Шнур этот тянется откуда-то из-за верхнего края экрана и, окаймленный двумя черными курчавыми полосками, доходит в таком виде до самой вершины горы. Далее, уже прямо по ее каменистому склону, он продолжается, но – переменив цвет на более тусклый, оранжево-красный.

Мой мозг обрабатывал картинку еще секунду, пока я не понял, что нижняя часть шнура является на самом деле… грандиозной трещиной, рассекающей гору пополам! Верхняя же его часть – это след от какого-то объекта, который с космической скоростью упал в кратер мирно дремавшего вулкана!

И что – вероятно – есть некоторая связь между падением этого объекта и трещиной, которая… которая…

Шарах!

До нас дошла могучая сейсмическая волна восьмибалльного землетрясения, спровоцированного падением с орбиты сейсмозонда (а это был, конечно же, он).

Идущий впереди марсоход под командованием Капелли подбросило на высоту трехэтажного дома.

Подбросило и нас. Не так картинно, зато куда более опасно – с разворотом лагом по ходу движения!

– Чудеса на виражах, – проворчал Тополь и грязно выругался.

Литке, восседавший на крыше машины, не удержался и был сброшен с колесницы истории.

Но поскольку шеф – в отличие от нас с Тополем – не только знал точный хронометраж импакта, но и представлял себе его последствия, он успел включить ракетный ранец.

Вместо того чтобы удариться о твердь и убиться насмерть, Литке воспарил. Со стороны выглядело это довольно неуклюже и даже нелепо. Он долго не мог стабилизировать полет, кувыркался и выглядел очень комично.

– Поддатый шмель… на душистый хмель… – вполголоса пропел Тополь, сымитировав в воздухе и гитару, и вино с сигаретой.

– Тс-с, – сказал я. – Еще упадет.

Чего было больше в плане Литке – точного расчета или безумной авантюры?

В ту минуту, когда наш марсоход, по сути потеряв управление, скакал футбольным мячом по ходящей ходуном поверхности Марса и грозил на полном скаку врезаться в приближающуюся стену Аквариума, я бы сказал, что второго.

Однако следует отдать должное Литке (недаром же он долго изучал параметры движения Аквариума!): он точно рассчитал момент, когда инопланетное сооружение будет проходить через затянутую приметным оливково-зеленым языком застывшей лавы трещину, и учел главное. Там, где марсоход сможет аварийно затормозить, громоздкий Аквариум – не сможет.

Родившаяся на склоне горы свежая трещина со скоростью курьерского поезда сбежала вниз и рассекла кальдеру надвое – в каком-то метре перед носовой оконечностью Аквариума.

Марсоход под управлением Капелли заложил крутейший вираж и, избегнув падения в огнедышащие недра, чиркнул колесом по стене Аквариума. После чего рывком остановился.

Что касается нашего марсохода, то он управлялся не столь опытным водителем. А может, нам просто везло меньше.

Очередным сейсмическим толчком нашу машину снова подбросило. И она, утратив сцепление с поверхностью, полетела кормой вперед прямиком в тот балкончик, с которого вещал Угол Девяносто.

К слову, предводитель инопланетян тоже успел сориентироваться. Точнее, за него сориентировались его телохранители, которые буквально силком втащили босса внутрь.

Я весь сжался, ожидая неизбежного удара.

Однако корма нашего марсохода не врезалась в стену Аквариума ни в ту секунду, ни в последующую.

Мы будто бы попали в невидимую вязкую патоку и сближались с инопланетной халабудой куда медленней, чем подсказывала интуиция.

Как мне позднее объяснил Капелли, мы попали в разновидность того самого гравитонного защитного поля, которое умели генерировать силовые агрегаты на наших поясах. Только, учитывая масштаб сооружения, поле это не имело такой высокой напряженности и не могло полностью погасить кинетическую энергию марсохода.

В общем, удар был неизбежен, но отложен на несколько драгоценных секунд.

И за те секунды успело произойти очень многое.

Трещина, фонтанируя струями кроваво-красной лавы, расширилась настолько, что в нее без труда поместился бы двухэтажный автобус. Как в высоту, так и в длину.

Аквариум, продолжая двигаться по инерции, наехал на трещину всей своей передней частью, которая, напомню, представляла собой усеченную пирамиду меньшей высоты.

Выдвинутый вперед мыс этой пирамиды оказался уже на противоположной стороне трещины, в то время как ее центр тяжести пока еще переползал продольную ось разлома.

А наш марсоход всё летел и летел – как в замедленной съемке. И до балкончика, казалось, уже можно дотянуться рукой!

Тут последовал еще один сейсмический толчок, и противоположный край разлома вдруг устремился ввысь, подбивая переднюю пирамиду под носовую часть.

Десятки дымчато-сизых стеклянистых плит обшивки одновременно сорвались со своих мест и полетели вниз, обнажая новый разлом – на этот раз посередине Аквариума.

Тут корма нашего марсохода наконец-то стукнулась о край балкончика, и в тот же миг из-за полученных повреждений выключился генератор гравитонного поля.

«Замедленное кино» закончилось. Марсоход, уже на полной скорости развернувшись вокруг своей оси от удара, влетел прямиком в трещину, рассекающую Аквариум.

Корпус машины сокрушил лес легких конструкций, повалил на бок кадку с ядовито-желтым растением, напоминающим увеличенный куст борщевика, и мы обнаружили себя… прямо в святая святых химероидов, на технологической палубе их звездолетного ангара!

– Всё! Выходим! – закричал Щенин и увлек нас с Тополем прочь из марсохода.

Тут же прямо перед нами, проявив завидный профессионализм, приземлился на своем ракетном ранце и почетный шмель КДО КПВ Густав Литке.

Глава 19

Всё то, за что нам платят деньги

Я думаю, Густав Рихардович ждал этого момента лет двадцать как минимум. По крайней мере, выражение его лица – торжественно-лихое – свидетельствовало именно об этом.

– Внимание! – сказал он. – Справа от нас – звездолет химероидов. Его не трогаем и лучше в его сторону даже не смотрим. Наша задача – успеть отцепить тахионную антенну со всей отрицательной жидкостью. Аквариум может рухнуть в тартарары в любую минуту.

– Тахионную антенну? – переспросил Тополь. – Какую еще тахионную антенну?

– Да борону же, – вполголоса ответил я. – Тут всё равно больше отцеплять нечего…

Призывно взмахнув неким щегольским бластером (я такого раньше не видел… а главное: откуда он у него взялся, ведь Литке демонстративно оставил всё оружие на марсоходе?!), наш вождь увлек всех нас в сумрак ангара, где тревожно перемигивались зеленые огни.

– Где-то здесь должен быть лаз на нижнюю палубу, – снизошел он до объяснений. – А там – вся машинерия, связанная с антенной.

Я уверен, что в обычной ситуации – «обычная» тут означает, что Аквариум не разваливается на куски, а драгоценный звездолет химероидов не лижут хищные языки пламени из марсианской преисподней, – нас перестреляли бы как куропаток.

Охранная автоматика, надо отдать ей должное, боролась с нашим вторжением даже и в тех роковых обстоятельствах.

Тут и там по ангару были развешены плазмометные турели, которые посылали в нас смертоносные шаровые молнии. Но их прицельные системы явно не были рассчитаны на работу в условиях многобалльного землетрясения, а также на крен палубы в пятнадцать градусов. Поэтому большинство зарядов летело «в молоко». А те немногие, что мы с Тополем все-таки схлопотали, были успешно парированы нашими силовыми агрегатами.

Правда, у Тополя в итоге отстрелился тепловой сердечник. Это означало, что очередного попадания мой товарищ уже не пережил бы…

Но тут, на наше счастье, в тартарары улетел еще кусок Аквариума, и турели наконец заглохли…

Анонсированный Литке лаз на нижнюю палубу оказался квадратным проемом площадью эдак метров двадцать пять квадратных. То есть являл собой, по сути, большегрузный механизированный подъемник, на котором можно было бы тягать вверх-вниз самолет палубной авиации столетней давности.

У химероидов в Аквариуме, ясное дело, таковые не базировались. Но позаимствованный у хризалид биопринтер мог посоперничать с иным самолетом и в весе, и в габаритах.

Это была просто немереная дурища. Куда больше тех агрегатиков, что мы видели у Пахивира в Белом Зале.

– Да на таком динозавра напечатать можно! – ахнул Щенин.

– Похоже, его и печатают, – сказал я, вглядываясь в переливчатое мерцание у нас под ногами.

Мы стояли у края прямоугольного проема в палубе, направив вниз лучи фонарей. В темноте угадывались контуры биопринтера и пульсировали десятки живых огоньков, обрамляющих активную зону устройства.

Там, в этой активной зоне, прямо на наших глазах творилось таинство пресуществления белков, углеводов, минералов и жидкостей в… в монстра!

– Обещали альфа-пилота, – сказал я, – а это что?

За то время, пока мы с Капелли и Тополем собирали в «Городе-1» экипировку перебитых нами химероидов, я успел в общих чертах изучить анатомию этих непривлекательных существ.

И должен сказать, что тот, чьи контуры сейчас проступали в биопринтере, имел с ними совсем мало общего.

Во-первых, у существа были крылья.

Во-вторых, существо имело скрученный спиралью хобот.

А в-третьих, оно было раза в три крупнее Угла Девяносто, да и того Угла, что я взял в плен!

Другой биологический вид? Или тот же самый, но в другой фазе развития, наподобие того, как это заведено у хризалид?

Удивительно, но ответа на мой вопрос не знало и начальство.

– Тут одно из двух. Либо это да, альфа-пилот… Либо это… кто-то другой. И тогда всё, что мы узнали в последнее время такой дорогой ценой, было откровенной дезинформацией, – сказал Литке. – К счастью, сейчас нам это по большому счету безразлично. Наша цель – отрицательная жидкость. Обратите внимание на жгут с красными полосками, отходящий от сферической детали на дальнем конце устройства, – Литке ткнул в биопринтер лазерным целеуказателем своего бластера. – Это интерфейсный кабель, ведущий к консоли управления антенной. – И красное пятнышко лазерного целеуказателя перескочило на пятнадцать метров правее, в совсем уж непроглядную тьму.

– Надо этот кабель перерубить? – Щенин рвался в бой на чистом адреналине.

– А зачем? Пусть печатают своего альфа-пилота. Нам не жалко. Для нас главное – отцепить антенну, не распыляясь на ерунду.

«Великодушно», – подумал я.

А еще я подумал, что большинство людей, под началом которых мне приходилось служить, непременно кабель отключили бы. Либо просто из любви к силовым решениям, либо из ненависти к химероидам. Либо еще из каких-нибудь соображений. А Литке – Литке оказался не такой. Лучше. И это вызывало неподдельное уважение.

Впрочем, всё это я подумал сгоряча. Потому что если бы мы в ту секунду отключили антенну, то пилот остался бы хотя и напечатанным, но неодухотворенным.

А ведь именно этим Литке и собирался заняться – отключить антенну. В общем, сумбур моих мыслей вполне соответствовал хаосу происходящего…

Первым в проем подъемника шагнул Литке.

За ним – мы.

Короткая перебежка – и вот мы уже у консоли управления антенной.

Впервые в жизни я видел так близко инопланетную приборную доску. И, надо сказать, вид она имела… совершенно инопланетный.

Сама по себе консоль была выполнена в лаконичной манере: несколько выстроенных в ряд острых конусов. Но эти конусы служили голографическими проекторами, благодаря чему над консолью бушевал шторм разноцветных форм и образов.

Причем, несмотря на нечеловеческую семантику, я сразу понял, какая информация голограммами отображалась.

Там был поток тахионов, ежесекундно меняющий плотность и угол наклона.

Была и антенна – причем выраженная не своей физической формой (решетка со штырями), но – динамической диаграммой фактической принимающей способности.

Диаграмма эта представляла собой набор пятен, которые вели себя примерно как стадо баранов: то сбивались в тесную отару, то разбредались по сторонам.

Каждый «баран», как я сразу догадался (сообразительность у меня прям зашкаливала в тот день!), отвечал одному грибообразному элементу антенны, наполненному отрицательной жидкостью. И, в зависимости от того, как именно шел через него тахионный поток, бит передаваемой информации либо проходил, либо терялся…

Ну и самое главное: инфоматрица альфа-пилота. Или, проще говоря, его «душа».

Она тоже была видна!

Мечты средневековых схоластов сбылись! Конечно, душа выглядела вовсе не как человечек с крылышками, но как набор передаваемых инфопакетов, и была теснейшим образом переплетена с ливнем тахионов, хлещущим антенну.

Вся принятая часть души альфа-пилота отображалась в углу как растущая желтая лужа. Единственное, что было мне совершенно неясно, это каков процент принятой информации. Десять? Пятьдесят? Девяносто девять?

Точно прочитав мои мысли, Литке сказал:

– Восемьдесят семь процентов, однако… Жаль, что мы не можем себе позволить рисковать.

– Что вы имеете в виду?

– Пора механически отсоединить антенну от Аквариума. Если бы не это – мне лично как ученому и как военному было бы интересно увидеть рождение альфа-пилота из ничего. Щенин, твоя задача – взяться за вон те два рычага и опустить их по моей команде!

Литке указал лучом лазера на два пупырчатых выступа, торчащих из переборки напротив.

– Будет сделано!

Наш командир погрузил обе руки в недра синих голограмм, обрамляющих диаграмму с тахионами.

Где-то под палубой раздалось нарастающее жужжание – я подумал, что наш командир привел в действие механизм, отвечающий за соединение антенны с Аквариумом.

В том, что это какой-то механизм, я не ошибся. А вот с антенной произошел у меня промах.

Стоило Щенину прикоснуться к пупырчатым выступам, как за его спиной в палубе раскрылся люк-диафрагма.

Из люка выскочил зонд, похожий на юлу.

Такой точно зонд мы с Тополем видели среди руин корпуса «Т». Тогда он на наших глазах собрал с пола отрицательную жидкость.

– Осторожно! – крикнул я Щенину, а Тополь без лишних слов вскинул лазерную винтовку и выстрелил.

Увы, он не попал.

В следующий миг зонд обдал Щенина струей отрицательной жидкости.

Выпустил он ее под огромным давлением. Так что летящее крошечными шариками вещество сразу пробило скафандр Щенина в нескольких местах.

Щенин обернулся со словами «Это что еще за па?..»

Слово «пакость» наш друг договорить до конца не успел – горлом пошла кровь.

На этот раз мы выстрелили втроем – я, Тополь и Литке из своего бластера.

Раскаленные куски зонда разлетелись по палубе.

Полведра отрицательной жидкости пролилось на пол.

Но Щенина уже было не спасти – его лицо и взгляд были недвижимы. Маска смерти.

Нелепая гибель Щенина внезапно придала решимости моему другу Тополю. Не дожидаясь приказа Литке, он твердым шагом направился к пупырчатым рубильникам. И, нет никаких сомнений, одним медвежьим движением рванул бы их вниз, если бы дорогу ему не перегородило… удивительное существо!

Это был со всей очевидностью гуманоид.

Ростом и пропорциями со среднего человека. Его походка тоже не напоминала химероидов с их иллюзорной плавностью. Вот почему я не стал стрелять, хотя и прицелился в двуногого из ракетомета.

Голова существа была полностью скрыта шлемом причудливой конструкции – многогранником с блестящими плоскостями. Тело же было будто полиэтиленовой пленкой обернуто – ну, скажем так, на скафандр это похоже не было совсем.

– Не трогайте! Ничего не трогайте, пожалуйста! – отчаянно закричало существо.

И голос, и интонации показались мне смутно знакомыми.

– Профессор?.. Профессор Перов? – догадался я. – Вот так встреча!

Не обращая внимания на мое приветствие, профессор продолжал:

– Если вы повредите установку, человечество утратит свой единственный шанс! Это будет чудовищно! Я никогда не прощу себе этого! Одумайтесь, люди!

– Какой шанс, профессор?

– Шанс послать звездопроходца к далеким светилам! Шанс увидеть миры, недостижимые для современного уровня развития техники!

– Звездопроходца?

– Меня! – пояснил Перов с горячностью, свойственной всему академическому племени. – Мы уже обо всем с ними договорились! Мы стали друзьями! Партнерами! Мы даже решили главную проблему – заменителей чая и кофе, а ведь как я страдал первые дни!

– Послушайте… Чай, кофе… Это, конечно, хорошо. Но неужели вы не скучаете по детям? По внукам? – не удержался от вопроса я.

– Как вам не стыдно спрашивать меня об этом, молодой человек?! Я жертвую всем ради знания! Ради прогресса! Жертвую даже Лилечкой! А вы… Вы шантажируете меня моими чувствами! Прекратите немедленно! – Мне показалось, Перов сейчас заплачет.

Я и впрямь устыдился. Мое ли это дело, в конце концов?

Бог весть в какие психоаналитические кущи забрел бы наш разговор с профессором, но в него, как нож в масло, вошел стальной голос Литке.

– Во-первых, приветствую вас, Тимофей Аркадьевич.

– И я вас приветствую, – ответил профессор кисло. – Кем бы вы ни были.

– Меня зовут Густав Литке, и мы с вами никогда раньше не встречались. Хотя теперь, когда я прошел по вашим следам восемьдесят миллионов километров, я знаю о вас не меньше, чем, к примеру, о своем родном брате Марке…

– И чем только я заслужил такую честь!

– Во-вторых, в свете вашего грядущего межзвездного путешествия к химероидам меня интересует ответ на один вопрос. Если вы действительно предпринимаете его в интересах прогресса, в интересах развития земной науки, то как вы намерены пересылать нам на Землю полученные вами научные результаты?

«А Литке молодчина! – восхитился я. – Всегда блюдет государственный интерес!»

Однако профессора вопрос Литке в тупик не поставил.

– Хорошо, что вы спросили! Я, конечно, тоже много об этом думал. И вот к какому выводу пришел: я буду передавать вам информацию на этот самый тахионный приемник, который вы столь опрометчиво намерены отключить!

– Что же, это вариант, – усмехнулся Литке. – Но вы сейчас с удивительной легкостью на словах распорядились дорогой инопланетной собственностью, которая вообще-то принадлежит химероидам. Где гарантии, что, заполучив альфа-пилота, химероиды не испортят антенну или не заберут ее с собой?

– Заберут? Да она попросту не лезет в звездолет! В собранном виде, по крайней мере… Да и кому она там нужна? На родной планете наших друзей этой отрицательной жидкости – моря разливанные! А уж тахионных приемников…

– А как насчет порчи антенны?

– Знаете, Густав, – в голосе профессора послышалась обида, – химероиды в чем-то… да и не в чем-то, а во многом… нравственно выше и богаче людей. Они никогда не станут ничего портить просто так, чтобы досадить кому-то. Это мы, обезьянье племя, способны на что угодно…

«Стокгольмский синдром, – подумал я. – Притом типичный. Когда террористы начинают нравиться своим заложникам, а их якобы несравненные моральные качества вызывают восхищение».

– Я бы хотел письменных гарантий, – сухо сказал Литке.

«Да не гневи ты бога, Густав Рихардович!» – подумал я, но, конечно, молчал как рыба.

И в этот миг божественное присутствие вдруг обозначилось потоком сочного алого света, затопившего всю нижнюю палубу.

Нет, то был не прожектор.

Не зловещий лазерный целеуказатель.

В Аквариум ворвались лучи Солнца.

Ведь пока мы боролись за консоль управления антенной, пока погибал Щенин, а профессор Перов отстаивал свое право стать первым звездопроходцем человечества, за стенами Аквариума продолжало набирать силу извержение вулкана.

Носовая пирамида, кое-как удерживаемая гнутыми стонущими пиллерсами, наконец оторвалась от основной конструкции и рухнула в ширящийся провал. За ней последовали конструкции полегче, приборы, консоли.

Но самое страшное: со своего места сдвинулся биопринтер с недопечатанным альфа-пилотом!

Интерфейсный кабель, по которому заливалась в устройство инфоматрица, выскочил из гнезда и змеей заплясал по палубе.

– Девяносто восемь процентов! Осталось только два процента! Да что же это такое?! – Перов был в отчаянии, он приплясывал на месте, плотно сжав кулаки.

– Всё, хватит этого балагана! – сказал Тополь голосом человека, страдающего от тяжелого похмелья. – Давайте уже наконец отцепим нафиг эту проклятую антенну – как собирались!

Мой мозг работал как у гроссмейстера в цугцванге. Я вдруг с предельной ясностью осознал, что Тополь и Литке сейчас на волосок от роковой ошибки.

– Нельзя этого делать! Нельзя! – закричал я. – Тогда нас точно перестреляют химероиды! Со зла и профессора вальнут!

Говоря это, я подобрал интерфейсный кабель биопринтера и попробовал воткнуть его обратно в гнездо.

Куда там!

Биопринтер-то сдвинулся на метр, и длины теперь не хватало!

– Профессор, вы же вроде в этом лучше разбираетесь… Удлинитель для этой штуки есть?

– Просто потяните сильнее кабель в стороны, он самоудлиняется, – сказал профессор, как мне показалось, с презрением. Мол, деревенщина, с Земли прилетел, ни хрена в инопланетных технологиях не шарит.

И впрямь, удлинитель не понадобился.

Кабель раздался в длину, и… остатки души альфа-пилота вновь потекли в его хоботастую тушу!

Рождение твари сопровождалось воистину апокалиптическими эффектами.

Ни дать ни взять – исход трех духов нечистых!

Если бы за альфа-пилота не ходатайствовали в тот день буквально все собравшиеся, включая наше многодетное светило науки, командора химероидов и мою собственную интуицию, я бы его, конечно, пристрелил просто на рефлексе…

Стоило огонькам в рабочей зоне биопринтера погаснуть, как монстр резко распрямился, выбив вверх, в проем подъемника, крышку агрегата. Вслед за тем он пружинисто прыгнул – причем с такой силой, что оттолкнул многотонный принтер по палубе к нам.

Скрежещущая дура непременно насмерть зашибла бы профессора, но проявивший ловкость Литке буквально выдернул эмбрион звездопроходца из опасной зоны за секунду до удара.

Альфа-пилот достиг в прыжке следующей палубы. Вцепившись конечностями в обломок пиллерса, он замер, сверля нас огненным взором своих трех льдисто-синих очей.

При этом он тяжело, по-человечески, дышал. И с каждым вздохом две группы дыхалец, размещенные по бокам его шеи, исторгали струйки молочно-белого дыма.

«Похоже, для него тут душновато, – некстати подумал я. – Впрочем, какое там «душновато»?! Разгерметизация же! Как бы кони не двинул после всех перипетий!»

К счастью, тут на сцене появились химероиды.

Они действовали с быстротой и слаженностью натренированного артиллерийского расчета.

Впрочем, расчетом, а точнее, экипажем, они ведь и являлись…

Правда, как мне позднее объяснил Литке, химероиды вовсе не тренировались годами, готовясь к этой минуте. Просто на их мыслительные импланты были загружены соответствующие программы, позволяющие осуществлять комплекс сложнейших манипуляций с неимоверной быстротой…

Почему на те же импланты нельзя было загрузить программу альфа-пилота? Вот уж не знаю, но, видимо, и сама анатомия альфа-пилота, и его душа были теснейшим образом связаны со сверхсветовой навигацией в римановом пространстве…

Итак, появившиеся химероиды сразу же запечатали альфа-пилота в немыслимо сложный скафандр, куски которого они принесли с собой.

Пилот, конечно, не возражал – наоборот, он вытягивал хобот, пошире расставлял лапы и втягивал брюхо, чтобы облегчить задачу.

В это же время вторая группа химероидов, действуя чем-то вроде наших ацетиленовых горелок – они были почти во всем похожи на обычные, но обладали трехметровым пламенным форсом, – расчекрыжили перепутанные при крушении Аквариума конструкции и освободили корму звездолета.

…Да, теперь мы увидели его – настоящий звездолет химероидов.

Сразу было видно, что это сверхсложное переплетение криволинейных поверхностей, кобальтово-синих астроид, кроваво-красных пандусов и серпантинов, облитых льдистым глянцем наплывов, всё вместе отдаленно напоминающее смятый бублик приснопамятного стелларатора, совершенно не предназначено для каких-то презренных полетов в атмосфере.

Да и вообще, ни для какого полета в нормальном смысле слова – то есть для перемещения по криволинейной траектории с преодолением сопротивления какой-либо механической среды, будь это даже межпланетная среда, заполненная лишь пылью и отдельными молекулами – эта байда не была предназначена тоже…

А для чего была?

– Перед вами, друзья мои, – сказал Литке, и в его голосе зазвенел пафос покорения пространств, – законсервированный альфа-срез римановой свертки пространства, выращенный из крошечного эмбриона размером с кулак. Это невероятное технологическое решение недоступно нашим ученым. И, по большому счету, недоступно даже нашему восприятию… Ведь вся эта мешанина поверхностей является лишь карикатурой на подлинную суть межзвездного корабля!

– А какая у него подлинная суть?

– Да почем мне знать? – вдруг как-то неожиданно слез с высокой ноты Литке. – Вон профессор, может, знает… Спроси его.

Я повернулся к Перову.

Увы! Светилу науки было совсем не до нас. Он со всех ног бежал к своим новым друзьям, размахивая руками и исторгая мешанину звуков, которую не брал переводчик.

Полагаю, профессор орал «Господа! Погодите! Я с вами на планету Эу!» на языке химероидов, но с таким акцентом, что понять его могли только мыслительные импланты визитеров.

Литке не останавливал профессора.

То ли удовлетворился обещанием, что тот будет исправно слать тахионные телеграммы, то ли просто устал всем вокруг командовать…

Первым на борт звездолета поднялся, как и положено, альфа-пилот.

Он взмахнул крыльями. Но не полетел, а лишь с силой хлопнул ими по ангарной палубе.

Это придало ему импульс, который зашвырнул его в жерло конструкции, похожей на детскую водяную горку. По этой горке он и улькнул внутрь корабля.

Рядовые же химероиды, без хоботов, воспользовались другим входом. В обшивке звездолета появилась щель, которая быстро превратилась в прямоугольник. Оттуда ударил ослепительный свет, который сразу же затвердел, превращаясь в широкий пандус, – подобную картину мы видели, еще когда дисколет химероидов похищал профессора из корпуса «Т».

Визитеры толпой хлынули по пандусу вверх, туда же устремился и профессор Перов, нелепый и одновременно величественный в своем неостановимом безумии.

В верхней части пандуса профессор вдруг потерял равновесие и, неловко взмахнув руками, чуть было не сверзился вниз.

Но его сосед справа – Угол Неизвестный – ловко подгреб его своими верхними конечностями назад.

«Смотри-ка, заботятся о старике, – подумал я с умилением. – Интернационалисты! Или как поточнее выразиться?»

Вокруг корабля разгорелось призрачное голубое марево, и через секунду он растаял.

Глава 20

Биопринтер наш!

Состояние, которое наступило у всех нас после того, как улетел звездолет химероидов, я бы описал как похмелье…

Хотя понятно, что никто ничего не пил.

Мы все будто обессилели вмиг. Эмоции потухли, мыслей не было. Хотелось сидеть и ничего не делать. Ну то есть вообще ничего.

Тем более что наступал марсианский вечер. Сгущались сумерки, стремительно остывала земля, и все мысли были про заслуженный отдых.

У Литке, казалось, тоже кончился бензин. Он присел, уперев локти в колени, на прозрачный куб, внутри которого шелестело фиолетовой хвоей какое-то загадочное растение, напоминающее земную араукарию, и с сомнамбулическим выражением лица промолвил:

– Вот мы и вернули себе отрицательную жидкость. Только как отправить ее на Землю, мы по-прежнему не знаем… Может, есть какие-то идеи?

Идей в коллективе не было.

Да и какие могли быть идеи про отрицательную жидкость, если по-прежнему оставался нерешенным вопрос про самую простую положительную жидкость: воду для нашей марсианской базы?! Равно как и вопрос о том, посредством чего нам отправить на Землю свои драгоценные тушки…

К счастью, в тот миг, когда воля иссякла даже у несгибаемого Литке, на сцене появился свежий как огурчик Андрей Капелли.

Всё то время, пока мы приключались внутри Аквариума, он на своем марсоходе страховал антенну химероидов, присматривал за ней, чтобы она не провалилась в какую-нибудь трещину. В итоге предприимчивый ксенобиолог двумя выстрелами из ионной пушки отсоединил антенну от кормовой части Аквариума и отбуксировал ее в сторону.

Проделав все это, он в компании Благовещенского заявился к нам, поглазеть на биопринтер.

– А кстати, Андрей, воду этот принтер печатает? – спросил Благовещенский, святая простота, глядя на то, как Капелли открывает всё, что только можно открыть, и сканирует всё, что только можно просканировать.

Сначала Капелли посмотрел на Благовещенского рассеянно – его мысли были, по-видимому, совсем далеко. Но затем он все же «услышал» вопрос. И просиял!

– А вот это мы сейчас и попробуем узнать, – сказал он и воткнулся в панель управления.

Двадцать минут – которые все мы потратили на питье кофе и поедание концентратов на борту нашего марсохода, стоявшего, напомню, на ангарной палубе Аквариума, – Капелли колдовал с биопринтером. Пока наконец-то…

– Вот! Вот! Посмотрите что! Целый стакан! – восторженно выкрикнул в эфир он. – Э, мужики, вы где?

Мы нехотя покинули уютное чрево марсохода и вернулись к биопринтеру. Капелли, сияя, поднес Литке контейнер для образцов, в котором плескалась… ну, по виду обычная аш-два-о.

Литке достал палочку своего химанализатора и погрузил ее в жидкость.

Дождался результатов.

Нахмурился.

Еще раз погрузил палочку в жидкость…

– Что же, вода, – согласился Литке. – А тонну он напечатать может?

– Надо пробовать. Я посмотрел, расходки вроде полно еще… Тонны.

«Расходка для биопринтера… Тонны расходки… Неужели мне не снится это?!»

– Тут главный вопрос: куда мы эту напечатанную воду будем сливать, – подал голос практичный Тополь.

– Да в тот же бак на базе. Его роботы уже починили, – пожал плечами Капелли.

– Но принтер – он тут. А бак – он там, – Тополь указал, как ему показалось, в сторону «Города-1» (причем, как я автоматически отметил, указал неправильно).

– Ну и что? Берем принтер, везем на базу… Там находим шланг… И – уруру!

«Хорошенькое «уруру», – подумалось мне. – Еще вопрос, выдержит ли марсоход вес биопринтера».

Что ж, по крайней мере у нас появились цели в жизни. И во имя их воплощения мы, не замечая усталости, провозились до полуночи.

Полтора часа мы потратили на то, чтобы собрать импровизированную аппарель, ведущую с ангарной палубы вниз, и согнать по ней тот марсоход, на котором мы с такой чарующей легкостью запрыгнули внутрь Аквариума.

Еще два с половиной часа ушло на то, чтобы, предварительно раскрепив оба марсохода вогнанными в грунт кольями, привести в действие их лебедки и вытащить из Аквариума биопринтер.

– Когда б я еще грузчиком поработал… – сказал Тополь, страдальчески кряхтя.

– Где, где бы мы еще грузчиками поработали! – добавил я.

После всего этого мы разобрались по марсоходам, скинули с себя опостылевшие скафандры и… наконец-то задрыхли без задних ног!

Ох и сны же мне снились!

Такие необъятные, многокрасочные, искристые волшебства снятся только за пределами Земли, уверяю вас, мои маленькие друзья-земляне…

Утро началось с завтрака и суточной сводки.

Пока мы попивали сок, Благовещенский умудрился обустроить на гребне кряжа ретранслятор. И, коммуницируя с антеннами форпоста, принял пакет данных от Первого.

Результаты своих трудов он поднес Литке с самым торжественным видом в стандартном красном конверте с грифом «Совершенно секретно» и всяческими печатями.

Литке пробежал листок депеши наискосок.

Раздраженно пожевал губами.

Проворчал: «Всё не то…»

И, скомкав листок, сунул его в пластмассовую чашку из-под овощного пюре.

– Ну что? Не починили хризалиды телепортер? – светским тоном поинтересовался Костя, сама святая простота.

– Что? Телепортер? Если бы! – сердито отмахнулся Литке. – Хуже того: уточненный прогноз по его ремонту – полгода.

«ПОЛГОДА?!» – читалось в глазах Тополя, в глазах Благовещенского и наверняка в моих собственных, которых я со стороны не видел.

Чтобы как-то разрядить атмосферу и отвлечься от темы «полный пэ», я спросил:

– А что еще новенького в Солнечной?

– Да хочешь, сам посмотри… Какие уж тут секреты, – Литке кивнул в сторону скомканной бумажки из красного пакета.

Я не преминул – не так уж часто мне приходилось бывать так близко к сияющим вершинам социальной иерархии! Прямо скажем, со времен моего романа с принцессой Ильзой такого не случалось…

Я ожидал увидеть всякие леденящие кровь сводки вроде «В министерстве энергетики раскрыта сеть шпионов-рептилоидов с Канопуса» или «Подпольный бордель в Казани оказался прикрытием для базы яйцекладущих визитеров».

Но основную часть сводки занимали тривиальные новости космонавтики.

«Двадцать седьмой запуск ракетоносителя «Ангара-5» прошел в штатном режиме».

«На орбитальную станцию «Остров» доставлен шестой лунный модуль».

«На спутник Юпитера Европу совершил посадку беспилотный исследовательский зонд «Дежнев», выпущенный с борта межпланетной космической станции «Юпитер-20».

«Корабль «Сварог» сообщает об успешном эксперименте по исследованию марсианского вулканизма при помощи сейсмозонда».

«Вот, значит, как… Исследовали, понимаешь, вулканизм», – ехидно ухмыльнулся я.

– А отлет химероидов почему в сводку не включен? – спросил Тополь, который, оказывается, подглядывал в совсекретную бумажку через мое плечо.

– Потому что я по полной форме еще не докладывал, – ответил Литке устало. – И, честно говоря, пока не решил, что именно докладывать, а о чем лучше промолчать.

– А какие, извините, варианты? – Мне и впрямь было интересно.

– Варианты? – саркастически переспросил Литке. – Их как минимум два. Первый: прямо сейчас уничтожить всё то, что осталось от Аквариума. После чего доложить наверх, что задача выполнена, а следы пребывания химероидов на Марсе полностью зачищены. У нас в Комитете это называется «вымыть пол». Второй вариант: сказать, что отрицательная жидкость возвращена под юрисдикцию Комитета, и просить дальнейших указаний.

– Как-то странно, – не понял я. – Второй вариант явно лучше и проще первого. Зачем горячку пороть? Портить инопланетное сооружение… Ведь оно наверняка набито ценными артефактами и разными уникальными гаджетами вроде биопринтера!

– Да пойми ты наконец, Володя! – Литке буквально взорвался. – Как бы ни было ценно оставленное химероидами барахло, секретность – важнее! Мир с ума сойдет, если увидит всё то, что видим сейчас мы! Правительства, простые люди, непростые люди – они просто не в силах это переварить, понимаешь?!

– А какое подлетное время у «Сварога» и этого второго европейского корабля, забыл название?

– «Сагиттариус», – подсказал Капелли.

– Дело не в подлетном времени, Володя! «Сагиттариус» в любой момент может запустить планетографический зонд, который сделает несколько витков вокруг Марса и даст хорошую картинку из нашего района. Возможно, уже завтра утром… И самый ужас наступит, если эту картинку без цензуры будут давать на телик по всей Европе! Я в прямой эфир, конечно, не сильно верю, знаю цену всем этим «демократиям»… Однако чем черт не шутит? И тогда, при злокачественном развитии ситуации, у них там, в Европах, до революции может дойти! На тему «наши правительства нам всё врали»! А виноваты будем мы!

– Ну уж прямо до революций…

– Они там на всю голову больные, в своих бельгиях, так что всё возможно, – убежденно сказал Капелли, и я решил, что человеку с итальянской фамилией виднее.

– Ну уж падение правящих партий – это запросто, – сказал Литке, немного успокаиваясь. – И тогда пойдут прахом все наши договоренности, все контакты с должностными лицами… Так вот: в этом случае Первый мне такого пенделя выпишет, что… что даже представить себе не могу, какого. Да и вы не уцелеете, в случае чего…

До меня потихоньку начало доходить, в событиях какого масштаба мы с Тополем принимаем участие. Можете смеяться, но раньше не доходило.

Помрачнел и Тополь, еще одна пешка в большой игре.

– Но ведь можно повернуть и иначе! – вдруг сказал Костя, по-змеиному прищурившись, знал я этот прищур. – Мы не прячем Аквариум, а наоборот – показываем его всему миру! И публично объявляем его собственностью России! Видео с нашими физиономиями на фоне инопланетных артефактов льется широкой рекой по всему интернету, по всему эфиру. Все мы становимся героями национального масштаба. И никакой Первый, Густав Рихардович, вас уже в лесополосе не прикопает… Эту трещину, в которой валяется пол-Аквариума, назовут ущельем Литке. А отметку 985 на кряже – пиком Капелли!

Капелли вымученно улыбнулся. Мол, всю жизнь мечтал.

– Нет, я серьезно! – продолжал Тополь, входя в остапбендеровский раж. – Рано или поздно секретность вокруг Космодесанта всё равно разлезется, рухнет… И кто может поручиться, что это произойдет при столь же благоприятных для имиджа России обстоятельствах, как сегодня?

– Ну и что ты конкретно предлагаешь? – устало вздохнул Литке.

– Конкретно: мы с Пушкаревым и Капелли прямо сейчас отправляемся в Аквариум. Найдем там что-нибудь этакое, умопомрачительное… Мы сталкеры, нам не впервой. Принесем вам… Вы напишете начальству: посмотрите, какой жирный хабар, крайне неразумно для пользы страны им пренебрегать! Ну а потом уже по обстоятельствам… Я вам говорю, они там в правительстве все жадные!

Литке молчал с минуту, глядя в пустоту у себя между ступнями.

Наконец он решительно поднял глаза на Тополя.

– Ну так. Даю вам час… Нет, два часа. В это же время мы с Благовещенским и Полозовым всё равно начнем плановую подготовку к подрыву Аквариума. На всякий случай… А там – и в самом деле, поглядим по обстоятельствам.

Когда мы прошедшей ночью оставляли Аквариум после работ по извлечению биопринтера, он, при всей своей чужеродности, уже начал казаться мне чем-то близким и понятным. Классический случай любви через привыкание.

Но стоило нам подойти к нему при свете нового дня, и стало ясно, что перед нами – чуждый, нашпигованный ловушками и опасностями некроорганизм.

Мы с Тополем ощутили укол опасности одновременно.

А вот Капелли – тот продолжал шагать вперед как ни в чем не бывало. Разве только не насвистывал!

Андрей как будто не замечал подозрительных вибраций в глубине входного проема, на месте демонтированной нами вчера плиты обшивки…

И тут до меня дошло: да он в самом деле не замечает! Просто потому, что не видит! А я – я вижу! Потому что у меня другое зрение, чувствительное к цепочечному излучению!

– Андрей, стоять! Ни с места! – выкрикнул я.

– Что? Что случилось?

– Мы сюда не пойдем, – сказал я нарочито скучным голосом. – Тут… тут нехорошее что-то.

Между тем Тополь, который, оказывается, подготовился к нашей вылазке совсем по-сталкерски, достал из кармана пригоршню гаечек.

Без лишних слов он точным броском отправил одну из них в центр зловещего призрачного мерцания.

Гаечка добралась до аномалии, но вместо того, чтобы ме-е-едленно (а на Марсе всё происходило медленно!) упасть, она, напротив, пошла по спирали вверх…

Там, в полутора метрах над поверхностью, гайка застыла, завертелась вокруг своей оси… Я как зачарованный смотрел на нее – и вся моя бестолковая молодость в чернобыльских чащобах смотрела вместе со мной.

Вертясь, гаечка, однако, не думала замедляться. Напротив, ее темп вращения становился все более бешеным. Посверкивая гранями, которые постепенно слились в одну сплошную полосу, гаечка поднялась еще сантиметров на тридцать, зримо накалилась, как будто ее горелкой подогрели, и… Бац! Разлетелась в стороны несколькими стальными плевками!

– Ни хрена себе, – сказал Капелли.

– Вот именно. И по этой причине первым должен идти я.

Глава 21

Как в старые добрые времена

В Аквариум мы проникли со стороны вулканического разлома, которому Костя пророчил войти в историю под именем «ущелья Литке».

Конечно, ради этого пришлось протискиваться по узенькой, не до конца остывшей скальной полке над клокочущей магмой.

Но это было в любом случае правильней, чем пытаться преодолеть целую россыпь аномалий, что оккупировали нижнюю палубу.

Да-да, когда мы, ведомые моей сталкерской интуицией, обогнули Аквариум со стороны разлома и заглянули внутрь, мы увидели, что аномалия, перекрывшая нам вход, лишь одна из многих…

В то же время, аккуратно подпрыгнув на ракетном ранце и заглянув на следующую палубу – напомню, что мы все условно называли ее «ангарной», – я удостоверился, что ярко выраженных аномалий там не видно.

Несколько тестовых гаечек, брошенных в недра инопланетного сооружения, показали, что я прав.

В итоге я, как лидер нашей группы, отважился ступить на ангарную палубу и продвинулся вперед на десять шагов.

Затем я призвал Капелли и Тополя присоединиться.

– Вот чего я совершенно не понимаю, – сказал Тополь, опасливо оглядываясь, – это откуда взялась такая тьма аномалий на нижней палубе? Генератор у них, что ли, какой-то заработал? Чтобы, значит, посторонние по их имуществу не шастали?

Как ни странно, Капелли знал ответ на этот вопрос.

– Ты про глюонные сгустки что-нибудь слышал? – спросил он вкрадчиво.

– Нет… Где бы я это слышал? – Тополь даже обиделся.

– Ну так я тогда расскажу. Глюоны – это такие крошечные элементарные частицы. С их помощью соединяются кварки, из которых состоят нейтроны и протоны в ядре атома.

– Ну это все знают! – ввернул я.

– Вот и отлично, – бесстрастно кивнул Капелли. – А теперь про сгустки и откуда они берутся. Раньше наша наука даже и не подозревала о том, что подобные физические агрегаты возможны…

– Ну-ну, я заинтригован, – честно признался я, даже душой кривить не пришлось.

– …Но после так называемого Челябинского импакта 2013 года в районе озера Чебаркуль остались аномалии, которые наполовину состояли из глюонных сгустков, и мы начали постепенно постигать природу этого явления, – продолжал Капелли. – Когда масса совершает переход по альфа-срезу римановой свертки пространства, она – первично – как бы отталкивается от окружающей ее материи. И материя, по самому обычному третьему закону Ньютона, кое-что испускает из себя в противоположном направлении. И вот это «кое-что», представьте себе – огромное количество глюонов.

– То есть выходит, если по-простому выражаться, что глюонные сгустки – это комья грязи, которые летят из-под протекторов стартующего галактического внедорожника? – Мои глаза сияли.

– Погоди-ка, – Тополь лукаво прищурился. – Третий закон Ньютона – это я понимаю. Но звездолет химероидов стартовал вчера. А мы потом еще много часов возились на нижней палубе Аквариума и никаких глюонных сгустков не видели! Что-то тут не сходится…

Но Капелли было не так-то просто припереть к стенке:

– С этим я, конечно, соглашусь… Но и ты прими во внимание, что эта коллизия с испусканием лишних глюонов происходит не в обычном трехмерном пространстве, а в расширенном одиннадцатимерном континууме микромира. В этом континууме смысл измерения «время» совершенно другой, и поэтому действие третьего закона Ньютона в данном случае растянулось на сутки!

В этот момент у всех сгорели мозги. И, понимая это, я тоном бодрячка сказал:

– Орлы, а давайте лучше артефакты искать. Ибо… Ибо нехер!

Капелли с Тополем посмотрели на меня с благодарностью. Во всякой просвещенной дискуссии лучше всего тот момент, когда она наконец заканчивается.

Когда мы вчера сквозь угар общей неразберихи наблюдали посадку химероидов и профессора Перова в звездолет, я что-то не заметил у них в руках чемоданов. (Ну или с чем там у них принято линять с осточертевшей планеты?)

Поэтому я рассчитывал обнаружить в помещениях Аквариума богатую добычу. Целые горы инопланетного барахла! Или, как говорим мы, сталкеры, жирный хабар.

Но то ли весь хабар превратился в глюонные сгустки, то ли чемоданы, незаметно для нас, химероиды загрузили с другого борта звездолета… В общем, никаких сундуков с инопланетными золотыми дублонами мы поначалу не обнаружили.

Скажу правду: меня это несказанно бесило!

Позабыв об осторожности, я, алчный, как капитан Джон Флинт, энергично вышагивал по, скажем так, коридору, имеющему лишь одну стену. Да-да. Слева от меня простиралась длинная анфилада дверей, а вот справа – за легким, местами раскуроченным ограждением зияла пустота ангара. Именно там еще вчера располагалась корма звездолета, а сегодня не было уже ничегошеньки.

Кстати, двери у химероидов были не такими, как у нас. Они разъезжались на две створки – одна вверх, другая вниз и делали это, конечно, автоматически.

Я врывался в «каюты» (или помещения, казавшиеся мне каютами) одну за другой и, не находя ничего – ну то есть совсем ничего, там было пусто, ни мебели, ни стеллажей или там сундуков! – несся дальше, издавая сердитое сопение.

Судя по геморройному молчанию в эфире, Капелли с Тополем были заняты чем-то настолько же результативным.

– Коллеги, мы уже двадцать две комнаты прошли. И даже фантика от химероидской конфеты пока не подобрали, – сказал я, когда почувствовал, что с меня довольно и пора менять тактику.

– А я вот вижу фантик один… Величиной с тумбочку, – задумчиво промолвил Тополь.

Через минуту мы с Капелли уже дышали Косте в спину.

В одной из последних комнат действительно кое-что было.

То ли это «кое-что» забыли вывезти при экстренной эвакуации, то ли специально оставили, чтобы, допустим, покуражиться над нами (эту версию, конечно, тоже нельзя было исключать, что бы там ни сочинял профессор Перов о высокоморальности своих новых друзей), но находка – вне зависимости от своей ценности – меня обрадовала. Это было… точнее, это был… я бы сказал, стационарный вихрь!

Высотой сантиметров в сорок. Идеальной конусообразной формы.

Итак, непроницаемо черное ничто со зловещей неспешностью вращалось вокруг своей оси и… и больше сказать о нем нечего. Оно не поглощало энергию, не исторгало энергию, не фонило радиацией и не порождало маленьких голубых молний.

Острие вихря упиралось в черный диск, состоящий из такого же непрозрачного «ничто», как и сам вихрь.

Диск тоже вращался. Причем в направлении, противоположном вихрю.

Вся эта фиговина покоилась на металлическом поддоне, снабженном колесиками и скобообразными хромированными ручками. Больше всего на свете эта штука напоминала тележку для чемоданов из пристойного отеля.

Ну а в нашем случае тележка была с вихрем…

– Это надо обязательно забрать на базу! – воскликнул Капелли, тотчас и навеки очарованный увиденным.

– Да погоди ты, «забрать»… – проворчал Тополь.

Кажется, из нас троих он в наибольшей степени сохранил трезвость суждений. Мой друг достал гайку и бросил ее в воронку вихря.

Гайка долетела до условной границы, очерченной поддоном, более-менее нормально. Но затем рывком ускорилась и… исчезла в недрах вихря!

При этом конус, как мне показалось, начал вращаться чуточку быстрее.

– Еще гайку давай! – потребовал я.

Мы потратили на эксперименты еще несколько драгоценных минут и кое-что интересное выяснили.

Воронка поглощала любые предметы – и маленькие, вроде гайки, и средние (кусок лавы килограммов на пять), и даже большие (обломок двутавровой балки, найденной в коридоре).

Поглощала без следа. Без звуков, без тепловыделения, без каких-либо алхимических трансформаций.

Больше воронка не делала ничего. Темп вращения она тоже не меняла – это мне в первый раз просто померещилось.

– Давайте будем для простоты называть ее «черная дыра», – предложил я. – Хотя я понимаю, что черная дыра – это совсем другое… Но название обязательно должно быть броским! Так меня учила одна подружка, репортер.

– Я, кажется, понял, зачем им эта дыра, – сказал Тополь. – Это у химероидов что-то вроде урны. Бросаешь туда мусор – и нет его. Легко и свободно!

– Интересно всё же, куда он физически девается? – закусил губу Капелли.

– А что, если мы прямо на тележке эту штуку к нам на марсоход покатим? – предложил Тополь.

– Не опасно ее в марсоход тащить? – я покосился на Капелли.

Но куда там! Ксенобиолог был от нашей находки без ума. Поэтому с его стороны возражений не последовало, и Костя получил полную свободу действий.

Он смело подошел к тележке с черной дырой вплотную, схватился за хромированный поручень и потянул конструкцию на себя.

Как ни странно, тележка поддалась. Она отъехала на метр от прежнего места, обнажив круглый лючок в полу.

– Так вот куда мусор девается! – радостно воскликнул Капелли.

– Ну, это не факт… – начал я.

Однако закончить мне не дали.

Раздался щелчок. Люк в полу откинулся, и из открывшегося отверстия в комнату хлынул… серый снег!

Впрочем, то, что казалось снежинками, на деле вело себя совсем не по-снежному. Объекты сантиметра по полтора в поперечнике нарушали закон всемирного тяготения и легко поднимались к подволоку. А кроме того, они зачем-то стремились облепить шлемы наших скафандров!

Я бы сказал, что это были своего рода комары. По поведению. Но внешне эти летучие бестии на насекомых совсем не походили – крылышками не махали, хоботки не топорщили, лапками не сучили.

Капелли ловко поймал одну из «снежинок» и, прихлопнув на ладони, принялся рассматривать. Не забыл он сбросить изображение и нам на шлемы, чтобы мы тоже обогатили свою эрудицию.

Инопланетная снежинка вблизи представляла собой нечто среднее между крошечным воздушным змеем, приводимым в движение несколькими спиралевидными турбинками, и пушистой головкой одуванчика – во все стороны торчали крошечные щупики и жгуты.

Ежу было ясно, что посланцем мира и добра такая гадость быть не может.

– Ну и дрянь, – сказал Тополь. – Нанобот какой-то, да?

– Да где же «нано-»? Так, «милли-», – поправил его неисправимый Капелли.

– Можно сойтись на «микро», – предложил я. – «Миллиботы» вообще не звучит. «Микроботы» еще туда-сюда.

Пока мы боролись за чистоту терминологии, снежинки буквально облепили нас. А из дыры в полу всё прибывали и прибывали новые.

Причем к каждому из нас, казалось, была приписана своя собственная стая этих бестий. И еще многозначительная деталь: притяжение черной дыры на них не действовало совершенно. На моих глазах «снежинки» пролетели между хромированными поручнями тележки, и ни одну из них в воронку не засосало!

Вдруг запиликал тревожный зуммер моего скафандра.

Что за черт?!

Оказалось, мы перегрелись.

– У меня сердечник раскалился, как будто мы в жерло вулкана спускаемся, – прогугнил Тополь своим фирменным обиженным тоном.

– У меня, кстати, тоже, – сказал Капелли удивленно. – Но не факт, что это правда! Может быть, микроботы сводят с ума нашу электронику?

Я вскрыл нагрудный отсек своего скафандра, где рядком покоились все сердечники. Меня интересовал аналоговый индикатор в оголовке теплового сердечника.

Он показывал… максимальный максимум температуры! И минимальный минимум ресурса сердечника!

Нужно ли говорить, что я очень громко и грязно выругался?

– У нас минуты три, пока сердечники не отстрелятся, – заявил я, очень стараясь, чтобы мой голос прозвучал спокойно. – Надо бежать.

И мы побежали. По всё тому же опостылевшему коридору – только теперь анфилада раздвижных дверей была не слева от нас, а справа.

На бегу мы как могли тщательно постряхивали с себя микроботов.

Метров через пятьдесят нам показалось, что мы оставили опасность позади.

Мы остановились и обернулись.

– Ах ты ёкарный ты нафиг! – ахнул Тополь.

Там было от чего ахнуть – серые снежинки неслись за нами почти непроглядной вьюгой.

– Бьем из ракетометов с установкой ракеты на картечь! – постановил Капелли.

Мы выхватили «Штурмы» и слаженно выстрелили в самую гущу серой тучи.

Наверное, какое-то количество ботов мы ухлопали. Но никакого зримого эффекта, увы, не достигли.

Нам оставалось лишь продолжить отступление. Каковое, замечу, было осложнено широкой трещиной в палубе, над которой стояло оранжевое зарево – с нижней палубы «фонила» одна из глюонных аномалий.

Нам пришлось перепрыгнуть через трещину, уповая на то, что кинетический эффект аномалии на таком расстоянии будет незначительным, а от радиационного спасет соответствующий сердечник.

Капелли, который ради ее величества науки самоотверженно тащил тележку с аномалией, прыгнул первым.

Мы – за ним.

Агрессивный серый снег отставать от нас не желал. Сотни микроботов, кружась, перетекли через трещину.

Но при этом едва ли не треть из них… как будто обессилела, замедлилась и начала терять высоту!

– Ага! Ага! – Тополь заметил то же что и я. – Не любят глюонные ванны! А давайте еще раз пять сиганем через эту трещину туда-сюда! Думаю, мы ухайдакаем всех!

– Формально план безупречный, – заметил Капелли. – Но радиационные сердечники таких нагрузок не потянут. У них ведь тоже ресурс ограничен…

Спасительной мысли было суждено родиться в моей голове.

– Не так надо, – сказал я. – Заскочим в одну из пустых кают. Дождемся, пока все снежинки, преследуя нас, залетят внутрь. Затем стреляем из ракетомета в палубу. Получается пробоина, и открывается путь глюонному излучению. А мы выскакиваем наружу и запираем дверь!

Мой план оказался совершенно безупречен – бывают ведь и такие планы?

Мы поступили в точности по моим словам и уже через три минуты стояли перед закрытой дверью, в которую изнутри стучались обреченные снежинки.

Ну а десяток самых прицепчивых микроботов мы поснимали друг с друга в точности как снимают клещей после майской вылазки на шашлык.

– Интересно, зачем эти штуки химероидам? – задумчиво спросил Тополь, давя микроботов одного за другим своим бронированным сапогом.

– Может, они и химероидам тоже мешали? Может, они вообще развелись у них случайно, как тараканы в наших квартирах? – предположил быстрый мыслью Капелли.

Глава 22

Уютный дневничок химероида

Мы с Тополем дождались, пока Капелли, оперируя реактивным ранцем, выставит наш первый трофей – черную дыру на никелированной тележке – прочь из Аквариума и вернется к нам.

Затем мы проверили наши сердечники.

Увы, столкновение с «серым снегом» стоило всем нам очень дорого. Больше других пострадал скафандр Капелли. Теперь он мог вынести только пять минут контакта с вулканической магмой или две минуты пребывания в струе ранцевого огнемета.

Что касается нас с Тополем, то мы могли бы купаться в напалме минут по пять каждый. (Хотя я не могу сказать, что кто-то из нас испытывал такую потребность.)

Ресурс радиационных сердечников выработался где-то наполовину.

Лучше всего у нас обстояло дело с защитой от высоких напряжений – электрические сердечники были чудо как свежи.

Но самым дефицитным ресурсом – и это нам напомнил дисциплинированный Капелли – было время. Наши боевые товарищи вовсю трудились над минированием Аквариума, а от отведенных нам Литке двух часов осталось всего сорок минут!

Меж тем похвастаться богатыми трофеями мы пока не могли. Черная дыра – это, конечно, здорово. Но, может, где-то есть дыра белая, из которой что-то ценное вываливается? Какой-нибудь инопланетный жир? Или инжир?

– Что ж, раз надо ускориться, предлагаю летать, а не ходить! – Тополь осклабился, радуясь перспективе подурачиться в полете.

– Принимается, – согласился Капелли. – Тем более что пустой объем ангара это позволяет.

И мы взмыли вверх, как три марвеловских супергероя.

На третьей палубе все было по-другому.

Начать с того, что глюонные сгустки не добивали до нее – а значит, можно было так не шугаться на каждом шагу – и продолжить тем, что мы наконец-то нашли настоящие каюты химероидов!

А точнее – одну огромную коллективную опочивальню.

Да, оказалось, что у химероидов – по крайней мере, у химероидов Аквариума – не было индивидуальных жилищ в нашем понимании.

Они спали в этаких капсулах, или, если угодно, коконах, размещенных в три-четыре яруса по стенам помещения, организованного столь причудливо, словно в нем предполагалось поселить Минотавра.

Как могла сформироваться такая странная традиция?

Почему химероидам не нужно было личное пространство?

Эти темы были страшно интересны и мне, и Капелли. Увы, прагматика нашего рейда не предполагала пространных обсуждений…

Тут, в общественной опочивальне, у нас наконец-то пошли находки. Поскольку мы спешили, Капелли отказался от привычного многословного конферанса.

– Гребем всё! – лаконично скомандовал он. – Кроме взрывоопасного и радиоактивного!

– Радиоактивное ладно… Но как распознать взрывоопасное?

– Опытным путем, – отмахнулся Капелли. – Если руку не оторвало – значит, не взрывоопасное.

И пошли мы косить артефакты косой, как в счастливом сталкерском сне.

Я отправлял в свой экспедиционный контейнер массу загадочных предметов.

Кувшинчик, формой напоминающий тыкву, внутри которого что-то упорно плескалось, но наружу не выливалось.

Пружину, которая, сжимаясь, издавала вибрирующий звук, причем воздух вокруг пружины начинал фосфоресцировать.

Приборчик, похожий на пульт управления телевизором, кнопки на котором появлялись и исчезали стохастически – всё время в разных местах, разной величины и в разной последовательности!

Тем же занимались и Тополь с Капелли. Делали они это по преимуществу в гробовом молчании. Хронометраж!

Иногда, правда, они свои находки все-таки комментировали.

– Поглядите на эту херню, – Тополь воздел над собой нечто вроде короткой швабры. – Не могу понять: брать? Не брать?

– А чего, бери! Полы в марсоходе помоем. А то натаскали песка три ведра, – попробовал пошутить я.

Но Тополя я не убедил – швабру он отложил. Вместо нее широким заметающим жестом он увлек в контейнер что-то вроде шахматной доски с фигурами.

– Эй, поглядите, что я нашел! – вдруг воскликнул Капелли. – Настоящий химероидский молескин!

– Что? – мне стыдно было признаться, что я не знаю слова «молескин».

– Ну, грубо говоря, записную книжку. Я раньше ни одной такой в руках не держал. Но в Бюллетене видел. В распоряжении землян только одна такая – и та в Америке, у частного коллекционера…

Вблизи молескин не имел ничего общего с записной книжкой в нашем понимании. Не был он похож и на земные электронные гаджеты. Больше всего он напоминал ежа, вывернутого иголками внутрь! Точнее, кусок ежа.

Если же вы возжаждете геометрически точного описания молескина, то Капелли держал в руках ложкообразный сегмент поверхности второго порядка, чья вогнутая часть была покрыта вытянутыми трех— и четырехгранными пирамидками.

Всё это было изготовлено из черного полупрозрачного материала, отдаленно напоминающего декоративное стекло.

Но, конечно, самым интересным был не внешний вид молескина – ко всему инопланетному я начал понемногу привыкать, так сказать, «заелся», – а то, что от манипуляций Капелли устройство послушно включилось.

Над иглами «ежа» вознеслось зыбко подрагивающее трехмерное изображение.

Молескин показывал фильм. Главными героями фильма были… Нет, не химероиды.

Люди.

Причем – советские люди, мужчина и женщина, одетые по моде семидесятых. У женщины на платье крупный клинообразный воротник, у мужчины – галстук с широким узлом «хипповой», как говорили в поколении наших родителей, расцветки, расклешенные брюки и усы, скобкой обрамляющие рот.

Стоят у двери. На двери – красная табличка под стеклом: «Секретарь ЦК КПСС».

Мужчина и женщина о чем-то напряженно разговаривают, сблизив головы – очевидно, вполголоса, – но не слышно ничегошеньки.

– А звук где включается, ты не знаешь? – спросил я у Капелли.

Он, конечно, не знал. Но принялся искать – методом научного тыка.

Меж тем мужчина и женщина из семидесятых вошли в дверь. Преодолели строгую секретаршу с монструозным шиньоном на голове и попали, наконец, в кабинет высокого начальника. Портрет Ленина на стене, красная, с зелеными полосами по краям, ковровая дорожка на паркетном полу.

Лица вошедших стали еще более торжественными и испуганными – хотя еще минуту назад казалось: ни к торжественности, ни к испугу уже не добавить и градуса, просто некуда.

За безразмерным столом в кабинете – чиновник, лица которого я не узнал, ведь я тогда не жил, а историей всегда интересовался слабо.

Мужчина и женщина что-то наперебой объясняют чиновнику.

Чиновник важно кивает. Поправляет роговую оправу…

Вдруг включился звук – все-таки у Капелли был талант, инопланетные девайсы его слушались.

Голоса говорящих в разреженной атмосфере Марса звучали еле слышным песчаным шуршанием. Но для такого случая наши скафандры имели специальные преобразователи.

В общем, очередную реплику чиновника в роговой оправе мы уже расслышали вполне четко.

– Хорошо, этот вопрос считаем закрытым. Переходим к следующему… Так что там за выкрутасы с Петрозаводском?

Чиновнику ответила женщина. Она сильно волновалась – запиналась, всё время поправляла прическу, нервным движением заправляла за ухо беспризорную прядь.

– С Петрозаводском всё как отмечено в нашей докладной записке… Двадцатого сентября 1977 года над Северо-Западным регионом нашей страны наблюдались различные масштабные небесные явления…

– Да знаю я, знаю, – перебил чиновник. – Конкретней по Петрозаводску, пожалуйста!

– Многие очевидцы видели объект. Крупный… Он светился… Висел над Онежским озером… Перемещался… Есть ряд любительских фотографий.

– Изъяты все?

– Ну разумеется. Вместе с негативами, – включился мужчина. – Но мы еще не закончили. Этим занимаются люди товарища Сидорова.

– Это хорошо, что Сидорова… О нем товарищ Шелепин всегда высоко отзывался, – сказал чиновник, едва заметно кивнув. Затем вдруг ветер у него в голове переменился, и он пристально поглядел на женщину поверх очков своими недобрыми глазами крысиного короля.

– Ну а на уровне факта? Что это было, товарищи? – спросил он.

– Спецаппаратура третьего отдела зафиксировала летательный аппарат неизвестного нам типа, – отчеканила женщина, переборов волнение.

– Точно не американский?

– Вероятнее всего – нет.

Некоторое время чиновник молчал, странновато играя снятой с переносицы оправой – он описывал ею в воздухе знак бесконечности. Всё это время мужчина и женщина стояли перед ним навытяжку, не осмеливаясь сменить стойку на «вольно».

Наконец чиновник вновь снизошел к их обществу:

– Вы еще вот что мне объясните. Зачем вы надоумили Кириленко пропустить в печать заметку об этом… как бишь его… феномене?! Разве нужно это трудящимся? Ведь мы в свое время решили, что это трудящимся не нужно! – чиновник тряхнул седым чубом и что было сил навернул по столу костлявым кулаком.

Его собеседники синхронно вздрогнули.

Ответ держал мужчина:

– Это была инициатива товарища Андропова, – бесцветным тоном сказал он. – Его организация собрала материалы… Товарищ Андропов сказал: слишком много очевидцев. Дескать, если замалчивать, пойдут слухи. Трудящиеся могут подумать, что советские органы не владеют ситуацией.

– Значит, Андропов так сказал? – чиновник недоверчиво прищурился. – Юрий Владимирович?

Мужчина и женщина закивали.

– И тут вот еще что, Михаил Андреевич, – мужчина вдруг почувствовал себя увереннее. – У нас уже заготовлены результаты, так сказать, «расследования»… Разумеется, в кавычках… Проведенного группой ученых Академии наук… Имеется заключение от них о том, что, дескать, весь Петрозаводский феномен объясняется запуском с космодрома Плесецк спутника «Космос-955». Разгонная ступень ракетоносителя падала… Ионизировала вокруг себя пространство, знаете ли…

– А что, дельно! – Чиновник искривил тонкие, с выраженными поперечными морщинками губы в далеком подобии улыбки. – Значит, так. Вы, товарищ Литке, на верном пути. Возьмите тему под свой контроль. Жду вас на ковер через неделю, в это же время.

Не знаю, сколько бы продолжался этот кинозал – больше похожий на сеанс гипноза, потому что оторваться от молескина было совершенно невозможно, – но призрачный 3D-экран вдруг погас.

– Интересно, что там дальше было? – сказал я, с трудом выходя из транса.

– Ты мне лучше скажи, кто снимал?! – воскликнул Тополь. – И как всё это оказалось на молескине химероидов?!

Как ни странно, ответ на его вопрос знал Капелли:

– Видеозапись сделана однозначно химероидами. Потому что снимали на 3D-камеру… Ничего похожего у человечества в 1977 году не было.

– То есть там был химероид, который всё это снимал?! Менял ракурсы, дышал им в затылок?! Так это надо понимать?

Капелли кивнул.

– Химероид наверняка был в режиме невидимости. Поэтому его никто не замечал. Собственно, они всегда так делают.

– Резонно, – устало вздохнул я.

Молескин мы, конечно, с собой взяли. Как его можно было не взять!

Из-за этого киносеанса мы окончательно утратили бдительность. Зато алчность наша распалилась неимоверно!

Мы помчались вихрем по неизученной части опочивальни-лабиринта. Полутора минут нам хватило, чтобы дойти до конца и упереться в наглухо закрытую шестиугольную дверь.

Но обуреваемый страстями Тополь вместо того, чтобы отнестись к преграде с олимпийским спокойствием и внять призыву Капелли переместиться на следующую палубу, грохнул по двери кулаком.

Он грохнул – а она возьми да и отворись!

Открывшаяся за ней тесная коморка была обшита полированными листами металла, а на полу имела как бы спиралевидное травление.

Тополь размашисто шагнул на эту спираль и…

Что-то включилось!

– Мужики, тут это… Я, кажется, прилип! – сказал Тополь растерянно.

– Что значит «прилип»? – не понял я.

Но Тополь был на своей волне. Он закричал:

– Мой скафандр опять выдает тепловую перегрузку!

Капелли, который всегда в нештатных ситуациях первым делом смотрел на показания приборов, выстрелил точный диагноз:

– Там нечто вроде нашей индукционной плитки. Когда на нее попал объект, она выдала импульс, и подошвы сапог приварились! А главное, устройство продолжает работать и нагревает скафандр Уткина!

– Они что, еду в этой комнатке готовили?

– Да пофиг! Вытаскивайте меня отсюда! Скорее!

– Потом объясню про плитку, – пообещал мне Капелли. – Сейчас не до того.

Было и впрямь «не до того».

– Надо достать Константина из ботинок и немедленно загерметизировать обе штанины скафандра при помощи химероидской пены, – выдал решение Капелли.

– А где ее взять?

– У меня два тюбика есть. Нашел тут, в опочивальне.

– Нет-нет-нет… Я категорически на такое не согласен! – взорвался Тополь. – Не хочу никакой пены! Она же наверняка опасная! Ноги мне потом отрежете. Знаю я вас, вивисекторов!

– Хорошо, тогда послушай мой вариант – может, он тебе больше понравится, – сказал я. – Капелли останется с тобой, а я сбегаю в марсоход за контейнером из-под расходки к системе охлаждения ионной пушки… Контейнер большой, а главное – герметичный. Когда мы тебя выдернем из сапог, то сразу засунем в него и закроем сверху крышку…

– Отличная идея. Видно, что ты меня ценишь повыше, чем некоторые… Только пока ты будешь бегать до марсохода и назад, я тут поджарюсь как цыпленок табака, – Тополь вздохнул. – Полагаю, вы с Капелли должны взять свои плазменные резаки и вырезать мои ботинки вместе с двумя кусками палубы!

– Или так, – сразу согласился я. Мне было завидно, что эта блестящая в своей спартанской простоте мысль пришла в чужую голову.

Оказалось, что мой плазменный резак не пашет.

Поэтому всю работу пришлось делать Капелли.

Когда Андрей закончил, мы выдернули Костю за руки из нагревательной спирали.

Он упал на колени.

Затем с трудом встал. Еще бы! К подошве каждого его ботинка теперь было приварено килограммов по десять железа!

– В следующий раз думай, куда ступаешь… Очень тебя прошу, – сказал я тоном заботливой мамочки.

– Это, кстати, не кухня была, – сказал Капелли.

– А что?

– Своего рода душевая кабина. В нее химероид, значит, заходит, спираль начинает излучать и как бы моет его цепочечную железу.

– Откуда данные?

– В Бюллетене прочитал, – честно признался Капелли. – Как всегда.

Глава 23

Тройственное существо в западне

На инспекцию четвертой палубы у нашей поисковой партии оставалось совсем немного времени. Но все-таки мы решительно отправились туда и были вознаграждены: не успели мы выключить ранцы и приземлиться, как заметили огромную стеклянную стену, за которой… за которой виднелось нечто вроде храма!

По крайней мере, сходство с храмом помещению придавала невысокая ступенчатая пирамида, которая стояла в центре просторного помещения за стеклом. Пирамиду венчал зеленовато-серый куб.

– Чувствую себя прямо Кортесом… Или Писарро… Я их всё время путаю, – сказал Тополь.

– Точно. В таком месте обязательно должно быть множество легендарных артефактов, за которыми охотились еще со времен Гитлера – ну, как в фильмах про Индиану Джонса! – подхватил я.

– А я, дорогие мои фантазеры, просто ищу дверь. И не нахожу ее, – сказал Капелли разочарованно.

И правда. Стена была длинная, а ничего похожего на вход в ней не было.

– Может, расстреляем ее? По-простому, по-вандальному? – предложил я.

Однако сколько мы ни стреляли, на «стекле», которое, конечно, никаким стеклом не являлось, не образовалось даже крохотной трещинки.

Едрёна матрёна!

Однако некоторый эффект наши безобразия все-таки возымели.

У дальней стены храма вдруг зажегся свет, а прямо над нашими головами прогремел голос. Голос химероида:

– Приветствую вас, тройственное существо у ворот священного места нашей расы!

– И тебе не болеть, – за всех сказал я.

– С вами говорит искусственный страж именем Угол Бесконечность. Чтобы войти внутрь, вы должны ответить на три вопроса.

– Зачем еще? Честно тебе скажу, братан, у нас ужасно мало времени!

Однако электронный «братан» и ухом не повел.

– Если вы не ответите на вопросы, то не войдете! – сказал Угол Бесконечность. – В священное место допускаются только мужи, достигшие возраста благородства!

Мы все трое обменялись красноречивыми взглядами – а стоит ли игра свеч? Все равно ведь, скорее всего, ни на что не ответим, только время потеряем.

Однако пирамида с той стороны стекла, а, главное, зеленоватый куб на ее вершине, выглядели так заманчиво!

А вдруг благодаря тем штукам, что ждут нас внутри, мы станем миллионерами? Или войдем в историю? Или и то и другое сразу?

Наконец Капелли ответил:

– Хорошо, давай свои вопросы, Угол Бесконечность.

Искусственный интеллект не заставил себя долго ждать. Как видно, вопросы были у него наготове.

– Первый вопрос! – сказал он торжественно. – Что должен сделать познающий муж, дабы ксенон и фтор встретились не как чужаки, а как родственники? Жду вашего ответа, тройственное существо!

– Да что ж такое?! – досадливо воскликнул Тополь. – Я в школе с трудом цэ два аш пять о аш отличал от натрий хлора… И то в основном на вкус… А тут какие-то ксеноны.

– Ну, у меня с этим получше было. Но, черт, что значит, «встретились как родственники»? В них ничего родственного нету! Фтор – это сильнейший галогенид, который реагирует со всем подряд! А ксенон – нейтральный газ, который ни с чем не реагирует! Они антиподы! Ерунда какая-то!

– Помолчите, ради бога! – сказал Капелли раздраженно. – Дайте подумать! С родственниками как раз яснее ясного – имеется в виду вступление в реакцию. Ведь, к примеру, что означает «встретиться как чужаки»? Я думаю, вообще не прореагировать! Так? Так… Собственно, в обычных условиях они реагировать и не будут… А в каких будут?

– Ну, под давлением может? В присутствии катализатора? – попробовал тряхнуть физфаковской стариной я.

– Может, с каким-то катализатором что-то и получится, – согласился Капелли. – Но с каким? Понимаешь, эта химия катализаторов – она такая громоздкая! Там хрен что поймешь и хрен что запомнишь… Если только ты не был технологом на химкомбинате лет двадцать…

– Я не был, – пожал плечами Тополь.

– Слушай, а может, дело в мощном световом излучении? – предположил я. – Не забывай, мы ведь имеем дело с химероидами. У них даже имена собственные вокруг всяких оптических эффектов закручены. Может, если ксенон как следует подсветить, так он и на фтор полезет?!

– Подсветить… Подсветить… – пробормотал Капелли. Вдруг его лицо просветлело:

– Слушай, Володя… Да ты гений! Реально! Конечно! Их надо подсветить! Причем не в оптическом диапазоне, а в ультрафиолетовом!

– Устроили тут «Что? Где? Когда?» – проворчал Тополь, явно недовольный тем, что всё решилось без него.

– Эй, Угол Бесконечность! – выкрикнул Капелли. – Я готов сказать наш ответ!

– Говори же.

– Ксенон и фтор встретятся как родственники под воздействием ультрафиолетового излучения!

– Не понял цветовую характеристику излучения, – сказал Угол Бесконечность холодно.

– Ах, ну да, – Капелли закусил губу. – Нужно подсветить ксенон и фтор излучением с длиной волны порядка 100 нанометров!

– Правильный ответ на первый вопрос подтверждает, что тройственное существо находится на должном уровне постижения науки о противоположностях, – сказал Угол Бесконечность. И в его голосе – конечно же, синтезированном нашими переводчиками, – мне почудилось удовлетворение.

– Теперь будет второй вопрос. У благородного химероида есть триста упитанных учей…

– Кого? – не понял Тополь.

– Учей. Вы не знаете, кто такие учи?

– Знаем, знаем, – соврал Капелли явно для экономии времени.

– Благородный химероид позвал младших и сказал: «Умертвите учей за три дня. Но так, чтобы в любой день умерщвлять нечетное количество учей.» Вопрос: сколько учей будет умерщвлено в каждый из дней? Можете думать над ответом сколько хотите! – сказал Угол Бесконечность с фирменным химероидским великодушием.

– А мы уже подумали! – сказал я дерзко.

– В самом деле?

– Да-да!

Тополь и Капелли посмотрели на меня с плохо скрываемым недоумением. Может, мне кислород в голову ударил? Может, у меня азотный наркоз? От перерасхода дыхательной смеси?

– Ответ такой, – продолжал я, – невозможно сделать так, как просит благородный химероид. Ибо сумма трех нечетных чисел никогда не даст в сумме четное число. В нашем примере это триста.

– Это правильный ответ, тройственно существо, – сказал Угол Бесконечность.

– А ты мужик, Вова! – одобрил Капелли. – Мое мнение о тебе поначалу было не особенно… Но теперь выросло до небес! Ты так быстро сообразил! Я бы не смог…

– Благодарю за честность! – сказал я, хотя в душе и обиделся слегка на «не особенно». – Я просто эту задачку со школы помню… Кружок «Юный физик» и всё такое…

– Всё равно мужик. Уважаю!

– А я пивом проставлюсь, – пообещал Тополь.

– Давай третий вопрос, Угол Бесконечность! – выкрикнул Капелли в подволок.

– Это вопрос этический. Поэтому подумайте как следует. Сколько самок пристало иметь до брака химероиду, готовящемуся к сану управляющего управляющими? Шесть, одиннадцать или восемнадцать?

Я посмотрел на Капелли.

Капелли на меня.

Тополь посмотрел вначале на меня. Потом на Капелли.

«Ну кто эту хрень может знать? Кто будет в такое вникать?» – читалось в наших усталых глазах.

Вдруг Тополь громко – и совершенно неожиданно для нас – выкрикнул:

– Одиннадцать!

Сердце мое ушло в пятки. Я был уверен, что ответ неправильный и что все наши старания теперь – насмарку. Скорее всего, Угол Бесконечность с нами просто больше не заговорит, сочтя нас закоренелыми инфантилами, недостойными радостей духовной жизни по-химероидски.

Однако нет!

– Возрадуйся же, тройственное существо! – Голос Угла Бесконечность звучал с какой-то библейской значительностью. – Ты дало правильный ответ, который демонстрирует знакомство с обычаями нашей расы. И посему я пропускаю тебя внутрь. Ты можешь находиться в храме столько, сколько захочешь!

– Вот уж спасибо так спасибо, Уголок! – просиял Тополь.

Прямо перед нами несколько квадратных метров «стекла» растаяли, открывая проход.

Тополь первым ринулся внутрь.

– Но подожди! Пока я не забыл! – встрепенулся я. – А откуда у тебя это… знакомство с обычаями их расы?

– Просто угадал, – бросил через плечо Тополь.

Мы стояли у подножия пирамиды и чувствовали себя без пяти минут героями.

Мы сделали это! Мы столько всего нашли! А сейчас еще и храм раздербаним!

Начнем, конечно, с того куба, размером полметра на полметра, что стоит на вершине пирамиды! Ясно же, что всякую малоценную ерунду на вершину водружать не станут!

– Ну что, кто пойдет за «Клинским»? В смысле, за кубом? – поинтересовался Тополь.

– Вот ты и пойдешь, раз спросил, – сказал Капелли.

– А и пойду!

Тополь поднялся по ступенчатому боку пирамиды, схватил куб и, воздев его над головой, показал нам. Дескать, смотрите, какой я молодец! Смотрите, что у меня!

Молодец-то он был, конечно, несомненный. Но наш цифровой страж – Угол Бесконечность – похоже, придерживался на этот счет другого мнения.

– Ты совершило кощунство, тройственное существо! – сказал Угол Бесконечность строгим голосом. – И ты будешь наказано за это! Ты останешься в священном месте до тех пор, пока не постигнешь все наши теоремы этики!

Сразу после этих слов проем в стеклянной стене, сквозь который мы оказались в храме, тотчас затянулся – как и не было его никогда!

Я в таких ситуациях соображаю очень быстро.

Первым делом, конечно, хватаюсь за оружие. Не прошло и секунды, как мой ракетомет смотрел в пол.

Ведь, согласитесь, самым логичным путем к бегству представлялась именно дыра в палубе, благо одну такую мы легко сотворили во время боя с серыми снежинками, также известными как «микроботы».

Однако четвертую палубу в пределах храма покрывал тот же сверхпрочный стекловидный материал, против которого, как мы уже недавно выяснили, наше оружие было полностью бессильным!

Что же это? Выходит, мы в западне?!

Очень вовремя…

Капелли тем временем пытался решить проблему дипломатическими средствами.

– Глубокоуважаемый Угол Бесконечность! Я заверяю тебя, что мы тотчас же вернем предмет, который по неосторожности взяли в руки! Прими от нас самые искренние извинения!

– Извинения не нужны. Нужно понимание. Понимание придется вырабатывать, – сказал Угол Бесконечность бесстрастно.

«С-сучка ты такая», – подумал я злобно, после чего попытался вызвать Литке.

Ноль! Ни-че-го! Эфира не было в помине!

Как видно, стекловидная фигня – вдобавок ко всему – еще и экранировала в радиодиапазоне!

Тем временем Тополь имел крупным планом все угрозы Угла Бесконечность и совершенно не желал согласовывать свои действия с утонченной восточной дипломатией синьора Капелли.

Держа куб перед собой как поднос в кафетерии, он спустился с пирамиды:

– А чего вы так разволновались-то? – спросил он изумленно. – Время, выделенное нам Литке, как раз закончилось. Сейчас нас пойдут искать и безо всякого труда найдут! Ведь наши транспондеры отвечали на запросы ровно до того момента, как мы зашли сюда… Точка обрыва передачи наверняка запеленгована, с нее поиски и начнут… Рано или поздно это стекло пробьют. Ионная пушка должна взять… Можно подумать – бином Ньютона!

Как ни странно, этот незатейливый спич сразу поднял настроение и мне, и Капелли. Поэтому Андрей сменил капитулянтские риторики на более хитроумные:

– Уважаемый Угол Бесконечность! Довожу до твоего сведения, что у нас чистые намерения… Мы доброкачественное тройственное существо! Мы просто возьмем ваш куб на исследование. А потом вернем его назад в храм. Уверен, для тебя будет хорошим утешением знать, что куб послужит делу познания…

Угол Бесконечность, конечно, от таких известий окончательно взбесился. Открыл варежку и начал что-то экспрессивно вещать.

Но я больше не слушал.

Меня посетила простая мысль, как ускорить приход Литке и, так сказать, спасательной партии.

Я прошелся вдоль стеклянной стены, отделяющей священное место расы химероидов от пустоты ангара. Поискал глазами подходящий выступ на вулканическом разломе. Напомню, что мы имели дело лишь с половиной Аквариума и была эта половина полностью открыта наблюдению с поверхности Марса.

И когда я подобрал, как мне показалось, самый выгодный ракурс, я при помощи лазерного целеуказателя своего автомата начал посылать сигнал SOS азбукой Морзе.

Красное лазерное пятнышко ритмично вспыхивало и гасло на вспученном магматическом лбу, отбивая «три точки» – «три тире» – «три точки». То есть «Спасите наши души!».

Я не ожидал, конечно, ответа в той же манере. Я надеялся, что в поле моего зрения просто нарисуется марсоход и Литке, высунувшись по пояс из башенного люка, отсигналит мне нашлемным фонарем что-нибудь вроде «Опять влипли, засранцы?».

Но, к своему изумлению, я увидел, как рядом с моим красным многоточием начали вспыхивать вразнобой три зеленых огонька.

Как я ни тщился, никакого осмысленного сообщения в морзянке не читалось…

А потом зеленые лучи вдруг перепрыгнули с магматического лба… прямо мне на грудь!

«На что они намекают?!!» – подумал я, враз покрываясь липкой испариной.

Нужно ли объяснять, почему всё это мне сильно не понравилось? Да хотя бы потому, что источник зеленых лучей находился вне поля моего зрения и никак не мог быть расположен в стороне наших марсоходов!

Где же он находился?

В небе?

А если в небе, то кому принадлежал?

– Костя, Андрей, кажется, к нам кто-то летит… – сказал я дрожащим голосом и поспешно отступил внутрь помещения, чтобы сбить невидимым летунам наводку.

– Может, наши? – Тополь в тот день был олицетворением оптимизма.

– Если наши – значит, хризалиды починили телепортер. А это значит, в свою очередь, – продолжал Капелли, – что Лунный Контроль допустил грубейшую ошибку… А вот это уже очень и очень маловероятно…

– К черту логику! – воскликнул Тополь. – Ты не допускаешь, Андрей, что руководство Комитета имеет парочку козырных тузов в рукаве, о которых ты не знаешь?! О которых даже Литке не знает?!

– Твои слова да богу в уши, Костя, – по лицу Капелли я понял: он такого не допускает.

Пока мы вели эти диалоги, на заднем фоне экспрессивно бубнил Угол Бесконечность.

– Немыслимое вероломство… Нечестивость… Безмозглые социальные животные…

Наши метания и бубнеж инопланетного искусственного интеллекта закончились в один – отлично запомнившийся мне – момент.

Широкий фронт огня ударил в непробиваемую витрину. И, пожирая всё, кроме чертова бронестекла, начал обтекать нашу стеклянную тюрьму со всех сторон.

Две секунды – и огонь был уже повсюду: сверху, снизу, спереди и сзади.

Если бы не чудо-капсула храма, мы были бы все мертвы! И в этом плане, неким парадоксальным образом, храм действительно выполнил свое предназначение: поспособствовал сохранению духовности и всего хорошего на фоне тотального наступления «всего плохого»!

Мы едва успели обменяться нецензурными междометиями, как перекрытия четвертой палубы расплавились и храм рухнул вниз.

А поскольку небесный огонь, истекающий из невидимого пока источника, бушевал и на третьей палубе, и на второй, то мы, почти не встречая сопротивления, провалились сразу метров на десять.

«Внизу глюонные аномалии! Неужели мы прямо в них?! Какой бесславный конец!»

Да, дорогие мои друзья и мутанты. Там, внизу, на первой палубе, по-прежнему сияли мертвенным светом вредоносные глюонные сгустки. И даже волны плазменного всесожжения, бьющие в Аквариум, были над ними не властны.

Зато столбы того самого свечения над глюонными сгустками, которое победило «серый снег», были властны над чудо-стеклом храмовой капсулы!

Стекло принялось пузыриться, пошло трещинами и наконец лопнуло – в нескольких местах одновременно. Зрелище не для робких глаз!

Однако теперь все мы были свободны!

– Накось выкуси, Угол Бесконечность! – громко крикнул я. Однако не уверен, что меня кто-либо услышал.

Глава 24

Что мы узнали из молескина

Не помню, как мы трое бежали к марсоходу. Просто не помню – и всё.

То ли какой-то пси-эффект от глюонных сгустков…

То ли количество адреналина перешло в качество забывчивости…

В общем, у меня был настоящий – как у матерых алкоголиков-белочников – провал в памяти. Как говорил по этому поводу поэт, «Остаток ночи помню смутно…».

Однако сторонние наблюдатели показывают: я бежал, и бежал быстро, пару раз споткнулся, но ни разу не упал. Оказывается, иногда тело неплохо действует и без всякого участия сознания…

Я пришел в себя, когда за мной поднялась аппарель марсохода. Передо мной тяжко дышал мой друг Тополь.

Ба… Да он был не один, а с кубом! С тем самым кубом, который стоял на вершине пирамиды в храме химероидов!

– Сразу видно настоящего сталкера, – я похлопал друга по плечу. – Сам погибай – а хабар не бросай…

Я был и правда впечатлен тем, что никакие перипетии не вынудили друга расстаться с цацей, чья ценность пока была в высшей степени сомнительна.

Капелли тоже отличился: он самоотверженно пронес через все перипетии стойку с «черной дырой»!

И только я, получается, ограничился экспедиционным контейнером с артефактами. Впрочем, такие же контейнеры тащили и мои друзья…

Первым, кого мы встретили на борту марсохода, был Полозов.

Я вам еще ничего не успел рассказать об этой яркой личности? А меж тем Полозов, в протяжении всей марсианской эпопеи, был нашим с Костей главным недоброжелателем.

Вы, должно быть, заметили, что в любом сериале про крутой спецназ у главного героя, симпатяги и раздолбая, обязательно есть антагонист среди таких же абсолютно положительных, но бывалых и сердитых.

Этот антагонист всегда ворчит, что, мол, эти тупые новички ничего не умеют, подвели всю лавочку под монастырь, а теперь за ними приходится разгребать всё дерьмо…

Так вот Полозов был именно таким антагонистом «из положительных» по отношению к нам с Костей.

Поскольку он выполнял почетные функции танка, то есть был обладателем совершенно умопомрачительного и единственного на весь отряд боевого экзоскелета с пушками ЭПК-4, то с высоты своего положения он злословил в наш адрес как мог.

Уж мы и в армейке лямку не тянули… И службы не знаем… И экстрасенсы уцененные… И вообще раньше чуть ли не радиоактивные грибы на Украине собирали, в столице на Дорогомиловском рынке толкали и тем жили.

И вот, значит, наш танк…

– Это… Константин… Владимир… – принужденно прочистил горло Полозов. – Честно говоря, не ожидал, что вы вернетесь… И еще честнее говоря, не ожидал, что буду этому рад.

Такие признания – они дорогого стоят.

– Ну спасибо тебе, Станислав… Тронут! – сказал я совершенно искренне и добавил, чтобы, значит, не расплыться окончательно:

– А что там вообще происходит, как ты понял? У нас-то времени разбираться, как ты понимаешь, не было!

– А-а, это… – Полозов указал кивком в сторону Аквариума. – «Черные археологи» прилетели. Точнее, их механоид.

– Снова механоид? Да что ж такое?! – Костя экспрессивно шмякнул себя по бедру.

– Какой еще механоид? – я вытаращил глаза. – Его же при нас завалили на Луне! В кратере Шеклтона!

– На Луне Тунгусского завалили, – сказал Полозов. – А этот – Петрозаводский.

«Петрозаводский? Вот так совпадение! Мы же только что на молескине кино смотрели! Там Петрозаводский феномен упоминался… Впрочем, да, феномен, а никакой не механоид… Но ведь и Тунгусский официально метеоритом называется! А вовсе не механоидом!»

Удивился совпадению не только я, но и Капелли.

Пока мы болтали с Полозовым, Андрей жадно пил воду и, казалось, совсем нас не слушал. Но я ошибся.

– Петрозаводский механоид? Серьезно, что ли? Сюда пожаловал? – переспросил Капелли.

– А вот как раз и он. Для прессы позирует, – в отсеке раздался голос Литке, донесенный внутренней трансляцией.

При этих словах нашего шефа сам собой ожил монитор на левом борту марсохода, и мы узрели такую инопланетную мощь, какую раньше и представить себе не могли.

Восьмидесятиметровая пирамида Аквариума, в которой мы только что провели не самые безмятежные минуты своей жизни, превратилась в террикон оплавленных головешек высотой с двенадцатиэтажный дом.

Такова была гигаваттная мощь плазменных пушек Петрозаводского механоида!

Однако и этого новым визитерам было мало. На дымящуюся гору обломков надвигалась махина, рядом с которой наш самый большой земной роторный экскаватор показался бы детской игрушкой.

Это сооружение, как я понял отнюдь не сразу, и было Петрозаводским механоидом.

Я ожидал узреть его в виде парящего на каких-нибудь там антигравитаторах пусть громоздкого, но обтекаемого космического корабля, а он сейчас выступал в брутальнейшем обличье угловатого бульдозера.

Его уродливая туша, набранная из нагромождения стальных бастионов и редутов, некогда покрытых чем-то вроде жаропрочной керамики, но растерявших большую часть термозащиты в ходе многочисленных полетов по Солнечной системе, сейчас покоилась на самых обычных, таких родных глазу любого землянина гусеничных тележках.

Ни гондол с двигателями, ни башен с плазменными пушками видно не было.

Равно как и чего-либо, похожего на кабину пилота или центр управления. Вместо всего этого носовая часть железного монстра была преобразована в… пасть.

Нижняя челюсть пасти была гипертрофирована и скребла по поверхности Марса, как нож скрепера. А верхняя – меньшая – сейчас на наших глазах приподнималась на головокружительную высоту, чтобы накрыть собой всю гору останков Аквариума!

– Похоже на комбайн, собирающий урожай, – сказал я.

– Урожай артефактов с ботвой из техномусора, – уточнил Тополь.

– Как бы им глюонными аномалиями не подавиться, – ядовито заметил Капелли.

И, черт возьми, опытный ученый в который уже раз оказался прав!

Когда я уже не сомневался, что механоид поглотит всю свою добычу прямо на наших глазах, нижняя челюсть монстра озарилась серией оранжевых вспышек.

Механоид замер.

Сдал назад и приподнял над грунтом нижнюю челюсть-ковш.

– Ага! Видите! Зазубрины появились! Свищи! – торжествовал Капелли. – Не всё коту масленица! И на него глюонные сгустки действуют!

Мы были так увлечены небывалым зрелищем, что прозевали тот момент, когда наши марсоходы плавно тронулись и покатили прочь.

Благо, гиростабилизированная платформа с камерами в ходе этих эволюций продолжала отслеживать механоида, а плавная трансфокация сохраняла прежний масштаб изображения.

Но когда марсоход заметно подскочил на случайном валуне, мы, конечно, очнулись.

– Погодите-ка! – возопил Тополь. – Куда это нас несет?!

– А ты что, предлагаешь дождаться, пока механоид закончит с Аквариумом и примется за нас? – с вызовом спросил Полозов. Похоже, прилив радости по поводу нашего нежданного спасения уже схлынул и уступил место его фирменному недовольству по любому микроскопическому поводу.

– В самом деле, хватит маньячить… Пусть визитеры сами хоронят своих визитеров! А мне дайте пиво. Хоть бы даже и безалкогольное. И еще «Завтрак космонавта». Я есть хочу!

– Неистово плюсую! – поддержал меня Тополь.

Последнее, что мы увидели, прежде чем сесть за откидной столик, была новая тактика механоида: теперь он, плотно закрыв пасть и включив что-то вроде мощных поливальных устройств (для нейтрализации аномалий?), принялся подталкивать груду техномусора к той самой вулканической расселине, в которой еще со вчера догорала носовая часть Аквариума.

Было примерно четыре часа дня по местному времени.

Солнце – не такое уж и бледное, между прочим! – уверенно освещало бурый вулканический кряж и далекий столб черной сажи над ним.

Наши марсоходы уверенно чесали по собственным следам, поднимая пушистые облака пыли.

Идущая в голове машина под управлением Папахина тащила на горбу завернутый в самый обычный брезент биопринтер. А мы волокли на прицепе антенну химероидов, заполненную, напомню для особо забывчивых, отрицательной жидкостью.

Всё выглядело очень штатно. И в те минуты я молился лишь о том, чтобы так же штатно оно и продолжалось вплоть до нашего благополучного возвращения на Землю.

Потому что даже самых интересных приключений бывает многовато.

Когда мы утолили голод и немного отдышались, к нам снизошел Литке собственной персоной.

– Ну, чего вы там набрали в Аквариуме? Похвастайтесь, что ли, – сказал он, нетерпеливо потирая руки.

Капелли взялся обстоятельно рассказывать обо всех наших находках, сознательно или бессознательно выстроив их в порядке убывания размеров.

Когда он дошел до куба с вершины пирамиды храма, его перебил воодушевленный Тополь.

– Вот! Пока не забыл! – воскликнул он. – У него нет массы! Вообще!

– Ты хочешь сказать, он ничего не весит? – уточнил Капелли.

– Нет. Я хочу сказать именно то, что сказал! У этого куба отсутствует не только вес, но и инерция!

«Теперь понятно, почему этот лентос допер его до марсохода», – подумал я, улыбаясь разгадке.

– Точно нет инерции? – шеф нахмурил свой академический лоб. – А ну-ка дайте его сюда, сам удостоверюсь!

Мне показалось, что сообщение о безмассовом и безынерционном кубе Литке слегка напугало.

Проделав с нашим трофеем ряд незамысловатых экспериментов (он тряс его, подбрасывал, прикладывал к нему ухо), Литке наконец изрек:

– Пожалуй, стоило его оставить там, где стоял. Ну да ладно… Чему быть – того не миновать.

На этой загадочно-фаталистической ноте глава «Куб» была уже практически закрыта. Но я не дал ей закрыться:

– Извините, если это покажется праздным любопытством, – сказал я виновато, – но мне правда страшно хочется знать, какие версии насчет того, что это такое?

– Я считаю, это излучатель того рода излучения, что еще не открыто нашей наукой. Это версия один, – отрапортовал Литке бодро. – Версия два: этот объект имеет исключительно эстетическую и сакральную ценность. Ну, как икона в церкви… Какая из версий правильная, предстоит решить башковитым плешивцам из Аналитического отдела Комитета.

– Благодарю, – сказал я разочарованно.

«Беспонтовая штука, короче», – перевел я с научного на свой собственный.

– А эту красоту мы назвали «черная дыра», – продолжал доклад Капелли. – То ли мусорка, то ли вентилятор. Но предметы, брошенные сюда, пропадают бесследно…

– Это хорошо, что «бесследно», – Литке улыбнулся чему-то своему. – Значит, это опровергает третий закон термодинамики. А я, знаете ли, недолюбливаю этот закон. Есть в нем что-то плебейское, отрицающее чудо…

«Видали… Плебейское!»

– …А чем еще порадуете?

– Теперь в нашем распоряжении имеется самый настоящий молескин химероидов. Вот, – Капелли протянул Литке «ежа, вывернутого внутрь иголками».

Тот, бережно разместив артефакт на ладони, принялся пристально его разглядывать.

– Мы там, на этом молескине, одну забавную запись посмотрели, еще в Аквариуме… – начал Капелли. Однако закончить не успел – на большом экране, установленном в кают-компании марсохода, появилось скуластое, тонкогубое лицо Благовещенского.

– Густав Рихардович, – начал тот взволнованным голосом, – только что пришла сводка от Первого.

– Читай.

– Для всех? Там гриф «совершенно секретно», на всякий случай сообщаю.

– У меня от моей команды секретов нет, – с подкупающей прямотой сказал Литке.

«Врет, конечно… Но приятно!»

– Сейчас… – Глаза Благовещенского забегали по строкам. – «Вниманию ответственных лиц! Подводный зонд межпланетной станции «Юпитер-20» обнаружил в океане спутника Европа компактную массу металла предположительно искусственного происхождения. Координаты и геометрия объекта уточняются».

Выслушав это туманное сообщение, Литке впал в тяжелую задумчивость.

Его глаза помутнели, брови сошлись буквой «зю», а тело как-то само устремилось к позе роденовского «Мыслителя».

– Послушай, Игорь, – сказал наконец он, – система спутников Юпитера – это немного не мое. Ты мне не напомнишь, с какими визитерами у нас принято ассоциировать Европу?

– Я тоже по Европе не особенно специалист. Но вот Гольцов как-то связывал Европу с «черными археологами»… Но я хоть убей меня не помню как!

– Прямо с «черными археологами»? Ох, час от часу не легче, – с тяжелым вздохом резюмировал Литке.

Благовещенский отключился, а Литке принялся дрючить химероидский молескин. Чувствовалось, что подобное устройство ему не в диковинку. И что, может, не такое именно, но подобное уже было изучено им где-то там, в таинственных лабиринтах его комитетского прошлого.

Литке без труда добился раскрытия голограммы, которая, я так понял, служила чем-то вроде меню. Руководствуясь одними лишь ему известными соображениями, он выбрал в этом меню секцию, подсвеченную апельсиновым цветом, а внутри секции – пятую сверху позицию.

«Небось и читать по-ихнему умеет!» – подумал я с восхищением.

Как и в прошлый раз, зыбким дымчатым веером раскрылось изображение.

Мы все превратились в слух и зрение – было в химероидских роликах что-то такое гипнотическое.

…В полутемной комнате с одним узким окном под потолком – мне сразу почему-то подумалось о мечети где-нибудь в Аравии – сидел на стуле человек.

Я быстро сообразил, что этого человека мы уже видели в предыдущем ролике: волна курчавых волос, уложенных на левый пробор по моде семидесятых, усы скобкой, рубашка с клиньями хипповского воротника. Именно он говорил про Петрозаводский феномен с тонкогубым чиновником, похожим на умную крысу.

Человек сидел на стуле, заложив ногу за ногу в достаточно непринужденной позе – однако в ней мнилось больше артистизма, чем реальной легкости. Это была скорее раскованность разведчика, находящегося на ответственном задании.

Дальний угол помещения за его спиной был совсем не освещен, там клубился какой-то загадочный сумрак. Но это почему-то не вызывало тревоги. Ну сумрак и сумрак.

– Ну что, вы уже там? – спросил человек на стуле и переменил позу.

– Да, – ответили ему. – Здравствуйте, Рихард.

Голос был явно произведен химероидским речевым синтезатором. Мы уже слышали эти позвякивающие слова с переставленными ударениями и вчера, и сегодня. Успели даже привыкнуть.

– Здравствуйте, Угол Шесть. Я принес то, о чем мы договаривались, – с этими словами тот, которого назвали Рихардом, сходил к клубящемуся сумраку и вернулся с фанерным посылочным ящиком, бок которого был усыпан маркировками «не кантовать», «не бросать» и прочими. Он сел обратно на стул, держа ящик на коленях.

– Хорошо, что вы выполняете соглашения, к которым мы пришли, – сказал Угол Шесть.

В кадре началось жаркое дрожание воздуха и энергичный танец пылинок. Послышались какие-то приглушенные звуки.

Вдруг – прямо на моих изумленных глазах – посылочный ящик вспорхнул с коленей мужчины и прямо по воздуху поплыл куда-то.

Куда именно – камера не показала, отвернулась.

До меня не сразу дошло, что химероид, Угол Шесть, просто взял посылку верхними конечностями и переставил поближе к выходу из комнаты. Но благодаря тому, что действие происходило в видеозаписи, а не в реальности, я совсем не увидел его тела.

Судя по выражению тупого напряжения, застывшему на лице моего друга Константина, у него дела с пониманием увиденного обстояли чуточку хуже.

– Теперь я жду, когда вы выполните свою часть соглашения, – спокойно сказал Рихард.

– Я готов, – ответил Угол Шесть.

В кадре появилась – и точно так же, как коробка, профланировала по воздуху – некая штуковина. Она заняла место на полу в метре перед Рихардом.

Приглядевшись к плавным дымчатым обводам, я узнал химероидский артефакт – «песочные часы».

Верхняя их половина была заряжена белым сыпучим материалом вроде пенопластовой крошки. В нижнюю колбу – к чему мы успели уже немного привыкнуть – капала вода.

– Я буду говорить с вами столько, сколько будет работать трансформатор.

«Так вот как химероиды называют «песочные часы»!»

Рихард кивнул. Мол, согласен. Он достал из кармана портативный диктофон – ну то есть из нашего сегодня он совершенно не казался «портативным», достаточно сказать, что он едва помещался на ладони и был заряжен даже не кассетой, а двумя маленькими бобинами! – и щелкнул клавишей «ВКЛ».

– Я задам вопрос про 1906 год нашей эры по нашему летоисчислению. По вашему это 12 876 год Второго Исхода.

– Я согласен.

– Анализ архивных астрофотографий за 1906 и пятнадцать последующих лет, – Рихард говорил хорошо поставленным голосом, делая паузы, как видно, чтобы облегчить работу компьютерному переводчику химероидов, – и три контакта с хризалидами подвели меня к мысли, что в тысяча девятьсот шестом году имело место… некое Событие, скажем так. Это Событие связывает вашу цивилизацию с четырьмя другими разумными расами. Связывает таким образом, что, по моему предположению, ваша раса и еще четыре разумные расы прибыли в нашу планетную систему одновременно. И прибытие это состоялось в 1906 году.

– Я понял вас, продолжайте, – сказал Угол Шесть.

Все мы – я, Тополь, Капелли и Литке – перестали дышать. Не каждый день такое услышишь. Мы, холодея изнутри, следили за каждой белой крупинкой в «песочных часах». Нет бы им трансформироваться помедленнее!

«Ну что же ты, Рихард?! Не можешь говорить побыстрее?! Формулировать покороче?!» – думал я, ощущая себя болельщиком на межпланетном интеллектуальном турнире.

Рихард, меж тем, резко сменил галс на совершенно излишний, как мне тогда думалось, астрономический экскурс.

– Вы знаете, что восьмая планета нашей системы называется Нептун. Девятая планета нашей системы называется Плутон.

– Плутон не планета, – вдруг резко сказал Угол Шесть. – Он не подобен тому, что вы именуете планетами.

– Хорошо-хорошо, – поспешил согласиться Рихард. – Пусть это будет планетоид. Я упомянул Нептун и Плутон потому, что то Событие 1906 года, о котором я говорю и которое для меня связывает пять разумных рас воедино, произошло либо в окрестностях Нептуна, либо в окрестностях Плутона.

– Я понял вас, продолжайте, – сказал химероид.

– Я хочу знать природу этого События, – наконец выродил вопрос Рихард. – Я хочу знать, почему все траектории инопланетных кораблей, известные нам за период наблюдений с 1906 по 1921 годы, пересекаются в точке, лежащей на линии, которая в 1906 году соединяла Плутон и Нептун.

Мы все – и в том числе Рихард – встревожено поглядели на трансформатор. А то ну как сейчас «конец связи»? Но нет, что-то там еще ворохалось, в верхней емкости.

– Отвечаю. Случилось прискорбное. Как вы говорите, авария. Большой транспорт межзвездного класса Перевозчиков разрушился. Многие погибли. В том числе все Перевозчики. Уцелело несколько кораблей, которые перевозил транспорт. Всего шесть из тридцати. Это было в месяце январь 1906 года. Те, кто выжили, повели свои корабли к ближайшим планетам.

– Мне жаль слышать о катастрофе… – сказал Рихард с напускным, как мне показалось, сочувствием. – Но в таком случае получается, что наш контакт – это результат трагической случайности?

– Мы не воспринимаем вашу категорию «случайности» как смыслонаполненную, – сказал Угол Шесть. – Однако фактом является то, что хризалиды никогда не имели интересов в вашей планетной системе…

– А химероиды? Имели? – Глаза Рихарда засияли неподдельным любопытством.

– У нас много интересов, – ответил Угол Шесть уклончиво. – Но мой личный интерес и интерес Угла Девяносто, которому я служу, заключается в том, чтобы покинуть Солнечную систему хотя бы в ближайшие тридцать лет… Но мы готовы и на пятьдесят…

«Тридцать лет… Пятьдесят… Вот это я понимаю – стратегическое планирование!» – подумал я саркастично. Я-то сам был из тех, кто и на год вперед всерьез планировать не умеет.

– Теперь я хотел бы узнать точные координаты того, что вы назвали большой аварией 1906 года.

– Наше время вышло, землянин, – сказал Угол Шесть. – Но, возможно, в следующий раз мы начнем с этого.

Рихард как-то весь сник и погрустнел. Как видно, думал о той клизме, которую пропишет ему начальство за медленный темп речи.

– Что я должен принести вам в следующий раз, чтобы наш разговор продолжился?

– Существует ученый… Специалист… Его именуют Илья Пригожин. Он получил Нобелевскую премию. Он работает в области диссипативных структур. Он знает, что такое неравновесная термодинамика. Нам нужно с ним поговорить.

– Насколько мне известно, этот специалист живет в Америке. Почему бы вам не попросить тех людей, с которыми вы контактируете в Америке?

– Они сказали, что не могут помочь, – с каким-то детским простодушием заявил Угол Шесть. – Они сказали, этот специалист не хочет общения. Мы считаем, они лгут.

– Я узнаю, что здесь можно сделать, – сказал Рихард уклончиво.

– До свиданья, – сказал Угол Шесть.

И голограмма погасла.

Так сказать, занавес.

– Мнэ… Густав Рихардович, – спросил Капелли после долгой паузы в нашем зрительном зале. – А я правильно понимаю, что этот герой-разведчик – он ваш… ваш папа?

– Правильно, Андрей, – отвечал Литке задумчиво. – Но я его таким, как на этой съемке, почти не помню… Я тогда в детсад ходил. Учился складывать из кубиков слово «инопланетянин».

– «Инопланетянин»?

– Шутка.

– Вот так новости, – вздохнул я. – Всегда любил говорить «мир тесен»… Но насколько же он тесен, я понял только сейчас.

– Мне, только не обижайтесь, Густав Рихардович, самой поразительной показалась информация не о вашем отце, а о катастрофе… О том, что звездолет неких Перевозчиков взорвался, а корабли поменьше разлетелись по Солнечной системе. Это как если бы в Тихом океане затонул лайнер, а человек сто пассажиров спаслись на шлюпках и заселили острова Полинезии. На одних островах они не встретили бы никого… На других вступили бы в отношения с туземцами… На третьих…

– А я о другом думаю, – вдруг разоткровенничался Литке. – Почему мой отец тогда, в конце семидесятых, не написал обо всем этом в отчете? Почему запись его диктофона оказалась безнадежно испорченной? Что за этим решением стояло? Воля моего отца? Или злоумышления химероидов, которых тоже не стоит недооценивать?

Мы, затаив дыхание, ловили каждое слово шефа.

– Или внутри Комитета существовало некое тайное лобби? Они ведь тоже люди были! Интриговали, боролись за финансирование, за внимание Первого… Естественно, играли информацией как хотели – когда было выгодно, доставали козыри, когда было невыгодно, прятали их… Ведь вы же поймите! Любая реинтерпретация того, что мой отец назвал «Событием», она же переворачивает всю парадигму! Химероиды – кто они? Группа исследователей? Беженцы? Беглецы? Передовая разведка перед массированным вторжением? Или все-таки, как уверяет Угол Шесть, потерпевшие кораблекрушение?

«А и в самом деле, – подумал я. – Если «передовая разведка», тогда Космодесант должен самых активных перестрелять, а остальных взять в плен, рассадить по одиночкам. И всю оставшуюся жизнь потрошить на информацию… А если, например, беженцы – тогда им надо палаточный городок поставить и все радиотелескопы обязать раз в месяц передавать на их родные планеты сигнал SOS. Мол, застряли тут у нас, на Земле, ваши сиротки, заберите, пока они от тоски не передохли…»

– Так получается, в Комитете ничего о катастрофе не знали? – с искренним изумлением спросил Тополь.

– Ну как сказать… Так исторически сложилось, что потерпевшими бедствие считали хризалид. Собственно, они себя именно так с самого начала и репрезентовали. «Сами мы не местные… Подайте копеечку…» Но про каких-то «перевозчиков» они никогда не заикались, стервецы. Поэтому сложилась такая гипотеза, что в 1906 году прилетели только хризалиды. А, например, «черные археологи» появились в системе позже, как погоня за хризалидами…

– Чем больше я за всем этим наблюдаю, тем меньше мне нравятся эти ваши «черные археологи», – сказал Тополь.

– А химероиды, что ли, нравятся? – Капелли осклабился.

– К ним я как-то, что ли, привык…

В этом ответе был весь Костя.

Глава 25

«Черные археологи»

Я, кажется, задремал, когда из молескина раздался голос настолько чуждый всему человеческому, что даже химероидские синтезаторы речи рядом с ним звучали чем-то очень близким и домашним.

И, между прочим, это был женский голос.

– Я хочу говорить со старшим. Повторяю: говорить со старшим! – настаивала некая спесивая особа.

Я сразу открыл глаза и энергично потер лицо ладонями, чтобы поскорее прийти в себя.

Из голограммы на меня, на всех нас, смотрела прекрасная женщина. Невероятно, невыразимо прекрасная.

Нет-нет, не подумайте! Я видал вблизи всяких красоток, в том числе и экстракласса. Да чего там, я даже был практически женат на принцессе Лихтенштейнской. Пусть и гражданским браком. Пусть и совсем недолго.

И все-таки эта особа, нарисованная голографическими проекторами молескина, была прекрасна до абсолютной жути. Сюрреалистически хороша. Рядом с ней сирены из Лунного Контроля – включая «мою» Виолу – казались дурнушками.

Это как если бы, знаете… Как если бы у тысячи мужчин собрать из головы их фантазии – о том, как должна выглядеть идеальная женщина, – и на основании этих фантазий слепить Мисс Совершенство.

Одного взгляда на изображение было достаточно, чтобы понять: никакой такой Мисс Совершенство в реале не существует.

«Слишком хорошо, чтобы быть правдой», – эта затертая формула подходила здесь как нельзя лучше.

(Мне вспомнились слова Литке, оброненные накануне: «Черные археологи» всегда берут женский облик для контактов. Совершенно непонятно почему… Может, их «психологи» рассудили, что это располагает к откровенности мужчин, с которыми в подавляющем большинстве случаев им приходится иметь дело?»)

– Старший здесь я. Моя фамилия Литке, – ответил наш шеф молескину. – Приветствую народ Плейоны.

До меня продолжало доходить. Народ Плейоны! «Черные археологи»! Они вышли с нами на связь, используя в качестве приёмопередающего устройства химероидский молескин!

– Приятно познакомиться, Литке, – сказала инопланетная женщина голосом, напрочь лишенным выражения (кстати, ее лицо тоже почти не имело мимики, а та мимика, что всё же у нее была… эх, лучше бы она обходилась без нее!). – Меня вы можете называть Летящая.

Литке коротко кивнул – потому что был джентльменом. Летящая так Летящая. Лишь бы не Стреляющая от Бедра.

– Я здесь для того, чтобы ликвидировать все последствия вашего свежего контакта с опасной и вероломной цивилизацией, которую вы именуете химероидами, – продолжала вещать Летящая. – Народ Плейоны полагает, что, если не сделать этого, сложатся предпосылки для значительных трудностей во взаимопонимании между нашими расами.

– Я всегда был сторонником взаимопонимания между нашими расами, – сказал Литке дипломатично.

– В таком случае немедленно остановите свои транспортные средства и разрешите моим мехам забрать всё то, что вы вынесли из модуля химероидов.

– Может, им еще в трубочку подуть? – фыркнул Тополь, который время от времени серьезно попадал на деньги по случаю развеселых выпивонов накануне вождения транспортного средства.

– И то правда. «ГИБДД под ёлочкой», итить, – пробормотал Литке с кривой ухмылкой.

– Что вы сказали? Я не поняла, – монотонным голосом тяжелого шизоида сказала Летящая.

Мне так хотелось, чтобы Литке немедленно послал эту ледяную королеву на три буквы! Но, увы, сила была не на нашей стороне.

– Я говорю, что… – Литке досадливо прикусил губу, – что… разумеется, предоставлю вам доступ к артефактам химероидов. Но если я отдам вам этот молескин, по которому мы с вами говорим, возможность связи между нами полностью исчезнет!

– Не волнуйтесь об этом. Я смогу говорить с вами через свойственное вашей машине устройство связи, – Летящую было не смутить.

– И вот еще что. У меня есть одна просьба.

– Не думаю, что я смогу ее удовлетворить. Но – говорите.

– Я хотел бы, чтобы вы позволили нам оставить себе антенну, которую химероиды наполнили отрицательной жидкостью. Мы нуждаемся в ней.

– Об этом не может быть и речи, – отрезала Летящая.

«Шах и мат», – с тоскою подумал я.

Петрозаводский механоид, по которому я не успел соскучиться, висел прямо перед нами.

Синело вечернее марсианское небо. Белым пятаком застыло над горизонтом, что был экспрессивно изломан скалистым кряжем, Солнце, укутанное белесоватой дымкой.

И вот прямо на фоне гор, на два пальца левее Солнца, он и завис – Петрозаводский механоид.

– Нас попросили во избежание эксцессов отойти от марсоходов, – голос Литке звучал глухо.

– Густав Рихардович! Я совершенно не понимаю, – это был Полозов, – почему мы так легко сдались?! После всего, что мы сделали! Ведь у нас есть ионные пушки! Подрывные заряды химероидов! Мы можем выдать целеуказание на «Сварог», в конце концов! Они долбанут еще одним сейсмозондом!

– Ну куда они «долбанут»? – устало вздохнул Литке. – Цель – подвижная. Да вдобавок еще и воздушная. Что же до наших пушек… Ну проплавишь ты ими на Летящей пару царапин глубиной в метр – и всё.

Полозов сделал депрессивное лицо и опустил глаза. Мол, понимаю…

Еще бы! Если бы не понимал, в Космодесант ни хрена не попал бы. Сюда, и это я уже просек, брали только понимающих.

«Черные археологи», между прочим, явно держали род человеческий за непредсказуемых и коварных противников.

Например, они всерьез рассматривали возможность использования нами одного из марсоходов в качестве брандера.

Если не поняли, поясню: по их мысли мы могли набить марсоход взрывчаткой и в автоматическом режиме загнать его под брюхо механоида. После чего, само собой, взорвать.

Так вот: Летящая и ее механические слуги-боты сделали всё, чтобы пресечь подобную возможность в зародыше!

Три десятка мехов тесной цепью окружили нас и наши машины. А еще две дюжины устройств вертелись непосредственно над марсоходами, готовые в любой миг продырявить их из лазерных пушек.

Сам же механоид держался на почтительном удалении, принимая на борт конфискованные у нас химероидские артефакты при помощи шагающих платформ.

На наших глазах платформы утащили невесомый куб из храма, никелированную колесную тележку с черной дырой и содержимое наших выпотрошенных экспедиционных ранцев…

Последней «черные археологи» прибрали к рукам (или что там у них было в реальности? щупальца? педипальпы?) тахионную антенну.

Для того, чтобы транспортировать эту довольно громоздкую штуку, им пришлось задействовать четыре шагохода одновременно.

И вот стоим мы понуро. Глядим, как исчезает во чреве вражеского механоида нажитое непосильным трудом.

Капелли – тот чуть не плачет (а может, и плачет). И вдруг… вдруг на инфобраслете Благовещенского загорается зеленый огонек входящего вызова!

Благовещенский, ничего не говоря и стараясь не делать резких движений, а делать их страшновато, ведь мы под прицелом мехов, нажимает пару кнопочек на запястье своего скафандра. И я краем глаза вижу, как из его нагрудного отсека – там, где у всех у нас три сердечника и, как я думал всегда, больше ничего нет, – вдруг потихоньку выползает… выползает… ленточка.

Узкая пластиковая ленточка. Розового цвета. Покрытая перфорацией.

«Шифрограмма от куклы Барби?»

Дождавшись, когда из его чрева изойдут полтора метра ленточки, Благовещенский плавным движением передает ее Литке. Тот некоторое время вперяет затуманенный взор в хаос перфорированных дырочек, шевелит губами, явно складывает буквы морзянки в слова и предложения.

А потом – потом Литке включает передатчик в режим «всем, кто меня слышит» (предельная мощность, все диапазоны) и отчетливо, со сталью в голосе, произносит:

– Говорит Литке! Вызываю Летящую!

Довольно долго ему не отвечали.

Как видно, плейонский искусственный интеллект – а это, конечно, он с нами говорил, взяв женское обличье, – был перегружен управлением таким количеством мехов одновременно.

Наконец ближайший боевой мех придвинулся к Литке почти вплотную. В его внутренностях что-то зашуршало и…

– Я готова слушать, – сказала Летящая своим чокнутым голоском из недр боевого меха. – Но прошу вас говорить быстро.

«Какое-то воистину женское простодушие», – отметил я со смешком. В отличие от остальных, я был далек от мыслей насчет «повеситься» и «застрелиться». Я умел проигрывать. И даже находил в проигрышах если не удовольствие, то… то некие полезные для себя уроки.

– Хорошо, я включу свой мозговой акселератор, – сказал Литке. («О! Железный Густав шутит! Что же за чудо-радиограмму подогнал ему Благовещенский?!») – Наша космическая разведка обнаружила объект, который вы именуете Узлом. Мы знаем, как он важен для вас. Нами установлено, что он находится на дне подлёдного океана спутника нашей пятой планеты, который мы называем Европа… Координаты известны нам точные, с погрешностью не более трех метров. Это означает, что мы готовы выдать полное целеуказание хризалидам, которые уже давно просят нас об этом. За последние пять лет хризалидами были похищены у наших союзников, которые известны вам как французы, три атомных устройства. Любое из них может быть доставлено телепортером хризалид по координатам вашего Узла на Европе в течение двух минут. Что, разумеется, прекратит существование Узла навсегда.

Услышав всё это, я едва чувств не лишился – как кисейная барышня позапрошлого века. Нет, правда, ноги отказывались держать меня!

«Литке что, сошел с ума? Он шантажирует инопланетян, которые обогнали нас по уровню развития на сотни лет?! И мало того, что шантажирует, так он еще и блефует: ведь телепортер-то банально не работает!»

– Но зачем вам делать это? – спросила Летящая.

– Мы не хотим делать этого, – заверил механоида Литке. – И не станем. Но все добытые нами артефакты химероидов для нас очень важны. И мы полагаем их своей законной добычей. А ваше требование отдать их для нас – оскорбление наших чувств и обыкновений. Поэтому, чтобы восстановить прочный мир между нашими расами, я прошу вас доставить все артефакты химероидов, которые вы поместили на свой корабль, в любую точку сухой поверхности на территории Российской Федерации по вашему выбору. И, в качестве последней любезности, сообщить мне координаты этой точки!

Некоторое время Летящая молчала – не иначе как радировала в этот свой Узел. Мол, так и так, обнаглели земляные червяки, шантажируют ядрёнбатоном!

– Но вы же понимаете, – наконец сказала Летящая, – что даже если я соглашусь с вашим требованием, ваш шантаж навсегда бросит тень на наши взаимоотношения?

Литке тоже выждал немного, чтобы его слова прозвучали поэффектнее.

– Я уверен, что взаимоотношения между нашими расами настолько прочны и лежат на настолько взаимовыгодной основе, что они выдержат любую тень!

«Наглость города берет!» – подумал я с одобрением.

Литке был однозначно мой герой. С таких бы монету чеканить.

После того как Летящая приняла требования Литке, у меня внутри будто какая-то пружина ослабла.

Я вдруг почувствовал, что хочу всего одновременно: есть, пить, спать, бездельничать. И всё это в безопасности. А не под поминутно рвущими крышу небесами чужой планеты.

Петрозаводский механоид эффектно стартовал – полетел на нашу далекую Родину с мешком подарков, – ну а мы снова погрузились на марсоходы.

Стало уже совсем темно. Над горизонтом разгорелись две сверхкрупные звезды – это были спутники Марса Фобос и Деймос.

По пустыне закрутились вихри-недомерки – Капелли называл их «бегущие дьяволы»…

– А в «Городе-1», между прочим, русская баня есть, – сказал Благовещенский с надеждой. – Может, нам удастся ее запустить.

– Баня на Марсе. Что может быть экзотичней? – Тополь проглотил непрошеный зевок.

– А я просто спать лягу. Затрахало всё, мочи нет, – заметил Капелли сердито. Как видно, действительно устал.

– Постойте-ка! – вскинулся я. – Баня и «затрахало» – это, конечно, шарман… Но скажите мне, Густав Рихардович, как мы намерены вернуться домой, на Землю? Не слишком ли быстро вы Летящую отпустили? Там же, небось, у Петрозаводского механоида внутри, места полно? Вот бы и нас подкинул, «в любую точку Российской Федерации»!

Литке посмотрел на меня со смесью умиления и снисхождения – как на любознательного, но не шибко умного ребенка.

– Далеко пойдешь, Володя, – сказал он, – с такими аппетитами относительно визитеров. Телепортером тебя телепортируй, механоидом – подвези… А как насчет десятичасового воздействия перегрузками в тридцать «же»? Потянешь?

– Тридцать «же»? – я страдальчески скривился.

– Ага, – кивнул Литке. – А как бы он иначе, по-твоему, носился между Юпитером, Марсом и Землей за считаные дни? Механоид в обычном пространстве летает, безо всяких альфа-срезов!

– Тридцать «же» – это, конечно, без меня. Двадцать восемь хотя бы, – я попытался отшутиться.

– Вот именно, Володя, вот именно. Поэтому «черные археологи» нас с Марса домой не повезут.

– А кто повезет? – включился Тополь. – «Сварог»? В нем точно будет место на всех?

– Не торопи события, Константин. И так голова распухла, – отрезал Литке.

Мы все закивали. У всех распухла. И хочется только одного – коньяка.

А когда вдали показался «Город-1», я почувствовал себя почти счастливым. Удивительно быстро привыкаешь к чему угодно, даже к будням космонавта-лишенца.

Глава 26

Второй на Марсе

После того как горячая фаза операции уступила место холодной, времени у нас с Костей вдруг стало подозрительно много. Это дома времени всегда не хватает – то бутылки пивные надо вынести, то полы пора бы помыть, потому что тапочки уже к грязи прилипают…

А в космосе умные дяди за тебя уже обо всём подумали. Весь мусор вынесли. И все твои действия и попечения круто оптимизировали – чтобы, значит, ты себя, такого шоколадного, от исследований и других полезных Родине манипуляций ни на один лишний миг не отрывал!

В общем, времени было так много, что мы с Костей устали играть в деберц. (Тем более что я все время проигрывал.) Устали слоняться по горам. Устали гонять чаи.

Чтобы чем-то себя занять – а восстановлением «Города-1» к прилету «Сварога», который ожидался со дня на день, занимались в основном роботы, – я навязался в компанию к Капелли. Тот вел ежедневные многочасовые допросы пленного химероида по имени Угол Двадцать Пять.

Этот инопланетный субчик уже вполне пришел в себя и даже, как мне показалось, отъелся.

Жил химероид не просто так, в обычной нашей каюте. А в особом экологическом модуле, который назывался «Росток».

Этот «Росток» и впрямь был похож на какую-то теплицу. Снизу большой поддон, где всё время что-то жужжит и перетекает. Сверху над поддоном – герметичный стеклянный купол повышенной прочности (чтобы какой-нибудь особо энергичный визитер не удрал, разбив его клешней).

Как мне объяснил Капелли, «Росток» спроектировали в Комитете специально для таких ситуаций – если кому-либо из лишенных свободы передвижения визитеров нужно будет создать комфортные условия, приближенные к их родным.

Под куполом можно было легко изменить и давление, и состав атмосферы, и даже радиационный фон. Да, по сути это был «обезьянник» – в таких родная полиция держит отловленных по ночным вокзалам бомжей и нелегальных мигрантов. Но обезьянник класса люкс.

В левую руку химероида был имплантирован некий гаджет, на который тот неотрывно глядел. То ли читал, то ли картинки смотрел, то ли, может, в гамесы шпилился. И когда химероиду надоедало говорить, он утыкался в него минут на пять, а то и на пятнадцать.

Содержание бесед Капелли с Углом Двадцать Пять было похоже на фантастический роман времен юности моих родителей, где приключений было мало, а вот рассуждений, медитаций на инаковость иного и заскорузлых моральных дилемм – много.

– Скажите, Угол Двадцать Пять, каково предназначение того куба, что стоял на вершине пирамиды в вашем храме?

– Вы едва ли поймете, даже если я объясню.

– А вы все же попробуйте. Если мне будет непонятно, я задам еще вопросы.

– У куба религиозное предназначение. Он наполняет пространство энергиями.

– Какими энергиями?

– Вы бы сказали, что это… Энергии любви… Хотя к любви в вашем, человеческом, понимании это не имеет отношения… Скорее не имеет, чем имеет.

– То есть куб является излучателем, да?

– Лучше сказать структуризатором. Он берет естественную энергию пространства и пере… переструктурирует ее. В энергию любви.

– И от этой энергии тем, кто находится в храме, делается хорошо?

– «Хорошо» – неправильное слово. От энергии, которую дает куб, моим братьям и сестрам делается «правильно». Мы ощущаем свою уместность. А также уместность мира вокруг нас.

– Спасибо, Угол Двадцать Пять. А можем ли мы, люди, почувствовать что-либо подобное, просто включив ваш куб?

– Не уверен… Точнее, уверен, что нет. Ваша анатомия совсем другая… У вас другая биохимия мозга… И потом, вы, даже когда чувствуете себя неуместными, обычно не испытываете дискомфорта… Вы легче относитесь к этому… Вам не нужно столько любви.

– Скажите, пожалуйста, Угол Двадцать Пять, а где включается куб?

– Он включается сам, когда вокруг него собирается достаточное количество тех, кто хочет воспринимать его энергию… Хотя я бы употребил не слово «включается», а слово «оживает».

– То есть куб оживает сам по себе, так?

– Так.

И, представьте себе, такой тягомотины восемь дней. Восемь долбаных дней.

Тополь, кстати, со мной к «Ростку» не ходил. Говорил, от общества химероида у него начинается расстройство желудка. Что ж, его можно понять…

Всё переменилось где-то за двое суток до прилета «Сварога».

Атмосферу тяжелой, депрессивной скуки как будто сдуло солнечным ветром. И вместо нее воцарилась атмосфера здоровой суетливой деловитости.

Мы вели себя как деревенские бабушки перед приездом обожаемых внучков на летние каникулы.

– А что шлюз? Покрасили наконец? Ну слава богу!

– Кто-нибудь сделал пробу воды, что вчера напечатали на биопринтере? Нет? Уволю всех! Разжалую в постовые эфэсбэшники! И на заслуги не посмотрю!

– Меню на день прилета уже готово? Принесите! Я должен его лично утвердить!

– Пушкарев, что вы слоняетесь без дела? Могли бы взять и проверить, не отсырели ли постели в жилом блоке. А то сами знаете, там с точкой росы что-то не в порядке. По-моему, наши, когда проектировали, засчитались слегка…

И всё в таком же духе.

Мы носились как подсоленные зайцы. Обговаривали каждую мелкую мелочь. И не говорили только об одной-единственной крупной крупности.

А именно о том, что на «Свароге» о нашем пребывании в «Городе-1» по-прежнему никто не знает.

Почему?

Мы, конечно, спросили об этом Литке.

– Так ведь секретность же! – ответил шеф.

По его мнению, словом «секретность» объяснялось все. Секретность была альфой и омегой, мамой и папой, причиной и следствием.

– Послушайте, но правда ведь все равно выплывет. Нам деваться некуда. Нам всем вместе придется здесь жить… С космонавтами, которые прилетят! Какая же секретность? Это просто глупость, а никакая не секретность! Неужели начальство об этом не подумало? Неужели Первый считает, что лучше пусть новоприбывшие обнаружат нас сами?

– Да, Первый так считает, – каменным голосом подтвердил Литке.

– Ну и шутник этот ваш Первый, – вздохнул я.

– Есть немного, – Литке сопроводил свою реплику неожиданной, двусмысленной улыбкой.

Я заметил, Густав Рихардович никогда не критиковал начальство в словесной форме. А попав в ситуацию, которая его к этому провоцировала, старательно делал вид, что ничего «такого» не замечает. Но на мимическом уровне он нет-нет да и позволял себе многое. Может, в этом и состояла причина того, что он дослужился до больших звезд?

Наконец наступил день «П» – день посадки.

Мы выстроились перед залатанным и закрашенным главным шлюзом – как футболисты в ожидании пенальти.

Литке почему-то считал, что мы смягчим шок космонавтов со «Сварога», если над нами будет гордо реять российский триколор.

Почетную роль знаменосца выторговал себе прохиндей Полозов, сославшись на то, что он, цитирую, «набил в этой экспедиции больше всего визитеров». Литке, похоже, было лень с ним спорить. (Да и как спорить с чувачком, у которого две многоствольные пушки в экзоскелете?)

…Посадка экспедиционного модуля «Сварога» выглядела достаточно зрелищно. Но нас, заевшихся зрелищами во время истории с Аквариумом и общения с Летящей, всем этим было не пронять. На лицах товарищей я видел равнодушие и подспудное ожидание банкета с его беспрецедентно богатым для Марса меню (суп из мидий со сливками! эскалоп из оленины! морошка!.. всё, разумеется, из концентратов).

Сброс аэробаллистического пенала, снижение в атмосфере, раскрытие и отстрел тормозных парашютов – и вот уже мы явственно различаем громоздкое сооружение, состоящее из массивной чаши с посадочными опорами и нагромождения цилиндров, увенчанного блестящим конусом.

На секунду стало страшно: а вдруг в посадочной процедуре произошел сбой и весь этот космоторт сейчас свалится прямо нам на башку?

Однако экспедиционный модуль дал серию импульсов и по элегантной кривой переместился в район химического завода, после чего еще раз скорректировал плоскостные координаты и как приклеенный завис над посадочной площадкой, обозначенной буквой «H». Ну и уже безо всякой интриги опустился вниз, где и ткнулся посадочными опорами в утрамбованный роботами марсианский грунт.

Однако где же «зрелищность», спросите вы?

А зрелищность была в том, что все эти маневры экспедиционный модуль проделал, оставляя за собой четыре разноцветных иммерсионных следа… Ну или я не знаю, может, то была утечка топлива из треснувшего бака? В общем, модуль явился нам, помавая цветными хвостами, как китайский дракон.

– А можно я начну флагом махать, когда они наружу выйдут? – спросил Полозов, пьяный от переизбытка визуальных впечатлений.

– Да делай что х-хочешь, – сурово отмахнулся Литке, зачем-то запнувшись на букве «х».

Только в этот момент я понял, как же сильно нервничает наш «железный Густав».

Наконец открылся люк в торце одного из цилиндров экспедиционного модуля.

Первыми из жестянки вышли трое – двое мужчин и одна женщина (как ни странно, то, что под скафандром нормальная такая женская грудь, было видно издали, уж очень он был анатомический!).

Все трое смотрели на нас, как гоголевский Хома Брут на панночку.

Все трое застыли, будто приклеились к марсианскому реголиту.

И тогда Литке понял, что пора брать ситуацию в свои руки.

– Короче, Полозов… Идешь со мной… Капелли, ты тоже… И в темпе, в темпе…

Так они и шагали: из-под ботинок летела красная пыль, кое-как развевался триколор, сияло отчаянно яркое Солнце.

– Здравствуйте, соотечественники! – провозвестил Литке, глядя на бледное лицо командира, Ивана Степанкова (его имя я узнал, конечно, потом). – Передовой отряд особого назначения «Вымпел» приветствует вас на гостеприимной земле Марса!

«Про «Вымпел» на лету сочинил», – подумал я с усмешкой.

– Но… Скажите… Почему… Почему нас никто не предупредил? – вместо капитана стервозным голосом всегда правой красавицы-и-умницы спросила женщина-космонавтша, грозно подбоченясь.

– На то были совершенно объективные обстоятельства, дорогая Елизавета Андреевна! О которых я вам, конечно, расскажу за совместным дружеским обедом! Милости просим в «Город-1»!

«Ишь ты… Даже имя-отчество этой грубиянки загодя выучил… Хитрюга».

– Боже мой… Боже мой… – совершенно негероическим, некапитанским голосом повторял капитан Степанков, покусывая нижнюю губу. – Теперь я понимаю, что имел в виду ЦУП, когда сказал, что на месте нас ждет сюрприз… Леший бы побрал такие сюрпризы… Вот так всегда… Всю жизнь к чему-то идешь… Всю жизнь готовишься… Ничего лишнего себе не позволяешь… Всё ради великой цели… И вот… Оказывается, что ты второй… Второй! Второй, мать твою так!

Мне показалось, капитан сейчас разрыдается.

– А я сразу понял, что по прилету нас ждет что-то эдакое, – молодцеватым басом заметил третий космонавт, мужчина лет сорока, который доселе помалкивал. – Когда мне сказали, чтобы я дронов с камерами после посадки ни в коем случае не выпускал и снимать ничего не снимал… Что, мол, вместо прямого эфира пойдет компьютерная эмуляция… Мы ее загодя записали на случай аварий и всякого такого.

«Вот этот, третий, похож на нормального человека. С ним-то и выпью на банкете», – решил я.

Вечером того же дня, когда я с тетраэдрической от разговоров и новых впечатлений головой внимательно разглядывал микротрещинки на стене своей каюты, меня тронул за плечо Благовещенский. Его лицо, обычно исполненное истинно айтишной флегмы, было взволнованным и едва ли не испуганным.

Но что могло испугать космодесантника после всего того, через что мы уже – за эти недели – прошли? Этот вопрос я себе задать не решился. Боялся узнать ответ.

В руках Благовещенский держал запечатанный конверт – похожий на те, что он регулярно таскал Литке.

«Похожий», но не такой же. Мой конверт был голубым, с элегической прозеленью.

– Не спишь? Вот… Тебе тут кое-что, – сказал Благовещенский как-то скованно.

И исчез. Быстро-быстро.

Первая моя мысль была: Литке захотел узнать мое мнение по поводу чего-то (он любил использовать меня в качестве «гласа народа», при этом приговаривал что-то про мой «незамыленный глаз»).

Вторая мысль была: меня повысили в должности. И теперь начальство будет писать не только Литке, но и мне тоже. Чтобы, значит, доносить свои мысли до такого важного перца. Это, конечно, были беспочвенные мечтания – насчет «повысили».

А в реальности в конверте была… записка из Лунного Контроля.

От Виолы.

Переданная самым эксцентричным и расточительным способом – факсимильно.

Я навсегда запомнил этот ее девчачий, с красивым школьным наклоном, почерк – даром что перечитывал ту ее записку из Останкинской телебашни раз пятьдесят.

Итак… Дрожащими руками я вскрыл конверт.

«Владимир, приветики! Ну что же это такое, а? Я Вас жду, я, можно сказать, дни считаю. Я даже купила новую сумочку и туфли, такие бежевые, говорят, что мне они идут. А Вы – Вы застряли на этом чертовом Марсе! Я знаю, что это не Ваша вина. И Наташа с Марго говорят, чтобы я не вмешивалась… Что, мол, мужчины не любят, когда женщины суют нос в их дела. Но… Но мне так хочется, чтобы мы сходили наконец в парк! Ведь мы собирались! А то и лето скоро пройдет, начнутся дожди, страшно обидно будет… В общем, спрашиваю Вас без обиняков: Вы не обидитесь, если я схожу к Первому и попрошу, чтобы за Вами прислали корабль? Я знаю, у них есть. Не думаю, что он мне откажет… Но если вы скажете «нет», значит, я так делать не буду. Я же столько лет в Комитете, всё-всё понимаю… С надеждой на скорую встречу, Ваша Виола».

Я положил записку на колени. Затем снова перечитал.

Как же это понимать, а? Литке говорит, что нет никакой возможности нас эвакуировать отсюда. А по мнению Виолы – она очень даже есть. «Корабль»…

Кому верить?

Предположим – Виоле. Но если я соглашусь на ее предложение помочь, то… будет ли это означать, что вытащат всех нас – и Благовещенского, и Полозова, и Литке (на это вроде бы намекает последнее местоимение «вы», написанное с маленькой буквы). Или же что с Марса заберут меня одного (ведь может же красотка Виола забыть разницу между «Вы» и «вы»!)?

Если последнее, то слуга покорный, еще не хватало такого позора. А если вызволят всех нас, то… то почему бы, собственно, и нет? Но если я скажу «да», то как отреагирует Литке? Не наживу ли я себе врага на всю жизнь? Не поставят ли на мне клеймо «альфонса», пользующегося личными связями для всякого такого?

А если же я скажу «нет», то смогу ли я… хм… продолжать отношения с Виолой, женщиной, чье могущество, будем называть вещи своими именами, значительно превосходит могущество Литке, моего босса?

С другой стороны, жизнь ведь одна! Ну и пусть клеймо, пусть враги с Литке, пусть все хихикают.

Главное – мы все окажемся дома. Мы. Все. Дома.

Я взял карандаш и блокнот.

«Милая моя Виола! Мало что я ненавижу так сильно, как просить об одолжениях прекрасных женщин… И все же я прошу Вас об одном. Пожалуйста, будьте так любезны, сходите к Первому и намекните ему, что хорошо бы прислать за всеми нами, за всей группой Литке, корабль. На Марсе славно, но и в Москве неплохо. Одних ресторанов девять тысяч штук! Обещаю, мы с Вами пойдем куда угодно и когда угодно. И даже град величиной с куриное яйцо нас не остановит».

Я прочитал написанное. Вычеркнул второе «н» из слова «куриное», переписал начисто, вырвал страницу из блокнота и отнес записку Благовещенскому.

Пора домой.

31 марта 2015 – 7 октября 2016 г.

Балаклава – Харьков – Москва

Content

Александр Зорич
Красные звезды

Глава 1 Особый спасательный расчет «Товарищ»

Глава 2 Полведра адреналина

Глава 3 Отрицательная жидкость

Глава 4 Гравилет «Сальвадор Альенде»

Глава 5 Чудов

Глава 6 Космонавты, и это не приснилось

Глава 7 Младший Брат Справедливости

Глава 8 Пробуждение механоида

Глава 9 В эпицентре

Глава 10 Тайна Останкинской башни

Глава 11 Михал Михалыч, эксперт

Глава 12 Лунный Контроль

Глава 13 Здравствуй, Марс

Глава 14 Смерть химероидам!

Глава 15 «Песочные часы»

Глава 16 Тяжелое положение

Глава 17 Угол Девяносто предъявляет претензии

Глава 18 Сейсмозонд

Глава 19 Всё то, за что нам платят деньги

Глава 20 Биопринтер наш!

Глава 21 Как в старые добрые времена

Глава 22 Уютный дневничок химероида

Глава 23 Тройственное существо в западне

Глава 24 Что мы узнали из молескина

Глава 25 «Черные археологи»

Глава 26 Второй на Марсе