Чон Унён

Чон Унён (р. 1971).

Родилась в Сеуле. Окончила факультет журналистики в университете Ханнян и факультет литературы в Сеульском университете. Дебютировала в 2001 г. рассказом «Игла», который был отмечен премией ежегодного литературного конкурса, проводимого газетой «Дон-ан ильбо». Произведения Чон Унён переведены на английский, французский, китайский, японский, немецкий и русский языки.

ПРОЩАЙ, ЦИРК

1

На арене выступала группа мальчишек: они на бегу жонглировали мечами и перебрасывали их друг другу. Все они как один были ловкими, невысокого роста. Мечи одновременно взмывали вверх, едва не сталкиваясь в воздухе, но все-таки пролетая мимо, и, словно намагниченное железо, плотно прилипали к рукам мальчиков. Каждый раз, когда клинки взлетали, в воздухе раздавался чистый звук китайского гонга, напоминавшего мне корейский гонг квэнгвари, который делали из меди или латуни. Что до мальчишек, то, по мне, их стайка смахивала на шайку малолетних преступников.

Скрестив руки на груди, я смотрел на арену. Я заранее настроился поумерить свои восторги, пусть даже зрелище оказалось бы действительно захватывающим. Виртуозное искусство китайских акробатов, их удивительная гибкость вызывали у меня лишь чувство жалости. Я понимал, что в цирке опасность воспринимается как дело само собой разумеющееся. Именно в цирке после долгих и упорных тренировок артисты демонстрируют нам пределы физических возможностей человека. Поэтому, находясь здесь, я испытывал не восхищение, а сострадание.

Пока я был погружен в размышления, мальчики на арене встали таким образом, что из их стройных фигур образовалась настоящая человеческая башня. В завершение номера они повторили трюк с перебрасыванием клинков; когда они закончили, разразился шквал аплодисментов. В каждой руке мальчишки держали по три меча: по команде они вскинули их вверх и отправили в полет в разные стороны. Когда звуки гонга стихли, юные циркачи одновременно сделали сальто и слаженно приземлились. Их руки ловко подхватывали брошенные мечи, которые в точно рассчитанное время падали обратно. Почти все клинки вернулись к акробатам, только один со звонким лязганьем упал на арену. Несмотря на неверную траекторию, он не причинил никому вреда — но в зрительских рядах все равно возбужденно зашумели. Вот бы он слегка задел кого-нибудь так, чтобы выступила кровь, подумал я. Артисты, словно желая успокоить зрителей, резво убежали за кулисы, не забыв выполнить напоследок еще несколько прыжков.

У меня улучшилось настроение. Ошибки циркачей действуют на меня сильнее, чем самые поразительные трюки. Я думаю, что люди, пришедшие в цирк, как правило, в душе ждут, что любой артист рано или поздно оступится. Возможно, втайне они даже желают не просто стать свидетелями фантастического успеха исполнителей, а посмотреть на их промахи. Я думаю, по этой же причине чем труднее и замысловатее трюк, тем в большее возбуждение приходят зрители. Ведь только цирк, представляющий опасность для жизни, — это настоящий цирк.

После того как мальчишки исчезли за кулисами, на арену выбежала группа девочек. Они сразу принялись жонглировать, подхватывая руками и ногами самые разные предметы: коврик, стул и даже огромный кувшин. Я закрыл глаза. Однако даже с опущенными веками я по-прежнему видел, как в воздухе кувыркается огромный кувшин. Я начал колдовать над картинкой, словно выжженной на сетчатке моих глаз. Тарелка и кувшин, секунду назад вращавшиеся, разлетелись на мелкие кусочки.

Внезапно горло пронзило болью. Секунду спустя она передавалась каждой клеточке моего тела. Вздрогнув, как от испуга, я посмотрел на брата, сидящего рядом. Он замер с открытым ртом, целиком поглощенный происходящим на арене. Мои глаза отыскали шрам, четко выделявшийся на его шее.

— Здорово, правда? — прошептал брат, наклонившись так, что его губы почти прижимались к моему уху.

Его голос был очень слабым и каким-то свистящим, как если бы у него внутри сидел воздушный шар, из которого периодически вырывался воздух. Но стоило брату заговорить немного громче, как из его горла начинал раздаваться громкий скрипучий звук, будто кто-то орудовал ножовкой. Поэтому, чтобы что-то сказать, брат всегда наклонялся к уху собеседника, но и это редко давало положительный результат. Когда люди слышали его речь, они обыкновенно недоуменно хмурили брови, а у него самого каждый раз краснело лицо, как у девушки, которую заставили публично поделиться своими секретами.

Способность выделять человеческий голос из этого дребезжащего металлического визга была лишь у меня. Собственно, эта способность и была причиной, по которой мне пришлось отправиться с братом в Китай, чтобы найти для него невесту. Конечно, я не мог всю жизнь заменять брату голос, но в моих силах было помочь ему подыскать жену. За четыре дня мы рассчитывали встретиться с шестью-семью девушками. Посещение цирка и экскурсия являлись приложением к поездке.

— Интересно, правда? — снова спросил меня брат.

— Да, интересно. — Я тоже ответил шепотом.

За то время, пока освещение на арене то гасло, то вспыхивало, в ее центр, с потолка до самого пола, опустилось длинное зеленое полотно. Оно слегка колыхалось, было таким легким, невесомым, что, казалось, могло взлететь от одного лишь человеческого дыхания. На полу, в центре арены, лежал кокон из ткани светло-зеленого цвета; из-за незначительного размера он выглядел скорее продолжением полотна, чем отдельным предметом.

Подул ветер, по зеленому полотну стали разбегаться мягкие волны. Вместе с порывами ветра до нас донесся тихий звук флейты. Ее звук вдохнул жизнь в комок свернутой ткани. Сначала из него появились изящные руки и ноги, словно проклюнулись свежие почки на дереве, затем маленькая головка, и вот кокон превратился в девочку. Светло-зеленый костюм, плотно облегавший ее тело, был гладким как шелк и сверкал на свету.

Девочка начала подниматься к куполу, наматывая полотно на обе лодыжки. Плотно натянутый зеленый материал походил на восходящую к звездам лестницу. Священную лестницу из эфира, по которой могут шествовать лишь жители небес. Девочка не спешила. Она очень медленно сворачивала и разворачивала, скручивала, обматывала полотно вокруг себя. Несмотря на невероятную плавность ее движений, в моих ушах стоял такой звон, будто на арене буйствовала вся труппа. Удерживаясь в воздухе на отрезах ткани, девочка привязала край полотна на одну ногу и, перевернувшись вниз головой, раскрыла руки. Сначала, закрепив полотно, она свернулась калачиком, словно плод какого-то растения, затем широко раскинула руки и ноги в разные стороны и обратила лицо в сторону арены — на такой высоте она казалось бабочкой, которая только что выбралась из куколки и расправила крылья.

Она напоминала и жалкую мошку, что силится вырваться из липких сетей, и грациозного паука, играющего со своей паутиной. Но у меня почему-то возникло чувство, что там, наверху, отчаянно бьется не ее, а мое тело. Каждый раз, когда она совершала очередной разворот, когда изгибалась, повиснув на тонкой ниточке, мне передавался ее страх, по телу пробегал озноб. Было такое ощущение, будто к лицу липнет неизвестно откуда прилетевшая паутина. Я чувствовал одновременно и щекочущее возбуждение, и ужас. Внезапно в цирке стало тихо. Только еле слышная мелодия флейты время от времени начинала плыть по воздуху. Так в лесу шумят листья под налетающими порывами ветра. Не так я представлял себе цирк. Это было красивее, чем просто опасность. Я тряхнул головой и принялся внимательно смотреть.

Девочка, накручивая на себя полотно, стала медленно подниматься к потолку. В какой-то момент звучание флейты оборвалось, и она тоже замерла. Она была полностью укутана зеленой тканью, едва виднелось только лицо. Всё смолкло. Над ареной воцарилась страшная тишина. Тут девочка развернула полотно и сорвалась вниз. Она упала в одно мгновенье, словно осужденный на смерть через повешенье, у которого из-под ног выбили доску, словно птичка, потерявшая на лету сознание.

— Осторожно! — воскликнул я, невольно подавшись всем телом вперед. Хотя мой голос был таким же тихим, как голос брата, когда тот шептал мне на ухо, но прозвучал он ясно и отчетливо. Возглас, сорвавшийся с моих губ, будто мне не принадлежал, как если бы моим ртом заговорил чужой человек. И пусть мое восклицание заглушили крики других людей, неожиданно для себя я смутился.

Тело девочки не коснулось арены. Между полом и ее головой оставалось пространство, в которое с трудом можно было втиснуть кулак. Когда она, обертывая вокруг себя полотно, заново начала свое восхождение, у меня вырвался легкий вздох облегчения.

Мы с братом встретились глазами. Потирая рукой шею, он смотрел на меня, но я чувствовал, что его взгляд, проходя насквозь, упирался в пустоту. Я сглотнул слюну, горло перехватило.

Тем временем девочка поднялась вверх на тросе, словно фея, возвращающаяся в небо, и цирк погрузился в темноту.

— Говорят, что в последнее время многие едут во Вьетнам, — сказал мужчина с большим красным пятном на правой щеке, приблизив ко мне свое лицо. Мы как раз пили цветочный чай из хризантем, с листочками ароматных трав, в ожидании еды. — Вьетнамские девушки, — продолжил он, громко сопя, — намного послушнее, вы согласны? А как много филиппинок теперь живет в Корее! Ведь наша страна, ну, как бы это сказать, — страна-отец, ну, в том смысле, что она гораздо более развитая, чем те страны, откуда они приезжают. Вот что я имею в виду.

Когда он говорил, разбавляя свою речь сопением, красное пятно на его щеке становилось еще краснее. Из-за этой странной перемены цвета пятно казалось мне чем-то вроде кальмара или осьминога — отдельным организмом, который существует само по себе и не имеет никакого отношения к человеку, на чьей щеке он по случайности расположился.

Когда на столе появилось с десяток различных блюд, мужчины наполнили тарелки и принялись активно работать челюстями, продолжая непринужденно болтать на ту же тему.

— Конечно, послушание это хорошо, — сказал кто-то, — но разве можно жить с человеком, с которым и поговорить-то нельзя?

— Ничего, — ответил мужчина с красным пятном на щеке, обернувшись в сторону того, кто задал вопрос, — сейчас в тех странах модно изучать корейский язык. Если не знает, в конце концов, можно научить — и все дела. Даже малышей учат.

— Но на самом деле даже чосончжоги[1] говорят немного иначе, чем мы, так ведь? Да и социальная система у них тоже другая.

— Я смотрю, вы, люди, если чего не понимаете, то гиблое дело вам объяснять, — произнес мужчина с пятном, шумно сопя и потихоньку начиная злиться от того, что с ним не соглашаются. — Я говорю только о том, что, если она не знает языка, она никуда не убежит, — продолжал он, в раздражении повышая голос. — Мало ли было таких вертихвосток: поживут год-два, притворяясь образцовыми женами и послушно ухаживая за своими мужьями, а потом сбегают, прихватив с собой все деньги! И разве это единичный случай? Позови ее родственников, устрой их на работу — все бесполезно. Что касается чосончжогских женщин, то они думают только об одном: как бы лишить денег тебя и заработать побольше самим — вот о чем все их мысли.

— Интересно, зачем тогда вы приехали сюда? — полюбопытствовал я, недоуменно округлив глаза. Я действительно не понимал его.

— Ну как зачем? — недовольно ответил он. — Знакомые говорят, что здесь в брачном агентстве работают порядочные люди. Ну, вы не очень-то наседайте, — добавил он. — Я ведь не говорю, что все они такие.

— Да и агентству мы заплатили не скупясь, — заметил кто-то. — Говорят, что дама, работающая директором этого агентства, тоже приехала из Китая — получила визу благодаря замужеству.

— Если говорить о женщинах, то русские лучше всех. Ведь одна фигура сражает наповал, — с пафосом сказал невысокий мужчина и, прищурив глаза, облизнул влажным языком свои сухие губы. — Вы же сами знаете, сколько стоит переспать с одной женщиной в Корее. А теперь представьте, — тут он сделал эффектную паузу, — что за те же деньги вы сможете переспать с десятью, да еще останется. Какая экономия! Но супруги-то занимаются сексом не десять раз и не двадцать, а? Если мы здесь не найдем нормальных женщин, предлагаю всем съездить разок в Россию. Что вы на это скажете, а?

Мужчина, заговоривший о русских женщинах, был необыкновенно маленького роста. Он был настолько крохотным, что над столом еле виднелась одна его голова. Он держал свиноферму, поэтому с самого начала поездки стоило ему найти место, где можно было присесть, как он тут же начинал говорить о свиньях. От него я узнал, что каждые три недели у них происходит течка и что два раза в год их случают. Глядя на его лицо, я представил, как на белоснежном женском теле копошится маленькая зверюшка, чем-то напоминающая собаку. Картинка показалась мне куда более мерзкой и отвратительной, чем любые порнографические открытки. Мужчина положил в рот кусок горячей свиной ножки и проглотил его, даже как следует не прожевав. Его губы блестели от жира.

Другой мужчина завел разговор о том, что международные браки необходимы для перераспределения капиталов, и разошелся так, что не мог остановиться.

— Брак богатого мужчины и бедной женщины или неимущего мужчины и состоятельной женщины, — разглагольствовал он, стуча палочками для еды по столику, — ведет к перераспределению капиталов, и в таком случае нет необходимости особо переживать за экономическое положение государства. Но когда богатые женятся на богатых или бедные — на бедных, то неравенство лишь усугубляется, поэтому ради достижения своей цели — перераспределения средств — я подготовился к этой поездке лучше, чем кто-либо из вас.

Трудно было определить, принадлежал ли он к богатым или бедным. Не представлялось возможным и узнать, что за подготовку он провел ради предстоящей женитьбы. Остальные мужчины, забыв на время о еде, внимали ему, одобрительно кивая.

Надо сказать, что с самого начала этой поездки их всех объединяло чувство некой солидарности. Вероятно оно, это чувство, было близко к тому ощущению, что испытывают солдаты, получившие одно боевое задание на всех, или заключенные, совершившие похожие преступления. Наверное, оно возникло, потому что у них имелась одна и та же проблема и они собирались решить эту проблему одним и тем же способом. И в цирке, и за обедом все они думали лишь об одном — о завтрашней встрече с девушками.

Богатый стол почему-то не возбуждал у меня аппетита, а наоборот, подавлял его. Лениво работая палочками, я ел только холодный салат, заправленный пхэнипосот[2] и огурцами. Что касается брата, то он каждый раз, когда кто-нибудь высказывался, молча улыбался и согласно кивал. Улыбка вообще не сходила с его губ. Лучась благожелательностью, он добродушно посматривал на спорщиков. Те же подались к нему, словно его одобрение могло стать решающим фактором в установлении истины.

— Нет, вы только посмотрите: этот господин улыбается с таким видом, — шутливо заметил мужчина с пятном на щеке, глядя на веселое лицо брата, — словно он уже женился.

— Да-да, выглядит он вполне довольным жизнью, — кивая в знак согласия, с усмешкой сказал другой мужчина. — Он даже и не разговаривает особо.

— А вы двое — действительно родня? Что-то не похожи вы на братьев! — пытался кто-то сострить.

— Ну, может быть, это неплохо — вдвоем предпринять такую поездку, — вступил в разговор мужчина, державший свиноферму. — Жены братьев могут поговорить о чем-то близком, понятном обеим, а ведь это очень даже хорошо. Но чем же, интересно, занимался твой брат, что до сих пор не женился? — спросил он меня и, не дождавшись ответа, гордо заявил: — Я вот уже дважды был женат.

Я продолжал усердно работать палочками, не понимая толком, что жую, лук или баранину. Брат и вовсе только катал по тарелке обжаренный в масле арахис. Видя это, мужчины прекратили попытки с ним заговорить. Они с аппетитом поглощали предложенные блюда, не забывая выражать свое мнение по поводу качества еды, но мысли у всех были только о чосончжогских девушках, о завтрашнем дне.

Я старался не вглядываться в их лица, потому что, когда я встречался взглядом с мужчиной с красным пятном на щеке, мне хотелось пройтись по его физиономии наждачной бумагой, а когда смотрел на владельца свинофермы, то в моем воображении возникала сцена случки повизгивающих свиней. Перед глазами мелькали образы карлика, сидящего верхом на обнаженной женщине, визжащих свиней, занятых спариванием, огромной стаи осьминогов. Я зажмурился, но все без толку. Чем усерднее я старался не смотреть на них, тем сильнее их голоса раздражали мой слух. Всякий раз, когда я слышал тяжелое сопение или надоедливое покашливание, у меня рождалось желание схватить чей-то нос и выжать из него весь вонючий желтый гной. Постепенно голоса смешались в сплошной белый шум, и в конце концов мне стало казаться, что это уже не человеческая речь, а хрюканье и визготня свиней, у которых началась течка. Все звуки: стук тарелок, сопение, чей-то хрипловатый басок, — слившись, превратились в какое-то жужжание, глухой гул, от которого закладывало уши.

Я понимал, что хотя бы ради брата должен был вести себя приветливее и попытаться принять участие в разговоре. Однако, как я ни уговаривал себя, заговорить с ними так и не смог. Мне хотелось одного: уйти отсюда хотя бы на минуту — но пораньше. Все мои мысли были только об этом.

Если бы кто-то увидел меня в тот момент, то наверняка сказал бы, что я похож на сурового работодателя, пригласившего на интервью потенциального сотрудника. Скрестив руки на груди, усевшись боком на стуле, я пристально, с недоверием разглядывал представленных нам кандидаток. Первая из них была очень высокого роста и выглядела упрямой. Вторая, на мой взгляд, вела себя вызывающе и чересчур много кокетничала. Третью девушку — очень молодую на вид — интересовало лишь одно: сколько денег у брата? Четвертая, с губами, в уголках которых скопился жир, почему-то показалась мне жадной.

Я не отводил от них своего подозрительного взгляда. Все они в моих глазах выглядели хищницами, которые только и ждали, чтобы обмануть моего добродушного брата и сбежать сразу же, как только получат брачную визу. Но я невольно заметил, что чем больше становилось отвергнутых кандидаток, тем сильнее мрачнел брат.

Девушки, которые пришли на встречу с нами, сразу догадались, что решающее слово останется за мной, поэтому всячески старались мне понравиться. Увидев меня, они, мило улыбаясь, заводили разговор. Что касается брата, то он во время наших бесед вел себя словно совершенно посторонний человек: то теребил салфетку, то складывал из нее какие-то фигурки. Ловко работая руками, он иногда внезапно поднимал голову, несколько секунд смотрел на очередную претендентку, а затем возвращался к своему занятию. Мой добрый брат не видел у девушек недостатков и не умел им отказывать.

Девушка, вошедшая последней, была невысокой и очень худенькой. В документах значилось, что ей двадцать пять лет, но на самом деле она выглядела намного моложе. Из-под маски густо наложенного макияжа проглядывало лицо, носившее следы глубокой усталости. Ее пальцы мелко дрожали. Они у нее были тонкие и длинные.

Брат, по-прежнему сохраняя равнодушный вид, все складывал свои салфетки. Он смастерил из них миниатюрные брюки, рубашку, шляпу и схематичное человеческое лицо. Соединив четыре салфетки, брат посмотрел на меня. Передо мной лежал клоун. Юный клоун с маленькими ногами, огромной головой и еще большей шляпой. Я мельком взглянул на бумажного клоуна и, снова обратив свой взор на девушку, поинтересовался:

— Почему вы хотите выйти замуж за корейца?

— …

— Может быть, у вас в Корее есть знакомые или родственники? — задал я другой вопрос, не дождавшись от нее ответа.

— …

— Вы не можете говорить? — спросил я, начиная уже тревожиться из-за ее молчания.

— Я приехала сюда на поезде, — заговорила она тихим голосом. — Мы добирались сорок часов. Чтобы приехать сюда, — тут она вздохнула, чуть помолчала, — я даже уволилась с работы.

Брат, привстав, протянул ей через стол чуть колыхающуюся фигурку клоуна. Немного поколебавшись, девушка поднялась, взяла подарок и села обратно на стул. Я понял, что она понравилась брату. Оказалось, что он все замечал и только делал вид, что происходящее ему безразлично. Но во мне снова зародились подозрения. А что, если и этой претендентке нужно лишь свидетельство о браке и билет до Кореи? Что, если за изящным обликом скрывается коварная натура? Для меня это было почти очевидно. Я посмотрел на брата.

«Поверь ей», — сказали мне его добрые, наивные глаза. Он видел, что меня одолевают сомнения, но этот взгляд говорил, что ему-то в любом случае терять нечего.

— У моего брата голос немного… Это просто небольшой изъян, а так нрав у него мягкий, и дела в ресторане, который он держит, идут хорошо. Если привыкнуть к его голосу, все будет нормально. Это не значит, что он вообще не может говорить… Он повредил горло в результате несчастного случая, поэтому…

Я мямлил, словно провинившийся мальчишка, словно солдат, потерявший боевой дух. Выдохнувшись, я взглянул на брата. Теперь он буквально сиял. На протяжении всего разговора он только и делал, что улыбался, точно дурачок. Когда его губы растягивались в улыбке, на шее появлялись складки, из-за которых он выглядел еще старше.

— Мне нравится эта девушка, — прошептал брат мне на ухо.

Девушку звали Хэхва, Лим Хэхва. Брат сообщил мне, что у нее красивое имя. И она, будто услышав его слова, впервые улыбнулась. Брат, ободренный такой реакцией, хрипло засмеялся. В этот момент я вдруг случайно встретился глазами с девушкой. От ее взгляда у меня почему-то зачесался затылок — как у человека, которому есть что скрывать. Она же смотрела в ответ совершенно спокойно. Было видно, что она не принадлежит к тому типу людей, кто легко показывает свой страх или смущение. Ее бесстрастное лицо неизвестно почему пугало меня.

Брат вытащил заранее приготовленный подарок. Это был косметический набор из тех, что пользовались у китайских женщин большой популярностью. В брачном агентстве нам посоветовали запастись кое-какими вещами — в случае успешного достижения договоренности о браке невесту и ее родителей полагалось одарить по всем правилам. Остальная группа купила точно такие же косметические наборы в аэропорту. Девушка, приняв подарок, не стала открывать его, а только погладила уголок листа упаковочной бумаги. Брат же, глянув на меня, слегка двинул подбородком: он просил продолжать уговоры.

— Возьмите, — сказал я девушке, — этот подарок останется вам в любом случае. Не беспокойтесь ни о чем.

Пока я говорил, брат усиленно кивал, как бы присоединяясь к сказанному, а потом нагнулся ко мне и шепнул: «Если ты одобришь… я с радостью соглашусь на брак с госпожой Хэхвой».

Девушка молчала. Я подумал про себя: «Может быть, ей не понравился брат?» Чем шире становилась его улыбка, чем дольше тянулось ее молчание, тем сильнее росла моя тревога.

— Могли бы мы провести церемонию, — тихо произнесла она после некоторой паузы, по-прежнему не поднимая головы, — до вашего… отъезда?

Она наконец оборотилась в нашу сторону и посмотрела на брата. У нее было такое лицо, что казалось, она вот-вот разрыдается.

— Я единственный ребенок в семье, — продолжила она, обращаясь не ко мне, а к брату. — Я знаю, что родители не хотят отпускать меня в другую страну незамужней, они станут страшно переживать. Да и вы сами наверняка предпочли бы сначала справить помолвку? А если ничего не получится с помолвкой, то, может быть, вас не затруднит просто сфотографироваться со мной? Я надену костюм невесты, и если вы оставите мне хотя бы фотографию… — Не договорив, она опустила глаза и замолчала.

Все это время она смотрела лишь на брата. Ее слова немного меня успокоили. Что касается брата, то он вместо ответа широко улыбнулся.

Нам представилась возможность провести целый день с девушкой и познакомиться с ней ближе. Если бы теперь удалось встретиться с ее родителями и провести церемонию обручения, то поиск невесты можно было бы считать завершенным. Расходы полностью ложились на жениха. Но вопросами торга и подсчетов затрат мы, по совету сопровождающего, позволили заниматься девушке. Он сказал, что в таком случае не будет недоразумений и поводов для придирок. Он также особо подчеркнул, что нельзя давать ей деньги и что надо вернуться до того, как сядет солнце.

Владелец свинофермы так и не смог выбрать себе подходящую невесту. Я не знаю почему, может быть, он все-таки решил поехать в Россию. Мужчина с красным пятном на щеке явился держа за руку совсем юную девушку. Это была та самая кандидатка, которую интересовали лишь деньги брата. Тип, разливавшийся о перераспределении капитала, видимо, не нашел себе бедную невесту, с которой мог бы разделить свое состояние, и остался один. Он заявил, что ненадолго задержится и встретится с другими девушками. Дело было в том, что в случае, если договор о браке не заключался сразу, можно было остаться еще на два дня и встретиться с новыми кандидатками. Дополнительной оплаты при этом не требовалось.

Мы отделились от группы — нам предстояло путешествие в родной город девушки, где жили ее родители. В салоне такси, везшего нас в аэропорт, она осторожно положила свою руку на руку брата. Тот же надул щеки и состроил смешную рожицу. Девушка отвернулась с легкой улыбкой. Брат же, судя по всему, был совершенно счастлив: скажи ему сейчас, что его нареченная исчезнет через два года, — и ухом не повел бы. Они оба молчали, но все же мне показалось, что вопреки отсутствию как такового общения между ними пробежала какая-то искра.

Самолетом мы долетели до Янцзы, там сели в автобус и спустя три часа прибыли в город Дуньхуа. Чтобы добраться до Шанхэяня, где жила девушка, надо было пересесть в другой автобус, поменьше первого, и ехать еще примерно полчаса. Она рассказала, что дорога оттуда заняла у нее сорок часов. Для путешествия на поезде — непостижимо долго. В итоге, заверив нас, что будет готовиться к свадьбе, она уехала к себе домой в Шанхэянь, а нам пришлось заночевать в Дуньхуа. Мы попробовали было дать ей денег, но она не взяла.

Мы с братом устроились на одной кровати. Странный запах, который я почувствовал еще в аэропорту, заполнил всю комнату. Он напоминал мне аромат благовоний или специй. В комнате было темно и тихо. Сон не шел. Темнота давила со всех сторон — было страшно. Лишь ровное дыхание брата создавало в спертом воздухе легкое движение.

Я перекатился на другой бок и посмотрел на него. Брат лежал с закрытыми глазами.

— Брат, ты помнишь ту девочку? — тихо, так же как обыкновенно говорил он, спросил я, придвинувшись ближе к его спине. — Ну, ту девочку, — продолжал я, — которая поднималась по зеленому полотну? Она была очень красивая, правда? Похожа на фею. На фею, спустившуюся с неба. — Тут я сделал паузу, ожидая, что брат скажет что-нибудь мне в ответ, но он молчал. — Я тут подумал, что девушка, которая может стать мне хёнсу[3], чуть-чуть похожа на ту девочку из цирка. Такая же маленькая, как она, и красивая, и, кажется, такая же опасная, — с обидой бормотал я себе под нос, обращаясь к спине брата, но он безмолвствовал, и я потерял всякую надежду услышать ответ.

Из-за этого его молчания я чувствовал себя сыном, который должен совершить корёчжан[4]. Мне вдруг подумалось, что, если бы брат случайно заблудился в лесу и погиб, став кормом для ворон и диких зверей, я бы ничего не почувствовал.

Я закрыл глаза. Откуда-то послышалось карканье вороны. Это был мрачный, зловещий звук. Я снова повернулся спиной к брату.

«Вот бы ты не был таким добрым, — мысленно просил я брата. — Не пытался бы никого рассмешить, не терпел бы оскорбления, точно юродивый, не страдал бы. Я не могу всю жизнь находиться рядом с тобой. Но ведь она действительно похожа на фею. Брат, оторви ей крылья и сожги их, чтобы она не сумела улететь».

Я крепко зажмурился. Из темноты под сомкнутыми веками посыпались звезды. Во сне я увидел девочку. То была маленькая худенькая девочка, замотанная в отрез ткани. Из ее тела, словно из тельца паука, плетущего свою паутину, бесконечной нитью тянулось полотно. Я любовался ее стройной фигурой. Но стоило мне сделать попытку дотронуться до нее, как она отдалялась, быстро раскручивая свое полотно, и я беспомощно бился, утопая в складках ткани. Когда я проснулся от того, что начал задыхаться, комната все еще была погружена во мрак. Я мучился до утра: только мне удавалось забыться тревожным сном, как я снова оказывался запеленутым в зеленое полотно. Та ночь в городе Дуньхуа длилась целую вечность.

— В этот знаменательный день жених Ли Инхо и невеста Лим Хэхва станут мужем и женой и проведут первую ночь в комнате для новобрачных, — объявил распорядитель церемонии. — Я зачитаю брачные клятвы и проведу краткую церемонию бракосочетания. Жених и невеста, прошу вас отвечать на мои вопросы громко и ясно, так, чтобы все присутствующие слышали вас. Сегодня двадцатый год шестидесятилетнего цикла, одиннадцатый месяц лунного года, двадцать шестое число. В этот торжественный миг, перед тем как молодоженам будет выдано свидетельство о браке, я с должным уважением задам им несколько вопросов. Согласно «Закону о браке» Китайской Народной Республики, супруги обладают равными правами в семье. Согласны ли вы выполнять это условие?

Брат и его невеста тихо ответили: «Да». Ее голос заглушил голос брата, я почти не слышал его.

— Супруги обязаны оказывать друг другу поддержку — как эмоциональную, так и материальную. Согласны ли вы выполнять это условие?

Брат явно желал ответить как можно громче, но вместо слов из его горла вырвался звук, подобный тому, какой издает барабан, когда у него рвется туго натянутая мембрана. Присутствующие впали в секундный ступор, их словно обдали ледяной водой. В комнате воцарилась тишина. Я, крепко сцепив руки от смущения, смотрел только себе под ноги.

— Приступаем к обмену свадебными подарками, — громко объявил распорядитель церемонии.

Свадебными подарками были кольца из чистого золота, без всякого орнамента.

— А теперь переходим к поклонам жениха и невесты. Прошу вас, — обратился он к брату и его невесте, — отойдите на такое расстояние, чтобы не мешать друг другу, и поклонитесь.

Слава богу, делая поклоны, брат и девушка умудрились не столкнуться. Он склонился перед ней так низко, что едва не коснулся головой земли. Собравшиеся засмеялись. Их смех немного разрядил напряженную обстановку, но я только крепче стиснул зубы. Мне не было весело. Брат же смутился и отвесил еще один поклон.

— Теперь свадебные клятвы, — громко возгласил распорядитель после того, как смех утих. — Жених Ли Инхо и невеста Лим Хэхва, клянетесь ли вы, что вы будете любить и уважать друг друга, что бы ни случилось, почитать старших и хранить святость супружеского союза?

Брат и девушка одновременно ответили, что клянутся. Произнося свою часть клятвы, брат оглянулся и посмотрел на меня. Я слегка помахал ему рукой и ободряюще улыбнулся.

— Приступаем к заключению брака. Только что жених Ли Инхо и невеста Лим Хэхва торжественно поклялись, что будут верными супругами и на протяжении всей жизни станут вместе делить радости и печали. На этом я, как распорядитель церемонии, торжественно объявляю перед всеми присутствующими Ли Инхо и Лим Хэхву мужем и женой.

Все захлопали. Я с облегчением глубоко вздохнул. Распорядитель церемонии продолжал:

— Сегодня в этой комнате жених Ли Инхо и невеста Лим Хэхва стали законными супругами. Мы все надеемся, что вы будете верными супругами, будете уважать друг друга, почитать старших в семье, любить младших, жить дружно, поддерживая равноправные, гармоничные и цивилизованные отношения. Мы от всей души желаем вам показать прекрасный пример достойного супружества: пребывать в мире и согласии с родственниками, дружить с соседями, приносить пользу обществу — в общем, лететь по жизни, точно пара мандариновых уточек[5], и, раз вы созданы друг для друга, желаем вам также родить сына и дочь.

Церемония бракосочетания закончилась. Пока она шла, брат нервно теребил что-то в руках или посматривал в ту сторону, где стоял я. Все эти мучительно долгие минуты меня не отпускала тревога.

После того как брат с девушкой выполнили положенные ритуалом поклоны ее родителям, кто-то включил музыку. Родственники новоиспеченной супруги, встав со своих мест, пустились петь и танцевать. Я едва сдерживал хохот, распиравший меня, когда на память приходили слова распорядителя: «…раз вы созданы друг для друга, желаем вам также родить сына и дочь…» Гости вышли на середину комнаты и, обнявшись, принялись танцевать. Это был странный танец, в котором причудливым образом соединились отдельные па из современных бальных танцев и элементы традиционных танцев наших стариков, где главное движение выполнялось плечами. Это была странная свадьба. Но как бы там ни было, мой брат стал женатым человеком. Всего за одну неделю он успел найти себе невесту, обручиться и жениться. Теперь нам оставалось лишь вернуться в Корею и ждать прибытия туда девушки. Мой брат был счастлив и улыбался как прежде — точно дурачок.

2

Я поеду в Корею. Я стану его голосом, буду исполнять его волю и рожу ему ребенка. Я стану ему верной женой. Я обязательно стану счастливой.

Обещание превратилось в надежду, но та, полыхнув пламенем, тут же угасла. На ее месте осталась лишь ноющая боль. Налетевший порыв ветра ударил мне в грудь, и внутри что-то разорвалось, словно сердце пробило случайной пулей. Все то, за что я держалась прежде, с сухим шелестом рассыпалось на куски, точно внезапно высохшие листья.

Я попыталась вспомнить лицо нагыне[6]. Однако в сознании всплыла лишь неясная форма, четкого образа не было. Вместо него на память пришло лицо его младшего брата, сидевшего рядом во время нашей первой встречи. Это настороженное выражение невозможно было забыть. Узкие, как у змеи, глаза, изучали и, казалось, ощупывали меня. Я предприняла еще одну попытку восстановить в памяти облик мужа, но, кроме скрипучего смеха, напоминавшего лязганье ножовки, так и не смогла ничего вспомнить.

В эти дни ветер уже переставал кусаться, да и дул без прежней ярости. Даже на льду на озере Циннянь, где всю зиму катались на коньках дети, стали понемногу проступать полыньи. Чуть погодя ивы на озере начнут сбрасывать снежные шубы, и не успеешь глазом моргнуть, как укутаются нарядной нежной зеленью. Гостиница «Циннянь», выставив на показ свои ребра-колонны, стояла серая и неприглядная. Это здание выглядело точно так же, как и когда я в первый раз приехала сюда несколько лет тому назад. Сумерки тихо опускались на землю. Сидя в сгущающейся темноте, которая слоями ложилась на линию горизонта, я рассеянно смотрела на озеро.

— Я вижу, ты давно ждешь, — послышался запыхавшийся голос моей подруги Ёнок — я и не заметила, как она подошла. — Прости, немного задержалась: клиента обслуживала, — извинилась она и быстро схватила мою руку.

— А тебе можно отлучаться? — Мне пришло в голову, что я, вероятно, доставила ей неудобства.

— А что может мне помешать? — Она говорила таким уверенным тоном, что я сразу успокоилась. — Да, кстати, я тут принесла твои вещи и зарплату.

Ёнок передала мне плотно завернутый в бумагу конверт с деньгами и сумку. «Вроде пришла на работу с пустыми руками, — мельком подумала я, — а вот, гляди ж ты, сколько вещей накопилось — вся сумка забита». Правда, здесь не было ничего ценного: рабочая одежда, бутылка с остатками масла да туалетные принадлежности. Когда я посчитала, то оказалось, что прошло уже два года с тех пор, как мы вместе с Ёнок стали работать массажистками.

— Ну, как идет подготовка к отъезду? — поинтересовалась она с участием.

— Было бы что готовить. На следующей неделе съезжу в Шеньянь, получу визу — вот и все приготовления. Но почему ты одна, ты не связывалась с Хвасун? Надо было прийти вместе с ней.

— Я сейчас не могу до нее дозвониться, — ответила она с заметным раздражением. — Говорила ведь ей: если ваши отношения продлятся хотя бы год, и то будет очень хорошо, а если он исчезнет — так вообще счастье. И хоть бы что, поверь, сколько бы я это ни твердила, все мимо ее ушей. А теперь, как я и предупреждала, ее любовник открыто гуляет с другой девушкой.

— Тот парень из Южной Кореи? — уточнила я, пытаясь припомнить бывшего друга Хвасун. — А что с ней самой-то стало?

— Да вот я и рассказываю, — продолжила Ёнок, уже не скрывая свою злость. — После того как он ее бросил, она часто прибегала ко мне — все рыдала, плакалась о том, как же так могут перемениться чувства. А сейчас я даже не знаю, где она живет. Вот встречу — надаю прямо по ее бесстыжей роже, может быть, хоть тогда немного успокоюсь.

— Так что с ней стало? — повторила я, испытывая смутное чувство тревоги за Хвасун. — Почему она до сих пор не скопила даже на небольшой магазинчик? Ведь он каждый месяц выдавал ей на расходы по две тысячи юаней?

— Так она же бегала по всяким злачным местам, все деньги спускала на игровые автоматы. Углядит какую-нибудь вещь, ей скажут, что это из Кореи — так она с ума сойдет, если не купит ее. Она ведь была твердо уверена, что однажды он заберет ее с собой в Корею. А я так злилась на нее тогда: сил не было смотреть, как она ходит размалеванная, точно проститутка, — мы вечно из-за этого ругались, я все пыталась мозги ей на место вправить. Да видно благодарности от нее не дождешься, черствая совсем стала, теперь и не звонит мне.

— Вот оно как, оказывается. Я с ней давно не общалась. И все же я думала, что она хотя бы с тобой еще дружит.

Ёнок рассказала мне, что, проработав в бане Чхонсудон всего три месяца, Хвасун сошлась с одним парнем из Кореи и стала жить с ним. У нее был красивый смех, она хорошо знала корейский язык, поэтому пользовалась популярностью у мужчин из Кореи. Через некоторое время после начала их совместной жизни она, вместо того чтобы разминать кому-то мышцы, сама стала ходить на молочный, медовый и яичный массаж. Приглашала своих подруг, угощала их, делала дорогие подарки и в конце концов спустила все деньги. Выслушав эту историю, я почувствовала себя так, словно ледяной ветер снова, еще раз, ударил меня в грудь.

— А ты знаешь, что теперь в Чхонсудоне больше всего завидуют именно тебе? Другие девушки, даже собрав все документы, годами ждут встречи с женихами. А у тебя все так быстро получилось. Да и я помню, как ты расстраивалась из-за своей фигуры. Чего ты теперь кислая сидишь? Радоваться надо такому везению!

— Какой там везение, просто так вышло.

— А муж-то тебе часто звонит? Он, верно, хороший человек?

— Он не может звонить… — пробормотала я, вспоминая скрипучий, хриплый голос. — Давай пойдем куда-нибудь поужинаем. Я угощаю, — добавила я и, не слушая возражения упирающейся Ёнок, схватила ее за руку и потащила в направлении ресторана.

Вечер еще не наступил, однако окрестности площади Шидай и улицы кругом кишели людьми. Центр города был заполонен кафе, ресторанами и увеселительными заведениями на любой вкус. Служащие, получавшие пятьсот юаней, или учителя, зарабатывавшие по тысяче юаней, гуляли «по-корейски»: соря деньгами, переходили из одного ресторана в другой.

Мы повернули к недавно открывшемуся ресторану Хайсяньчэн. Это заведение, специализировавшееся на рыбных блюдах, располагалось в чистеньком, только что отстроенном здании. В аквариуме, установленном перед рестораном, резвились незнакомые мне рыбы. Крепко сжимая руку Ёнок — та дергала меня за рукав, уговаривая пойти в место поскромнее, — я распахнула дверь. Когда мы уселись и заглянули в предложенное меню, выяснилось, что в целом списке блюд тоже нет ни одного знакомого. Я сделала заказ, доверившись рекомендациям официанта.

— Что ты творишь? — с осуждением шепнула мне Ёнок так, чтобы не расслышал официант. — Закажи подешевле.

— Сегодня будет так, как я хочу! — заявила я решительно. — Я ведь даже прощальный банкет не устроила как следует. К тому же мы теперь долго не увидимся.

— И все-таки это неправильно. Послушай, как мы вдвоем все это съедим? — ужаснулась Ёнок, вытирая руки влажным полотенцем и оглядывая тарелки. — И зачем ты так говоришь? Мы ведь не навсегда прощаемся.

Глядя на нее, я лишь слегка улыбалась. Ёнок опустила чайник, который держала на весу, и, пошарив в сумке, вытащила оттуда пластырь — за долгие часы работы в массажном салоне всегда приходилось расплачиваться болью в руках. Точно в подтверждение моим мыслям, спину прошило болью, и я издала жалостный стон. Ёнок тотчас уложила меня на кушетку и, забыв про собственную усталость, принялась разминать мне мышцы. Такой уж она была.

Мы трудились день и ночь, но все, что нам доставалось, — это тупая, ноющая боль в запястьях и гроши, именуемые зарплатой. У Ёнок на переносице уже выступил пот. Она имела привычку после каждого сеанса массажа ходить в сауну и даже во время отдыха сидела в парной, поэтому поры у нее на коже были широко открыты. Стоило ей немного напрячься, как пот начинал струиться по ложбинке между ее грудей, а когда она работала в полную силу, он падал с ее лица крупными каплями.

— Хорошо ты устроилась все-таки — теперь уж больше никакого массажа. Давай быстрей ищи работу, а когда найдешь, не забывай про подругу.

— Как я могу забыть тебя! Ты тоже скорее…

Я хотела посоветовать Ёнок тоже обратиться в брачное агентство, но потом передумала. Она была энергичнее и жестче многих мужчин. Когда девушки из нашего салона ходили по норябанам[7] или другим местам развлечений, она никогда к ним не присоединялась. Но что там ни говори, а массаж не та работа, которой можно заниматься на протяжении долгого времени. Какой бы энергичной и сильной ни была Ёнок, неизвестно, сколько она еще так протянет.

— Попроси на работе тебе помочь.

— Да что толку? Мужики из персонала, все как один, думают лишь о том, как бы развлечься да пофлиртовать. От них и так пользы никакой — только ветер в голове, а из-за того, что я уперлась и не гуляю с ними, у них и интереса нет мне помогать. Ну, допустим, стала бы я участвовать в их попойках — и что? Только долгов бы набрала кучу. Я считаю, что это все как-то неправильно, поэтому и не хожу никуда.

— Да, все верно, но вдруг получится место получше выбить? Если делать массаж по-европейски, с использованием масла, то устаешь не так сильно, да и денег больше. А если специализироваться на корейском массаже, разминать только пальцами, так и запястья потом болят, и от зарплаты мало что остается. А ведь масло недорого стоит! — возмущено доказывала я. — Если бы ты договорилась с начальством, то тебя могли бы перевести на европейский массаж? Я что, не права?

— Не беспокойся, — бодро ответила Ёнок. — Хоть я и выгляжу хилой, руки у меня крепкие. Пока коплю на свое жилье, ничего с ними не случится.

— Когда ты должна освободить дом? — спросила я с участием.

— Я не знаю, — загрустила Ёнок. — По плану строительство должно скоро начаться, но почему-то до сих пор не поступило приказа сверху. Вон, еще в прошлом годы выстроили новое здание — шикарный дом в традиционном китайском стиле — и так и оставили неоштукатуренным. Даже свинарники все опустели. Заброшенных домов становится все больше. Не знаю, сохранилась ли сейчас хотя бы половина старых зданий. Разве могли мы в детстве предположить, что то место такая достопримечательность? Мы-то думали: лежит кучка камней и лежит, — кто же знал, что эти развалины настолько ценные? Когда нам сообщили, что их будут восстанавливать, мы не придали услышанному особого значения. Нам что-то говорили, показывали осколки черепиц, но мы все равно не понимали, каким образом такая мелочь может затронуть нашу жизнь. Какие-то осколки черепиц — да кому они нужны! Отец так тот и не думает переезжать, каждый день только и занимается тем, что играет в мачжонг[8]. Дети тем более ведут себя легкомысленно.

— А куда вы девали всех овец?

— Да их теперь, — сказала она, махнув рукой, — наверное, меньше десяти голов осталось.

— Ты сказала бы ему, чтобы он поискал работу в Ёнгире, — посоветовала я.

— Да разве легко деньги зарабатывать? — тихо, с печалью в голосе, произнесла Ёнок. — Если бы так, разом, можно было всего добиться, каждый второй бы моментально превращался бы в богача. В жизни так не бывает. Но если ты будешь упорным, то непременно добьешься успеха, верно? — Голос ее окреп, из него исчезли грустные нотки, а лицо стало решительным. — Когда накоплю немного денег и куплю подержанную машину, позову старшего брата к себе. В Ёнгире, конечно, много таксистов, но неужели он не заработает себе на кусок хлеба?

В словах Ёнок чувствовалось тщательно скрываемое отчаяние и жалость. Она приехала из села Бохайчжэня уезда Ниняньсян в провинции Хейлунцзян. Это было маленькое село, в котором насчитывалось, в лучшем случае, около тридцати домов. В его окрестностях целую вечность лежали какие-то развалины, но только в прошлом году всем сказали, что эти руины будут восстанавливать, а всех жителей переселят. Хотя сама Ёнок могла жить при бане Чхонсудона, где располагался массажный салон, она, естественно, беспокоилась о своей семье.

В то время как другие не рожали, жалуясь, что им и одного ребенка много, родители Ёнок подарили ей двух сестренок и братика. Малым народам Китая разрешалось иметь двух детей, но за каждого следующего ребенка надо было платить штраф. Родители Ёнок заплатили за своих детей штраф, но так и не смогли зарегистрировать их в ЗАГСе, поэтому ее брат и сестренки превратились в невидимок — людей, которых в этом мире официально не существовало. По этой самой причине они не могли пойти в школу, им трудно было отыскать хорошую работу. Ёнок никогда не сорила деньгами и почти все заработанное посылала домой, поэтому ей ничего не оставалось, кроме как постоянно терпеть нужду.

Первым из блюд принесли холодный салат с креветками, приправленный ароматными травами. Ёнок налила мне вина и пододвинула еду поближе ко мне.

— В Корее ты куда поедешь? В Сеул?

— Ну, я точно не знаю, но мне сказали, что я отправлюсь в город Пучхон, это недалеко от Сеула.

— А, Пучхон… — Она несколько раз повторила название «Пучхон», словно стараясь его накрепко запомнить.

Последовав ее примеру, я тоже попробовала произнести это слово вслух. Звуки, сорвавшиеся с моих губ, показались мне какими-то чужими, странными. Положив в рот кусочек рыбы, я плотно сжала губы и принялась жевать. Но то, что я жевала, напоминало по вкусу не рыбу, а какую-то лекарственную траву. Рот сводило от горечи.

Мы с Ёнок неторопливо ели и по-дружески болтали. Усердно работая палочками, мы обе делали вид, что все в порядке: я не замечала ее покрасневшие глаза, она — мои тяжелые вздохи. За обедом мы приговорили бутылку белого вина, поэтому лица у нас раскраснелись.

Дул по-настоящему холодный ветер. Его резкие порывы обжигали лицо. Ёнок, со словами, что «без денег все будут меня презирать», сунула мне в ладонь две свернутые пополам банкноты по сто юаней.

— Это от меня. Больше дать не могу. Не думай ни о чем, живи хорошо. И еще, — она сделала небольшую паузу, — мой совет: не иди по стопам Хвасун, ты поняла?

Я молча кивнула. Когда она направилась обратно в баню Чхонсудон, я незаметно положила в ее карман конверт с моей зарплатой. Я в последний раз посмотрела на нее — казалось, что ей на плечи давит непосильная тяжесть.

Я устало зашагала по улице. От воздуха, грузом оседавшего в легких, пахло дымом и углем. «Интересно, — пронеслось в голове, — когда я поеду в Корею, буду ли я скучать по этому запаху?» Глубоко вздохнув, я стала оглядываться по сторонам. Густая желтая пыль лежала на улице, словно хлопковое одеяло. Моя голова тоже вся была покрыта желтой пылью.

Я раскрыла карту Кореи и разложила ее поверх сумки. Водя пальцем по линиям границ, я нашла город Пучхон, но это не вызвало во мне никакого воодушевления — просто название, не имеющее особого значения. Тут вдруг мой взгляд остановился на точке под названием Сокчхо. На карте расстояние от Пучхона до Сокчхо составляло примерно семнадцать сантиметров. Однако на деле оно было неизмеримо. Я вытащила из фотоальбома спрятанное там письмо. Это было последнее письмо, которое пришло от него.

Каждое утро, выходя из дома, я чувствую себя человеком, который уезжает, оставляя все позади, и возвращаюсь обратно без всякой надежды. Можно ли такой дом назвать домом? Я в этом доме не ем и даже в туалет не хожу. В темной комнате я засыпаю прямо в одежде, а когда становится светло, открываю дверь и выхожу на улицу. Когда я, закрыв дверь, шагаю в переулок, мою душу охватывает страх и ужас, — точно я убийца или человек, за которым идет погоня.

А когда я вхожу в дом, какая-то влажная субстанция, словно туман, обволакивает мое тело, мне начинает казаться, что в здесь живет что-то еще, помимо меня. Настоящий житель этого дома не я, а сама комната. В ней растет мох, из семян пробиваются корни, а между корнями снуют муравьи.

Единственное, что дает мне силы терпеть, — это гробница. Та самая гробница, куда мы ходили.

Я должен остаться здесь еще ненадолго. Потому что если уеду сейчас, то больше уже не смогу вернуться, поэтому я ничего не хочу обещать. Если бы я смог показать тебе море в Сокчхо, было бы здорово.

Он написал, что «единственное, что дает ему силы терпеть, — это гробница». Я тоже испытывала подобное чувство. Воспоминания о гробнице заставляли меня мечтать. Когда я массировала своими холодными руками мужские тела, стоило мне подумать о ней, как откуда-то брались силы, можно было продержаться и еще немного.

Я вспомнила каменную комнату, где на стенах прыгали красные отблески света керосиновой лампы и смутно проступали древние картины. Здесь же, на стене, среди изображений слуг и музыкантов, я мысленно нарисовала себе спальню, поставила столик для еды. Я представляла то счастливое время, когда в той каменной комнате лилась музыка, звенел смех.

Для меня гробница стала чем-то вроде башни, передающей радиосигналы. Она соединяла нас, даже если мы находились далеко друг от друга, даже если между нами долгое время не было связи. Неустанно посылая сигналы, она позволяла нам удостовериться в существовании друг друга. Когда я представляла себе гробницу, в уголках моих губ сама собой появлялась улыбка. Я вспомнила то далекое время, когда без цели бродила в тех местах.

В селе, где я жила, по ночам кипела таинственная деятельность. С наступлением глубокой ночи все взрослые мужчины, прихватив лопату или кирку, куда-то уходили. Никто не спрашивал их о том, куда они идут и что собираются делать. Все и без вопросов знали, куда и почему они отправляются, стоит стемнеть. Днем гробницу исследовали группы археологов, а после захода солнца в ней собирались жители села, чтобы тайком проводить собственные раскопки. Для нас, детей, это было просто место, приближаться к которому нам строго запрещали.

В тот вечер небо окрасил особенно красивый закат. К этому часу все археологи обычно уже уходили, а взрослые еще не начинали собираться. Они подтягивались к гробнице лишь после того, как землю окутывал непроглядный мрак. Я не смогла сдержать распиравшее меня любопытство и тоже направилась туда. Березы, росшие вдоль дороги, стояли на одинаковом расстоянии друг от друга, вытянувшись, словно солдаты перед проверяющим. Я шла, иногда останавливаясь, чтобы погладить их стволы, поблескивавшие красноватым светом в лучах заходящего солнца. Листья, дрожавшие на ветру, сухо шелестели. Из-под ног вздымались клубы белой пыли. Подойдя к гробнице, я остановилась у места, где был установлен флагшток с красным флагом, с которого свисала веревка. Усевшись на огромный валун, я разглядывала гробницу, пока не опустилась темнота. Мне было жутко интересно, но я все же не могла перебороть чувство непонятного страха.

Это случилось в тот момент, когда я, решив, что пора возвращаться домой, поднялась со своего места. Внезапно кто-то встал прямо передо мной, загородив мне дорогу. Это был молодой парень, весь обвешанный специальным снаряжением для раскопок. От его загорелого лица, казалось, исходило сияние.

— Хочешь войти и посмотреть? — дружелюбно спросил он, с любопытством оглядывая меня.

Я чуть кивнула. Он легким шагом спустился по лестнице. Я последовала за ним, стараясь не отставать и потому почти касаясь его спины. Когда мы вошли, я услышала запах плесени. Это была древняя гробница, с давних времен похороненная в земле. Внутри она оказалась совершенно пустой. Когда мой провожатый зажег керосиновую лампу, которую он принес с собой, из мрака стали проступать очертания погребальной комнаты.

Вскоре гробницу залил ровный красный свет. Парень приблизил нос к стене. Я тоже, следуя его примеру, прижалась носом к каменной кладке и принялась нюхать. Запах плесени ощущался здесь сильнее и, к моему удивлению, показался мне очень приятным. Это был запах веков, толщу которых невозможно представить.

— Смотри, это могила принцессы королевства Пархэ[9], — начал он рассказывать. — Если бы оно не пало, — я почувствовала, как в его голосе проскользнула грусть, — то мы, наверно, не жили бы как национальное меньшинство. Вот здесь находились две усыпальницы. Правда, сейчас их перенесли в другое место. Одна из них принадлежала принцессе Чжонхё, четвертой дочери короля Муна, вторая — ее мужу. Вот здесь, спереди, на этой стороне, стояла надгробная стела: на ней было написано, что сначала умер муж принцессы Чжонхё, а сама она, не справившись со своим горем, скончалась спустя год после его смерти. Скорее всего, они по-настоящему любили друг друга. Ее отец, король Мун, впавший в тоску после ее кончины, поставил их усыпальницы рядом и соорудил памятную стелу. Через год после смерти дочери скончался и сам король Мун. После того как умер этот могущественный правитель, королевство Пархэ стало приходить в упадок. Иногда я думаю, что именно в этой гробнице покоилась причина падения Пархэ, хотя, конечно, доказать это не могу.

Парень размахивал руками и рассказывал так, что начинало казаться, что внутри пустой гробницы и сейчас стоят усыпальницы и памятная стела. Это была первая встреча любопытной десятилетней девочки со студентом, участвовавшим в раскопках.

Когда он впервые возник передо мной, я не сумела как следует разглядеть его черты. Только в гробнице мне удалось рассмотреть его чуть лучше, но тогда его лицо, освещенное керосиновой лампой, отсвечивало мутным красным цветом. Когда он улыбался, уголки его губ как-то странно кривились, а лицо, несмотря на улыбку, выглядело грустным и упрямым.

До того, как гробницу закрыли, мы с ним успели еще несколько раз побывать внутри. Когда мы входили в нее, он начинал мягким голосом рассказывать истории о древности. Я, конечно, не все понимала, но до сих пор у меня в памяти ясно звучит его голос, в котором слышна и необычайная гордость за королевство Пархэ, и глубокая печаль от того, что оно исчезло.

Когда я внимала его рассказам, музыкант, нарисованный на стене, играл на бипха[10], а танцовщицы, покачивая пышными воротниками, плыли в танце. В те минуты я жила в королевстве, о котором никогда прежде не слышала. Я дышала и спала в нем. В очень маленьком, давным-давно исчезнувшем королевстве. Забытой стране, упокоившейся в гробнице.

Спустя некоторое время местные власти закрыли вход в гробницу, чтобы пресечь самовольные раскопки могил. Несколько мужчин из села, участвовавших в этих делах, понесли административное наказание. По этой же причине и моего отца, школьного учителя, перевели в Сахоен.

Что касается того парня, то он, выбрав в университете в качестве специальности историю, после закрытия гробницы объездил весь северо-восток Китая, разыскивая другие гробницы и прочие затерянные погребения, а потом неожиданно отправился в Корею. Он не сказал мне, почему ему вдруг понадобилось уезжать именно туда. Также он не сказал, ждать мне его или нет. А я ничем не могла его удержать. Первое время он часто присылал мне письма, но постепенно они стали приходить все реже. Последнюю весточку от него я получила два года назад, и с тех пор от него не было больше никаких известий.

Мне так и не удалось ничего о нем выяснить: находится ли он все еще в Корее или перебрался в иные края, живет ли в городе Сокчхо или, кто знает, уже умер? Но теперь, даже если бы я узнала, где он сейчас, все равно не смогла бы встретиться с ним. Я уже стала женой другого человека.

Я отправилась к гробнице. На автобусе я доехала до города Хэлунг, а затем, пересев на такси, добралась до Луншусянь. Незаасфальтированная дорога стала слякотной от того, что мерзлая земля оттаяла. Комки грязи, прилипшие к обуви, тяжело оттягивали ноги вниз.

Я остановилась и глубоко вдохнула в себя воздух, в котором угадывались запахи деревьев и земли. Со всех сторон до меня доносились родные и далекие ароматы детства. Березы, мерцающие белыми стволами, казались гораздо выше, чем в моих детских воспоминаниях.

Начальная школа, где преподавал отец, настолько сильно обветшала, что ее невозможно было узнать. Окна в ней были разбиты, а остовы развалившихся деревянных стульев разбросаны по всему школьному стадиону. Обойдя школу сзади, я ускорила шаг. Всегда полноводная речка, куда я каждое лето бегала купаться, теперь совершенно пересохла. Ничто вокруг не походило на образы из моего прошлого. Вдалеке я увидела табун лошадей, скачущих через простирающиеся вокруг поля. Но они умчались прочь, и доносившийся издалека стук их копыт постепенно затих, оставив в сердце боль, словно табун пронесся по мне и растоптал мне грудь.

По мере того как я приближалась к гробнице, мне все чаще попадались на глаза лежавшие на земле осколки черепиц. На гладком склоне холма, где не росло ни одного дерева, виднелось небольшое здание из красного кирпича. Это было то самое место, где лежала гробница. От волнения я силилась идти быстрее, но грязь, прилипшая к обуви, по-прежнему тянула меня назад.

«Могила принцессы Чжонхё. Охраняемое культурное наследие Китая», — прочитала я надпись на табличке, прикрепленной к ближайшему камню. Оказывается, гробница сохранилась. Я еще раз мельком взглянула на табличку и направилась к красному зданию. У него не было окон, лишь на южной стороне выступала железная дверь. В ней было прорезано окошко, закрытое решеткой, отчего здание походило на тюрьму. Я обошла его кругом, но вход в гробницу загораживала та самая железная дверь с окошком, и попасть внутрь можно было только через нее. Я прочла установленную перед зданием табличку. Надпись, сделанная иероглифами красного цвета, гласила, что под этим зданием находится усыпальница принцессы Чжонхё, четвертой дочери великого короля Тэхымму, третьего короля Пархэ. Рядом была размещена картина позднего периода династии Тан — изображение людей с напудренными круглыми лицами и красными губами, на боку у каждой из нарисованных фигур крепилась шляпа, а на голове — два крыла, обуты незнакомцы были в конопляные сандалии.

Я попыталась мысленно воссоздать облик той женщины с алыми губами. Однако в моей памяти всплыла лишь ее красная мантия, собрать из разрозненных деталей весь образ не удавалось. Я заглянула внутрь через отверстие между железными прутьями. Но, как ни старалась, я не сумела воскресить запах, наполнявший ту комнату из камня, в которую мы когда-то входили вместе с ним.

Откуда-то издалека послышался громкий окрик. Вздрогнув от неожиданности, я оглянулась. Это был администратор. Я по опыту знала, что все администраторы властные и обычно враждебно настроенные люди. Склонив голову, я стала ждать, пока он подойдет. Когда он приблизился, я украдкой посмотрела на него — неизвестный мужчина оказался отцом моей школьной подруги.

— Вы, случайно, не отец Доксири? — неуверенно спросила я. — Меня зовут Хэхва. Я жила вон в той деревне внизу, — я показала рукой, — за мостом… Мы с вашей дочерью вместе учились в начальной школе. Помните, мой отец преподавал там же? Вы его не припоминаете?

— А, вон как. Что ты здесь делаешь? — со всей строгостью осведомился он.

— Детские воспоминания нахлынули, вот и пришла. Помню, как раньше мужчины из села по ночам вооружались кирками и ходили сюда целой толпой.

— Да, верно, ходили. Потому что надеялись найти хотя бы одно завалящее кольцо.

— А нашли что-нибудь?

— Ну, как тебе сказать, были разговоры, что те, кто раньше всех начал поиски, якобы что-то отрыли, но, если они что и откопали, все равно местные власти все увезли.

— Скажите, а мне можно войти туда?

— Даже не думай. Пришло специальное указание никого не впускать, поэтому сейчас никто не может попасть внутрь.

— А можно где-то получить разрешение?

— Я не знаю. Понятия не имею, в чем там дело, но нам пригрозили, сказав, чтобы корейцев даже близко не подпускали. Естественно, и чосончжогов тоже: а если какой китаец приведет кого-нибудь из них сюда, то и он потом проблем не оберется. Да и допустим, ты туда спустишься, там же ничего нет, что ты собираешься делать? Говорят, что все найденное здесь хранится в музее Чханчхуня, поэтому если хочешь посмотреть, то отправляйся туда. А так, напрасно здесь не мельтеши, иначе у меня будут неприятности.

Встав с решительным видом перед железной дверью, он замахал руками, прогоняя меня. Я поняла, что спрашивать его о гробнице бесполезно. Не зная, что делать дальше, раз гробница оказалась недоступна, я пошла обратно. Администратор же проверил замок и, пока я не исчезла из поля его зрения, держал свой пост перед красным зданием. Уже переходя обмелевшую речку, я на секунду остановилась и оглянулась. Гробницы не было видно. У меня возникло ощущение, будто и моя грудь высохла, точно эта река, и теперь внутри осталась только пыль.

«А существовала ли вообще эта гробница? — мелькнуло у меня в голове. — Гробница принцессы и ее мужа. И происходили ли в реальности все те события, что связали меня с ней?» В тот момент все, касающееся этого места, мнилось мне ложью. Меня охватило такое чувство, будто меня ограбили. И тем, что у меня отняли, было мое сердце. Теперь там, где оно раньше находилось, царили только холод и пустота.

Я смотрела на расписную чашу для риса. Она была разрисована розами и покрыта белым лаком — в наши дни такими уже не пользовались, их и найти-то было трудно. Эта чаша была одной из тех вещей, что мать собирала в свободное время, специально чтобы вручить мне, когда я буду выходить замуж. Среди прочего приданого, которое она приготовила, я нашла посуду, одеяло и зеркало.

— Надо было хотя бы гардероб тебе соорудить… — с грустью произнесла мать, вытирая тряпкой шкаф. Этот шкаф, расписанный красными пионами, в день ее свадьбы моей матери подарила ее мать. Мама очень берегла его, но еще сильнее она дорожила дешевенькой чашей для риса с цветочным узором. Она хранила ее бережнее, чем посуду из пластика или даже фарфора. Именно в ней мать грела для отца рис, специально поставив чашу в самой теплой части комнаты, в нее же укладывала рисовые паровые хлебцы, когда такому лакомству случалось появиться в нашем доме, и после мы уминали их, поделившись с соседями.

Я аккуратно опустила чашу на самое дно сумки. Сумка не заполнилась даже наполовину. Когда я положила в нее несколько комплектов одежды, фотоальбом, подарки для родственников мужа и косметический набор, полученный от него, то оказалось, что и класть-то больше нечего. Поставив перед собой сумку, я долго сидела на стуле с растерянным видом. Мать же тем временем бегала по кухне. Она не заходила ко мне до тех пор, пока я не собрала все вещи.

Только когда я наконец выставила сумку за дверь, в глазах матери заблестели слезы. Я обняла ее, слегка похлопав по спине, отпустила и вышла из комнаты. Из дома я выскользнула торопливо, еле уговорив мать остаться, хотя она все твердила, что хочет проводить меня хотя бы до Яньцзы.

Темная и неприветливая станция Яньцзы кишела людьми. Пассажиры, рано пришедшие на свой поезд, усевшись на скамейки, грызли подсолнечные или тыквенные семечки. Супружеская пара с полиэтиленовым пакетом в руках — через плотный пластик угадывались очертания продуктов, видимо купленных для будущего ужина; женщина, перекладывающая в сумку покупки из близлежащего магазина; ребенок, продающий фруктовые леденцы; мужчина, раздражающий окружающих своим бессмысленным бормотанием; тетушка с унылым, растерянным выражением лица; старик без зубных протезов; девушки с ярким макияжем; мужчина в толстой ватной одежде, с которой стекает грязная вода, чосончжоги, монголы, ханьцы… Стоя как вкопанная в самом центре станции, я разглядывала людей. Стоило мне решиться уехать, как все вокруг почему-то стало выглядеть новым, незнакомым.

Когда началась проверка билетов, люди, толкаясь, с бранью расталкивая друг друга, высыпали на перрон. До отправления поезда оставалось еще примерно двадцать минут. Посматривая в том направлении, откуда должен был прибыть тумэньский поезд, они ждали. Когда поезд был дан под посадку, пассажиры снова принялись толкаться и переругиваться. Каждый старался опередить соседа и сесть в поезд первым. Что до меня, то я, стоя в отдалении, ждала, пока все они не зайдут в вагоны. Времени было еще много. Один старик, который, кажется, пришел кого-то проводить, плакал, прислонившись лбом к окну вагона. Я подумала: «Все-таки хорошо я сделала, что отговорила мать провожать меня».

Войдя в вагон, я тут же легла на свою полку. Поезд тронулся со свистком. В трехместном спальном купе было темно и тихо. Между потолком вагона и спальным местом, где я лежала, оставалось расстояние не больше полуметра. От толстого ватного одеяла исходил запах плесени и пыли. Какие-то мужчины из ханьцы, расположившиеся на нижних полках, шумно галдя, играли в карты, пока не отключили свет. Я подложила под голову сумку и попыталась уснуть.

Сон почему-то не шел. Раздался гудок, но звук был очень слабым, словно доносился откуда-то издалека. Иногда, когда поезд останавливался на станциях, слышались громкие крики.

Все происходило во сне. Я спала и сознавала, что вижу сон. Я шла куда-то, волоча за собой огромную сумку. Окрестности напоминали мне одно местечко в Дуньхуа и вместе с тем — поле, на котором когда-то щипали траву деревенские лошади. Хотя возможно, что это было совершенно незнакомое место — место, где я никогда не бывала. Я часто останавливалась. Сумка, которую я тащила, была не только большой, но и очень тяжелой. Когда я открыла ее, то увидела, что внутри лежат обломки черепиц и камни. Наточив ногти, как кирку расхитителя гробниц, я принялась опустошать сумку. Но сколько я ни вытаскивала из нее камни, сколько ни выкидывала куски черепицы, сумка не пустела. У меня замерзли руки.

Поезд прибыл в Шеньян в шесть часов утра. По сравнению со станцией Яньцзы, вокзал в Шеньяне казался просторным и прекрасно обустроенным. Наскоро умывшись в туалете, я покинула здание вокзала. Утренний ветер веял прохладой. Пасмурное небо, казалось, было готово вот-вот разразиться каплями дождя. Подняв воротник, я стояла, бессмысленно хлопая глазами. До открытия консульства еще оставалось какое-то время. С сумкой в руке я заскочила в ближайший к вокзалу ресторан, где заказала жидкую кашу из белого риса и манты с начинкой из тыквы. Но во рту ощущалась неприятная сухость, и аппетит пропал.

Кое-как запихнув в себя половину порции каши, я вышла на улицу. В переулке за рестораном в неприметном уголке я внезапно заметила мертвую мышку, лежавшую на спинке. Она лежала с открытой пастью, высунув язык и задрав все четыре лапки кверху. Мать не раз говорила мне, что если увидишь утром мертвую мышь, то хорошего не жди. У меня душа сразу ушла в пятки, словно мертвая мышка могла предопределить мое будущее. Я оцепенела и не могла даже пальцем шевельнуть.

Неизвестно, сколько бы я так простояла, если бы работница ресторана, в котором я завтракала, не зашла в переулок, чтобы выбросить скопившийся к утру мусор. Она, как ни в чем не бывало, поддела мышь носком ботинка, отбросила ее в сторону и двинулась дальше. Внезапно я почувствовала отвращение. С трудом сдерживая тошноту, я быстро поймала такси и торопливо села в него.

Когда я приехала в район Хуопинли, где располагались представительства разных стран, то мне в глаза сразу бросилось здание консульства Кореи. Перед каждым консульством толпились люди, но в группах, собравшихся перед остальными консульствами, было не больше десяти человек в каждой. Только перед корейским консульством растянулась длинная очередь. Я замерла в растерянности, как вдруг кто-то подошел ко мне и тихо прошептал на ухо:

— Если ты сейчас встанешь в эту очередь, то даже до конца дня не попадешь внутрь. Но всего сто юаней — и я все устрою.

Говоривший оказался мужчиной. Между передними зубами у него виднелись широкие щели, и от него несло резким запахом дешевого табака. Мне и без того было тошно на душе. Как раз в это время из здания вышел сотрудник консульства и, обведя толпу свирепым взглядом, начал громко читать список. Беспорядочно расталкивая людей, он пытался выстроить очередь. Люди двигались, боясь, как бы их не вытолкали куда-нибудь в сторону, и подобострастно заглядывали в глаза представителю власти.

— Ладно, — прошипел мужчина, просивший у меня денег, и, видя, что я молчу, продолжил: — тогда давай семьдесят юаней, я проведу тебя в очередь, что находится уже в самом здании.

Молча передав ему требуемую сумму, я последовала за ним. Очередь внутри консульства была еще длиннее, чем на улице. Хотя я и продвинулась немного вперед, но время ожидания оказалось почти таким же. Визу я получила, уже когда перевалило далеко за полдень.

На бумаге, которую я держала в руке, значилось «виза F-2». Эта виза давала возможность свободно проживать в Корее и даже приглашать к себе родителей. Документ, заполучить который мечтали многие люди, лежал в моей руке. Меня мелко трясло, словно на моей ладони чудом оказалась некая драгоценность. Ради этой визы моя подруга Хвасун не только бросила работу, но и лишилась целомудрия. Без такой визы ей пришлось бы жить, прячась в подвале, похожем на могилу. Поговаривали, что некоторые ради этой визы заключали фиктивные браки, за которые платили по несколько тысяч юаней, или даже нелегально проникали в Корею, чтобы найти кого-нибудь уже там. И вот теперь та самая виза, ради которой Хвасун сломала себе жизнь, лежит в моей руке. Ради одной встречи в консульстве и для получения этой бумажки требовались десятки разных документов, но все они были собраны брачным агентством за деньги моего мужа. В конце концов, что представляет собой эта виза? Всего лишь листок бумаги. Непонятная мне печаль заполнила грудь.

Только получив визу, я впервые почувствовала, что еду в Корею. Прижав к груди сумку, где бесценный документ лежал вместе с паспортом, я быстро, точно опасаясь, что кто-нибудь может вырвать ее у меня и убежать, выскользнула из консульства. Очередь, которая и без того была огромной, стала еще длинней. Как раз в это время начали падать первые капли дождя. Но толпа, стоявшая перед консульством, не расходилась, несмотря на то, что дождь все усиливался.

Как только самолет поднялся выше облаков, я провалилась в сон. До самого прилета в международный аэропорт Инчхон я ни разу не проснулась. Когда я открыла глаза, за иллюминатором было уже темно. У меня вдруг возникло ощущение, будто я вышла из состояния комы и попала в какой-то другой мир.

Там, впереди, ждал мой муж. Мой муж — вон тот мужчина с широкой улыбкой. Когда он шел мне навстречу, мне вдруг почудилось, что этот человек мне совершено незнаком. Словно я никогда раньше его не видела. Я замерла и оглянулась, но люди, шагавшие позади, подталкивали меня, и я не могла долго оставаться на месте. Теперь мне придется жить, дыша воздухом чужой страны, ступая по незнакомой земле. Я обязательно стану счастливой.

Я убеждала себя, будто успокаивала маленького ребенка. Робкие надежды — мой милый малыш, зародившийся внутри, внимательно слушал мои слова. В любом случае, деваться ему было некуда.

3

Мать с братом сидели рядом на низкой деревянной скамейке. Мать смотрела на персиковое дерево, а брат — в сторону горы. Она ждала появления цветов, а он — девушки. Судя по их виду, они сидели так уже несколько часов.

Мать сидела неподвижно, сгорбившись, и казалась похожей на старое высохшее дерево, с которого с шелестом облетает кора. Впрочем, нет, она действительно походила на дерево, но этот ствол оголила не старость, а зима. На первый взгляд оно может показаться мертвым, но придет весна — и на этом дереве сначала набухнут бутоны — хранилища тайных желаний, а затем разом, одновременно, распустятся цветы.

В течение всей зимы мне чудилось, что над матерью кружила смерть. В воздухе витала ее тень. Теперь уже стало очевидно, что сахарный диабет матери вылечить не получится. Морщины у нее над бровями сейчас лежали гуще, мешки под глазами стали еще больше. А прошлой зимой из-за осложнений пришлось сделать операцию: левую ногу отрезали до самой лодыжки. Мать прооперировали, но до сих пор временами у нее вырывались болезненные стоны: она говорила, что из-за плохого кровообращения нога немеет.

И все же я думал, что она вряд ли уйдет из этого мира в ближайшее время. Она обязательно доживет хотя бы до того дня, когда персиковое дерево распустит свои цветы. Желание матери увидеть эти цветы всегда поражало меня своей силой. Обычно, когда опадали цветы персика, она начинала ждать, что ветер принесет ароматы сирени и пионов, а стоило тем сбросить свои лепестки, как она принималась мечтать о бутонах циннии, про которые говорят, что они трижды распустятся и опадут, прежде чем можно будет есть свежий рис. Кто знает, быть может, когда персик снова пышно зацветет, мама избавится от ауры смерти и к ней вернутся жизненные силы.

Моя мать — не тот человек, который легко расстанется с жизнью. Проживая свои дни в предвкушении цветения персика, она отказывалась умирать, потому что до сих пор не забыла тягуче-сладкий вкус персикового сока. Ни мрачные прогнозы врача, ни черные пятна, покрывшие ее лицо, ни высокий уровень сахара в крови, приведший к операции по удалению пальцев, ни прочие осложнения — ничто не могло убедить ее отказаться от этого напитка.

Брак моего старшего брата мог бы стать тем необходимым стимулом, чтобы самочувствие матери этой зимой немного улучшилось. Она как-то призналась мне, что не сможет упокоиться с миром до тех пор, пока он не женится. Именно мать организовала нашу поездку в Китай на поиски невесты. Теперь, когда он женился, она заявила, что должна увидеть хотя бы первого внука и что уйдет с легким сердцем лишь после того, как тот начнет сам переворачиваться на животик, ходить, говорить… Я подумал, что, когда придет этот момент, она обязательно найдет еще какой-нибудь предлог, чтобы жить дальше.

Я очень устал. Я вечно улыбался, но думал лишь о том, как уехать из дома, караулил подходящую возможность. Мне хотелось снять этот груз со своих плеч и отбросить его как можно дальше. Я не хотел и не мог допустить, чтобы он и дальше камнем висел на моей шее. По крайней мере, мне нужен был кто-то, кто мог бы разделить эту ношу со мной. Я вспомнил лицо девушки. При встрече она напомнила мне жалкого, мокрого птенчика, только что вылупившегося из яйца и верившего, что первое существо, увиденное им в этом мире, — это его мама. Именно такими глазами девушка смотрела на моего старшего брата, не подозревая, что он сам нуждается в ее защите.

Когда мы приехали в Китай, первой нас встретила даже не будущая невеста брата, а желтая пыль. Она долетала и сюда, оседлав сильный ветер, пролетев над Дуньхуа, родным городом девушки, и над Западным морем. Брат вдыхал воздух, словно в этой желтой пыли могли сохраниться нотки ее запаха. Запаха девушки, которая пообещала, что приедет через месяц, но дала о себе знать лишь два месяца спустя. Мне подумалось, что к тому времени, когда она доберется к нам, персик будет уже весь в цвету.

Все приготовления к встрече были завершены. Мы с братом наклеили новые обои, заново выложили пол, купили мебель. Пока мы работали, брат расхаживал по комнате, весь измазанный обойным клеем. Мать сидела у себя в уголке и, поглаживая новые обои, бормотала: «Красиво… красиво». Обои были розовые, в мелкий цветочек. В итоге мы поклеили новые обои и в комнате матери, где стены пропитались запахом лекарств.

— Перед глазами летают какие-то мушки, — бубнила мать себе под нос, ни к кому особенно не обращаясь и размахивая перед собой руками.

Когда она моргала, в уголках ее глаз выступали слезы, походившие на гнойные выделения. Брат, мельком взглянув на нее, снова уставился вдаль.

— Когда приедет невестка, мы пойдем любоваться цветами. Можно сходить во дворец Кёнбоккун[11] или в ботанический сад Чхангёнкун[12].

Услышав эти слова, брат повернулся к матери и улыбнулся. У него сразу улучшилось настроение, он просиял, решительно поднялся на ноги и с разбегу выполнил стойку на руках.

«Сейчас начнется», — понял я. Когда он принимался делать сальто, остановить его бывало нелегко; в такие минуты я не мог долго смотреть на него.

Брат с самого детства мечтал показывать акробатические номера. Спрыгнуть с высокого забора, быстро залезть на дерево, исполнить какой-нибудь трюк, стоя на заднем сиденье несущегося на полном ходу мотоцикла, — все это было его собственным цирком. Он искренне наслаждался проявлениями восторга, который испытывали наблюдавшие за ним люди.

Я тоже любил цирк брата. Когда он, балансируя на мчащемся по кругу мотоцикле, поднимал правую ногу, я во все горло орал от восхищения «Ура!» и бежал за ним. И хотя я громко добавлял: «Опасно! Будь осторожен!» — в душе мне хотелось увидеть еще более зрелищные и опасные трюки. Брат, вдохновленный моей реакцией, смело выполнял свои номера. Я же преисполнялся чувством собственной важности, пока бегал за ним, словно я тоже был членом цирковой труппы. Тогда я и не задумывался, что моя поддержка может довести брата до беды.

Несчастье произошло из-за телеграфного столба, поваленного в грозу накануне. В тот роковой день брат выполнял акробатический трюк на мотоцикле. Все случилось в тот момент, когда он, стоя на заднем сиденье, замер, широко раскрыв руки и устремив взгляд вверх, в небо. Провисший провод телеграфного столба резко впился ему в горло, обмотался вокруг шеи. Брат взлетел, словно птица, но его полет над землей длился недолго — он буквально воткнулся в землю. Тогда я подумал, что это был лучший номер, который он когда-либо показывал. Брат, лежавший на земле, с прикушенным языком, с проводом вокруг горла, выглядел смешно. Я прыгал вокруг него, вне себя от восторга, думая, что все это всего-навсего ловкий трюк.

Если то, что брат остался жив, считать везением, то да, ему повезло. Но, сохранив жизнь, он потерял голос, но не только его. Похоже, что вместе с голосом он утратил все дурные мысли, которые только могут быть у человека. С того самого дня он стал простодушен, точно дурачок. С другой стороны, по мнению большинства, он действительно просто превратился в дурака.

Я спрашивал себя: «Если бы я не любил цирковые представления брата, если бы я вовремя заметил провисший провод, то с ним бы ничего не случилось?» Но сколько бы я ни успокаивал себя, сколько бы ни бил себя в грудь, говоря, что я тут ни при чем, чувство вины не проходило. Это неприятное ощущение, не покидавшее меня с того самого злополучного дня, не сделало меня добрее, наоборот, оно превратило меня в человека черствого и холодного. В конце концов, раздраженный этими бесконечными разговорами, я придрался к тому, что мать ошиблась в названии ботанического сада, и с досадой сказал:

— Сейчас его уже не называют ботаническим садом Чхангёнвон. Кроме того, с вашей ногой — какой еще ботанический сад? Не заставляйте других напрасно страдать… — тут я осекся, прикусив язык.

Я сглупил. Сейчас начнется старая песня о цветах. Я замолчал.

— Тем не менее считается, что любоваться цветами лучше всего в ботаническом саду Чхангёнвон. Говорят, что там много вишневых деревьев, посаженных еще в годы японского правления. Когда они цветут, там каждую ночь собираются люди. Они фотографируются на память, разглядывают окружающих, просто гуляют. Говорят, что даже если просто немного постоять в тени тех деревьев, сразу почувствуешь себя хорошо. Интересно, азалия уже вся отцвела? Каждую весну я ела хвачжон[13], поджаренный в масле с листьями рододендрона, хризантемы и дикорастущей лилии, — с грустью в голосе произнесла мать. — Жаль, что сейчас мне приходится обходиться без этого вкуса. В последнее время, даже когда я глотаю кашу из чабсаля[14], она кажется мне нежной, точно лепесток азалии. Ты помнишь, как красива азалия в это время года? — спросила она меня и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Твой отец тоже очень любил есть хвачжон, макая его в мед, и чжочхон[15] тоже любил. Ты помнишь, что здесь было персиковое поле? Когда расцветал персик, было на что посмотреть. Даже жители Сеула и Инчхона приезжали любоваться цветами. Они собирали лепестки и опускали их в воду, а потом даже умывались в ней. Впрочем, все это осталось в прошлом. Теперь вот зрение настолько испортилось, что я почти не вижу. Конечно, я согласна с тобой, какое там любование цветами, мне лучше поскорее умереть, тогда и вам всем станет легче. И что это за страсть к цветам, что заставляет меня жить и мучить тебя? В конце концов, наверное, я умру еще до того, как распустятся цветы. Ты согласен со мной? Ведь доктор тоже так говорит? Ноги гниют… чем скорее я уйду, тем вам…

— Да, уйдемте! Прошу вас, давайте все скорее уйдем отсюда! — резко прервал я ее речь.

Мать и брат замерли, уставившись на меня. Я смутился. Я тоже не понимал, почему у меня вырвались эти слова. «Неужели ты пытался сказать, что хочешь отправиться на тот свет вместе с матерью?» — недоуменно спрашивали обращенные ко мне глаза матери и брата.

— Давайте сходим. Я хотел сказать, когда жена брата приедет, давайте все пойдем и во дворец Кёнбоккун, и во дворец Чхангёнкун. Пойдем и цветами полюбуемся, и жареные хлебцы поедим… Надо еще посмотреть на фейерверк и устроить невестке вечеринку, — мямлил я, глядя себе под ноги.

Однако я чувствовал, что у меня не получится разрядить обстановку. Брат молча встал и медленно зашагал в сторону клеток с утками. Покормив их, он, вероятно, вернется на прежнее место и снова станет рассеянно смотреть вдаль. Мать по-прежнему неподвижно сидела на скамейке и смотрела на персиковое дерево.

Я стоял в нерешительности, невидящим взором глядя в сторону персиковых деревьев. Солнце палило нещадно, и казалось, что его лучи хлещут по спине, словно кнут.

Стоило лопнуть одному бутону персика, как вслед за ним один за другим стали раскрываться все остальные, и уже скоро все дерево стояло будто охваченное розовым пламенем. Когда дул ветер, лепестки цветов, опадая с деревьев, залетали в комнату. Мать целые дни проводила под персиковыми деревьями, сидя там без малейшего движения, вся усыпанная цветами. Ее лицо тоже приобрело розоватый оттенок, словно цветок персика.

В этих местах издавна было много персиковых деревьев. Вероятно, именно поэтому наш район раньше называли Поксунаголем[16]. Но после того как здесь вырос красивый жилой комплекс, власти проложили внешнюю кольцевую дорогу и разбили парк, а большинство персиковых деревьев вырубили.

Мы так и не переехали в одну из квартир жилого комплекса, потому что мать была не в силах покинуть место, где на холме росли персиковые деревья. Открыв собственный ресторан, занявшись разведением уток и кур, она сразу обрела постоянных клиентов благодаря своему кулинарному искусству. Большой популярностью пользовался ее мясной суп, щедро сдобренный корнем дудника и лакрицей; были люди, которые даже специально заказывали ее кимчхи с сарептской горчицей и луком.

Теперь мать уже ничего не могла делать. Она была не в состоянии даже определить вкус супа или засолить кимчхи. Она, словно безумная, целыми днями или пела балладу о цветах, или массажировала онемевшие ноги. Брат занял ее место на кухне, но ему, к сожалению, было далеко до ее высот кулинарного мастерства. На пустующем поле у подножия горы он посадил овощи и зелень. Вырастив салат-латук, цикорий и помидоры, он складывал их в пакеты и раздавал посетителям, когда они уходили. И хотя вкус его кимчхи отличался от того, что получался у матери, число клиентов все равно увеличилось, и я думаю, это было связано со щедрыми подарками брата. С возникновением жилого комплекса выросло и количество тех жильцов, которым нравилось есть вне дома, а было и немало таких, кто, приехав отдохнуть в близлежащий парк Инчхон, решал заглянуть в ресторан матери. Несмотря на то, что потом наша клиентура немного сократилась из-за птичьего гриппа, доходы упали все же не так сильно. Так или иначе, их хватило бы, чтобы брат мог содержать новую семью.

Когда девушка прилетела, было девять часов вечера. Она куталась в толстое зимнее пальто. С собой у нее было совсем не много вещей. За всю дорогу от аэропорта до дома она не произносила ни слова. Отвернувшись к окну, она молча разглядывала проносившийся мимо пейзаж. Только когда мы проезжали длинный мост Ёнчжон или мчались мимо парка с озером Сандон и я заводил рассказ об этих местах, она начинала подавать признаки жизни, слегка кивая в ответ на мои слова. Что касается брата, то с его лица не сходила улыбка. Изредка, встретившись с ним взглядом, девушка тоже улыбалась.

Не успел я заехать во двор, как навстречу выбежала мать. Было видно, что она с нетерпением ждала нашего приезда, сидя на скамейке, точно так же как обычно ждала, когда распустятся цветы персика. Наверняка она уже несколько раз выходила во двор и смотрела на дорогу, идущую от шоссе. Ее глаза были полны слез.

— Милая, — с волнением в голосе произнесла она, глядя на девушку, — ты, наверно, страшно устала, добираясь сюда. Скорее проходи в дом.

Мать быстро схватила руку девушки и, ковыляя, отвела ее в комнату. Брат, словно приклеенный, по пятам следовал за ними. Пока мы с ним ездили встречать его жену, мама приготовила ужин. На столике стояла чаша с супом из утки, заправленным разными лекарственными травами, и салаты из зелени. Кроме этого в центре стола лежали хвачжоны, украшенные цветами персика. Наверняка она весь вечер суетилась, припадая на больную ногу, — собирала цветы и жарила хвачжон.

— Да, я целый день готовила хвачжон, зная, что приедешь ты, — сказала она, ласково обращаясь к девушке. — Дай хоть посмотреть на тебя, милая. Да ты красивее, чем цветок персика. Не стесняйся, теперь здесь твой дом, располагайся поудобнее. Теперь твой дом здесь, понимаешь?

Одной рукой она держала руку девушки, а другой ласково гладила ее по лицу. Каждый раз, когда ее толстая и грубая, как кора дерева, ладонь касалась лица девушки, в уголках губ той появлялась едва заметная улыбка. Хотя мне казалось, что ее губы вовсе не улыбаются, а кривятся, как если бы их обладательница готова была расплакаться.

— Мама, — вмешался я, видя, что девушке неловко, — перестаньте ее гладить, садитесь быстрее. Дайте ей хотя бы раздеться. Хёнсу, вы, наверное, проголодались.

— Да, конечно, — торопливо проговорила мать.

Но она продолжила жадно разглядывать невестку.

Когда та села за столик, ее рукой завладел брат. Он радовался искренне, словно маленький ребенок, добравшийся до только что купленной игрушки. Когда он, наклонившись к жене, что-то шептал ей на ухо, она, кротко опустив глаза, внимательно прислушивалась. Когда он замолкал, она, точно так же склонившись к нему, тихо говорила что-то в ответ. Мать с умилением смотрела на них. У меня же возникло ощущение, будто в нашем холодном доме вдруг подул теплый ветерок. Странно, но я чувствовал себя неловко, словно человек, который неожиданно попал из суровой зимы в теплый весенний день. Меня смущала улыбка девушки и ее лицо, черты которого отчего-то чуть искажались, словно она вот-вот заплачет.

— Тебе, кажется, не нравится еда, — заметила участливо мать. — Она что, сильно отличается от вашей?

— Нет, что вы, все очень вкусно. Из меня вообще-то плохой повар. Надеюсь, вы научите меня потом готовить.

— Ничего страшного, ты не беспокойся об этом, — успокоила ее мать. — Ты ни о чем не беспокойся, на вот, попробуй хотя бы вот это. Этих уток разводит твой муж.

Она выудила из кастрюли кусочек мяса, очистила его от кожицы и положила на тарелку девушки. Во время ужина мать непрерывно что-то ей рассказывала, а та отвечала односложно, еле слышным голосом и только когда это было необходимо, и вежливо улыбалась. Брат, сидевший рядом с ними, лучился улыбкой, поглядывая то на мать, то на нее. Девушка почти не притронулась к еде. Коснувшись того или иного блюда палочками, она тут же осторожно опускала их обратно на столик. В паузах между вопросами матери, которые точно вылетали из скорострельной пушки, девушка оглядывалась по сторонам. Когда мы случайно встречались глазами, она тут же отводила взгляд.

Даже после того как убрали столик, мать еще долго сжимала в своих ладонях руку девушки, не отпуская ее от себя. Брат атаковал ее с другой стороны, а сама она молчала и только смущенно улыбалась. Мать с братом, словно соперники, борющиеся за внимание возлюбленной, ни на шаг не отходили от нее.

— Мы ведь толком не отпраздновали даже, встретились только теперь, после церемонии, — с грустью заметила мать. — Там ведь вы, худо-бедно, справили маленькую свадебку. Позже, когда приедут твои родители, мы все сделаем официально, ладно?

— Это не обязательно, — ответила девушка. — Ничего страшного не случится, даже если справить не удастся, поэтому не беспокойтесь об этом.

— Мама, — обратился я к матери, — хёнсу, наверное, устала с дороги, пусть теперь она отдохнет в своей комнате. Да и вещи тоже надо распаковать.

Мать с большим сожалением отпустила руку девушку.

Скоро часы пробили полночь. Мать, проглотив горстку лекарств, с усталым видом забралась в постель. Когда я, постелив себе рядом с ней, тоже лег, у меня вырвался вздох. Было слышно, как открывалась и закрывалась дверь в туалете, как журчала где-то вода — эти звуки раздавались в ночи еще довольно долгое время. Мои нервы были на пределе, я чутко улавливал даже самые тихие шорохи. Вскоре до меня донеслись гулкие шаги брата и еле слышное шлепанье босых ног по полу. Я слышал, как открыли и закрыли дверь холодильника, как по полу тащили сумку, как хрипло смеялся брат. Дверь в его комнате захлопнулась, и наступила тишина.

— Надеюсь, — пробормотала мать, — они будут жить хорошо.

Я ничего не ответил.

Комната наполнилась тиканьем настенных часов. Уснуть не получалось. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной сразу возникал образ девушки — она улыбалась. Чем упорнее я старался отогнать этот мираж, тем реальнее и ближе он становился. Я тряхнул головой, чтобы избавиться от докучливых фантазий, и встал с постели. Вместе с чувством облегчения я ощущал странное чувство потери. Только я и сам не знал, что именно потерял.

Я включил телевизор, выбрав беззвучный режим. В темной комнате лишь экран телевизора светился яркими картинками. По каналу транслировалось шоу, в котором участвовали влюбленные пары. Участники игры хлопали друг друга по плечам, смеялись, шумели, танцевали. Лишенные звукового сопровождения, движения людей казались необычно четкими, выразительными — как в немом кино. Я следил за тем, как шевелились губы говоривших, и пытался представить разговор, который они вели. Но на самом деле меня интересовало только то, что происходило за стеной, в комнате брата. Все мои органы чувств в предельном напряжении сосредоточились на звуках, доносившихся оттуда.

Было слышно ровное дыхание матери. Мне вдруг отчаянно захотелось курить. Как раз в это время раздался скрип открываемой двери — он шел со стороны спальни брата. Я кинул быстрый взгляд на настенные часы. Время было чуть больше трех часов ночи. Дверь открывали очень медленно и осторожно. Затем ее снова закрыли, и тут послышались шаги. В этих шагах — тихих, словно кто-то шел на цыпочках, — чувствовались нерешительность и тревога. Прошло довольно много времени, прежде чем я расслышал, как входную дверь очень осторожно отворили, а потом притворили. Я ждал, что дверь снова откроется, и я услышу шаги. Однако минуты шли, а ночную тишину ничто не нарушало.

Теперь я был уверен, что ослышался. Наверняка это шалили мои нервы. А возможно, дверь распахнулась от порыва налетевшего ветра. Я взял пачку сигарет, встал и тихо выскользнул из комнаты.

Перед тем как открыть входную дверь, я бросил взгляд на дверь, ведущую в комнату брата. Плотно притворенная, она будто говорила мне, что пространство за ней стало для меня запретным местом и я не имел права туда вторгаться. Вытащив из пачки сигарету, я зажал ее во рту и толкнул входную дверь. Злой ветер ударил мне в лицо. Ночной воздух холодил кожу.

Под персиковым деревом стояла девушка. Она стояла, не шевелясь, яркий лунный свет освещал ее обнаженную спину. Я почему-то подумал, что она плачет. Ветер растрепал ей волосы, она подняла руки и стала собирать пряди в пучок. Затаив дыхание, я смотрел, как темный шелк волос скользит между ее пальцами.

Девушка по-прежнему стояла на ветру. Когда ее волосы разлетались, казалось, что в воздухе разливается приятный аромат. Мне внезапно захотелось взять ее за руку. Захотелось сделать то же самое, что делали сегодня вечером брат и мать, — ласкать ее руку, удерживать ее в своих ладонях. Неожиданно для самого себя я сделал шаг вперед.

Разлетевшиеся волосы, тонкие пальцы… В тот момент, когда я, раскрыв руки, готов был до нее дотронуться, внезапно налетевший ветер резко хлестнул меня по щеке. У меня оборвалось сердце. Я замер, как истукан, и перевел взгляд на свои мелко трясущиеся руки. Дрожа от страха, словно человек, который убил кого-то и никак не может поверить, что он только что совершил преступление, я медленно поднял ладони вверх. На фоне лунного света они выглядели особенно бледными.

На черные волосы девушки медленно, плавно кружась в воздухе, падали лепестки цветов персика. Я выбросил сигарету и быстро вошел в дом. На сей раз скрип двери почти оглушил меня. Сердце с силой колотилось в груди. Я лег и, укрывшись с головой одеялом, стал слушать удары сердца. Мне казалось, что нечто похожее на огненный шар поднималось из глубин моего сердца и подкатывало к горлу. Погасив этот огонь усилием воли, я затаил дыхание. Вспоминая лицо девушки, я ощущал умиротворение и вместе с тем — боль. Это была непостижимая ночь, в душе у меня бушевали чувства, разобраться в которых не представлялось возможным ни сейчас, ни позже.

4

Это была самая настоящая весна. Дул легкий ветерок, ярко светило теплое весеннее солнце. Из последних дней зимы я сразу попала в разгар весны. Рядом со мной устроились приветливо улыбающаяся мать и добрый муж. От них, как и от всего вокруг, веяло только теплом.

Стоял удивительно спокойный весенний день. Время было после полудня. Сидевшая подле меня мать любовалась цветением персика, пока незаметно не задремала, подложив руку под голову. Теплый солнечный свет падал на ее лицо. Слышался только тихий шелест ветра, запутавшегося в ветвях деревьев, и слабое дыхание матери, лежащей рядом. Лепестки пышно цветущих цветов, словно крылья бабочки, которую кто-то спугнул, раскрывались, вздрагивая даже от легкого дуновения. С каждым порывом ветра солнечные лучи, проглядывавшие сквозь розовые лепестки, будто бы рассыпались вместе с цветами. Я невольно принялась тихонько напевать себе под нос.

Жаворонок и иволга поют,

Танцует бледно-розовая азалия,

В селе на фруктовых деревьях цветы распускаются.

Словно девушки искусство полюбив,

Порхает весенняя бабочка вокруг нее,

Лишь машины мчатся быстро,

Погрузив наши сердца, едут в Пекин,

Сагвабэ[17] родом из Ёнбёна,

Сильная жажда быстро проходит,

Затихающий звук в летний зной

Сладок, словно мед.

Внезапно в моем сознании возник образ сагвабэ, усыпанных белоснежными цветами. Весной их белые лепестки напоминали снежинки, медленно падающие на широкое поле. Я вспомнила беззаботное детство, когда мы с подругами бегали по полю и собирали цветы в небольшие плетеные корзины. Стараясь, чтобы лепестки не увяли от тепла наших рук, мы осторожно дотрагивались до них тонкими деревянными палочками. Потом корзинки, полные лепестков цветов, нежно розовели в лучах заката.

Закрыв глаза, я глубоко вздохнула полной грудью. Казалось, что сам воздух был пропитан сладковатым ароматом. Медовый запах цветов сразу вызвал воспоминания о вкусе фруктового сока. Этот был запах оставленной мною далекой северной родины; вдохнешь его — и сразу же во рту чувствуется вкус сагвабэ. Глаза внезапно стали горячими, подернулись слезами. От вдруг нахлынувших воспоминаний желание петь совершенно пропало, и я невидящим взором уставилась на персиковое дерево.

Внезапно налетел ветер и высушил мои слезы. В ту же секунду передо мной промелькнула пара трепещущих крылышек. Это была крошечная белая бабочка с гладкими крыльями без какого-либо узора.

— Ой, какая маленькая бабочка, — вырвалось у меня.

Возможно, мой голос прозвучал слишком громко, потому что мать, тихо лежавшая до этого, поднялась со своего места.

— Раз цветы распустились, — сказала она, ласково глядя на меня, — то неудивительно, что бабочки летают повсюду. Они тоже, наверно, считают, что ты настоящий цветок.

— Извините меня, — смутившись, попросила я. — Я вас нечаянно разбудила… а вы ведь так сладко спали.

— Я не спала, — все так же мягко возразила она. — Не переживай, я просто лежала с закрытыми глазами. В такой чудесный весенний день, да еще когда невестка сидит рядом, разве могу я уснуть? Скажи-ка, тебе так приглянулась эта бабочка?

Мать пригладила растрепавшиеся волосы и, проворно схватив меня за руку, широко улыбнулась.

— Говорят, увидеть весной белую бабочку — к большому счастью, — тихо призналась я.

— И что же это за большое счастье, которое так радует мою невестку?

— Понимаете, у меня на родине белая бабочка означает любовь, она — знак того, что семейная жизнь сложится удачно. Поэтому у нас дома, когда девушки шли собирать цветы, они вечно соревновались, стараясь найти белую бабочку. Ведь если не только цветы соберешь, но и бабочку увидишь, то все у тебя в жизни будет хорошо. Поэтому я и радуюсь.

Говорят, что если первая бабочка, увиденная весной, будет белого цвета, то ты встретишь любимого. Любимый человек… Что-то тяжелое сдавило мою грудь и тут же отпустило. В глазах матери, любовавшейся цветами, тоже отчего-то застыла пустота. Повернув голову, она смотрела в сторону, куда улетела бабочка. Но той уже не было видно, — вероятно, она спряталась за стеблем цветка. Да и кто знает, может быть, это была вовсе не бабочка, а всего лишь белый лепесток.

Эта весна застала меня врасплох. Солнечные дни наступили так внезапно, что я никак не могла прогнать из души какую-то неясную тревогу. Я не была готова к встрече с весной. Стоя на холодном северном ветру, я пыталась избавиться от тоски по любимому. Ведь иначе не получится почувствовать всю ласку этой теплой весны. Освободив свое сердце от оков воспоминаний, я крепко сжала руку матери.

— Из-за своей ноги, — печально сказала она, — я даже не могу насладиться цветением деревьев, а ведь весна проходит. Издревле считалось, что ноги у женщины должны быть красивыми, а я вот, желая прожить подольше, отрезала себе ногу…

Она смотрела на свою прооперированную ногу, скрытую подвязанной брючиной. Я тоже молча перевела на нее взгляд. Мать вернулась к любованию цветами, но ее руки продолжали поглаживать изуродованную ногу, и время от времени я слышала тяжелые вздохи.

— В городе Лунцзине, где я жила, растут плодовые деревья сагвабэ. В Китае их называют точно так же, как и у чжосончжогов, этнических корейцев Китая. Видимо, так вышло потому, что один эмигрант из Кореи привез с собой в Китай саженцы яблонь и там привил их на грушах, росших в Ёнбёне. Говорят, что он привил саженцы на трех деревьях, однако они прижились только на одном. На той яблоне созрели удивительные плоды, по виду напоминающие яблоко, а по вкусу — грушу. Теперь это главная диковинка Ёнчжона. Я слышала, что самый большой фруктовый сад Лунцзиня называют манмугвавон — «сад из деревьев сагвабэ», он занимает площадь в десять тысяч пхён[18]. Вот поэтому деревья, так полюбившиеся жителям Китая, сохранили название, данное им чжосончжогами.

Когда я смотрю на лепестки цветов персика, кружащиеся в воздухе, я мысленно возвращаюсь в те самые сады. Пройдет совсем немного времени, и весь Лунцзинь заполнится их цветом.

Теперь, находясь наедине с матерью, я порой первая заводила разговор. Поступая так, я игнорировала этикет, но у этой дозволенности была причина. Все дело было в чаше для риса с цветочным узором. Каждый раз, когда я доставала ее, меня охватывало волнение, потому что, даже живя в Яньцзы, я пользовалась ею не слишком часто. И хотя она стоила всего десять юаней, у нас дома ее очень берегли. Я считала, что, увидев такую простенькую чашу, мать хорошо если не засмеется, но она, к моему удивлению, обрадовалась и с видимым удовольствием взяла ее в руки. «У меня тоже когда-то была чаша с точно таким же рисунком, я клала в нее рис и хлеб», — поделилась она и несколько раз с нежностью провела по ней ладонью. Потом она невозмутимо достала один из стоявших в ряд чистых пластиковых контейнеров и аккуратно поставила на его место чашу.

— Да? Интересно, какой вкус у сагвабэ?

— Они выглядят как яблоки, но кожура у них плотнее, мякоть не вязкая, как у яблока, а мягкая, как у груши. Когда положишь в рот кусочек, сразу почувствуешь сладковатый вкус и вместе с ним — мягкую прохладу. Было бы здорово когда-нибудь вместе съездить в Китай, тогда вы смогли бы их попробовать. Когда колосья риса, поспевая, становятся желтыми, огромное количество людей на машинах отправляются в те места, где с деревьев свисают огромные, размером с кулак взрослого человека, плоды сагвабэ. Их замораживают и потом едят даже зимой. Замороженные груши называют тунни. Если сильно замороженные тунни опустить в воду и дать оттаять, из них выделится сладкий сок с неповторимым вкусом.

— Ты так хорошо все описала, что у меня просто слюнки потекли, — сказала мать, мечтательно улыбаясь. — Здешние персики тоже очень сладкие. Только, чтобы по-настоящему насладиться их вкусом, надо есть их, полностью очистив от кожуры, так, чтобы сок лился до локтей. Он настолько сладкий, что когда ешь персик, то весь мир в этот момент становится желтым. Хотя, честно сказать, не знаю, доживу ли до того времени, когда поспеют персики. Думается мне, что вряд ли.

— Зачем вы так говорите? Вы ведь еще совсем не старая! Не волнуйтесь, вам еще предстоит поесть и персиков, и сагвабэ. Ведь издавна считается, что персик обладает целительными свойствами, разве не так? А поскольку вы сейчас смотрите на свежие, только распустившиеся цветы персика, то я уверена: жить вы будете долго-долго. Ложитесь и продолжайте любоваться, а я пока сделаю вам массаж. Руки у меня с виду слабые, но массаж я делаю хорошо.

Сначала со словами «Не стоит этого делать» она отталкивала мою руку, но в конце концов уступила моим настойчивым просьбам и легла на живот, как я просила. Осторожно приподняв ее ногу, я начала делать массаж. Когда я усилила нажим, массируя всю ногу от огрубелой стопы до лодыжки, она тихо застонала. Поймать ритм тока крови, размять мышцы было нелегко, потому что ее тело опухло.

— Ты же не сбежишь? — произнесла мать, словно во сне. — Ты же не такая, как другие девушки, которые выходят замуж и сразу думают, как бы сбежать?

— Я на них не похожа, — успокоила я ее.

— Конечно, ты должна быть другой. Если жить, скрывая такие помыслы, то рано или поздно тебя настигнет расплата. Не поступай, как те девушки.

Я хорошо знала истории про девушек, которые выходили замуж, с самого начала преследуя корыстные цели. Я слышала, что встречались даже женатые пары, которые для того, чтобы поехать в Корею, тайно разводились и снова воссоединялись уже там, или девушки, которые вовсе отказывались от исполнения супружеских обязательств, стоило им только получить въездную визу. Но, с другой стороны, я слышала, что было немало случаев, когда девушка отправлялась в Корею с добрыми намерениями, а возвращалась оттуда растоптанная и униженная. Говорили, что были несчастные, которые выходили замуж за пожилого мужчину, а потом сбегали от него, потому что он, словно сексуальный маньяк, требовал от них секса по несколько раз на дню, а были и такие, кто пострадал от рук алкоголика. Я слышала, что был даже один случай, когда девушка, окончившая университет и работавшая у себя на родине учительницей, вступив в брак с корейцем, была вынуждена надрываться, работая на свиноферме. Позже она с огромным трудом добилась развода и вернулась обратно в Китай.

— Как я могу куда-то уйти, когда вы находитесь в таком состоянии? Не переживайте. Я думаю, что те девушки сбегали, оттого что не могли достичь взаимопонимания со своей новой семьей. А мы с вами так хорошо понимаем друг друга.

— Ты не обижайся на меня, — простодушно попросила мать, — я так говорю не потому, что не доверяю тебе. Извини меня, старую, глупость сказала. Я думала, что, когда ты приедешь, мы пойдем любоваться цветами. Но, к сожалению, вишни в ботаническом саду Чхангёнвон уже отцвели. И все же, попозже, когда придут сыновья, ты попроси их отвести тебя туда. Запомни одну вещь: женщина никогда не добьется любви мужчины, если не будет хитрой, как лиса. Лишь немного капризничая, она может узнать о том, любима или нет. Мой старший сын тоже умел покапризничать, правда в шутку, он с детства любил придуриваться. Все пытался развеселить нас таким образом, понимаешь? Он заботливый, ты же сама видела: говорит, что уходит купить корму, а сам до последнего не отпускает твои руки. Это все потому, что он очень похож на своего отца. Пока тот был жив, он обожал баловать меня. Ты знаешь, когда я забеременела старшим сыном, я чувствовала себя очень плохо: меня страшно тошнило. Что я только не пробовала, тошнота не проходила. Время тогда было тяжелое, денег едва хватало на мешок риса — только им и питались, а он как-то раз, раздобыв неизвестно где, принес мне целую связку бананов. Уж не знаю, то ли они и вправду помогли, то ли все дело было в том, что меня шокировала цена, но тошнота прошла. Тебе тоже надо поскорее родить. Неважно кто будет: мальчик или девочка, я вот думаю, что если бы я родила девочку — хорошенькую, вроде тебя, — то, наверное, мой муж не ушел бы из жизни, затаив в душе обиду. Весной он ездил бы с ней на гору Намсан любоваться цветами в ботаническом саду Чхангёнвон, а летом в Аннян — есть виноград. Если бы он был жив, то наверняка все твердил бы: «Наша дочка то, да наша дочка это» — очень бы ее любил. Когда он покинул этот мир, я хотела уйти вместе с ним. А теперь, с этой изуродованной ногой, как я смогу посмотреть ему в глаза, когда поднимусь в небеса?

Речь матери то прерывалась, то снова продолжалась. Размяв мышцы ног, я перешла к массажу поясницы. Тут мне показалось, что откуда-то доносится жужжание пчел. Заканчивая массаж, я взяла мать за руки и потянула ее на себя, в этот же миг послышался звук машины, въехавшей во двор. Я посмотрела в окно и увидела, как дверь автомобиля открылась и из салона выбрался мой муж. Он широко улыбался.

— Получит женщина любовь мужчины или нет, все зависит от нее самой. Ты поняла? Я ни разу не показывалась перед мужем в неряшливом виде. Ты тоже попроси моего старшего сына, чтобы он купил тебе красивые наряды, и не забывай про массаж лица. Помни, что женщина должна уметь очаровывать!

Мы с матерью рассмеялись, глядя друга на друга, словно люди, связанные общим секретом. Я мельком взглянула на персиковое дерево. Лепестки, поблескивая розовым цветом, медленно облетали, подхваченные легким ветерком. Мне почудилось, что среди них я заметила стайку бабочек. Они порхали, оставляя в воздухе облачка белой пыльцы и исчезая одна за другой. Это было похоже на сон.

Ветер пригнал тяжелые кучевые облака, и хлынул ливень, который прошелся по деревьям, точно молотило — по колосьям риса. Он не утихал целую неделю. Вода, пролившаяся на землю за это время, очистила цветы от пыли, собралась в лужи на дорогах. Бесчисленные лепестки цветов, опавшие из-за дождя, легли на землю причудливыми узорами.

Мне было жаль мать, которая только и делала, что сидела под карнизом да подбирала побитые цветы. Лишь когда на минуту проглядывало солнце, она пускалась побродить по дорожкам, где облетевшие лепестки выложили свои картины; все остальное время она почти не двигалась. Когда дожди закончились и снова настали теплые дни, она так и не оправилась, не смогла восстановить ушедшие силы. Бывало, ее тошнило так, что на глазах выступали слезы, похожие на гной, а случалось, что она даже теряла сознание. Теперь она все чаще лежала в своей комнате и мучительно стонала и уже совсем редко выходила, чтобы, сидя на скамейке, полюбоваться персиковым деревом.

В дождливые дни в ресторан обычно приходило мало гостей. И хотя в выходные к нам приезжали посетители, которые заранее бронировали столик под ту или иную встречу, я все равно не испытывала особых трудностей: все основные работы на кухне выполнял мой муж. Он ловил и ощипывал уток, а потом варил их с разными лекарственными травами в раскаленном добела котле, а я тем временем разносила приготовленный впрок гарнир. Муж усердно трудился почти без отдыха, на него было жалко смотреть. На поле у подножия горы он посадил перед, салат, огурцы, помидоры и другие овощи.

Когда мать со словами: «Иди, прогуляйся с невесткой и заодно сходи на рынок. Ты ведь даже на свидания ее не водил — сразу женился» — подталкивала его в спину, он спешно собирался на прогулку. Мы с ним ходили на рыбный рынок или в парк, разбитый недалеко от дома. Муж шагал, немного отставая от меня и крепко цепляясь за мою ладонь, — он был похож на маленького ребенка. Стоило мне подумать, что он рад прогуляться со мной, как он начинал нервничать, словно чего-то боялся, и тут же тащил меня в сторону дома.

Для того чтобы общаться с ним, я училась разговаривать при помощи мимики и жестов, а не пыталась разобрать его слова. Привыкнуть к его голосу, слабому, будто стихающий ветер, было нелегко. Возможно, понимая это, он всегда сначала жестикулировал, а потом уже начинал говорить. Когда мы с матерью, поужинав, сидели и смотрели телевизор, он неслышно входил в комнату и, постелив себе одеяло, принимался тянуть меня за руку и прижиматься ко мне, а затем мог резко вскочить и начать крутить бедрами — желая рассмешить меня, он смеялся сам.

Муж казался мне тогда самым добрым и нежным человеком из всех, кого я знала. В его глазах невозможно было увидеть ни единой дурной мысли, они были большими и влажными, словно глаза коровы или лошади. Казалось, выдержать его бесконечно спокойный взгляд не удалось бы никому. Каждый раз, когда он смотрел прямо на меня, я чувствовала себя неловко, словно неверная жена, которая боится ненароком выдать свою тайную привязанность к другому.

Младший брат мужа обычно уходил из дома рано утром, даже не позавтракав, и возвращался далеко за полночь. Вернувшись, он сразу направлялся в свою комнату и, закрыв за собой дверь, больше уже не выходил. И хотя с тех пор как я приехала в Корею, прошел уже месяц, мне так и не представилось случая поговорить с ним. То, что он работал в небольшой фирме, где занимался изготовлением рам и дверей, и то, что он был на пять лет старше меня, я узнала от матери. По сравнению с ней или моим мужем он казался холодным и неприветливым. Начиная с момента нашей первой встречи в Китае, на церемонии знакомства, он относился ко мне враждебно. Когда мы порой сталкивались, то я всегда замечала его недобрый взгляд. Так смотрят на вредоносное насекомое или на человека, которого подозревают в воровстве. Поэтому было удивительно, что такой человек вдруг предложил прогуляться всей семьей.

— Пока не стало совсем жарко, может, нам пойти прогуляться куда-нибудь всем вместе? — неожиданно произнес он как-то, когда вся семья села за стол ужинать. — Мы ведь не смогли выбраться, чтобы полюбоваться цветением, хотя и говорили, что обязательно сходим, когда приедет хёнсу. Если станет еще жарче, маме будет трудно ходить. Поэтому как вы смотрите на то, чтобы провести целый день где-нибудь в красивом месте?

Я, опустив голову, уставилась на свою ложку. Но муж очень обрадовался предложению брата, а мать, то и дело косившая глазом в телевизор, впервые за долгое время широко улыбнулась.

— Да, конечно, — живо согласилась она, — но куда же нам пойти? Надо подыскать хорошее место, все-таки семья впервые собралась вместе пойти гулять. Поедим там чего-нибудь вкусного.

Ее голос звенел энергией, которой я не замечала в нем уже очень давно. Она, казалось, помолодела, лишь услышав о предстоящей прогулке.

— А куда хотела бы пойти хёнсу? — спросил брат мужа, обращаясь ко мне.

От неожиданного вопроса я смутилась. Склонив голову, я промямлила, заикаясь:

— Это немного неожиданно, так что я не знаю, что и сказать. Мне все равно, куда идти, но я думаю, что будет здорово, если мы предоставим право выбора маме.

— Давайте пойдем во дворец, — предложил брат мужа. — Да, давайте сходим или во дворец Кёнбоккун, или в «Тайный сад», что в центре Сеула, я уже не помню, когда в последний раз гулял там. Заодно посмотрим рынок Намдэмун[19], и хорошо бы покататься на фуникулере на горе Намсан. Не зря же иностранцы, приехав в Корею, первым делом посещают именно эти места. А наши люди, попав в Китай, прежде всего идут смотреть Запретный город, верно? — поинтересовался он у меня.

— Я не бывала в Запретном городе. В Яньцзы обычно ходят на гору Чанбайшань или на озеро Кёнбак. Конечно, всем хочется поехать посмотреть Пекин, но это непросто. Хотя уже одно желание полюбоваться столицей говорит о многом.

Пока я говорила, муж что-то шептал на ухо своему младшему брату. Тот, опустив глаза, вслушивался в его слова.

— Да, конечно, — сказал он, согласно кивая. — По выходным там слишком много народу, к тому же в такие дни в ресторан приходит много посетителей, поэтому нам лучше пойти туда в следующий понедельник. Говорят, что недалеко от рынка Содэмун есть медицинский центр, специализирующийся на лечении сахарного диабета, там мы сможем получить консультацию, здорово, правда? — Закончив, он встал и вышел во двор.

Как только за ним закрылась дверь, мать принялась суетиться, выбирая, что ей надеть, а муж, уже вытащив фотоаппарат, стал рассматривать шкаф для одежды, размышляя, какой костюм лучше подойдет для прогулки. Я тихо выскользнула из комнаты и тоже вышла во двор.

Со стороны гор подул ветер, принесший с собой запах влажной травы. Вдали виднелась фигура брата мужа, медленно шагавшего через поле в сторону подножия горы. Издалека его силуэт походил на дерево, стоящее под горой, но постепенно даже смутные очертания растаяли в темноте. Стоя на ветру, я долго вглядывалась в ту темноту.

В окно машины врывался прохладный ветер. Мать, вставшая рано утром, чтобы накраситься и приодеться, видимо, утомилась наблюдать за проносившимся мимо пейзажем еще до того, как мы успели выехать на скоростное шоссе, и уснула, склонив голову. Что касается младшего брата мужа, то он смотрел только вперед, сосредоточенный на управлении автомобилем; муж, сидевший рядом с ним, часто оглядывался назад и улыбался мне.

Когда мы доехали до стоянки в Кванхвамуне, мать проснулась. Открыв дверь машины, она первой выбралась из нее и, заложив руки за спину, расправив плечи и выпятив грудь колесом, похромала вперед. Перед воротами Хыннемун теснились туристы, приехавшие покупать входные билеты, и дети, которые гомонили и веселились, фотографируя друг друга.

Пока я изучала доску объявлений, мать с братом мужа ушли вперед. Миновав здание Каннёнчжон, где располагались комнаты короля, я дошла до покоев королевы, находившихся в комплексе Кётхэчжон, как вдруг до меня донеслись звуки китайской речи. Оказалось, что неподалеку столпились туристы из Китая. Собравшись вокруг желтого флага, они слушали экскурсовода и фотографировались. Женщины, раскрыв зонтики и прислонившись к стене, рассматривали место, где когда-то обитала королева. Экскурсовод, указывая пальцем на каменную кладку, рассказывал, что стены Кётхэчжона на этом участке особенно красивы. Когда все туристы направились к стене, то ноги сами понесли меня в ту же сторону. С этого момента я перестала смотреть по сторонам, а просто следовала за группой. Я пыталась одновременно прислушиваться к тому, что говорил экскурсовод, и в то же время держаться немного на расстоянии, как если бы совершенно не понимала китайскую речь.

Когда, пройдя мимо горы Амисан, я дошла до павильона Хянвончжон, я заметила мать: было видно, что она совершенно выбилась из сил. Туристы из Китая остановились ненадолго перед павильоном и двинулись дальше, к постройке наподобие высокой башни. Мать, расположившись под тенью дерева, уже сняла обувь и теперь обмахивалась веером. Я подумала, что она, верно, совсем вымоталась. Я присела рядом с ней и стала массировать ей ноги. Мать какое-то время не двигалась, позволяя мне ухаживать за ней, но потом мягко отвела мои руки.

— Впервые за долгое время я вышла на прогулку, вот и тяжеловато. Надо было остаться дома, я лишь мучаю вас понапрасну. Я дальше не пойду, посижу здесь немного, а ты пройдись еще с мужем. Чуть-чуть передохну — и мне сразу полегчает, а вы идите, не стойте!

— Хорошо, так мы и поступим, — решил младший брат мужа. — Раз уж пришли, надо как следует все осмотреть. Я останусь с матерью, так что вы, брат, не волнуйтесь и ступайте с хёнсу.

Муж, казалось, только и ждал его разрешения, потому что он тут же схватил меня за руку и потянул за собой. Я покорно последовала за ним. Он привел меня в музей народного творчества. Когда мы шли, я незаметно вложила свою ладонь в его. Он крепко сжимал мою руку, точно боялся потерять меня, и с лучезарной улыбкой смотрел мне в глаза. Затем, ни о чем не спрашивая, он увлек меня в сувенирный магазин. Среди множества сувениров он выбрал крошечное зеркало, инкрустированное перламутром, и протянул его мне. Зеркальце было украшено резьбой — на перламутре, покрытом черным лаком, вырисовывались цветы пионов.

В первом выставочном зале была представлена экспозиция, иллюстрирующая жизнь древних людей. В качестве экспонатов были выставлены предметы гончарного искусства, одежда, также в глаза сразу бросалась модель города Кёнчжу, столицы древнего корейского государства Силла, с миниатюрными деревьями, домами, дворцами и гробницами. Это была небольшая, но искусно сделанная композиция, достаточно точно воспроизводившая все детали. Когда я, следуя стрелкам-указателям, уже собралась двигаться в другую сторону, как вдруг меня словно парализовало, я замерла, не в силах пошевелиться. Я не могла поверить своим глазам.

Это была гробница. Гробница принцессы государства Пархэ лежала прямо передо мной. Мои ноги вдруг ослабли, стали ватными. Я не могла и пальцем шевельнуть, словно все мышцы отказались работать. Казалось, в моем сознании бушевал ураган, бурный поток уносил меня неизвестно куда. В голове не осталось ни единой мысли. Кончики пальцев покалывало. Моя рука, лежавшая в руке мужа, сама собой освободилась. Под стеклянным колпаком находилась копия той самой гробницы с настенными росписями, куда я когда-то спускалась вместе с ним. За исключением отсутствовавшего каменного саркофага и стелы, она выглядела точно так же, как я запомнила. Встав на месте словно вкопанная, я не отрывала взгляда от гробницы принцессы.

Муж снова завладел моей рукой и потянул за собой. Я была вынуждена сделать насколько шагов, но ноги больше не слушались меня. Он тащил меня к огромному экрану, установленному в зале. На нем появилась сделанная крупными буквами надпись «Хэдонсонгук Пархэ»[20]. По экрану побежали титры, и наконец замелькали первые кадры фильма: торговцы скачут на лошадях. Муж со смехом стал передразнивать их, делая вид, что он тоже едет верхом, но я не могла смеяться.

Я лишь неотрывно смотрела на картины, разворачивавшиеся передо мной. Перед моими глазами на экране возникали и исчезали знакомые пейзажи. Их показывали мельком, но я не могла не узнать их. Это были места, где прошло мое детство, где густо и тесно росла катальпа, где изгибалось русло реки. Я чувствовала, что еще немного, и слезы брызнут из моих глаз. В эту секунду муж, стоявший рядом, вызывал у меня необъяснимое отвращение. Он снова вцепился в мою руку и попытался увести меня, но я не двигалась с места, будто мои ноги были прибиты к земле. Он же капризничал как ребенок и упрямо тянул меня за собой.

— Посмотрим это и пойдем! — решительно заявила я.

Муж, словно сообразив, что не стоит настаивать, ослабил свою хватку и встал рядом со мной. Наконец на экране появилась гробница принцессы. В череде сменяющихся кадров промелькнули каменные ступеньки, по которым когда-то спускались и мы с ним, и вот камера уже показывает комнату внутри гробницы. По моему телу — от затылка до кончиков пальцев — пробежал жутковатый холодок, кожа покрылась мурашками. Внутри все заледенело, я испытывала странное ощущение, словно душа покидала меня. Мне уже мерещилось, что фигуры, изображенные на настенных фресках, то соскальзывают с них, то снова сливаются со стеной, но тут в кадре появилась каменная стела с выгравированной надписью. Затем картинка сменилась. Муж, словно только этого и ждал, схватил меня за руку и потащил за собой.

Я плелась вперед, увлекаемая сильной рукой мужа, но мысленно по-прежнему оставалась в гробнице принцессы Пархэ. Чем дальше мы отходили от нее, тем шире разрасталась страшная пустота у меня в голове. В следующем выставочном зале муж попытался привлечь мое внимание, жестами показывая на что-то, но я не могла сосредоточиться. Мне казалось, что мою душу без остатка поглотила гробница принцессы. На лбу выступил холодный пот, голова закружилась. Мне было трудно дышать, словно я проглотила огненный шар, и он пылал у меня во рту. Стоило мне с трудом выдохнуть, как лицо обдавало горячим воздухом. К тому времени, когда мы добрались до выхода из последнего зала, я была мокрой от пота. Я бессильно опустилась на лестничную площадку перед входом в музей. Муж дергал меня за руку, но ноги больше не держали меня, я не могла сделать и шага.

— Я не могу идти, — еле выговорила я, дрожа всем телом.

Лицо мужа скривилось, он стал нервно озираться по сторонам. Сначала он еще пытался что-то сделать: тряс меня, топал ногами от досады, что-то кричал, а потом быстро побежал куда-то.

Вокруг стайками порхали бабочки. Белоснежные бабочки. Бесчисленные бабочки летали у меня над головой, осыпая меня белой пылью. Все тело охватил зуд, кружилась голова. Я последним усилием поднялась на ноги. Какая-то неодолимая сила тянула меня. Вокруг никого не было видно. Стояла лишь белая пыль. Когда она улеглась и сознание прояснилось, я обнаружила, что стою перед могилой принцессы.

«Хочешь зайти?» — раздался его голос. Молча кивнув, я стала медленно спускаться в гробницу. Мои ноги, ступавшие по полуразрушенной лестнице, больше не дрожали и не подкашивались. Путаные мысли постепенно становились на свои места. С каждым шагом у меня прибавлялось сил. Когда я вошла внутрь гробницы, сразу стала видна красная стена. На ней тускло проступала роспись. До меня донесся едкий запах дыма и плесени, а потом послышался его голос:

«Человек с луком в руке похож на телохранителя принцессы. Черный предмет на его плече — это булава. Теперь он будто бы охраняет гроб своей госпожи. Но что было раньше? Смотри — воин сторожит дверь, девушки прислуживают своей хозяйке, музыканты играют песни, евнухи держат зонт. Это место не гробница, а дворец. Прислушайся, разве не слышишь пение флейты?»

Его голос звучал одновременно и близко и далеко. Но он стих, и вместо него полились звуки музыки. Когда перед глазами все заволокло белесым туманом, музыкант, державший флейту, шагнул со стены в комнату. Флейта играла громче, нарисованные фигуры, плавно двигаясь в такт мелодии, сошли вниз одна за другой: воин в красном капюшоне, евнух с зонтом в руках, служанки. Они пели и кружились вокруг меня в танце.

Тут у меня хлынули слезы. Мне вдруг почудилось, что я ощутила легкое дуновение его дыхания.

— Это вы? — тихо спросила я. Но звук моего голоса разрушил чудесный мираж: служанки и воин растаяли, исчезло и его дыхание. Я оглянулась. Вокруг меня никого не было. Музыканты тоже вернулись обратно под стеклянный купол, осталась лишь темнота. Закрыв лицо руками, я без сил опустилась на пол. Прижав ладони ко рту, я боролась с рвущимися изнутри рыданиями. Но сдерживать слезы уже не получалось. Давясь всхлипами, я заплакала…

В какой-то момент я почувствовала, как кто-то гладит меня по плечу. Я медленно подняла голову и посмотрела вверх. Надо мной возвышалась фигура какого-то человека. Бледный как смерть, словно только что вышедший из гробницы, он смотрел прямо на меня. Протянув руки, он взял меня за подмышки и поставил на ноги, а затем нежно обнял. Последние силы оставили меня. С трудом удерживаясь на ногах с его поддержкой, я тихо, еле выговаривая слова, произнесла:

— Почему вы пришли только сейчас?

Он осторожно погладил меня по спине. Я чувствовала, что проваливаюсь в очень глубокий сон.

5

В просветах между ветками гинко синело небо. Ветви этого старого дерева, словно широко раскрытые крылья птицы, оседлали ветер. Его шум напоминал плеск волн, доносящийся издалека. Вокруг стояла тишина, и лишь иногда, будто во сне, мне слышался призрак смеха детей. Время было после полудня. Впервые за долгое время выдался тихий и мирный денек.

Все случилось в тот момент, когда я, убаюканный пением ветра, носившегося по волнам, задремал, отключившись от реальности. Я проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Приоткрыв глаза и прикрыв их рукой от солнца, я посмотрел на стоявшего рядом мужчину. Это был брат. Я медленно встал.

— Почему вы так быстро вернулись? — с тревогой спросил я.

Брат выглядел страшно взволнованным. Его затылок был мокрым от пота, а лицо исказилось от страха, — казалось, он был готов в любой момент расплакаться. Он безостановочно что-то шептал, но я не мог понять, что именно. Чем громче он пытался говорить, тем более отрывистыми и неразборчивыми становились его слова, для меня они превращались в пароль, который невозможно было разгадать.

— Не волнуйтесь, говорите медленнее, — попросил я, стараясь держать ровный тон и одновременно прогоняя остатки сна. — Что случилось, из-за чего вы так взволнованы?

— Нету! Она исчезла!

В этот момент холод прошел по позвоночнику, меня прошиб озноб. Брат был один. Я не мог поверить в то, что девушка, которая буквально несколько минут назад ушла осматривать музей в компании мужа, которая держала его за руку и ни на секунду не отпускала ее, которая смотрела на него с такой чарующей улыбкой, — эта девушка — исчезла.

— Больно… музей… исчезла…

Это были единственные слова, которые я сумел вычленить из хрипов, похожих на скрежет ножовки по металлу.

— Хёнсу стало плохо? Где она сейчас?

Но брат уже не мог говорить, он лишь, отчаянно жестикулируя, показывал в сторону музея. Здание музея, напоминавшее высокую, массивную башню, имело несколько устрашающий вид.

— Что случилось? Где ты оставил жену? Почему пришел один? — вмешалась мать, как раз проснувшаяся в это время.

От ее вопросов брат совсем расстроился. Он стал скрипеть еще громче, отчего у него на шее вздулись вены, а у меня от его резкого голоса побежали по коже мурашки. Я схватил его за плечо и, сильно тряхнув, сказал:

— Брат, не волнуйтесь, послушайте, что я вам скажу. Я не знаю, что произошло, может быть, она просто ненадолго отошла в туалет и скоро придет сюда, ведь она помнит, что мы остались на этом месте. Вы с мамой побудьте здесь. Если вы уйдете, то хёнсу может вас не найти. Вы понимаете, о чем я говорю? Я говорю, что нам нельзя уходить всем вместе. Вы оставайтесь здесь, а я поищу ее. Вы поняли?

Несмотря на показную уверенность, я преисполнился дурными предчувствиями. В голове рождались догадки — одна страшнее другой. Ни с того ни с сего я вспомнил цирковое представление, на которое мы ходили в Китае. Я вспомнил девочку, поднимавшуюся к потолку при помощи зеленого полотна. «Может, хёнсу исчезла так же, как та девочка? — мелькнула мысль. — Исчезла, словно фея, отыскавшая свой наряд с крыльями и улетевшая в небеса? Может быть, с ней тоже случилось подобное?»

Шагая по дороге, ведущей от ворот Гончхунмун к музею, я внимательно смотрел по сторонам, но не заметил никого, кто бродил бы под палящим солнцем, — только малыши из детского сада, весело галдя, обедали в тени палатки. Я искал везде, где только мог: на прогулочной дорожке, выложенной камнями, возле водяной мельницы, в местах отдыха, даже в туалете, но ее нигде не было. Если верить карте, то, чтобы выйти из дворца на улицу, она должна была пройти мимо павильона Хянвончжон. Я повернул в сторону музея.

За столом регистрации было пусто. Женщина, работавшая в сувенирной лавке, в ответ на мои сбивчивые расспросы только слегка пожала плечами и тут же отвернулась. Я зашел в первый выставочный зал, который попался мне на пути. Там стояла тишина. Я двинулся вперед, размахивая руками, как астронавт, делающий первые шаги на незнакомой планете, где нет ни привычной гравитации, ни воздуха, которым можно дышать. Мое внимание привлек негромкий звук — то совсем затихающий, то набирающий силу. Кто-то плакал.

Это была она. Она сидела в углу, зарывшись лицом в ладони. Сквозь просветы между ее тонкими пальцами прорывались сдерживаемые рыдания. Я осторожно приблизился к ней и мягко положил руки на ее плечи. Мое сердце бешено колотилось, я ничего не соображал. Я слышал только ее тихий плач. Когда я коснулся ее вздрагивающего плеча, она вцепилась в мои руки. Медленно подняв голову, она посмотрела на меня. Но ее взгляд будто бы проходил сквозь меня и тонул в пустоте. В ее влажных глазах плескалась какая-то неизбывная печаль. Видеть это было невыносимо.

Я взял ее за подмышки, поднял на ноги и бережно обнял. В этот момент у нее подкосились ноги, словно последние силы оставили ее. В полуобморочном состоянии она стала похожа на умирающую пичужку. Я погладил ее по спине — осторожно, словно трогал мягкие перышки, словно я мать, защищающая своего птенца.

— Почему вы пришли только сейчас?

У меня закружилась голова, потемнело в глазах, как если бы я стоял на краю крутого обрыва. Я узрел перед собой глубокую, темную реку. Заключив девушку в объятья, я прыгнул с обрыва, и мы оба рухнули в воду. Я опускался все ниже и ниже, словно мне к ногам привязали огромный камень. Мне захотелось остаться в реке навсегда. Здесь было темно и холодно, как во владениях смерти, мое погружение могло длиться бесконечно. «Сколько же прошло времени?» — мелькнуло в голове. Но тут девушка перестала плакать и тут же отстранилась от меня. Меня мгновенно выбросило из мрачных глубин на поверхность, в глаза ударил резкий, точно взмах плети, солнечный свет.

Девушка украдкой вытерла слезы, снова превращаясь в знакомого мне сдержанного и собранного человека. Мне пришлось убрать руку с ее плеча. Ее лицо выражало непоколебимое спокойствие, словно ничего и не произошло. Только слезинки, повисшие на кончиках ресниц, напоминали о том, что она плакала, но даже эти следы минутной слабости она быстро смахнула рукавом.

— Вас что-то беспокоит? — тихо спросил я ее.

Мой голос дрожал. Она едва заметно покачала головой:

— Нет, все нормально.

Она приняла строгий вид и, оглянувшись, направилась к выходу.

Именно тогда перед нами возник брат. Хотя нет, это было не совсем так: на деле он стоял как вкопанный, не двигаясь с места и даже не шевелясь. Глядя на выражение его лица, невозможно было сказать, как долго он находился там и что он видел, а что нет. Он все еще выглядел испуганным, и я чувствовал облегчение, но вместе с тем меня не отпускало ощущение настороженности. Я не мог ступить и шага. Мне хотелось что-то сказать ему, но в голову ничего не приходило. Девушка, подбежав к брату, схватила его за руку, он обнял ее, и только я продолжал стоять, не шевелясь, пока они вместе, став единым целым, не покинули павильон. Я пришел в себя, лишь когда в зал с громкими криками ворвался какой-то мальчик.

— Эй, прекрати кричать, — велел я ему.

Мальчик остановился прямо передо мной и продолжил вопить. Только тогда я снова стал воспринимать окружающую действительность: к предметам возвращались их очертания, каждая мелочь бросалась в глаза. Я заторможенно покрутил головой. Самым первым экспонатом, привлекшим мое внимание, была модель кузницы, где изготовляли железные доспехи племени кая[21]. В зале раздавались удары молота по железу и уханье работающих мехов. Последнее напоминало голос брата, когда тот нашептывал мне что-то на ухо. Даже сейчас я почти слышал его слова. Мое лицо стало горячим, как железо, раскалившееся в огне, а все тело болело, словно по нему прошлись молотком. У меня закружилась голова. Спасаясь от звона металла в ушах, я невольно сделал шаг назад. Ноги подогнулись, я сел на пол.

Металлический звон все не желал исчезать. С трудом подняв голову, я увидел перед собой каменный саркофаг. Это был украшенный пестрой росписью гроб из потерянного королевства Пархэ. Камень давно покрылся зеленым мхом и плесенью, но постепенно мне удалось разобрать надписи. Оказалось, что передо мной находилась настоящая гробница с настенными фресками. Надпись гласила, что в этой гробнице похоронены принцесса Пархэ и ее муж. «Может быть, тогда, сжимая в объятьях хёнсу, я прыгнул не в глубокую, холодную реку, а в эту сырую, темную гробницу?» — подумалось мне. Я осторожно поднялся и стал пристально рассматривать внутреннее помещение гробницы, словно там скрывались все ответы. Но внутри никого не было.

Я выбежал из выставочного зала со стремительностью человека, спасающегося бегством. Казалось, миновала целая вечность, пока я обнимал жену брата, хотя в реальности прошли считанные минуты. Я не мог поручиться, что все случившееся не пригрезилось мне. Сон, набежавший, точно волны во время прилива, исчез без следа. В голове не осталось ни одной мысли. Лишь слова девушки: «Почему вы пришли только сейчас?» — эхом отдавались в сознании. Я стоял перед музеем и курил. Дым от сигареты в этот яркий солнечный день горечью оседал на языке и ел глаза.

Мама сидела, прижав голову девушки к своей груди. Брат, примостившийся рядом, гладил ее по спине. Но хотя она принимала ласки, а не дарила их, у меня почему-то создалось впечатление, что утешительницей здесь выступала именно она. Наконец девушка встала и неспешно пошла вперед. Брат не отпускал ее руку, а мать, прихрамывая, старалась идти с ней вровень. Их плотно соприкасавшиеся плечи казались мне неприступной крепостной стеной, предупреждавшей, что мне не следует вторгаться за нее. Они будто говорили, что эти люди никогда не расстанутся. Я, как отставший путник, следовал за ними на отдаленном расстоянии. Когда мы приблизились к павильону Кёнхверу[22], мать, шедшая впереди, остановилась и, показывая куда-то рукой, сказала:

— Давайте сфотографируемся и пойдем.

В той стороне обнаружился киоск, в котором туристам предлагали сфотографироваться в традиционных корейских свадебных костюмах. За стеклом витрины висели фотографии людей в таких же костюмах, на том же фоне. Пока брат с женой переодевались, я разглядывал фотографии. Снимки были бледными, выцветшими, как прошлогодний календарь.

Брат нарядился в свадебный костюм жениха, а девушка, помимо платья невесты, надела головной убор чжокдури. Переодевшись, они встали рядом, спиной к павильону Кёнхверу. Брат улыбался так же широко, как во время свадьбы в Китае, а она, скромно потупившись, поглаживала вышитые на одежде пионы. Только когда фотограф придвинул камеру, она робко подняла голову и с нежной улыбкой посмотрела в объектив. Пока фотограф возился с аппаратурой, я сделал снимок своим фотоаппаратом. Рамка видоискателя, в которую были заключены фигуры жениха и невесты, виделась мне неким знаком. Зловещим предостережением, говорившим, что есть нечто, к чему я ни в коем случае не должен прикасаться.

Я закончил работать с оконными рамами арочной формы. Теперь оставалось только поднять их на крышу лебедкой и обработать силиконом. Выполнять эту работу мне предстояло уже наверху — на пятом этаже. В подобных местах страх человека перед высотой усиливается в разы. Но лично для меня не существовало никакой разницы между ремонтом перил двухэтажного дома или выкладкой фасада высотного здания. Я уверен, что страх не рождается высоко над землей, а поднимается из сердца. Мое же сердце было холодным и сильным, оно билось ровно на любой высоте.

Прораб Сон сидел на полу и курил сигарету. У него была странная манера курить — засунув голову между коленками. Дым, запертый в тесном пространстве, не поднимался в воздух, а окутывал Сона, и со стороны казалось, что тот курит всем телом. Когда он резко вскидывал голову, это означало, что он закончил. Выброшенный окурок упал возле дренажного стока, рассыпав искры.

— Так почему ты теперь не уходишь домой, а спишь каждый день в офисе? — поинтересовался Сон. — Надеюсь, ты не пристрастился к «гоу-стоп»[23]? Ты же раньше никогда не играл.

— Когда это вы видели, чтобы я увлекался азартными играми? — огрызнулся я. — Вы ведь знаете, что сейчас у нас много работы. А приходить и уходить каждый день утомительно. Вот поэтому приходится ночевать здесь, а что?

— Да просто ты и десяти дней дома просидеть не можешь, бежишь на работу как на праздник! Может, таскаться туда-сюда и утомительно, но что хорошего в грязном офисе? Ведь здесь только наши мужики вечно ошиваются. Может быть, у тебя дома какие-то проблемы?

— Какие там проблемы, каждый день одно и то же. Вы бы сами, господин прораб, уходили пораньше. У вас есть люди, которые вас ждут, так зачем постоянно торчать в вонючем офисе?

Наше обиталище действительно больше походило на ночлежку чернорабочих или зал ожидания на загаженном вокзальчике, чем на офис. Но именно в этой дыре, где рабочие пили водку или играли в карты, под шум их болтовни я спал на отсыревшем, замусоленном диване в углу. От такого сна усталость не проходила, а даже наоборот: все мышцы ужасно болели, а волосы и одежда пропитывались мерзкими запахами помещения.

Но, несмотря на все это, здесь я нашел приют, только здесь я мог свободно вздохнуть, словно первый человек, изгнанный из рая. Пусть у дивана, на котором я спал, обивка прорвалась во многих местах и была испещрена темными пятнами, дома все равно было хуже. Дом стал запретной территорией. Мое присутствие там создавало проблемы. Тот самый дом, где жили мать, вечно что-то требовавшая от меня, и брат, взваливший на меня ответственность за свое благополучие, перестал называться моим. Я всегда страстно хотел когда-нибудь покинуть его и именно по этой причине так торопился со свадьбой брата. Но теперь дом сам изгонял меня. Теперь брат выглядел гораздо более живым и энергичным, чем когда-либо, а мать постоянно смеялась, хотя ей ежедневно кололи инсулин. Что касается девушки, то она искренне старалась угодить им обоим. Теперь невозможно было представить дом без нее.

Шагая по рамам, я поднялся наверх. Солнце припекало макушку. У меня слегка закружилась голова. Казалось, что асфальтовая дорога, видневшаяся внизу, была очень далеко. Возможно, что-то в моем сердце изменилось, но в этот момент я почувствовал страх, которого не знал раньше. Собравшись с силами, я принялся устанавливать переданный прорабом навес. Навес был небольшой, с такой работой я бы смог управиться и один. Но заказ сделал не кто-нибудь, а родственник нашего прораба. В ином случае мне не пришлось бы самому ехать в Канхва, достаточно было бы прислать несколько ребят, работавших под моим началом. Закончив возиться с силиконом, я начал отдирать виниловую пленку, которая покрывала раму. Внизу наш прораб тоже как раз завершал обработку детали силиконом. Обычно, перед тем как бросить вниз оторванную пленку, я выкрикивал предупреждение. Чтобы кинуть ее подальше, я закрыл глаза, напряг мышцы на ногах, но вдруг споткнулся обо что-то невидимое и опасно пошатнулся. Я тут же восстановил равновесие, но слабость от головокружения моментально превратила все тело в желе.

— Что случилось? Ты в порядке? — крикнул прораб, увидев, что я закачался.

— Просто споткнулся. Все в порядке. Сейчас спущусь. — Я делал вид, что ничего особенного не произошло, но сердце колотилось как бешеное.

Ни с того ни с сего я вспомнил, как обнимал девушку в тот день в музее, — тогда сердце точно так же билось в груди; вспомнил реку, в которой мечтал остаться навсегда. Я представил, как срываюсь с крутого обрыва, как падаю вниз головой, как ударяюсь о воду. Кожу царапали бесчисленные камни и какие-то осколки, а тело обмотали грязные водоросли. Мышцы болели, я задыхался. Рывками выбравшись на поверхность, я поплыл к берегу, а когда достиг его, оказалось, что я был полностью обнажен, на мне ничего не осталось. В ушах по-прежнему звучало лишь дыхание девушки и ее тихий плач. «Почему вы пришли только сейчас?» — вспоминал я ее слова. «Почему же она плакала? Кого ждала?» — эти и множество других вопросов роем теснились в моей голове.

Когда я, закончив работу, приехал в офис, было уже восемь часов вечера. Сегодня дорога от города Канхва была особенно загружена, поэтому приходилось ехать, не снимая ноги с тормоза, и в качестве развлечения изучать заднюю часть впереди едущей машины. Солнце садилось за горизонт. В офисе было не продохнуть от сигаретного дыма — в разгаре было застолье; на столике были расставлены китайские блюда таншуйроу, кисло-сладкая свинина и что-то похожее на янчжаньпи, два сложенных вместе тонких крахмалистых блина.

— Ого, кого мы видим! Все-таки вернулся, а, брат? И все такой же! — раздался насмешливый голос прораба.

Человеком, которого он приветствовал, оказался Санвон. Начало нашего знакомства с этим парнем пришлось на трудные годы, когда мы с ним вместе работали в фирме «Хёкчжингымсок», где занимались ремонтом и отделкой домов. Мельком взглянув на меня, он схватил руку прораба и крепко пожал ее.

— Да, давно тебя не было, — весело продолжал прораб. — Ты что, до сего времени все черти знает где чистил канализационные резервуары? — со смехом спросил он.

— Не черти знает где, а в Японии. Да и разве только резервуары драил? Я и романы крутил, — тут он подмигнул мне, — и деньги зарабатывал. Эх, да и вообще, чем только я не занимался.

— А ты совсем не изменился с годами, — сказал прораб, улыбаясь; он отпустил руку Санвона и вернулся за стол.

Санвон медленно направился ко мне.

— Где ты пропадал? — спросил я его. — От тебя не было никаких вестей. Ты окончательно вернулся?

— Сколько вопросов, — улыбнулся он. — Пойдем куда-нибудь, промочим горло, там и поговорим.

И, не дожидаясь моего согласия, Санвон схватил меня за руку и потащил за собой. В итоге мы устроились в близлежащем баре с навесом. Это был довольно большой бар, в нем даже имелся аквариум. Все столики, каждый под большим зонтом, были забиты посетителями. Санвон заказал блюда из морепродуктов и несколько закусок.

— Зачем ты так много заказал?

— Ты же даже не ужинал, а на голодный желудок легко опьянеть. Давай поедим от души. Хоть память останется. Да и ты, кажется, немного похудел, по сравнению с тем, каким был, когда мы в прошлый раз виделись.

— Чему там худеть? Где ты видел, чтобы к работяге прилипал жир?

— Ты прав, — согласился Санвон. — Ведь все, что мы имеем, — это наше тело. Все, что мы можем, — это быть здоровыми и день и ночь носиться в поисках заработка. Конечно, это дело не для нежных девушек, а для настоящих мужчин.

— А ты хорошо выглядишь.

— А что мешает мне хорошо выглядеть? Я-то не перетруждаюсь. Кстати, у вас-то работы много?

— Да, много. Здесь уже не та фирма «Хёкчжингымсок», которую ты знал. Теперь мы изготавливаем окна для больших кинотеатров и панели для квартир. В компании работает около пятнадцати местных ребят. Но иногда, когда с заказами перебор, начальство привлекает даже людей со стороны.

— Директору — прибыль, тут все понятно, а для тебя какая выгода? Ты же гроши получаешь, это и слепому видно.

Я ничего не ответил. Тут принесли напитки и закуски, и я некоторое время просто молча пил сочжу. Санвон заявил, что сочжу великолепна, а рыба для хве[24] никуда не годится, и сразу развел бурную деятельность: выбирал другие закуски, наливал водку, звал официанта. Несмотря на свою невоспитанность и внешнюю грубость, он был парнем, которому не чужды ни глубокие переживания, ни чувство долга. С самого начала нашего знакомства мы делили с ним все радости и горести. Санвон мог внезапно исчезнуть и объявиться спустя полгода или год, но мы каждый раз встречались, точно друзья, расставшиеся накануне.

— Так чем ты сейчас занимаешься и как зарабатываешь на жизнь? Ты ничего не писал.

— Я-то? — переспросил он и улыбнулся. — Я сейчас плаваю на корабле.

— На рыболовном?

— Что, кроме рыболовных судов, других кораблей не существует? Вот поэтому ты и не умеешь делать деньги. Слышал что-нибудь о челноках? Китайцы называют их «тайгонами», что означает «временно исполняющий обязанности торговца».

— Это что-то типа посыльных, что ли?

— Ну, в целом, можно и так сказать, но у нас в ходу другое слово. «Частый посетитель» — так мы между собой называем людей, которые разъезжают по определенным странам, перевозят товары. Кроме того, мне попадаются и обычные посылки разной ценности. Моя задача — подготовить контейнер и отправить его из Китая в Японию. Я вот тут подумал: корабль «Дон Чхун Хо» действительно огромное судно и места на нем хватает. Я вот к чему клоню: ты не хочешь прокатиться? Обещаю неплохой доход.

— Что, на корабле? Нет, не хочу, спасибо. Хоть горы золотые обещай, — отрезал я и одним глотком осушил рюмку.

— Ты же мужик! Ты должен быть смелым, строить далеко идущие планы. Ты же не выслушал меня до конца, а уже отказываешься. Поверь мне, есть тут выгода. Я тоже сначала сомневался: что за прок плавать по морям, но, говорю тебе, это как наркотик. Сейчас у меня несколько дней отдыха, потому что корабль становится на ремонт, но, если честно, стоит мне провести дней десять на суше, как все тело начинает зудеть, и я уже на стенку лезу. В Японии я имел честный заработок, но вся эта чистка канализационных резервуаров на судах втайне вызывала у меня отвращение. Да и что толку от больших денег, если рядом нет друга? Мужчина должен иметь хорошего друга, разве нет? Там такого не было, вот я и вернулся. Но если я поеду в Китай, то там стану королем. Если есть деньги, нет ничего невозможного. Слава богу, там их не так уж много и надо. В Китае все, что мы сейчас с тобой едим, не будет стоить даже десяти тысяч вон[25]. Там рай, поверь мне, настоящий рай. Как там хорошо! — Он мечтательно закатил глаза. — Ты тоже изменишь свое мнение, если съездишь туда. Я гарантирую. Давай сделаем так: ты возьмешь отпуск на неделю, и мы вместе отправимся.

— Ладно, хватит уже об этом, — снова оборвал я его. — Но зачем тебе тогда все эти поездки в Циндао или Тяньцзинь?

— Там так много людей, что трудно выбить себе место. Конечно, стоило бы сперва открыть там свое дело и потом уже звать тебя, но ничего, для начала поработаешь там моим помощником. Из Сокчхо я собираюсь заехать в российский городок Зарубино, а оттуда двину в Хуньчунь. Все говорят, что сейчас там Особая экономическая зона, я хочу все увидеть своими глазами. К тому же там мало тайгонов. Чтобы организовать серьезный бизнес, надо иметь своих людей, а их — хоть и народу тьма, и капитал есть — как раз и не хватает. Сначала туда перебрались коренные жители Сокчхо, заняли теплые места и, все такие важные, мешали другим развернуться. Но теперь они постарели и зарабатывают свой кусок, в лучшем случае выгружая мешки с рисом. Поэтому я говорю… А что если тебе приехать ненадолго?

Я ничего не ответил, но почему-то подумал про себя, что в этой идее нет ничего неосуществимого.

Водка, выпитая на пустой желудок, приятно обжигая пищевод, добралась до кишечника. Санвон продолжал болтать о чем-то совершенно мне не интересном и заказывать новые закуски. На меня навалилась усталость, вызывающая дремоту, ноги стали тяжелыми. Мы с Санвоном перекочевали из бара с навесом в караоке-бар, а из него — в ресторан, где готовили суп хэчжангук, и снова принялись пить сочжу. Когда мы вышли из ресторана, уже рассвело.

— Да, и правда летнее солнцестояние — рано светает. Когда выхожу из дома на рассвете, всегда испытываю какое-то странное чувство. Ладно, пойду я. Позвони. Да, и не забудь ничего из того, что я сказал. Ты понял?

С этими словами Санвон передал мне свою визитную карточку с надписью, сделанной иероглифами и хангыле[26], и быстрым шагом отправился восвояси. Несмотря на то, что живот побаливал, а в теле сохранялась приятная расслабленность, в голове отчего-то понемногу прояснялось. Я сел перед рестораном, где подавали хэчжангук, и стал рассматривать визитную карточку, оставленную Санвоном. Она казалась мне билетом в другую жизнь.

Летнее солнцестояние. Сегодня был самый долгий день в году. Наконец наступил момент, начиная с которого светлые часы пойдут на убыль. Я подумал: «Хорошо бы, дни продолжали становиться короче, пока однажды не пришло бы время, когда в мире осталась бы только ночь. Темная, беспросветная ночь, как тьма в глубинах вод».

Мать умерла. Всю весну она тянула свою старую песню о цветах и в конце концов умерла под их тенью. Это случилось через несколько дней после того, как на лагерстремии начали лопаться фиолетовые почки.

Мать говорила, что когда расцветает лагерстремия, тогда и наступает настоящее лето. Еще она говорила, что эти цветы трижды распустятся и трижды опадут, прежде чем придет осень, и лишь только тогда, когда облетят все лепестки, можно будет есть рис нового урожая. Мать покинула этот мир еще до того, как опали первые цветы. Это был чхобок, первые три дня после летнего солнцестояния, когда солнце жарит, точно печь.

Из-за жары рабочие быстро выбивались из сил. В такой ситуации директор приостановил все работы и заказал ужин в ресторане. Его выбор пал на ресторан моего брата, что, конечно, было знаком особого внимания и заботы, но меня вся эта ситуация только смущала и выводила из равновесия. Я как раз вышел из машины и стоял в нерешительности, как вдруг на глаза мне попалась мать, которая выбежала из дома встречать гостей. Она выглядела больной, но не настолько, чтобы я мог предугадать ее скорую смерть. Я скомкано поздоровался с ней и, смешавшись с толпой, сел на свое место.

Тогда я еще не знал ни того, что ее здоровье сильно ухудшилось, ни того, что она бродила по ночам, с трудом ковыляя по дороге. Как знать, быть может, она отсрочивала неизбежное, чтобы дождаться меня. После ее смерти я все думал: «Если бы не чхобок, если бы директор не привел нас в ресторан брата, если бы мать не увидела меня, то, возможно, она прожила бы немного дольше?»

В тот день я старался не приглядываться к ней особенно внимательно. Пока она, хромая, с протезом на ноге, но уже переодевшаяся в праздничную одежду, шагала в сторону зарослей лагерстремии, я, затерявшись среди рабочих, украдкой смотрел на брата с девушкой. Она выглядела еще более худой, чем раньше. Ее тело походило на хрупкий стебелек цветка. Она сама и была нежным цветком, что увянет, стоит его сжать посильнее. Каждый раз, когда между фигурами тесно сидящих гостей образовывался просвет, мои глаза находили ее и жадно ласкали ее тело. Это было кощунственное желание. Стоило мне случайно встретиться с ней взглядом, я тут же отворачивался. Ее взгляд был острым, словно в зрачках прятались наточенные кинжалы; они метили в мое сердце и глубоко проникали в мою душу. От этих ран сердце замирало, обливаясь кровью. В те самые минуты, когда умирала моя мать, я тоже умирал, пусть и от совсем иной болезни.

Брат был занят тем, что готовил уток и подносил водку, а девушка сновала туда-сюда с подносом в руках, разнося гарниры. Несколько рабочих в ожидании обеда расстелили пару армейских одеял и играли в «гоу-стоп», другие пили водку, закусывая ее луком и кимчхи из редьки. Вскоре подле нас возник брат, удерживавший в руках большую сковороду, знавший его прораб тут же приветственно стиснул его ладонь. Заплетающимся языком он принялся разглагольствовать о том, что у брата даже лицо посветлело теперь, когда тот женился, что у него красивая жена и что, раз он женат, то осталось лишь мне подыскать невесту, тогда мать будет спокойна. Но даже во время это сумбурной речи в моей голове не возникло и мысли о матери, которую должна была успокоить моя предполагаемая женитьба.

Руки брата ловко орудовали ножницами. Он умело отрезал уткам крылья и ножки, не повреждая саму тушку. Это у него получалось гораздо лучше, чем ловить несчастных птиц, бегая за ними по всему двору. Закончив с одной из уток, он отложил ножницы и быстро перехватил мою руку. На его глазах выступили слезы.

— Я понимаю, что ты занят, но приходи ночевать домой. Юнхо, мама хочет видеть тебя.

Он прошептал это, притянув меня к себе за шею, но я продолжал сидеть, упрямо уткнувшись в тарелку, и не смотрел на мать. Над моим супом клубами поднимался пар, и я полностью сосредоточился на этой картинке. Я не мог заставить себя поднять голову. Когда я видел глаза брата, мне хотелось сбежать. Вместо этого я изучал содержимое своей тарелки и молча кивал.

Когда на столиках остались лишь беспорядочно разбросанные обглоданные кости, когда были съедены и чхапсаль[27], и жидкая каша, сваренная с проросшими бобами, девушка принесла на подносе разрезанный арбуз. Рабочие курили сигареты или ковырялись в зубах зубочистками. В помещении царила атмосфера покоя. Съеденный обед осел в животе приятным чувством сытости, над столом гулял прохладный ветерок, ни у кого не было дел, требующих решения в срочном порядке. Именно тогда и умерла мать.

Я нашел ее у подножья горы, лежащей под лагерстремией. Сначала я подумал, что она прилегла вздремнуть под тенью кустов. Стараясь не разбудить ее, я бесшумно побрел в сторону горы и дошел до канавы у ее подножья. Вода здесь текла особенно бурно во время дождя. Справив малую нужду и выкурив сигарету, я повернул назад. Мать по-прежнему лежала в том же положении, в каком я ее оставил. И когда я подошел к ней, и когда тряс ее за плечо, она все так же лежала в прежней позе… Так я понял, что она умерла.

Лицо мамы выражало бесконечное спокойствие. Как раз в эту секунду один цветок лагерстремии упал в ее слегка приоткрытый рот. Мать, лежавшая под тенью цветов, была похожа на гигантскую мертвую птицу с прикушенным языком и вместе с тем — на пичугу, которая несет в клюве корм для своих птенцов. Люди обступили ее. Никто не мог поверить в ее смерть. «Значит, — мелькнуло в голове, — в то время как я любовался женой брата, она здесь умирала». Свидетелями последних минут ее жизни стали лишь красные цветы лагерстремии. Я даже плакать не мог. Девушка, увидевшая неподвижное тело матери, бессильно опустилась на землю.

Причиной смерти оказался сердечный приступ. Я подумал, что, возможно, она умела управлять работой своего сердца точно так же, как я умел управлять своим страхом. Тогда получается, что она сама убила себя, заставив свое сердце остановиться. Да, верно, она наверняка решилась на этого лишь после того, как увидела меня. Мы омыли ее тело. Мы обыскали все возможные места в доме, но так и не смогли найти ее протез. Поэтому вместо него, чтобы отсутствие ноги не бросалось в глаза, мы набили в обувь вату.

Присутствующих на похоронах было немного. Это были мои знакомые рабочие, несколько постоянных клиентов, пара человек из родни матери и соседи из близлежащих ресторанов. Похороны длились три дня, и на протяжении всего этого времени девушка то и дело плакала. Что касается брата, то он в основном сидел без движения, с трудом поднимаясь лишь когда к нему подходили с соболезнованиями. У него было лицо человека, которому приходится играть отведенную ему кем-то роль. Я оставался в комнате с гробом и неотрывно смотрел на фотографию матери, сделанную во время последней прогулки. Снимок сделали уже после того, как брат и девушка сфотографировались в свадебных одеждах; мать тогда тоже переоделась, уступая настойчивым просьбам девушки. На фотографии она смущенно улыбалась, словно невеста.

Спустя три дня после смерти матери мы отвезли ее тело в крематорий. Все равно у отца не было могилы, поэтому мы не могли похоронить ее рядом с ним, а выкупить участок в горах мы так и не собрались. Тело мамы, отекшее из-за сахарного диабета, превратилось в серый пепел меньше, чем за три часа. Сидя в комнате ожидания для родственников, брат не отрывал глаз от экрана, показывавшего ход кремации. Он плакал, склонив голову к коленям жены. Девушка же, до этого пролившая немало слез, сейчас, наоборот, выглядела вполне спокойной. Она легонько похлопывала брата по спине, словно успокаивала ребенка.

Только когда мы получили урну с пеплом матери, я осознал реальность произошедшего. Ей больше не было нужды тянуть свои песни о цветах, капризничать, ворчать из-за вкусностей, которых ее лишали из-за повышенного уровня сахара в крови; больше не надо было лить слезы, похожие на гной, и вспоминать время, когда был жив отец. Теперь она стала просто серым пеплом, который мог улететь от легкого дуновения ветра.

— Хорошо бы взять ее домой, — сказала девушка, аккуратно придерживая урну.

Лично я думал оставить урну с пеплом в склепе рядом с крематорием.

— Мама ведь любила цветы? — продолжила она. — Я бы отнесла урну к подножью горы и закопала под лагерстремией. Так было бы правильнее всего… — Ее голос звучал тихо, но решительно.

Выслушав ее, брат лишь молча кивнул — в знак согласия. Она прожила с матерью в лучшем случае несколько месяцев, но узнала ее лучше, чем мы, которые жили с ней бок о бок десятки лет. Всю дорогу, пока мы ехали домой от крематория, урну с пеплом матери держала девушка. Она прижимала ее к груди так, словно это была единственная вещь, которой она дорожила в этой жизни, словно в тот момент, когда ее руки разожмутся, она потеряет весь мир.

В доме царил беспорядок. Не убранные вовремя пакеты с мусором разворошили кошки, вылившаяся из мешков гнилая вода распространяла вокруг ужасный запах. Грязная посуда, раскиданная повсюду обувь — отпечатки дня, когда умерла мать. Пока я выбрасывал мусор и приводил в порядок дом, брат, взяв лопату, начал копать яму рядом с лагерстремией. Девушка, с урной в руках, неподвижно стояла рядом с ним.

Мы похоронили мать под лагерстремией. Теперь она будет лежать под тенью цветов все лето. Пройдет еще немного времени, и она проникнет в корни, напитает дерево силой, и появятся новые ветви, распустятся свежие цветы. Набухнут фиолетовые почки — и она позовет меня. Пока цветы лагерстремии три раза распустятся и опадут, мое сердце, наверное, успеет покрыться красными, словно цинния, кровоподтеками.

Протез матери я обнаружил в глубине шкафа для одежды. В инкрустированном перламутром шкафу с осевшей дверцей после кончины отца лежало хлопковое покрывало, которым мы ни разу не пользовались, застиранные, истончившиеся ватные одеяла, выцветшие фотографии, хранившиеся в ящиках, и прочие самые разные вещи. Когда я подобрал сверток, выпавший из обнаруженного под ватным одеялом черного винилового пакета, и развернул его, оказалось, что это был протез матери, который мы не сумели найти.

Мне стало жутко и противно, словно это была реальная плоть, оторванная от тела матери. Я долго сидел ошеломленный, держа в руке сверток. У меня никак не укладывалось в голове: «Как смогла она, отвязав протез, пересечь весь двор и дойти до кустов лагерстремии? Как сумела сделать это в одиночку, без поддержки, без костылей… Может быть, она действительно ждала меня, а когда увидела, решилась умереть? Но почему тогда она сняла протез?..» Я бросил грязный протез вместе с лекарствами матери в мешок для мусора.

Три дни я упаковывал вещи матери в ее комнате. На самом деле вещей было не так много, чтобы потратить на сборы столько времени, но я целыми часами, закрывшись в комнате, то собирал, то разбирал коробки. Дело было не в том, что я предавался тоске по матери или мысленно перебирал воспоминания о ней. Просто мне некуда было идти. Я превратился в заключенного, который добровольно вошел в тюремную камеру. Только в этой комнате я чувствовал себя свободным и вместе с тем защищенным.

Пока я прятался в комнате, брат с девушкой большую часть времени проводили у зарослей лагерстремии. Брат сидел рядом с женой, прислонившись к стволу дерева, или лежал, положив голову ей на колени. У него не было иммунитета к смерти. Если бы не его жена, он, возможно, потерял бы всякий смысл в жизни и незаметно угас. Теперь он повсюду следовал за ней. Он смотрел на жену, как только что вылупившийся птенец, впервые открывший глаза, с раскрытым в крике клювиком смотрит на свою маму. Брат повсюду следовал за ней, точно привязанный. Потеряв родную мать, он нашел новую мать в жене.

Больше не осталось вещей, которые надо было упаковать. Чтобы уничтожить следы пребывания матери в этом мире, оказалось достаточно одного большого пакета для мусора. Схватив его, я вышел во двор. Над землей низко плыли темные облака. Брат с девушкой по-прежнему сидели под лагерстремией. Устремив взгляд в одну сторону, они нежно касались ладоней друг друга. Цветы лагерстремии выглядели необычайно красными.

Не знаю почему, но, глядя на эту пару, я подумал, что это не брат находит утешение в девушке, а наоборот. Она, словно вдова, которая, желая забыть мертвого мужа, цепляется за ребенка, со всей искренностью дарила ему свое тепло. Они сидели, обнявшись, поглаживая друг друга по спине, стараясь лаской утишить боль.

Я тоже мечтал ощутить чью-то поддержку. Однако не было никого, кто утешил бы и приласкал меня. Мое кощунственное желание, а затем эта внезапная — и загадочная — смерть матери. Мне казалось, что мое сердце, не получив успокоения, иссохло, превратилось в пыль. Я думал о том, как мне хочется, чтобы девушка поделилась своим теплом и со мной тоже. Мне хотелось, чтобы она сказала хотя бы одну фразу, подарила хотя бы один взгляд, хотя бы один раз обняла меня. Однако мне не удавалось поймать ее взгляд, он ускользал от меня, как рыба, шевеля плавниками, ускользает от рыбака. На моих руках, в мольбе протянутых к ней, оставалась лишь мерзкая слизь. Это были нечистоты — отвратительные, постыдные, такие даже если проглотишь через силу, то мерзость все равно однажды вытечет из носа, словно гной. Они не могли влить живительную влагу в мое иссохшее сердце. Напротив, смешавшись с его пылью, они оставили на моей душе лишь грязные, неровные подтеки.

Сжав пластиковый пакет с мусором, я направился за клетку с утками. Я прикурил сигарету и поджег пакет. Он мгновенно съежился, и огонь перекинулся на одежду. Пламя объяло платье с цветочными узорами, старые фотографии, ящик со всякой всячиной, протез. Глядя, как огонь пожирает протез, я понял, что не могу больше оставаться в этом доме. Иначе каждый раз, когда я буду видеть брата с девушкой, сидящих под красной лагерстремией, мерзость будет рваться наружу. Этот место больше не являлось домом. Я понял, что должен уехать как можно дальше.

На мою удочку поймались камбала, креветки с крупными икринками, двухстворчатые моллюски. Я решил, что на ужин улова хватит; все это очень любил брат. Спустя десять дней после кончины матери я позвонил Санвону. Он сказал: «Я знал, что ты позвонишь», а затем добавил, что получил загранпаспорт и оформил необходимые документы для получения визы. Все, что требовалось от меня, — сделать шаг за порог.

Когда я вошел в дом, брат выбежал мне навстречу и схватил меня за руку. Кажется, его печаль совсем прошла за эти дни. Он тут же принялся за приготовления к шикарному ужину: разжег огонь в печи, переделанной из старого умывальника из нержавеющей стали, и, установив сверху железную сетку, ловко соорудил гриль. В этот раз мы впервые за долгое время собрались вместе за едой. Я выложил на сетку креветки и моллюски. Хорошо прожаренные моллюски тут же раскрыли свои створки, и из них вылилась морская вода. Когда я увидел, с какой гордостью брат рассказывает об утках и делах ресторана, о том, что число клиентов по сравнению с прошлым годом увеличилось, что на огороде хорошо растут овощи и зелень, я успокоился. Похоже, что он обрел свои прежние энергичность и благодушие. Что касается девушки, то она бегала между кухней и огородом, расставляя на столике огурцы, салаты и прочую зелень. Я же молча внимал рассказам брата, не забывая вскрывать раковины и переворачивать креветки.

Небо постепенно становилось багровым, не успели мы и заметить, как темнота опустилась на землю. Только начало смеркаться, как прятавшиеся от дневной жары насекомые принялись жужжать и стрекотать, им вторили лягушки — из канав доносилось кваканье. Девушка зажгла ароматическую палочку, запах которой отпугивал комаров, и закрепила ее на подставке в виде спирали рядом со столиком. Эта летняя ночь обещала подарить мне свободу. Не желая ничего упустить, я жадно смотрел по сторонам. И лишь дождавшись того момента, когда стемнело окончательно, я наконец обратился к брату.

— Брат, я хочу съездить кое-куда, — заговорил я, когда растущая луна повисла над горным ущельем.

Брат с девушкой одновременно посмотрели на меня. Я глядел лишь на угасающий огонь в печи.

— Вы помните Санвона? Ну, того парня, который раньше работал со мной. Теперь я снова буду работать с ним. Он сказал, что я ему нужен. Наверное, какое-то время я не смогу приезжать домой. Но вы не беспокойтесь. Вы же знаете, что он человек справедливый. А я устал вкалывать в своей фирме, поэтому думаю, что так будет лучше.

— Куда? — спросил брат, его глаза стали круглыми.

Куда? Мне вдруг заложило уши. С языка чуть не сорвалось: «В Китай». Я подумал, что, возможно, в ответ на такое признание девушка рассказала бы мне о своей родине, попросила бы передать привет родителям или друзьям, научила бы меня хотя бы нескольким фразам на китайском… Я сказал:

— Далеко, очень далеко.

Тихо повторяя слово «далеко», я чувствовал тоску, словно мне предстояло отправиться в далекую ссылку. При одной мысли, что я не смогу вернуться, мне стало невыносимо грустно.

— Надолго?

— Не знаю, эта работа требует длительных командировок, но раз в год или даже несколько раз в году я смогу навещать вас. Какое-то время я не буду приезжать, потребуется время, чтобы привыкнуть к новой работе. Я оставлю вам телефон Санвона, поэтому, если что-нибудь случится, звоните в любое время, — объяснил я и, видя недоумение на их лицах, добавил, пытаясь успокоить их: — Почему вы так смотрите, мы ведь не навсегда расстаемся?

— Когда едешь?

— Завтра.

— Так быстро?

— Простите. Я должен был сообщить вам раньше, но я тоже не знал, что все так скоро завертится. Понимаете… да, верно… место освободилось раньше, чем я рассчитывал, поэтому приходится так спешить, мне очень жаль, брат.

На глазах брата выступили слезы. Я достал из кармана визитную карточку Санвона и передал ее ему. Он, даже не взглянув на нее, бросил ее на столик. Я понял, что сейчас он начнет жаловаться. Мне действительно было жаль его. Ведь после несчастного случая я ни на миг не отходил от него, я был его голосом, его ногами. Теперь мое место займет девушка. Это была даже не передача полномочий, а потеря прав на брата. Я впервые посмотрел ей прямо в глаза и произнес:

— Я прошу вас позаботиться о нем.

Взгляд девушки на некоторое время задержался на мне, а затем устремился куда-то вдаль. Смущенно улыбнувшись, она сказала:

— Зачем вы просите об этом? Не волнуйтесь. — Коротко уверив меня, она взяла со столика визитную карточку Санвона и стала рассматривать ее.

На мгновение на ее лице появилось смущенное выражение, но тут же исчезло вновь. Я надеялся, что она скажет мне что-нибудь. Но она, кусая губы, лишь молча положила визитную карточку в карман.

— Я побываю в разных странах и позже смогу и вас свозить куда-нибудь. Я осмотрю все уголки мира и обязательно вернусь, поэтому вы ни о чем не беспокойтесь и просто ждите. Если я найду какое-нибудь действительно красивое место, то первым делом позову вас, хорошо, брат?

После этих моих слов брат немного расслабился и стал успокаиваться. Ему даже захотелось порадовать меня чем-то. Поэтому на этот вечер в нашу жизнь вернулся давно забытый цирк. Брат сделал стойку на руках, а затем, разведя ноги как дугу лука, принялся ходить по комнате. Он прошелся по стоявшей во дворе машине и поднялся на крышу. Широко расставленные ноги, ровная линия спины и шеи — на крыше брат казался парящей птицей. Я хлопал в ладоши, как того от меня желали, но на душе у меня было неспокойно. Перед моими глазами все время всплывала картина, где брат лежал на земле с проводом, обмотанным вокруг горла.

Лишь за полночь я вернулся в комнату и прилег. Несмотря на усталость, сон не шел. Вокруг было тихо. От такой тишины перехватывало дыхание. Я лежал с раскрытыми глазами и ждал рассвета. Наконец, нарушив это безмолвие, начали петь горные птицы. Еще не рассвело, но ночная тьма уже готовилась отступить. Перекинув через плечо сумку с вещами, я вышел из комнаты.

Стоя под лагерстремией, на том месте, где был захоронен прах матери, я наблюдал за тем, как светает. Тьма уходила постепенно, но в какой-то момент ее вдруг не стало вовсе. Надо было уйти до того, как проснется брат. Я не был уверен, что, увидев брата с девушкой, я найду в себе силы уехать. Вытащив сигарету, я зажал ее губами, но из-за ветра прикурить не получалось. Только несколько раз чиркнув зажигалкой, я с трудом сумел зажечь огонек. Я глубоко затянулся и с силой выдохнул дым в сторону лагерстремии. Живот кольнуло острой болью.

— Если курить на пустой желудок, то можно его испортить, — тихо сказал кто-то.

Это была девушка. На миг мне почудилось, что я встретил призрака. Она не смотрела на меня, ее взгляд был направлен на цветущие заросли.

— Это номер телефона моей подруги. Если возникнут какие-либо трудности, позвоните ей. Просто передайте ей, что Хэхва живет хорошо.

Она вручила мне листок бумаги, аккуратно сложенный пополам. На краткое мгновение ее рука коснулась моей. Мне показалось, что стук моего сердца разносится в воздухе, как набат. Я считал, что мое тело умерло вместе с матерью. Но девушка всего лишь одним легким прикосновением заставила меня осознать тот факт, что мое сердце все еще бьется, а кровь бежит по венам. Благодаря одному легкому прикосновению я почувствовал себя рожденным заново.

Я осторожно взял ее руки в свои. Я ни о чем не думал, мне просто хотелось сделать так. Даже больше: мне казалось, что если я не сделаю этого, мое возродившееся тело вдруг застынет и умрет. Она не отняла руку.

Мне мечталось, чтобы все, заключенное во мне, передалось ей через кончики наших соприкасавшихся пальцев: гулко бьющееся сердце, бегущая по жилам кровь, дрожащее тело, горячее дыхание. Тогда мне не пришлось бы отправляться в Китай. Я так яростно желал остаться рядом с ней, но это было напрасное желание. Рука девушки, выскользнула из моих ладоней, как песчинка, как вода, как время. Она стояла, сцепив руки, и смотрела на меня.

— Простите, что уезжаю, оставляя вас одну, — это было единственное, что я мог сказать.

С трудом выталкивая слова, я не отрывал взгляда от ее миниатюрных ладоней, только что лежавших в моих руках. Она ничего не ответила. Лишь в уголках ее губ показалась легкая улыбка.

Девушка, развернувшись, направилась к дому. Я остался стоять под лагерстремией и наблюдать, как она заходит внутрь. Я простоял так довольно долго. Даже после того, как дверь закрылась, образ девушки продолжал жить у меня перед глазами.

Я сел на первый автобус, отправлявшийся в Сокчхо. Скорей всего, это был именно первый автобус, потому что внутри я увидел лишь пожилую супружескую пару и несколько молодых ребят, отправлявшихся за город спасаться от жары, остальные места были свободны. Я занял место под номером девять и, низко опустив спинку сиденья, попробовал уснуть. Но хоть я и не спал всю ночь, сон не приходил. Стоило мне закрыть глаза, как разнообразные картины начинали вспышками мелькать под опущенными веками. Они не исчезали, даже если я снова открывал глаза.

Мне казалось, что я проспал всего ничего, однако автобус уже проехал Каннын и теперь подъезжал к городу Янян. Мельком глянув на море, простиравшееся за окном автобуса, я опять смежил веки. Это море еще успеет наскучить мне в будущем. Мне предстоял путь длиной в тринадцать часов. Через русское село Зарубино, где я должен был запастись товарами для продажи, я направлялся в китайский город Хуньчунь. Это было все, что я знал. Впрочем, другого знать и не надо было.

Выйдя из автобуса, я отправился прямо в порт Сокчхо. Только увидев пришвартованный за пассажирским терминалом паром, я наконец осознал, что оставил свой дом.

Теперь я ехал в Китай. Но страха не было. Какие бы страшные бури мне не грозили, я все равно преодолею шестьсот километров морского пути и попаду в Китай. Поглаживая лежащий в кармане листок бумаги, переданный мне девушкой, я укрепился в принятом решении. Мы с ней разделили между собой, словно секрет, имя ее подруги.

Я смотрел на море, ширившееся за гаванью бесконечным простором. Высоко над морем плыло похожее на клочок ваты белое облако. Я увидел, как на самом его верху распускается белый цветок. По неизвестной причине цветок напоминал мне чье-то лицо.

6

В конце концов он ушел. Собирался уйти, даже не попрощавшись. Ускользнуть еще до рассвета, намеренно выбрав время, когда муж спал, и отправиться в далекий Китай. В то время как все остальные стремятся и не могут сбежать оттуда, он добровольно едет в эту беспокойную страну.

После того как умерла мать, мы с мужем жили лишь ожиданием возвращения его младшего брата. Ее смерть была слишком неожиданной. Я долгое время не могла прийти в себя, как если бы меня ударили дубовой битой прямо по голове. Я постоянно плакала. У меня было такое чувство, словно я потеряла единственного ребенка, словно у меня парализовало половину тела, моя душу болела, а сознание было как в тумане. Если бы от моих слез исчезла эта страшная пустота и вернулась мать, я бы охотно проплакала и сто дней. Однако я не могла позволить себе просто сидеть и рыдать. Теперь у меня был муж, который лежал рядом, устроив свою голову на моих коленях, напоминая мне ребенка с ослабленным иммунитетом. Если бы я не взяла себя в руки, то он, наверно, так и не смог бы оправиться от своего горя. Поэтому я собралась с силами и привела в порядок тело и душу, которые уже вынесли все страдания, какие могли вынести.

После летнего солнцестояния началась настоящая жара, и если приток клиентов в ресторане можно считать счастьем, то наше счастье пришло вместе с ней. Когда работаешь, легко не думать о плохом. Даже к мужу, который все еще временами принимал отрешенный вид, постепенно возвращались силы. На закате мы с ним садились под лагерстремией и наблюдали, как заходит солнце. Чтобы отвлечь его от грустных мыслей, я пела ему песни или рассказывала истории, услышанные в детстве. И в его руки, заботливо ухаживавшие за птицей и огородом, тонким ручейком потекла сила.

Я вытащила чашу с цветочным узором и, налив туда воды, отнесла ее под лагерстремию. Это была та самая чаша, которую так любила мать. Облетевшие с кустов цветы медленно плавали внутри чаши. Порой, когда я тосковала по матери, я садилась под дерево и смотрела на цветы, плавающие в чаше. Если я смотрела на них достаточно долго, то поверх моего отражения в воде постепенно начинало проступать лицо матери. Я дружески беседовала с ней, с почтением расспрашивала ее о здоровье, все — будто наша встреча произошла наяву. Она, как и раньше, рассказывала мне о цветах и фруктах или пересказывала древние истории. Здесь, внутри чаши, расписанной цветами, она всегда улыбалась. Так мать жила под лагерстремией.

Когда младший брат мужа возник на пороге с мешками продуктов, меня охватило желание похвастаться перед ним всем этим. Мне захотелось показать ему лицо матери, спрятавшейся в чаше, вновь обретшего спокойствие мужа и поле, где тот работал. Но он не дал мне такой возможности. Его сообщение об отъезде в Китай было как гром среди ясного неба, и я почувствовала, как пустота отвоевала еще кусочек моего сердца.

Позже, когда я стала вспоминать младшего брата мужа, то мне приходили на память не его узкие, колючие глаза, а худая жилистая грудь; сильная грудь, которая послужила опорой для моего ослабевшего тела. Хотя наше объятье в тот день длилось краткий миг, я живо помнила ощущение прикосновения к его твердой груди. Когда он сказал, что ему надо куда-то уехать, я почувствовала, что теряю последнюю опору. Теперь, без него, меня собьет с ног даже легкий ветерок.

В окно уже начинала проникать свежесть утра. Я заколебалась. Глядя на удалявшуюся фигуру брата мужа, я вдруг осознала, что мне хочется остановить его, удержать, хоть за руки схватить. Честно говоря, я так и не разобралась в своих чувствах: было ли среди них желание, следуя за ним, вернуться в Китай. Я тихо встала и, не включая свет, аккуратно написала на листке бумаги номер телефона Ёнок. Я подумала, что она сможет помочь ему чем-нибудь, когда он окажется в Китае. Затем я осторожно открыла дверь и выскользнула из комнаты.

Он стоял под ветвями лагерстремии. Его фигура в белесом предрассветном тумане казалась очень одинокой. Мне вдруг захотелось погладить его по спине. Если я поддамся порыву, может быть, он останется и никуда не поедет? Я бесшумно подошла к нему. Он не заметил моего приближения.

Я смотрела ему в спину. В его осанке ощущалась сила, решительность. Из-за его плеча поднимался сизый дымок. Это заставило меня остановиться. Я заметила вслух, что вредно курить на пустой желудок, а про себя подумала, что отпускаю его из дома, даже не накормив завтраком. А ведь для человека, отправляющегося в дальний путь, завтрак — лучшее подспорье. Но я ничего не могла для него сделать, и это мучило меня.

Хотя я и первая прервала молчание, на самом деле мне нечего было ему сказать. Я мельком взглянула на лагерстремию, на дерево, под которым покоилась мать, и подумала: «Могли бы эти красные бутоны заставить его остаться? Смогут ли вернуть его?» Мне захотелось любыми способами остановить его. Внешне я спокойно приняла его решение, хотя и не знала, как к нему отнесется мой муж. Однако если в мире и существовал человек, способный удержать его, то все равно этим человеком была не я. В его глазах читалась твердая решимость уехать.

Без лишних слов я передала ему номер телефона Ёнок. «Но почему я даю ему ее телефон?» — мелькнула мысль. Что творилось в моей душе? Почему я так поступала? Может быть, я предполагала, что ему понравится Ёнок, или хотела, чтобы она приехала в Корею, вырвалась из нищеты, или беспокоилась о нем, который, как и я сама когда-то, отправлялся в чужую страну.

Все это длилось какие-то секунды. Я посмотрела ему в глаза. Это было слияние. В наших глазах отразилось одно и то же чувство. Его сложно было описать, но оно приводило в смущение и заставляло испытывать неловкость. В тот момент я ощутила порыв бросить все, увязаться за ним и вернуться в Китай. Мне показалось, что он был бы не против, но я сознавала, что так поступать нельзя. Я быстро развернулась и устремилась к дому.

Еще не успев открыть дверь, я услышала его шаги, удаляющиеся по засыпанной гравием дороге. «Все-таки уходит», — пронеслось в голове, сердце кольнуло. Но вместо сожаления я испытывала чувство облегчения. Если бы он не уехал, то мое смятение и та странная, волнующая дрожь, проникшая в мою душу, усиливались бы день ото дня и однажды накрыли бы меня с головой. Я не была уверена, что справилась бы, если бы это страшное чувство стало неуклонно расти. Я успокоила свое сердце.

Я постаралась отворить дверь комнаты как можно тише, чтобы муж не проснулся. Но если, когда я уходила, он еще мирно спал, то сейчас он сидел посередине комнаты и моргал с растерянным видом. Словно ребенок, которому приснился кошмар, он смотрел на меня снизу вверх с таким лицом, что, казалось, вот-вот расплачется.

— Юнхо нет, — произнес муж, низко склонив голову.

Я молча обняла его.

«Да, он уехал. Оставил нас вот так… мать ушла, ваш брат уехал», — говорила я про себя, поглаживая его по голове. Когда я ласкала его, в моей душе тоже воцарялся покой. По ладоням распространялось тепло. Я вспомнила то, другое, прикосновение и то умиротворяющее тепло, которое ощущала в краткие мгновения, пока мы стояли, взявшись за руки. Все это время я гладила мужа по спине, стараясь и сама обрести утраченное спокойствие.

Теперь я должна буду присматривать за ним. Пока я была в Китае, и даже после — до того как умерла мать, я не догадывалась, что мне достанется столь тяжелая ноша. Мной медленно овладевал страх. Стиснув голову руками, я пыталась прогнать страх и успокоиться.

Внезапно муж приподнял голову и посмотрел на меня. Но я никогда не видела прежде у него такого пронзительного взгляда. Это был взгляд дикого животного, которое, оскалив клыки и вздыбив шерсть, стережет свою добычу.

— Куда ты ходила? — резко спросил он.

У него шее вздулись вены. Его голос был похож на скрип металла, когда тот распиливают ножовкой. Внезапно его глаза вспыхнули злым огнем.

Мой голос задрожал. Это был неуверенный голос человека, совершившего плохой поступок.

Когда я уже было решила, что страшная вспышка миновала, он вдруг схватил меня за предплечье с силой профессионального массажиста. Я попыталась вывернуться и освободиться от его хватки, но он не отпускал меня. Швырнув меня на пол, он принялся грубо, намеренно причиняя боль, срывать с меня одежду. Дрожа от страха, не зная, что делать, я перестала сопротивляться. Муж, в отличие от прошлого раза, не медлил. «Разве не у него были бесконечно теплые и ласковые руки?» — пронеслась у меня мысль. Но сейчас те же руки стали жесткими и грубыми — чужими. Незнакомые руки шарили по моему телу и терзали его.

— Что на вас нашло, что вы ведете себя, как дикое животное? — с трудом выдавила я.

Но мои слова его не остановили. Он будто превратился в жестокого зверя. Когда я осталась полностью обнаженной, он тоже быстро сбросил с себя одежду. Увидев, как ко мне склоняется белая, заплывшая жиром грудь, я закрыла глаза. Он взял меня безо всякой нежности.

Мое тело не было готово к близости. Мышцы были напряжены, внутри все было сухо. В момент, когда муж вошел в меня, тело пронзила острая боль, словно мою плоть разорвали напополам. Внутри меня бушевал яростный шторм, лил дождь. Буря растерзала мое тело, превратила его в кровавое месиво. Стихия швыряла его из стороны в сторону, а сознание заволокло густым туманом. Налетев, словно тайфун, муж брал меня без толики жалости. Наконец все закончилось: он приподнял голову и сладостно застонал.

Постепенно буря улеглась, он зарылся лицом мне в грудь. Его хриплое дыхание походило на дыхание смертельно раненного дикого зверя. Лишь некоторое время спустя он оторвался от меня и перевернулся на спину. Все тело болело так, словно по нему прошлись ногами. Мне стало страшно.

Когда я попыталась подняться, муж резко схватил мою руку. К счастью, он снова стал нежным, как прежде. Он крепко держал мою ладонь двумя руками, точно ребенок, обнимающий во сне куклу. Затаив дыхание, я не стала вырывать свою руку. Его лицо было безмятежным, словно ничего не случилось.

Я осторожно встала, но одну мою руку по-прежнему сжимал муж. Прохладный ветер обдувал мое голое тело, и я замерзла. Я не знала, как вытерпеть этот холод. Глядя на лицо спящего мужа, я принялась прокручивать в памяти случившееся. Что такого увидели добрые и ласковые глаза мужа? Что означает та грубая, дикая сила, овладевшая моим телом? Неизвестно по какой причине, но в тот миг его лицо показалось мне каким-то чужим.

«Кто же этот человек, который лежит рядом со мной?» — повторяла я, обращаясь в пустоту и глядя на незнакомое лицо. Я совсем не знала его. Кто же он на самом деле?

Впервые за долгое время муж предложил мне прогуляться. У меня не было желания гулять, но я не хотела отказывать ему. В конце концов, он ведь почти никогда не выходил из дома, маршруты его прогулок ограничивались пространством между домом, клеткой с утками и полем, где он выращивал овощи.

Как только его брат уехал, муж словно превратился в маленького ребенка. Чтобы увидеть мою улыбку, он чудил и показывал разные фокусы или возился с чем-нибудь, сидя на полу, как дитя, что не отрывается от юбки матери. Но в то же время он в любую секунду мог полностью перевоплотиться: его глаза закатывались, он терял самоконтроль. В такие минуты он насиловал меня, а затем заваливался спать. Все мои попытки объяснить для себя его поведение не дали результата. Стоило ему услышать во сне, что я переворачиваюсь, как он моментально просыпался, распахивал мою одежду и начинал грубо шарить по моему телу своими жесткими руками. На следующий день после очередного приступа у меня на внутренней стороне бедра и на руках расцветали синяки. Но он словно ничего не помнил: с невинным выражением лица, какое бывает только у детей, он снова старался развеселить меня.

Разглядывая мои царапины и синяки, он, видимо, ждал от меня вопроса о том, когда вернется его брат. В такие моменты я верила, что если это произойдет, все станет по-прежнему. Однако, несмотря на обещание скоро приехать обратно, его брат до сих пор не отправил нам не единой весточки. Я думала, что он навестит нас в канун чхусок[28], когда праздничная атмосфера ощущается особенно ярко, и, может быть, даже привезет нам китайского хлеба вольбён[29] из города Яньцзи.

Мы с мужем ждали его возвращения. Предвкушение этого событие смягчало нрав мужа. Он планировал, куда мы отправимся гулять, и временами вместо угрюмого выражения на его лице появлялась широкая улыбка. Что до меня, то хотя его улыбающееся лицо слегка рассеивало мой страх, я все равно пребывала в постоянной тревоге, гадая, когда разразится новая буря.

На этот раз муж повел меня прогуляться по старому рынку. Местные груши и яблоки были намного крупнее яньцзинских, их цвет — ярче, насыщеннее. Мы купили фрукты, а также свежую рыбу и мясо. Я не знала, какие продукты следует покупать для поминальной трапезы, поэтому муж делал все сам. Он не колебался при выборе товаров, как бывало в иные дни. Погрузив в машину наши покупки, он потащил меня в близлежащий универмаг, где приобрел для меня несколько новых вещей. А когда продавец выразил мнение, что одежда мне очень идет, муж прикупил еще и косметику, и обувь.

Мы шагали по рыночным улочкам, переполненным людьми, пока не остановились перед огромным аквариумом. В нем плавали разнообразные рыбы, многих из которых я видела впервые в жизни. Он был гораздо больше того аквариума в Яньцзи.

— Может, хве поедим? — прошептал муж мне на ухо.

Я лишь молча кивнула. Муж довольно улыбнулся.

Схватив меня за руку, он зашел в ресторан, где готовили рыбные блюда. Внимательно просмотрев меню, он выбрал какое-то блюдо и указал на него пальцем. Я подозвала официанта и передала ему заказ. Хотя мы заказали лишь одно блюдо, к нему подали еще несколько закусок. Каждый раз, когда приносили очередную, муж брал палочками кусочек и клал мне в рот. Я жевала, причмокивая, и он хрипло смеялся, глядя на меня.

— Давайте лучше есть вместе. Если вы продолжите кормить меня, люди не перестанут на нас коситься, — еле слышно попросила я, чувствуя, что что-то надо сказать.

Я пододвинула блюдо поближе к нему, и он нехотя взял кусок хве. Чуть позже муж отлучился в туалет, и как раз в это время подали новую закуску. Внезапно женщина, разносившая заказы, поставив блюдо на стол, обратилась ко мне по-китайски:

— Ты откуда будешь?

— Я приехала из Яньцзи. А вы, случайно, не из тех же мест?

— Нет, я с Чанчхуня.

— Правда? Моя мать родом из Баньчхуня. Жаль, что вы не оттуда. Давно вы здесь? Я вот приехала этой весной.

Не помня себя от радости, я порывисто схватила ее за руку, но тут же бросила взгляд в сторону туалета, куда ушел мой муж.

— Я здесь уже лет десять. Ты, наверно, вышла замуж за корейца, так и перебралась сюда.

— Да. Но в Корее я впервые встречаю человека с родины.

Тут дверь в туалете открылась, и я быстро отпустила ее руку.

— Твой муж, верно, не любит, когда ты болтаешь с кем-нибудь из наших. Я права? Слышала я, что бывают такие типы. Если станет скучно, загляни в гости. Я живу здесь же, в ресторане, в небольшой комнате, так что приходи в любое время, хорошо? — быстро сказала она и отошла от столика.

У меня сразу поднялось настроение, словно я обрела хорошего друга. Та женщина еще несколько раз подходила к нашему столику с новыми кушаньями, каждый раз добродушно на нас поглядывая. При этом она не забывала в присутствии мужа говорить с правильным сеульским выговором.

После ресторана муж со словами, что это любит его младший брат, направился в ближайшую лавку, где купил примерно два килограмма жужубы. Он сказал, что прежде рядом с лагерстремией росло дерево жужубы и с гордостью добавил, что маленький брат всегда настойчиво просил нарвать ему побольше ягод. Рассказы о детстве продолжились и дома. Муж делился со мной воспоминаниями о том, как показывал младшему брату цирковые трюки, как забирался на дерево жужубы, о цирковом представлении, которое видел в Пекине. Он говорил о мужчинах, вращавших булавами, и о девочке, катавшейся по тросу. Я же, время от времени кивая, внимательно вслушивалась в его слабый голос. Однако его истории казались мне сказками об очень далекой стране, которая не имела никакого отношения ко мне.

Утки снесли пять яиц. Всего за последние дни мы собрали целых двадцать штук. Положив их в герметичный контейнер, я до краев наполнила его соленой водой. Где-то через пятнадцать дней их можно будет сварить и подавать к столу. Надо варить яйца до тех пор, пока желток не станет розоватого цвета, тогда весь жир вытечет через скорлупу. Очистишь такое яйцо до половины, возьмешь немного на ложку — и сразу ощутишь приятный, чуть солоноватый на вкус.

Я положила в кастрюлю яйца, которые собиралась приготовить на пару. К сожалению, у меня не было корицы, потому что я не успела заготовить ее, но я добавила в емкость гандян[30], соль, листья чая и горных трав. Глядя на это богатство, я уже чувствовала, как по комнате распространяется аппетитный запах. Я надеялась, что такие ароматы придутся мужу по вкусу.

Мельком глянув часы, я прикинула время. До того момента, как вернется муж, отправившийся за кормом для уток, оставалось еще немного времени. На то, чтобы купить ингредиенты для кимчхи и прочие продукты, может уйти несколько часов. Корм для птиц закончился несколько дней назад, но муж и не думал выходить из дома. С большим трудом я наконец уговорила его съездить на рынок.

Как только он вышел, я тут же позвонила домой в Дуньхуа, но на том конце никто не поднимал трубку. Тогда я набрала номер Ёнок, но она тоже не подходила к телефону, видимо, была занята работой. Я торопилась, потому что хотела связаться с родными до того, как вернется муж. Я знала: если он выяснит, что я звонила в Китай, то в его глазах заблестят слезы и на меня сразу посыплются вопросы вроде «Что, скучаешь по родине?» или «Что, хочешь бросить меня?» В таких обстоятельствах и думать не стоило, чтобы пригласить родителей погостить. К тому же я с трудом представляла себе, как они смогут подготовить столько документов, чтобы получить визу в Корею. Я помнила, как отец, полжизни проработавший простым учителем, говорил: «Что я буду делать в Корее? Работать на побегушках?» Меня затопило желание хотя бы услышать их голоса, я снова позвонила, но услышала лишь долгие гудки.

Пожелтевшая скорлупа утиных яиц показывала, что они хорошо сварились. Теперь надо было разбить скорлупу и поварить еще немного, чтобы яйца как следует просолились. Разогнав клубы пара, я аккуратно надавила на скорлупу ложкой, чтобы та разбилась, но не отошла от яичного белка. Мне вспомнились слова матери: «Чтобы скорлупа не отделилась от яиц, надо нажимать на нее совсем легонько».

Только я положила ложку, как послышались шаги мужа. Я быстро выключила газ и выбежала в прихожую. Муж зашел до того, как я успела открыть ему дверь. Видимо, он страшно спешил, потому что его лицо было залито потом, а под подмышками виднелись мокрые пятна. Не переводя дыхания, он крепко обнял меня, спрятав свою голову у меня на груди.

— На улице ведь такая жара, надо было идти помедленнее. По такой погоде бегать — упаришься же, — пожурила я его и, словно успокаивая маленького ребенка, погладила по голове.

Он оторвал голову от моей груди и широко улыбнулся.

— Я купил… очень много.

— Продукты для кимчхи вы тоже купили?

— Да, много.

— Хорошо, вы поможете мне засолить кимчхи?

Не успела я договорить, как он принялся нетерпеливо дергать меня за руку, пытаясь вытащить на улицу. Всякий раз, выполняя мои просьбы, он приходил в чрезвычайное волнение и начинал суетиться. А мне приходилось изыскивать все новые способы, чтобы улучшить его настроение. Пока я заметила только то, что он успокаивался, если я занималась домашними делами, ласкала его, улыбалась ему.

В кузове грузовика обнаружилось с десяток кочанов капусты, овощи и разнообразная зелень; этого хватило бы, чтобы заготовить кимчхи на целую зиму. У меня невольно вырвался тяжелый вздох. Муж сновал между кухней и кладовкой, перетаскивая чаны для засолки. Целых полдня мы готовили капусту: промывали, солили. Добавив вдоволь других пряностей, смешав все с перцем и луком, я замариновала и остальные овощи. Хотя я сделала все так, как учила меня мать, в точности повторяя ее действия, уверенности в том, что и вкус получится такой же, как у нее, я не испытывала. То ли в моих кимчхи чего-то недоставало, то ли просто жара спала, но мне показалось, что число посетителей резко уменьшилось. Наверное, мне стоило внимательнее следить за тем, как готовила мать, пока она еще была с нами. При этой мысли я с грустью посмотрела на лагерстремию. На ней осталось уже не так много цветов.

С заходом солнца поднялся пронизывающий ветер. Покончив с засолкой кимчхи и состряпав несколько блюд на закуску, я присела отдохнуть на низкую деревянную кровать в корейском стиле. Сегодня муж казался настроенным вполне благодушно: он принес мне несколько отваренных початков кукурузы и, усевшись у моих ног, принялся их чистить. Столик для ужина еще не убрали, но вокруг уже стемнело. Мы с мужем, взяв себе по одному початку, ели кукурузу и вслушивались в стрекот насекомых в траве. Муж улегся, устроив голову на моих коленях, как на подушке, его черты выражали бесконечное спокойствие. Стояла на редкость тихая, мирная летняя ночь.

— Скажите, а Сокчхо далеко отсюда? — тихо вымолвила я. Счастливое расположение духа мужа, напевавшего что-то под нос, придало мне решимости.

— Сокчхо? — переспросил он негромко, но я уловила в его голосе оттенок настороженности.

— Вы меня спрашивали не так давно, не хочу ли я куда-нибудь съездить, помните? Хорошо бы скататься разок в Сокчхо. Я посмотрела бы море.

— Хорошо, когда Юнхо вернется, поедем в Сокчхо.

Я думала, что его лицо просветлеет от радости, но по нему, напротив, будто тень пробежала. У меня от страха душа ушла в пятки. Подергивание век, внезапная мрачность — все это предупреждало меня, что настроение мужа меняется. Я тут же взялась перебирать пряди его волос.

— Почему бы вам не походить на руках? — сменила я тему разговора, стараясь отвлечь его от тяжелых мыслей. — Я бы с радостью поглядела.

Муж просиял и незамедлительно сделал стойку. Я громко, точно ребенок, хлопала в ладоши, пытаясь унять свою тревогу. Муж долго еще ходил на руках. Он то забирался на деревянную кровать и тут же соскакивал с нее, то ловко залезал на лагерстремию. На мгновенье мне почудилось, что он и не развлекается вовсе, переходя с одного места на другое, а мечется, не в силах развеять печаль. Пока я наблюдала, как он, бесконечно жалкий, несчастный, с кряхтением шагает туда-сюда, меня разрывало от сострадания, душа болела.

В итоге он заснул прямо в одежде, не раздеваясь. Его тяжелое частое дыхание говорило о крайней степени усталости. Первая за долгое время поездка на рынок и вечернее представление совершенно вымотали его. Час был уже поздний, пора было достать засоленную капусту. Накрыв мужа легким одеялом, я вышла во двор. Капуста уже успела хорошо просолиться. Слегка прополоскав, я вытащила ее из воды и, выложив на скамейку, уселась здесь же, под лагерстремией.

Я всем телом чувствовала холодную и влажную энергию земли. Прижав ладонь к земле, я тихим голосом позвала мать. В эту секунду несколько увядших лепестков лагерстремии упало мне на колени. Скоро облетят последние цветы и начнут завязываться плоды. Интересно, какого они будут цвета? Наверняка в Яньцзи сейчас на сагвабэ тоже потихоньку набухают завязи. Интересно, встретила ли Ёнок брата мужа? Я ведь сообщила ей, что дала ему ее номер телефона. Так размышляла я, машинально поглаживая листья лагерстремии. Мысли текли, цепляясь друг за друга. Именно воображение всегда давало мне силы жить, помогало обрести покой.

Со свистом налетел ветер. Его холод отрезвил меня, вздрогнув, я вернулась в здесь и сейчас. Решив, что надо возвратиться до пробуждения мужа, я встала, но тут же опустилась обратно. Муж стоял возле меня. Его глаза страшно сверкали; сколько времени он тут находился, было не ясно.

— Почему вы не спите? Я вышла, чтобы посмотреть засолилась ли капуста… — начала я, но так и не сумела договорить.

Он резко схватил меня за руку и с силой поволок за собой.

— Послушайте, мне больно. Не так сильно.

Муж на мгновенье оглянулся и посмотрел на меня. Увидев его взгляд, я поняла, что все напрасно. Мои слова не доходили до него. Оставив всякую надежду, я перестала сопротивляться и последовала за ним. Это был единственный способ сделать боль хотя бы чуточку терпимее. Муж тащил меня, не обращая внимания на то, что у меня слетела обувь, что камни царапали мои коленки, когда я спотыкалась. Затолкав меня в комнату, он торопливо сбросил с себя одежду. Я тоже начала раздеваться. Мои пальцы, расстегивающие пуговицы, дрожали. Муж, обнажившийся раньше, не стал дожидаться, пока я закончу, и быстро содрал с меня одежду. Он уложил меня в постель и, раздвинув коленом мои ноги, лег сверху.

Среди резких, противных хрипов, исторгаемых его горлом, невозможно было вычленить ни единого слова, из его рта тянулись нити липкой, дурно пахнущей слюны. Он выглядел одержимым, который самозабвенно ищет дорогого ему человека и сам же призывает проклятья на его голову. Его горячий язык прошелся по всему моему телу, оставив на коже липкую вонючую слизь. Меня едва не стошнило.

Я пыталась представить что-нибудь хорошее, что рождало бы у меня ощущение счастья: сладкий сон солнечным деньком, холм, над которым ветер носит лепестки цветов сагвабэ, фейерверк в честь праздника кукгёнчжоль[31], каменную комнату внутри гробницы, где властвовала таинственная красная энергия и — его голос, неразрывно связанный с ней. Но чем больше хорошего я вспоминала, тем сильнее ощущала настоящую боль. Теперь я, наоборот, изо всех сил старалась не думать ни о чем.

В конце концов буря стихла. Что-то липкое и теплое вытекало у меня изнутри, и только сейчас я с трудом выдохнула. Муж, оторвавшийся от моего тела, рывком поднялся, распахнул дверь и обнаженным вышел во двор. Раздался скрип открываемой двери в прихожей, а спустя короткое время вновь послышались решительные шаги.

В руках мужа был черный провод. Онемев от страха, я не сводила с него глаз. Он принялся обвязывать провод вокруг моего запястья. Меня охватил животный ужас. Муж туго затянул провод, и мою кисть прошило пульсирующей болью. Затем он связал мое запястье со своим и улегся, откинувшись на спину. Из-за провода, ограничившего мои движении, я не могла толком пошевелиться.

Ровное дыхание мужа, успевшего погрузиться в сон, щекотало мой затылок. Медленно повернув голову, я поглядела на его лицо. Жестокость, внушавшая мне чуть ранее такой ужас, бесследно исчезла. Откуда-то потянуло холодом. Я с трудом перевалилась на бок и стала смотреть в окно.

— Не уходи, — прошептал муж, который, как оказалось, только делал вид, что спал.

Ветер бился в окно, от чего стекла тонко дребезжали.

В темноте раздалось далекое кукареканье петуха и хлопки крыльев. Светало. Я лежала, наблюдая, как постепенно редеет тьма. Ветер, всю ночь бившийся в окно, стих, заслышались трели горных птиц. В голове было совершенно пусто. Никаких мыслей, никаких соображений.

Я хотела было приподнять руку, но в это время муж сел на постели. Какое-то время он молча сидел, не двигаясь. Я почувствовала, как на мое запястье упало несколько капель, а секунду спустя слезы уже бежали ручьями. Они текли по щекам, подбородку, шее. Муж потянулся развязать провод на моей руке. Я ощутила, как кровь хлынула к кончикам пальцев. Отбросив провод, муж неуверенно положил руку на мое плечо. По спине пробежал холодок. Муж попробовал поднять меня, но в моем положении лежа на боку сделать это было непросто. Я с трудом привстала. Поясница ощутимо ныла.

Я прикоснулась ладонью к его щеке. На кончик пальца скатилась слеза. Она была горячей. Я стерла мокрую дорожку, оставленную слезой. Мой палец остановился у горла мужа, в том месте, где виднелся темно-красный рубец.

«Этот провод забрал ваш голос, а теперь, как плетка, впивается в мое тело», — думала я, поглаживая страшный шрам.

В этот момент муж внезапно опустил голову и спрятал лицо у меня на груди. Я обняла его и легонько погладила по спине. Не знаю почему, но мне казалось, что я должна была так поступить. Впрочем, выбора у меня все равно не было. Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать молча гладить мужа, точно это не мое запястье саднило, а его спина.

— Всю ночь квохтали куры и крякали утки. Вы не посмотрите, что там случилось? И воду в огороде тоже… — тихо говорила я. Мой голос будто доносился откуда-то издалека. После моих слов муж быстро оделся и почти выбежал из комнаты.

Даже после того, как он ушел, я еще долго сидела неподвижно, оцепенело. Только сейчас я заметила кавардак, царивший в комнате. Одежда лежала как попало, провод, стягивавший мои руки этой ночью, валялся на полу. В просвете окна бледно сияли утренние звезды. Но чем светлее становилось в комнате, тем больше я мерзла. Свет, лившийся на мое обнаженное тело, был холодным, как лед.

Только я немного пришла в себя, как зазвонил телефон. Резкий звук разрезал тишину комнаты, как удар хлыста, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Я подняла трубку. Я подняла трубку, но не могла выдавить из себя ни слова. В конце концов, с трудом откашлявшись, я произнесла: «Алло?» — но на том конце провода было тихо. Я повторила: «Алло?» Наконец, после затянувшегося молчания, в телефоне раздался голос младшего брата мужа: «Это я… Юнхо».

Стоило мне услышать его голос, как глаза обожгло: я поняла, что вот-вот разревусь. Было такое ощущение, будто я силилась проглотить непомерно большой кусок хлеба, толком не прожевав его. Это был первый звонок за два месяца, миновавших со времени его отъезда. Мне хотелось обрушить на него град вопросов: «Почему вы позвонили только сейчас? Зачем вы уехали, оставив мне эту тяжкую ношу? Прошу вас, заберите меня к себе», хотелось заплакать и поведать обо всех своих горестях. Но, справившись с собой, я вымолвила довольно спокойно:

— Почему вы позвонили только теперь? — Мой голос звучал на удивление ровно.

Затем я передала ему привет от мужа. Я не знала, откуда взялась эта бесстрастность. Я успела сказать ему всего несколько фраз, после чего он быстро повесил трубку. Только убедившись, что связь действительно прервана, я перестала сдерживать слезы. Стоя с телефонной трубкой в руке, я беззвучно плакала. Слезы бежали по щекам, а я прижимала к уху телефон и все звала исчезнувший голос:

— Алло, алло…

Я молила так отчаянно, словно хотела поймать за хвост уже ускользнувшую птицу надежды. Однако рядом не было никого, кто мог бы откликнуться, — никого.

Теперь темнело очень рано. Пропорционально уменьшению светового дня увеличивалось время, проводимое в постели с мужем. Я спала, связанная по рукам и ногам, прижавшись к нему всем телом. На запястьях и лодыжках не сходили багровые рубцы — следы впившихся в кожу проводов. Теперь, расстелив постель, я предварительно связывала себе руки и ноги и только потом укладывалась.

Все, что теперь мне оставалось, — это смирение. Пока я училась смирению, цветы лагерстремии окончательно облетели, первый иней убелил землю. Осень закончилась в одно мгновенье, оставив мне лишь сухой, свирепый зимний ветер. Зима обещала быть долгой и выматывающей.

Муж занимался тем, что укрывал клетки с утками полиэтиленовой пленкой. Я сидела на корточках неподалеку и, сжавшись в комок от холода, равнодушно наблюдала, как он работал. Он, даже зная, что я рядом и никуда не ушла, часто оборачивался, чтобы проверить, на месте ли я.

Я должна была постоянно находиться в поле его зрения. Казалось, он жаждал заключить меня целиком в темницу своих зрачков. Если я хотя бы на миг исчезала из виду, то он, словно обезумевший, метался по участку, разыскивая меня. Провод, перетягивавший лодыжку, удерживал меня на месте, но только так, только, пока я находилась в пределах видимости мужа, я могла оставаться свободной. Я поняла, что сидеть на привязи возле него все-таки было лучше, чем смотреть в глаза, наполненные яростью. Теперь я привыкала улавливать приказы, которые отдавали мне эти глаза, даже не встречаясь с ним взглядом. Эти черные зрачки стали единственным пространством, где я могла обитать, мне некуда было бежать, некуда уходить.

— Я все сделал, давай вернемся в дом, — сказал муж, подойдя ко мне.

Я слабо улыбнулась. В ответ на его неразборчивую речь я могла только кивать и растягивать рот в фальшивой улыбке. Но я не знала, сколько так будет продолжаться, потому что каждый раз, когда я приподнимала уголки губ в улыбке, меня охватывал страх, что он заметит, как они дрожат. У меня пропало желание разговаривать, словно я тоже потеряла голос. Чем больше я молчала, тем реже он оставлял меня одну, но, так или иначе, мой взгляд все чаще устремлялся вдаль, а его чувство неясной тревоги крепло день ото дня. Надо сказать, что чем больше росло его беспокойство, тем сильнее он затягивал провод — это стало его нормальной реакцией.

Муж потянул меня за руку. Я встала, оперевшись на другую руку. Внезапно я пошатнулась, — у меня закружилась голова. В глазах потемнело, а потом вдруг что-то ярко вспыхнуло. В последнее время у меня часто случались внезапные головокружения. Когда я вставала с места или делала резкое движение, зрение каждый раз на секунды отказывало, а в ушах раздавался звон, слышалось пение цикад.

Муж, усадив меня на порог, занялся ужином. По кухне поплыл аромат кимчхи-циге[32], отчего-то показавшийся мне отвратительным. От запаха масла, на котором муж жарил яйца, рот и вовсе наполнялся кислой слюной. Стараясь не дышать носом, я боролась с тошнотой. Когда я молча уселась за обеденный стол, меня замутило еще сильней. Я не хотела есть, но все-таки впихнула в себя немного риса, поверх которого муж выложил закуску. С трудом одолев полчашки риса, я не выдержала и убежала в туалет, где меня тут же вырвало.

— Все в порядке? Где-то болит? — с беспокойством расспрашивал меня муж, прибежавший следом за мной в туалет.

Он гладил меня по спине, и всякий раз, когда его грубая толстая ладонь касалась моего тела, я покрывалась мурашками.

— Я хочу помыться, — выдавила я, вытирая рот тыльной частью ладони.

С трудом вытолкав мужа, не находящего себе места, я села на унитаз. Горло как огнем жгло, меня пробил холодный пот. Чудилось, что я все время проваливаюсь куда-то вниз. Включив душ, я залезла под тугие струи. Густой пар заполнил ванную. Я долго стояла под потоками горячей воды.

Я встала перед зеркалом. Стекло запотело, и невозможно было ничего разглядеть. Я вытерла зеркало рукой. В нем отразилось совершенно незнакомое лицо. Запавшие, ничего не выражающие глаза, темные круги и, кажется, сильно поредевшие волосы. Это было не мое лицо. Я не могла вспомнить свое лицо.

— Да кто же ты? — обратилась я к отражению.

Девушка, прятавшаяся по ту сторону зеркала, ничего не ответила; она лишь неотрывно смотрела мне в глаза.

Отвернувшись от зеркала, я перевела взгляд на свое тело. Выступающие кости ключиц, маленькие груди, пупок, вытянутый, словно иероглиф «иль», плоский лобок и ровная дорожка волос на нем, худые икры. Тут мой взгляд задержался на свежем кровоподтеке, синеющем на груди. Затем я посмотрела на следы, оставленные проводом на руках и лодыжке.

Я положила ладонь на грудь — я всей кожей ощущала тепло. То была живая плоть, в которой билась жизнь и текла горячая кровь. Мое тело не было просто куском мяса, которое можно связать и спрятать в четырех стенах. Вылив шампунь на мочалку, вспенив его, я начала со всей возможной нежностью и любовью растирать кожу. Пена белоснежными облаками покрыла тело, и оно, кажется, стало понемногу оживать. Загрубевшая кожа щиколотки, ноющее запястье, лодыжка, изуродованная рубцами, — боль уходила, кожа раскраснелась, становилось жарко. В пупке будто покалывало тонкими иголочками.

Я снова встала перед зеркалом и, глядя в него, назвала свое имя.

— Хэхва! Меня зовут Хэхва. Лим Хэхва, — твердила я.

Дверь открылась, в проеме показалось лицо мужа.

Он застыл на пороге, держа в руке полотенце. Выключив душ, я вышла полностью обнаженная. Все равно скоро пришлось бы раздеваться. Тело обдувал холодный воздух, а по коже время от времени пробегали стайки мурашек.

— Я же беспокоюсь, смотри не заболей… — бормотал муж, осторожно вытирая меня полотенцем.

«„Не болей!“ Да как он смеет так говорить после того, что сделал со мной», — пронеслось в голове. Казалось, еще секунда — и хлынут слезы. Покончив с обтираниями, муж лег поверх заблаговременно расстеленного одеяла. Он не стал связывать мне ноги или насиловать меня; просто сел у изголовья и начал гладить мои мокрые волосы. Мне, уже приготовившейся к привычной пытке, ласка показалась чем-то совершенно новым, неожиданным. По мере того, как тело расслаблялось, меня постепенно одолевала дремота.

— Я расчешу тебе волосы и почищу уши. Тогда боль обязательно пройдет.

Голос мужа понемногу отдалялся. Я опустила веки и позволила ему делать все, что вздумается. Я чувствовала нежное, щекочущее прикосновение тампона и теплое дыхание рядом со своим ухом. Я ощущала, как чужие пальцы перебирают, расчесывают мои волосы, как толстая ладонь дотрагивается до моего лба, как теплое хлопковое одеяло невесомо накрывает мое обнаженное тело. Это было похоже на сон. Наверняка сном и являлось.

Мне давно не снилось ничего настолько мирного, безмятежного. Открыв глаза, я первым делом ощупала все тело, начиная с запястья. Моих движений ничто не ограничивало. Я осторожно пошевелилась. Провода, обыкновенно связывавшего нас с мужем, не наблюдалось ни на ноге, ни вокруг талии.

В комнате раздавалось только ровное дыхание мужа. Лежа в темноте, я слушала это мерное чередование вдохов и выдохов. Бесшумно откинув одеяло, чтобы муж не проснулся, я стала одеваться. Нашарив в потемках вешалки, я стащила с них одежду и, натянув ее на себя, на ощупь застегнула пуговицы. Какая-то странная лихорадка, охватившая каждую клеточку моего организма, настойчиво толкала меня к выходу.

Встав перед дверью, я оглянулась. Когда глаза привыкли к темноте, я различила фигуру мужа, крепко спящего в эту секунду: во сне он раскинул руки и его лицо приняло безгранично расслабленное, умиротворенное выражение. Даже его обычные хрипы были едва слышны. Судя по чуть заметной улыбке на его губах, ему снилось что-то хорошее.

Не сводя глаз с мужа, я тихо произнесла:

— Меня зовут Хэхва, Лим Хэхва.

Бросив еще один взгляд на его лицо, я отворила дверь. Стоило мне сделать первый шаг, стоило только переступить порог, как все страхи разом растаяли. Меня снова обступила тьма, но она казалась иной, то была тьма погруженного в дрему мира, и мне уже нечего было бояться.

Взглянув в последний раз на месяц, будто зацепившийся за причудливо изогнувшуюся ветку лагерстремии, я решительно вышла из дома. В голове не осталось ни единой мысли. Я просто шагала вперед. Дорога белела только что выпавшим инеем. Он походил на первый снег.

7

Раздался пароходный гудок. Якорную цепь намотали на лебедку, и корабль под названием «Дон Чхун Хо», сделав плавный разворот, направился к выходу из гавани. Когда лебедка встала в положение стопора, металлический трос туго натянулся и матросы, как по команде, забегали по судну. Пассажиры на верхней палубе с интересом наблюдали, как корабль покидает порт; в основном это были туристы, одетые так, словно собрались на прогулку в горы. В толпе на берегу мелькали фигуры розничных торговцев, со всех ног летевших к местам, где производилась посадка. Посадка начиналась примерно за два часа до отправления, но несчастные перекупщики неслись, словно боялись опоздать, толкались, чтобы первыми сесть на корабль. Они протискивались сквозь давку с таким остервенением, точно не на борт готовились подняться, а спешили сесть в последнюю спасательную шлюпку тонущего корабля. Когда они в конце концов оказывались на палубе, с их лиц смывало выражение напряженности и они начинали слоняться туда-сюда по кораблю.

Отведя меня в одноместную каюту номер шесть, где на полу лежали японские татами[33], Санвон тут же ушел и больше не возвращался. Несмотря на небольшие размеры комнаты, здесь сумели бы разместиться четыре человека, по крайней мере если бы они лежали прижавшись друг к другу. Но ящик, стоящий у одной стены, и одежда Санвона, развешенная на веревке вдоль другой, делали и без того маленькую каюту еще более тесной. Кроме того, аккурат в центре одной из стен красовалась оленья голова. Чучело не только не вписывалось в каюту по своим габаритам, но и просто выглядело уродливо. У монстра были причудливо искривленные рога, жесткая бурая шерсть и пластиковые глазные яблоки желтого цвета. Чучело загромождало собой всю каюту, словно древнее украшение пиратского корабля. Некоторое время я разглядывал глаза оленя, а затем отправился на палубу.

Работали двигатели, в нижней части судна гигантские лопасти загребали воду; корабль медленно отдалялся от причала. Люди на палубе следили за работой матросов, переходя за ними с одного места на другое и делая снимки. Но вскоре матросы покончили со своими обязанностями и скрылись из виду, а корабль прошел мимо маяка и наконец оставил порт Сокчхо позади — впереди было только море. Пассажиры постепенно разбредались, и вскоре на палубе стало пусто: лишь в воздухе витал противный запах масла и гулко шумели работающие двигатели.

Влажный горячий ветер хлестал по лицу. Внезапно меня охватило непреодолимое желание вернуться обратно домой, но берег был уже очень далеко. Теперь я мог вернуться только в каюту Санвона, где обитала оленья голова. С сигаретой в зубах я побрел в сторону кормы. Белая пена на воде рисовала длинную борозду, уходящую в направлении порта. Подперев подбородок ладонью и облокотившись на перила, я смотрел, как в волнах рождаются и тут же гибнут белые островки. Пенная борозда казалась мне вытянутой в линию горной грядой Сораксан.

— Что ты тут стоишь, уставившись на воду, точно малое дитя? — раздался веселый голос Санвона. — В будущем оно еще тебе надоест.

Он внезапно появился у меня из-за спины и, дружески хлопнув по плечу, протянул пачку сигарет. Я только что курил, и больше в общем-то не хотелось. Но, немного подумав, я все-таки вытащил сигарету из пачки и прикурил от протянутой зажигалки. Мы с Санвоном смолили молча. Дым от сигарет тут же растворялся в воздухе, уносимый морским ветром.

— Что, голова идет кругом, растерялся? — снова пошутил Санвон чуть погодя. — Ничего, ты мигом освоишься.

— Знаешь, а корабль движется намного медленнее, чем я ожидал.

— Ну, все же быстрее, чем плывет человек, — улыбнулся он. — Пойдем, я должен представить тебя.

Санвон выбросил окурок в море и, развернувшись, не оглядываясь, зашагал вперед. Я в последний раз посмотрел на отдаляющийся порт, будто желая сказать ему «до свидания». Еще недавно смутно видневшийся вдали массив Сораксан теперь скрылся за горизонтом. С неясным сожалением глянув на последний проплывающий мимо буй, болтавшийся на воде, я направился к двери, за которой исчез Санвон.

За дверью обнаружилось казино. Хотя громкого звания «казино» это место явно не заслуживало: просто комната, где стояло несколько столов, за которыми можно было распивать алкоголь и резаться на игральном автомате «Скачки». Она не дотягивала даже до уровня игрового зала для взрослых в нашем районе. Как только я вошел, Санвон, стоявший возле игрального автомата и явно поджидавший меня, двинулся к выходу из казино. В этот момент из автомата вместе с сигналом, извещающим о начале скачек, послышался стук копыт.

Пока мы двигались по кораблю, минуя на своем пути коридор с каютами членов экипажа, лестницу, камбуз и еще один коридор, Санвон здоровался с каждый встречным, не забывая, впрочем, познакомить и меня. В отличие от его суетливой манеры реакция людей в основном была спокойной, если не сказать — равнодушной. Они просто протягивали руку для рукопожатия и с бесстрастным лицом возвращались к работе или шли по своим делам. Наконец, пройдя узкую лестницу, мы уперлись в рулевую рубку.

— Знакомьтесь, это мой друг, — громко объявил Санвон. — Он сегодня впервые плывет на корабле. Вы не будете возражать, если я покажу ему мостик? — вежливо спросил он помощника капитана и, повернувшись ко мне, добавил: — Смотри, здесь капитанский мостик.

— Ну что, ты хочешь еще одного заделать моим матросом? — недовольно осведомился капитан корабля.

— Господин капитан, вам же надо проверить каюты, что вы делаете на мостике? Скоро настанет пора готовить ужин, а вам ведь и за этим проследить придется, не так ли? Верно я говорю, господин помощник капитана? — дурашливо пропел Санвон, шагнув к помощнику капитана и игриво приобняв его за талию.

Помощник капитана, мужчина крепкого телосложения, с сединой в волосах, развернувшись всем корпусом, легко оторвал от себя его руки. Что касается капитана, то он смерил Санвона суровым взглядом и вышел из рубки с раздраженным видом человека, вынужденного заниматься ненавистной бумажной работой. Как только дверь за ним закрылась, Санвон, до сего момента стоявший навытяжку, расслабился и насмешливо заметил, покосившись на дверь:

— Какой там капитан, весь корабль величает его «кхым-кхым»[34], «кхым-кхым» он и есть. Лучше бы не о других беспокоился, а гайморит свой вылечил.

— Еще раз надерзишь ему, — строго предупредил помощник капитана, — и больше ноги твоей на корабле не будет. Ты понял?

— Что? Да если бы он не задирал меня, разве стал бы я дерзить? Нет, вы видели когда-нибудь, чтобы я первым его задевал? — возмутился Санвон и, стерев довольную усмешку, изобразил нарочито серьезную мину.

Помощник капитана, никак не реагируя, посматривал в мою сторону. У него было ничего не выражающее, совершенно бесстрастное лицо.

— Это мой единственный друг, поэтому прошу вас принять его как следует, — обратился Санвон к остальным членам экипажа и добавил уже для меня: — Поздоровайся, это мой старший брат.

— Ах ты, сукин сын, и как наша мать умудрилась родить такого негодяя, как ты?

Санвон лишь посмеивался, не обращая внимания на оскорбления. Он преспокойно расхаживал по рулевой рубке, объясняя мне назначение рулевого прибора, радара, эхолота и других устройств. Я же, слушая его речь, поглядывал в панорамное окно.

На палубе стояла женщина с распущенными волосами, развевавшимися на ветру. Перегнувшись через бортик, она смотрела на нижнюю часть корабля, и ее поза отчего-то рождала смутное ощущение опасности. Когда помощник капитана тоже куда-то ушел, Санвон принес мне его бинокль. Он обещал, что, если повезет, можно увидеть стаю китов. Плотно прижав бинокль к глазам, я стал вглядываться в море. Плывущая над мачтой дневная луна закрыла собой весь обзор. Опустив бинокль, я посмотрел на ту часть палубы, где стояла женщина, но ее там уже не было, она исчезла.

Когда мы спустились из рулевой рубки, вдруг заработали корабельные репродукторы, сообщавшие, что настало время ужина. В вестибюле было тесно и шумно; большинство пассажиров выстроилось в длинную очередь, тянувшуюся до самого входа в ресторан, но некоторые явились еще только приобрести талоны на питание. Санвон, мельком оценив блюда, выставленные за стеклом на стенде, качнул головой и, широко размахивая руками, направился в каюту. Стоило нам открыть дверь, как из каюты вырвался горячий воздух, принесший терпкий, пряный аромат рамёна. В центре каюты была водружена кастрюля немецкой фирмы «Кочер», а вокруг нее сидели мистер Сон, деливший каюту с Санвоном, и незнакомая мне женщина средних лет.

— Если это засечет наш «кхым-кхым», он придет в бешенство. Сколько вы сварили? — шутливо поинтересовался Санвон.

— Ну, что ж, тогда придется еще раз поднять мечи и сразиться с ним насмерть, ничего не поделаешь, — пошутила женщина в ответ и добавила: — Мы тут оставили вам немного, поэтому сходите, хоть закуски принесите, что ли.

— Тетушка, — с упреком в голосе произнес Санвон, — вы не знаете всего положения вещей, а ведете себя, как хозяйка. Эй, мистер Сон, ты зачем привел сюда эту женщину и чего она командует? В будущем хоть налог какой таможенный вытребуй с нее, понял?

Женщина пропустила слова Санвона мимо ушей, только насмешливо приподняла вытатуированные синеватые брови и тут же, склонившись над тарелкой, начала с причмокиванием поглощать рамён. Санвон отпер свой ящик, вытащил оттуда консервы и снова закрыл его на замок; потом из ящика появились бутылки с минеральной водой и фрукты. Каждый раз, когда надо было достать из ящика что-то новое, он открывал его, выуживал искомую вещь и опять запирал свой ларец.

Скоро влажный воздух напитался запахом еды, в каюте было душно, стало тяжело и неприятно дышать. Мистер Сон, который курил сигареты одну за другой, вытащил корейские карты хватху, и мигом, точно по волшебству, тесная каюта превратилась в уменьшенную версию игрового зала. Неизвестно, как экипаж пронюхал, что здесь играют в хватху, но не успели мы начать, как в помещение начал стекаться народ. Я тихо выскользнул из каюты.

В вестибюле по-прежнему толпились и шумели пассажиры. Среди них были те, кто, заранее сняв рубашку, пробирался в туалет с полотенцем на плече, и те, кто, заглянув в магазин беспошлинной торговли, примеривался к ценам на сигареты или водку. Протискиваясь сквозь толпу, я ненароком наступал на ноги и тем и другим.

В банкетном зале, где разместились всего лишь несколько обеденных столов, было темно и тускло, атмосфера стояла самая унылая. Здесь в основном сидели русские. Под безжизненным светом неярких ламп они жевали хлеб, и выражения лиц у них были на редкость мрачными.

В прохладном казино тоже обнаружилось несколько человек, которые, приклеившись к игровым автоматам, бросали в них мелочь. Когда одна женщина выкрикнула что-то, махнув чеком с номиналом в тридцать тысяч вон, сидевшая за столом работница казино встала и принесла ей корзину с медными монетами. Игровой автомат не имел ручного рычажка: в него кидали монету, и барабаны с картинками, изображавшими арбуз или вишни, сами начинали вращаться, а затем сами же останавливались.

Палубу окутывала тьма, и только из иллюминаторов в каютах просачивался блеклый свет. Из-за плотных пелены облаков небо и море казались абсолютно черными. В таком непроглядном мраке невозможно было даже предположить, откуда мы плывем и куда держим курс. Тяжелый, пропитанный солью морской воздух противно обволакивал руки, ветер носился, огибая мачты и задувая в уши. Волны разыгрались до такой степени, что корабль стало заметно раскачивать. Вскоре качка настолько усилилась, что, даже держась за перила, я с трудом дошел до своей каюты.

Здесь осталось всего несколько человек, которые поочередно бегали в туалет, безудержное веселье стихло. В наступившей тишине шум от борьбы корабля с волнами слышался отчетливее. Походя ударившись плечом о стену, я все-таки пробрался в каюту. В помещении в беспорядке валялись смятые банки из-под пива, пакеты из-под сладостей, пачки сигарет. Игра, которая шла с раннего вечера, до сих пор не закончилась. Люди, сталкиваясь головами, по-прежнему тянули из колоды карты, только некоторые игроки поменялись. Пошатываясь от качки, я отыскал в одном углу место для ночлега.

— Ты в порядке? — безмятежно поинтересовался Санвон, не поднимая глаз от карты хватху. — Мы как раз проходим город Вонсан. Не переживай, скоро погода наладится.

Мистер Сон возразил ему, заявив, что Вонсан мы уже прошли, кто-то встал и вышел, кто-то пил пиво. Люди обменивались непонятными мне шутками, чокались банками с пивом, хлопали картами об стол. Я же прилег в углу и, свернувшись, попытался уснуть. Видимо от непрерывного курения самочувствие было отвратным, будто меня недавно вырвало. Ворча себе под нос: «Чертово море перед Вонсаном», я провалился в сон.

Русский порт Зарубино производил впечатление жалкого, грязного городишки. Здесь на открытом месте были свалены горы угля, и прямо к ним подходила железная дорога; здесь стояли дома, похожие на одинаковые прямоугольники, а все портовые здания были покрыты черной пылью и оттого выглядели еще мрачнее.

Такой предстала мне земля, на которую мы сошли после более чем часового ожидания в аванпорту. Однако, едва успев ступить на землю, нам пришлось тут же сесть в автобус. Автобус был старый, не оснащенный кондиционером. В него набилось столько людей, что салон стал казаться еще более узким и тесным, чем был на самом деле; даже пейзаж, мелькавший за окном, не выходило рассмотреть из-за забившего все пространство багажа. Я настолько устал после семнадцатичасового плавания по морю и долгой поездки на автобусе, насколько это вообще было возможно. Глаза жгло, словно туда попал песок, приходилось все время смаргивать, все тело ломило, лицо осунулось; какая-то тяжесть постоянно придавливала мое тело к земле, словно гравитация на незнакомой планете.

Мы по очереди прошли через российскую таможню, пограничников и зал отправления, и всякий раз автобус стоял бесконечно долго. Никто не мог объяснить нам, сколько еще надо ждать и чего мы, собственно, ждем. Когда автобус останавливался, даже ветер, врывавшийся в окно, оказывался не в силах прогнать духоту, становилось трудно дышать. Челноки, едва сев в автобус, устраивались, прижав к себе свои вещи, и тут же начинали клевать носом. Во время прохождения китайской таможни процедура предоставления карантинной декларации и иммиграционных форм тоже отнимала много времени. Только после прохождения таможни Чжаннёнчжа в Хуньчуне мы вздохнули с облегчением.

Мы с Санвоном и мистером Соном погрузились в микроавтобус, уже ожидавший нас. Наш корабль отплывал через два дня. Обычно отплытие планировалось на следующий день после прибытия в порт, но мистер Сон объяснил, что отправление «Дон Чхун Хо» во Владивосток переносится на один день. Когда мне требовалось что-то разъяснить, то эту обязанность обыкновенно брал на себя не Санвон, а мистер Сон. Что до Санвона, то он был очень занят тем, что отвечал на бесконечные телефонные звонки или сам постоянно звонил куда-то.

Микроавтобус выехал из города Хуньчунь и направился в сторону Яньцзи. Яньцзи. Название города промелькнуло в голове и сразу отозвалось вереницей воспоминаний о событиях, связанных с ним. Я сам не заметил, как мыслями вернулся в день свадьбы брата. Свадьбы, которая представлялась мне такой смешной и нелепой. Я вспомнил танцующих на помосте гостей, толпу, где нельзя было разобрать, кто есть кто, и общие танцы, когда каждый плясал, как умел. В то время я даже представить не мог, что когда-нибудь вернусь сюда. Я просто радовался тому, что женитьба моего брата, который медленно проваливался в безумие, подарит мне свободу. Я боялся, что этот скоропалительный брак расстроится и мне скажут вернуть девушку обратно, поэтому даже сейчас я горел желанием как можно быстрее покинуть Яньцзи.

Мы въехали в город. Я лишь сутки назад покинул Сокчхо, поэтому и теперь ощущал себя, словно прибыл в один из провинциальных городков Кореи. Возможно, такое чувство возникло под влиянием многочисленных надписей на корейском, красовавшихся в верхней части вывесок. Кафе «Ынха», «Центральная баня», салон «Русский массаж», «Питер Чу — съемка свадебных мероприятий», Вольница выпускников факультета «Красота и хирургия», супермаркет «Сестры», дом «Пять мошенников», парикмахерская «Побэдонибаль», «Ю — четвертая форма» — эти и множество других надписей, о содержании которых можно было лишь гадать, проплывали за окном микроавтобуса.

Как только мы очутились в Яньцзи, я отправился на встречу с предпринимателем, занимавшимся продажей женьшеня. Он рассказал, что в последнее время стало популярным сжигать древние леса на горе Чайбаньшань, чтобы выращивать женьшень подсечным земледелием. Ужин начался рано и продолжался долго. Всякий раз, когда кто-то поднимал рюмку, все остальные с громким криком: «Конбэ!»[35] — опрокидывали в себя свои порции. Расправившись с блюдом, напоминавшим корейский чжонголь[36], мы перешли в дом, где жарили шашлыки. Побыв там какое-то время, мы переместились в норябан, где наше застолье продолжилось. Водка была крепкой — я быстро опьянел.

Комната в норябане оказалась настолько просторной, что в ней могли бы разместиться тридцать человек, и еще место осталось бы. Чуть погодя пришли девушки — по одной на каждого гостя; стол был заставлен бутылками с пивом и закусками. Некоторые мужчины потягивали пиво, другие танцевали, неприлично близко прижимая к себе девушек. Мы поочередно горланили корейские песни, песни чосончжогов, китайские песни. Каждый раз, когда песня заканчивалась, кто-нибудь тут же провозглашал новый тост. Пол стал грязным от пива, лившегося через края бокалов, и ореховых скорлупок. От непрекращающихся песен и выпитого алкоголя меня тошнило. Я тихо поднялся со своего места и выскользнул из здания.

Я вышел на улицу, но пойти было некуда. Сев перед входом, я принялся оглядываться по сторонам. Повсюду сверкали вывесками норябаны, кафе, массажные кабинеты. Можно было подумать, что жители города только и делали, что ели, пили, пели и ходили на массаж. На вывеске над очередным норябаном была изображена девушка, и на секунду мне померещилось, что с рисунка на меня взирает жена брата, надевшая ханбок[37]. Я снова посмотрел на нее. Ее голову украшал венок из цветов; на картинке она, стыдливо опустив глаза, отвечала на вопрос распорядителя церемоний. Я сознавал, что меня до сих пор, как магнитом, тянуло к хёнсу. Но поверх ее милого образа наслаивалось призрачное лицо брата. Тряхнув головой, я прогнал навязчивые видения.

— Что, перепил чуток? — Санвон, пошатываясь, подошел ко мне.

Я ничего не ответил и молча вытащил из кармана сигарету. Когда он присел рядом, я прикурил ему сигарету и затянулся сам.

— Вероятно, к концу недели все будет готово. Я не знаю, почему ты все-таки решился принять мое предложение, но раз пошел на это, то работать надо будет как следует, ясно?

Я лишь кивал, как китайский болванчик. Тут Санвон притянул меня к себе и обнял за плечи. Затем он отвел взгляд и, уставившись в невидимую мне точку, начал заплетающимся языком рассказывать:

— Ты знаешь, что ни в коем случае нельзя показывать, если ты стал тайгоном? Знаешь, что? Страх. В момент, когда я выкажу страх, его увидят другие люди, и тогда я пропал. Если тебе больно, ты лжешь, что не чувствуешь боли, если опьянел, ты лжешь, что ты трезв как стеклышко, даже если ты умер, лги, что ты жив… Ты понял, что это за работа? До того, как твой страх обнаружат, ты должен раздавить его. До того, как его обнаружат…

У меня создалось впечатление, что Санвон говорил все это не мне, а самому себе. Он как заведенный твердил: «До того, как обнаружат», а потом вдруг встал и, широко размахивая руками, поплелся обратно в дом, напевая на ходу незнакомый мне мотивчик. Неизвестно почему, но в эту минуту Санвон показался мне бесконечно одиноким человеком. Посидев еще немного, я вернулся к своим спутникам. Уже через пару минут я сидел в обнимку с предпринимателем, торговавшим женьшенем, и распевал с ним хором неприличные песни. Слова Санвона помогли мне понять, как жить дальше.

Сколько сочжу мы выпили, сколько прошло времени — я не имел ни малейшего представления об этих вещах. Я помнил лишь, как из норябана мы потащились куда-то еще, как наконец улеглись и как к нам пришли женщины; как меня выворачивало наизнанку и как я долго сидел, уткнувшись головой в мусорное ведро, и прощался с содержимым своего желудка. В каюте было не продохнуть из-за перегара и въевшихся в стены помещения запахов специй. Я чувствовал, как кто-то тянет меня за руки и несильно бьет по ноге. Мне чудилось, что я отправляюсь в очень далекое место.

Передо мной лежала огромная черная сумка, в которой мог свободно поместиться взрослый человек. Она выглядела как обычная поношенная сумка, но внутри у нее имелось множество потайных карманов. Под молнией скрывалась еще одна молния, а в кармане прятался еще один карман. Это был лабиринт, обман, и это же был залог нашей безопасности.

— Нет уж, тебе и этой хватит. А то разве годится, чтобы новичок ходил с сумкой больше, чем у профи? — шутливо заметил Санвон, бросая в мою сторону доверху забитую сумку.

Молча приняв свою ношу, я посмотрел на имя, наклеенное сбоку; оно показалось мне незнакомым. Ли Юнхо. Словно название вещи, не имеющей ко мне никакого отношения. Сухое и холодное наименование — ни жизни, ни цвета.

Упаковывание началось на складе и продолжилось в офисе. На складе вместе с различной сельскохозяйственной продукцией хранились швейные машинки, компрессоры, вакуумные прессы и другие механизмы подобного рода. Санвон отправил мешок с кунжутом на самое дно сумки. Внутрь него он сунул таблетки виагры. Следуя его примеру, я тоже спрятал в пакете с кунжутом сотню таблеток синего цвета.

— Не поймают?

— Что ты так беспокоишься из-за сотни таблеток? — огрызнулся Санвон и застегнул молнию.

Я чувствовал себя робкой девицей с копилкой потаенных страхов. Когда я застегнул молнию, сумка снова стала казаться пустой. В потайной карман я аккуратно положил друг на друга четыре бутылки ликера и десять блоков сигарет. Ликеры были самого высокого качества и стоили сотни тысяч вон. В маленький карман с молнией на самом верху сумки я убрал упаковки с лекарствами. Названия у них были примерно одинаковые: бунбульнабмёнпхён, бунгинабфгёпхён, анбинабдонмхён… Я снова забеспокоился, словно нерешительная девица.

— Это что? — спросил я Санвона, указывая лекарства.

— Таблетки для похудения. Одна штука стоит всего пять юаней, но говорят, в заведении типа цимдильбана[38] за нее можно выручить пять тысяч вон. По слухам, жир уходит моментально. Разве не об этом мечтают в последнее время все толстушки?

— Тогда они считаются незаконными? — испуганно воскликнул я.

Санвон, до сего момента с нежностью поглаживавший бутылки с ликером, прервался и вопросительно посмотрел на меня.

— Тайгоны только переправляют вещи. А куда они потом пойдут, кто их купит, мы не знаем и знать не должны. Ты понял? — требовательно вопросил он.

Я уже было раскрыл рот, чтобы озвучить свои возражения, но он, не обращая на меня внимания, вернулся к сборам. Так ничего и не сказав, я тоже продолжил набивать сумку вещами. Последним я уложил внутрь женьшень, закатанный в газету, — больше места ни на что не хватило. Санвон поставил сумку на весы, чтобы определить вес. Цифры показывали небольшое превышение допустимых пятидесяти килограммов. Добавив сверху три пакета кунжута в вакуумной упаковке, он застегнул молнию.

— Подмазку для таможенников я оставил, — довольно пояснил он. — Теперь, кажется, все.

Товары такого рода не жалко было потерять ради успешного прохождения таможенного контроля: они исполняли роль взятки. Санвон отодвинул в сторону упакованную сумку и начал собирать другой узел. Я попробовал забросить свою сумку на плечо. Она оказалась действительно тяжелой.

С раннего утра моросило. Когда мы прибыли к таможенному пункту Чжаннёнчжа, дождь полил уже всерьез. У таможенного пункта было спокойно; перед входом толпились рано прибывшие челноки, а между ними сновали женщины из чосончжогов, продававшие тог, корейский хлеб из клейкого риса, вареные яйца…

С прибытием автобуса с туристами и прибавлением числа перекупщиков атмосфера в холодном и пустом зале таможни постепенно становилась более оживленной. Санвон принес три пассажирских билета для туристов и отправил еще три дополнительных груза.

Из-за того, что погрузка во Владивостоке заняла больше времени, чем предполагалось, посадка на корабль тоже началась на два часа позже. Но, глядя на невозмутимые лица окружающих, я понял, что подобные опоздания — явление здесь привычное. Трап, по которому пассажиры поднимались на корабль, был узким, крутым, да к тому же еще и скользким. Выгрузив вещи на палубе «В», мы вернули свои пассажирские билеты представителям туристического агентства, снабдившего нас ими, и лишь после этого смогли разойтись по каютам. Как только корабль отплыл, я вернулся на палубу «В». В огромном грузовом отсеке то тут, то там кучами громоздились черные сумки мелких торговцев, между ними беспорядочно валялись коробки и прочий мусор вроде полиэтиленовых пакетов. Другого багажа не наблюдалось.

Шпангоуты, обеспечивавшие прочность судна, слабо вибрировали; неярко мерцали лампы дневного света. Мне чудилось, что и те, и другие каким-то таинственным образом усиливали шум двигателей. Я осторожно устроился на полу и стал слушать этот мерный гул. Раздававшиеся звуки были то низкими, то высокими, и меня преследовало ощущение, что корабль, на котором я плыву, на самом деле живой организм; гигантский живой организм, который дышит, переваривает пищу, отрыгивает.

«Интересно, — подумал я, — очутившись в животе у кита, я бы испытывал такие же ощущения или нет?» Казалось, каждая клетка моего тела наполняется теплом. Никогда прежде я не ощущал ничего подобного. Такое чувство комфорта и защищенности не могут дать даже объятья родного человека. Я довольно долго просидел вот так: не двигаясь и внимая.

С рассветом в чертах перекупщиков стала сквозить незаметная прежде жесткость, решительность. Они все были взбудоражены и, словно взрывчатка, могли взорваться от малейшего толчка. Я видел, что они прилагали значительные усилия, чтобы не раздражать друг друга.

Санвон, умчавшийся куда-то ранее, возвратился в компании четверых молодых парней. Выяснилось, что они ходили в турпоход и теперь ехали обратно домой. Когда Санвон вручил каждому из них по сто тысяч вон, они дружно заулыбались. На их глазах он быстро собрал маленький тюк. Парни, тщательно проверив содержимое на предмет подозрительных вещей, не положенных к вывозу, подхватили тюк и вышли из каюты. В тюке было три блока сигарет, одна бутылка ликера, банка кунжутного масла и пять килограммов кунжута. На вид это был обычный узелок, который мог сделать любой пассажир, но Санвон называл его универсальным подарочным набором.

Высадка проходила в следующем порядке: туристы, перекупщики и, наконец, русские. Пока спускались рядовые пассажиры, сотрудник службы контроля преграждал дорогу торговцам, которые в ответ осыпали его градом насмешек. Он же, явно наслаждаясь возможностью показать свою власть, с невозмутимым выражением лица загораживал путь к выходу. Как только пришел их черед, челноки со всех ног бросились бежать. Ни тяжелые вещи, ни скользкая лестница, ни хлеставший дождь не могли замедлить их бег. В какой-то момент, мне, бежавшему вместе со всеми, пришлось поднапрячься, чтобы не отстать, иначе меня бы просто сбили с ног.

До пограничного КПП — контрольно-пропускного пункта — торгаши, все как один, добрались с красными, как помидор, лицами. Чтобы пройти контроль, требовалось поставить свой багаж на весы. Когда один из таможенников со словами, что произошло превышение предельного веса, отодвинул в сторону багаж какой-то женщины, та громко заявила, что такого не может быть. Это была та самая женщина, которая вместе с нами ела рамён в каюте Санвона. Она снова опустила багаж на весы и, шагнув к таможеннику, вступила с ним в перебранку. Казалось, их пререканиям не будет конца. В конце концов мистер Сон, не выдержав, вслух возмутился, другие торговцы присоединились к нему, и вскоре зал прибытия утонул в криках и брани.

— Вы что, не видите, что люди ждут? — кричал кто-то из перекупщиков. — Что, так и будем стоять целый день?

— Почему сегодня так шумно? — Таможенник старался говорить как можно сдержаннее. — Давайте, проходите спокойно!

— Вот именно что шумно, поэтому нельзя ли быстрее пропускать людей, — не выдерживали нервы у кого-то из толпы. — Проверяйте скорее!

— Почему вы каждый раз останавливаете именно меня? — негодовала женщина, у которой обнаружили перевес. — Вон того впереди вы просто так отпустили.

— Я вам говорю, — не повышая голоса, повторял таможенник, — что если бы вы соблюдали закон о предельном весе разрешенного к провозу багажа, то у вас не было бы никаких проблем!

— Взвесьте еще раз, там ровно пятьдесят килограммов, — не унималась она.

— Эй, вы, кладите по одному, — крикнул кому-то таможенник. — Так нельзя класть багаж.

— Зачем вы клеите красную бирку, что вы там нашли?

— Женщина, не отрывайте бирку, это не положено.

Шум и гам не стихали. Чемодан с красной биркой погрузили в тележку. Грузы, прошедшие через КПП, проверяли собаки, натренированные на поиск наркотиков. Когда такой пес приблизился к моему багажу, меня пробила дрожь. Я украдкой глянул на Санвона. Никакая суета вокруг не могла вывести его из равновесия, его взгляд все так же полнился грустью и одновременно решительностью. Лишь капли пота на лбу выдавали его напряжение.

Когда почти все пассажиры прошли контроль, нам стали выдавать багаж. Перекупщики наперегонки ринулись, чтобы получить свою поклажу в первых рядах, — снова образовалась давка и толчея. Мы с Санвоном погрузили в тележку шесть чемоданов, включая ручную кладь. Теперь нам оставалась лишь проверка на таможне. Санвон пробежался оценивающим взглядом по пяти стойкам и встал в очередь, ведущую к первой из них.

— Ни о чем не волнуйся. Если попробуют что-то отнять, ты просто отдай, не спорь. Главное — получить квитанцию о хранении багажа. Ты все понял? — прошептал мне на ухо Санвон, пропуская меня вперед в очереди.

Но хриплый голос Санвона только усилил мое беспокойство. Я вспомнил, какие товары находились в моей сумке: сто таблеток виагры, запрещенной для ввоза, биодобавки для похудения бунгинабмёнпхён, кунжут весом, намного превышающим разрешенный, и сотня корешков женьшеня, с которых даже землю не отряхнули. Мысли об этих вещах сумасшедшей каруселью вертелись в моей голове. Наконец настал мой черед. Теперь все зависело только от меня.

— Откройте сумку, — сухо приказал таможенник.

Я дрожащей рукой раздернул застежку. Мокрые от пота волосы липли ко лбу. Я зачесал пряди наверх и не спеша распахнул сумку, демонстрируя ее содержимое. На пакете с кунжутом лежала стодолларовая купюра, которой еще до вчера там не было и в помине. Я похолодел; по спине ручейком потек холодный пот. Обернувшись, я посмотрел на Санвона. Он стоял склонив голову набок, поэтому я не мог поймать его взгляд. Таможенник долго шуровал в недрах сумки, пока в одно мгновенье купюра чудесным образом не исчезла из виду. После этого он извлек несколько свертков и развернул газету, в которую были спрятаны корни женьшеня.

— У вас есть на них справка о прохождении медицинского контроля?

— Что, да, я…

— Вы впервые въезжаете в Китай?

— Да.

— В следующий раз не забудьте о медицинском контроле.

Этими словами он дал мне понять, что обнаруженная проблема, по существу, не является серьезной и что я могу идти. В полном замешательстве я проследовал в зал ожидания. Все было как в тумане: я не соображал, сколько времени прошло, не помнил, как добрался сюда. Свалив вещи прямо посреди дороги, я сел, где стоял. Ноги не держали, я не сумел бы и шага ступить. Это были самые краткие и самые долгие минуты в моей жизни. Казалось, будто за время разговора с таможенником я постарел лет на десять. Скованное напряжением тело никак не желало расслабиться. Спустя некоторое время в зал неспешной поступью прошествовал Санвон.

— Почему в сумке лежало то, о чем я и понятия не имел? — Я пытался говорить резко, но мой голос дрожал.

— Регистрация закончена. Остальное не важно, — кратко ответил Санвон.

С невозмутимым выражением лица он погрузил вещи на тележку и покатил ее из терминала на улицу. Я сидел не двигаясь и со злостью смотрел в спину уходящего Санвона.

Порт был окутан густым туманом. Мне нравилось, когда отплытие выпадало на такие дни. Мне нравился саван тумана, прячущий лица, пасмурная погода, влажный ветер, а также доносящийся издали зов пароходного гудка. Движение корабля, разрезающего своим корпусом густой морской туман, было беспредельно плавным и мягким.

Прошло уже два месяца с тех пор, как я поступил на корабль. После завершения той злосчастной поездки я был готов выйти из терминала и первым поездом ехать домой. Однако на следующее же утро эта мысль растаяла, как морская пена на волнах. Утром я еще толком не продрал глаза, а мои ноги уже несли меня в сторону Сокчхо. Словно какая-то неизвестная мне могучая сила толкала меня вперед. Невозможно было определить, где зародилась эта сила: в море ли, или на улочке в Яньцзи, или у того самого таможенного пункта, где я испытал такой ужас, что волосы дыбом встали. Так или иначе, по словам лучившегося самодовольством Санвона, я стал настоящим тайгоном, который жил ожиданием нового плавания.

Сам Санвон начал всерьез заниматься отбором товаров для перевозки. Он прятал среди строительных материалов женьшень и там же размещал замороженный перец, налог на который был относительно небольшим. Но эти занятия не мешали ему по-прежнему собирать тюки, содержимое которых оставалось тайной даже для меня. И я не имел права задавать вопросы. Это был неписаный закон, неукоснительно соблюдаемый всеми тайгонами.

Качка была такой сильной, что я невольно вспомнил волны, бившиеся о борт, когда мы проходили Вонсан. Это походило на путешествие во времени: все равно что, взглянув на часы, еще недавно показывавшие час дня, обнаружить, что стрелка вернулась на деление назад. Многое изменилось с тех пор.

Однажды я заметил, что между тайгонами из кают третьего класса и теми счастливчиками, кто имел личные каюты, витает напряженность, не выражаемая напрямую, но ощущаемая вполне явственно.

Однажды оленья голова, накрепко ввинченная в стену каюты, превратилась в символ уюта и безопасности, который помогал мне спокойно дремать даже под шлепанье карт в дымной комнатке.

Однажды я научился безмятежно засыпать и после ужина с партнерами в хуньчуньском ресторане, и после шумного застолья, и после увеселений в норябане, и после сеанса массажа.

Однажды я стал настоящим тайгоном и, как бывалый моряк, которого мутит на суше, постоянно изыскивал способы вернуться на корабль хотя бы на час раньше.

В моменты, когда я покидал Сокчхо или возвращался обратно, я чувствовал себя как никогда свободным. Море вымывало из моей памяти образы брата и девушки, неотвязно преследовавшие меня в иные часы. Однако, бесцельно слоняясь в порту в ожидании отплытия, я снова начинал тревожиться об их благополучии. В таких случаях желание поскорее оказаться на корабле снедало меня с удвоенной силой.

Рано утром я сошел на берег, чтобы побродить по окрестностям порта и таким образом убить время, оставшееся до отхода судна. Повернувшись к морю, я глубоко вздохнул. В ноздри ударил солоноватый, свежий запах. Густой туман окутал город с самого утра и, казалось, не собирался сдавать позиции. Наоборот, с течением времени он становился более плотным и темным, так что было трудно разглядеть что-либо даже на расстоянии вытянутой руки. Изредка, пробив непроницаемую пелену, до меня доносился крик пароходного гудка.

Когда я уже собрался двигаться в сторону терминала, внезапно из тумана показалась мужская фигура. Нет, конечно, в самом появлении не было ничего внезапного, вероятно, я просто поздно обнаружил его, застывшего под покровом серой хмари, словно неодушевленный предмет.

— Вы ведь поплывете на корабле? — Его резкий голос остановил меня, когда я вознамерился пройти мимо.

Видимо, виной всему был все тот же туман, но даже голос незнакомца показался мне пропитанным влагой. Я приблизился, чтобы лучше рассмотреть своего неожиданного собеседника. На вид мужчина был совершенно мне не знаком. Он разглядывал меня с ответным интересом. В его устремленном куда-то вдаль, бесконечно мягком взоре таилась грусть. Мне померещилось, что я уже видел где-то эти глаза. Я силился вспомнить этот влажный, обращенный к неведомым землям взгляд, но, как ни старался, картинка в моей памяти отказывалась проясняться, оставаясь расплывчатой, словно туманный пейзаж.

— У вас ко мне какое-то дело? — спросил я.

— Я хотел бы вас попросить… — начал он и неожиданно, не договорив, протянул мне какой-то сверток.

Сверток оказался незапечатанным толстым конвертом для документов. Повинуясь необъяснимому порыву, я взял его. Внутри лежали еще несколько конвертов для писем. Я бездумно вытащил один из них. Даже с первого взгляда было понятно, что в конверте деньги. Засунув его назад, я протянул сверток незнакомцу. Однако тот и не думал его брать. Тогда я насильно пихнул конверт ему в руки.

— Что вы вообще от меня хотите? — раздраженно осведомился я.

У меня был такое чувство, что меня разыгрывают; словно это часть плана, чтобы заманить меня в ловушку. Я пытался разобраться в мотивах такого необычного поступка. Но сколько бы ни думал, я не мог вообразить ни единой причины, по которой незнакомец решился бы передать мне конверт с деньгами.

— Не бойтесь, — мирным тоном произнес он, видимо, надеясь успокоить меня, — у меня нет дурных намерений, я не плохой человек. Просто, когда будете в Хуньчуне на таможне Чжаннёнчжа… Там есть магазин, торгующий товарами из России, знаете его? Нужно передать этот конверт женщине по имени Чжомсуни, она там работает.

Мне снова почудилось нечто знакомое в его голосе. На мгновенье я вспомнил девушку, жену брата. Мужчина говорил с правильным сеульским выговором, и ничто в его речи не выдавало уроженца Яньцзи. И все же его интонации, мягкие, и вместе с тем решительные, несомненно, походили на интонации, с которыми разговаривала она.

— А если я обману вас? Там, в конвертах, кажется, лежат деньги, как вы можете доверить их мне?

Мужчина не ответил, продолжая молча теребить сверток. Секунду спустя он вскинул голову и обернулся в сторону моря.

— Вы знаете, что это за дорога вон там? — молвил он.

Это был неожиданный вопрос. Неожиданным было и то, что он назвал море дорогой. За пределами суши я ни разу не видел никаких дорог, кроме разве что морского пути; того самого морского пути, по которому я множество раз…

— Вы имеете в виду морской путь? — осторожно уточнил я.

— Это не просто морской путь.

— А что в нем особенного?

— Примерно тысячу триста лет тому назад на территории Маньчжурии и Приморского края существовала страна, носившая имя Хэдонсонгук[39]. Вы, конечно, знаете о ней — это королевство Пархэ.

В тот момент, когда он произнес слово «Пархэ», в моей памяти снова всплыл образ девушки. Я вспомнил миг, когда она без сил опустилась на пол, не способная даже закончить фразу; я вспомнил гробницу, темную и прохладную, словно она лежала на дне моря. У меня слегка закружилась голова. Чувства, владевшие мною в тот день, ожили и погребли меня под своим весом.

— Пархэ, — мой голос был напряжен, словно пружина, — что это было за государство?

— Подумайте сами: центр континента, страна под названием Хэдонсонгук Пархэ, — какие тут могут быть варианты? — бросил он и после короткого раздумья продолжил: — Из Пархэ вело пять путей. Первый — в Маньчжурию, где жили тунгусы, второй — через город Чаоян провинции Ляонин в центральные районы Китая, третий — в королевство Силла, четвертый — к полуострову Шаньду, пятый — в Японию. Но суть не в том, просто ваш корабль проходит по морскому пути, который когда-то соединял Пархэ с Японией. Морской путь длиной в две с половиной тысячи ли[40], позволивший государству Пархэ с полным правом называться «Хэдонсонгуком», начинался в порту нынешнего Краскино и заканчивался в порту Нагата в Японии.

— Ну и что вы хотите этим сказать?

— Ничего. Просто я пояснил, что это не просто морской путь, поэтому…

— И какое отношение это имеет ко мне? — раздраженно перебил я его.

— Мне показалось, что вы сможете выполнить мою просьбу.

— Что?

— …Я наблюдал, как вы иногда стояли здесь и смотрели на море с видом, будто увидали там чудесный цветок. Так умиротворенно… точно так же, как это делал я. Надо просто передать. Я прошу вас.

Его голос полнился такой мягкостью и печалью, проникавшими в самое сердце, что отказать ему было решительно невозможно. Пока я пребывал в нерешительности, он сунул конверт обратно мне в руки. И тут же повернулся, чтобы уйти.

— Вы хотя бы сказали, кто вы — буркнул я, смирившись в душе с тем, что придется выполнить его просьбу. — Я же не могу слепо делать все, что вы хотите? Как мне довериться совершенно незнакомому человеку?

— Если вы выйдете на рассвете в порт, то всегда сможете увидеть меня. Я… работаю на рыбном рынке, бегаю по всяким поручениям, иногда плаваю на рыболовных судах. Когда вернетесь, мы с вами поужинаем за мой счет. Извините, но, к сожалению, у меня нет телефона для связи…

С этими словами он удалился быстрым шагом. Я не успел ничего ответить, как он уже растворился в тумане. Казалось, вся наша встреча мне просто приснилась. Я молча стоял, переводя взгляд с конверта в моей руке на место, где пропал незнакомец. Это был не сон, но все виделось мне иллюзорным, как картина из полузабытого видения.

Внезапно мне охватило желание услышать голос девушки. Голос незнакомого мужчины, возникшего из тумана, воскресил в памяти образ, который я так старался забыть. Не пытаясь вырваться из цепких объятий белесой пелены, я набрал знакомый номер. В этот момент мне было совершенно не важно ни то, что время для звонка было слишком раннее, ни то, что я звонил первый раз за два месяца. Меня не покидало ощущение, что если я немедленно не позвоню, мое тело растворится в тумане.

Плотно прижав ухо к телефонной трубке, я слушал гудки. Каждый раз, когда раздавался очередной гудок, я чувствовал, будто вся моя сущность сосредоточилась в одном ухе, и это ухо вот-вот оторвется. Тут гудок прервался, и чуть погодя раздался голос. Это была она.

Она говорила неуверенно, как если бы недавно проснулась. Мне хотелось, чтобы она еще раз сказала: «Алло». Сердце ушло в пятки. На миг на том конце провода повисла тишина. Я испугался, что она может бросить трубку, поэтому поспешно произнес:

— Это я… Юнхо.

Я с трудом заставил себя открыть рот. Слышать свою речь, сбивчивую от волнения, было непривычно. На том конце молчали.

— Почему вы позвонили только сейчас? — Голос девушки мелко дрожал.

Мне показалось, что рухнула вселенная. Я нырнул в глубокую реку. Лишь слова: «Почему вы пришли только сейчас?» — рефреном стучали в сознании. Ощущения того незабываемого дня снова воскресили, поглотив меня целиком. Я жаждал, бросив все, прямо сейчас помчаться к ней.

— Дома все нормально? Брат в порядке? — повторял я, не смея спросить обо всем, о чем хотел.

— Да, все нормально. Ваш брат очень беспокоится о вас, — ответила она, но ее тон насторожил меня.

Не знаю почему, но мне показалось, что она плакала; неясная тень страшных мучений почудилась мне в ее голосе. Я тряхнул головой. Все это были просто мои предположения, отговорки, чтобы найти повод вернуться домой.

— У меня все хорошо, передайте брату, чтобы он не беспокоился.

Я не знал, что еще сказать. Хотя мне думалось, что я могу беседовать с ней целый день: об улицах Яньцзи, о еде и людях. Но от волнения я не сумел выдавить ни слова.

— А брат уехал куда-то?

— Он вышел в огород. Я его сейчас позову.

— Нет, не нужно. Я скоро позвоню еще. Ну, тогда…

Я повесил трубку так быстро, что она не успела попрощаться. Но за секунду до того, как связь оборвалась, до меня донесся тихий тяжелый вздох. Впрочем, я не поручился бы: это могло быть просто дуновение бриза, залетевшего в дом. Вот только звук почему-то хлестнул меня не хуже порыва леденящего ветра. Я словно оказался в центре тайфуна.

Взяв у меня конверт, девочка проверила содержимое и быстро убрала его в сумку. Я пребывал в легком замешательстве оттого, что женщина по имени Чжомсуни, о которой говорил мой незнакомец, как оказалось, обладала лицом юной девушки и водопадом мягких волос. Возможно, дело было в ее имени или в конверте с деньгами, но я представлял себе ее зрелой женщиной. Кем-то, кто мог бы сойти за его престарелую мать или в крайнем случае — за сестру.

Я стоял в нерешительности, ожидая, что девочка потребует от меня что-то вроде расписки, но она вместо этого пихнула мне в руки зажигалку. Это была новая бензиновая зажигалка с деревянным корпусом. Я хотел вернуть ее обратно, но девочка, не обращая на меня внимания, уже яростно спорила с мужчиной, который держал в руке бинокль. Мне ничего не оставалось, как уйти, положив зажигалку в карман.

Незнакомец, которого я встретил в тумане, внес смятение в мою душу. Уверенность, с которой он дал крупную сумму денег незнакомому человеку, голос девочки, который терзал мой слух по его же вине, — всего этого было достаточно, чтобы нарушить мое душевное равновесие. Когда я возвращался на корабль, слова моей новой знакомой эхом отдавались в ушах.

Я вышел на палубу, закурил, выпуская струйки дымы в сторону темного моря; мне предстояла долгая-долгая ночь. Внезапно я вспомнил о телефонном номере, который дала мне невестка. Мне пришла мысль, что встреча с ее подругой даст покой моей встревоженной душе.

Я расстался со своими спутниками в терминале. Вообще-то мы с Санвоном планировали присоединиться к четырем студентам, которые намеревались совершить путешествие от устья реки Туманган до горы Пэктусан, далее зайти на таможенный пункт Цзюаньхэ, находящийся в низине, и оттуда добраться до Фанчуань. С этой точки открывался вид на Восточное море и границы сразу трех государств: Китая, России и Северной Кореи. По плану Санвона, на обратном пути мы должны были непременно поесть рыбы, выловленной в лесных озерах России. Закончив поездку, мы думали нагрузить студентов «подарочными наборами» и обеспечить билетами на провоз багажа.

Когда мы выходили из микроавтобуса, Санвон со смехом полюбопытствовал, есть ли у нас возлюбленные в Яньцзи, и тут же принялся без устали чесать языком. Ответив ему, что как раз направляюсь на поиски оной, я двинул в сторону автовокзала. Взяв билет до Яньцзи, я тут же позвонил подруге моей невестки.

— Я приехал из Сеула. Вы, случайно, не знаете… Дело в том, что Хэхва…

— Вы младший брат мужа Хэхвы? Я думала, что вы свяжетесь со мной, как приедете, поэтому ждала вашего звонка. Где вы сейчас?

Набирая номер, я даже не знал, с чего начать разговор и как объяснить ей свой звонок, и боялся оказаться в неудобном положении. Посему ее уверения в том, что мой звонок не стал для нее неожиданностью, успокоили меня, я мигом сообразил, что невестка уже рассказала ей обо мне.

— Я как раз сейчас еду в Яньцзи, если у вас будет время…

— Я буду ждать. Вы приедете на автобусе? Тогда на автовокзале возьмите такси и попросите отвезти вас к озеру Чхоннён. Когда доберетесь, позвоните, я сразу выйду.

В ее голосе не было ни капли сомнений. Поездка в Яньцзи заняла примерно на час больше, чем обычно. До того, как автобус, проехав Тумэнь[41], выехал на скоростную автостраду, он медленно тащился за повозками, запряженными волами и лошадьми. Водителю часто приходилось останавливать машину, иногда он даже успевал сходить в туалет. Во время каждой остановки я сидел как на иголках из-за разбирающего меня нетерпения. Однако, когда, оставив позади тихие сельские дороги, мы стали приближаться к Яньцзи, мое нетерпение постепенно перешло в беспокойство.

Озеро Чхоннён оказалось искусственным водоемом, вырытым вблизи Бурыхатхонха. Ива, растущая возле озера, раскинула свои длинные ветви, и их, точно паруса, раздувал ветер. Раздавался сухой шелест. Под ивой, соприкоснувшись плечами, сидели парень с девушкой.

Ёнок появилась примерно через десять минут, после того, как я ей позвонил. Она была небольшого роста, со смуглым лицом, с которого на мир взирали решительные узкие глаза. Она остановила такси и, переговорив с шофером, подтолкнула меня в салон.

— Вам нравится тхондальг[42]? Мы поедем на гору Маонишань. — Ёнок, севшая рядом с водителем, обернулась ко мне.

Она говорила уверенно, словно человек, решивший завершить давно запланированное дело. Прошло не так много времени, а мы уже подъезжали к горной дороге. Серпантином обвиваясь вокруг горы Маонишань, она поднималась вверх по склону. Из окошка такси, внизу, как на ладони, виднелся город Яньцзи.

Наконец мы затормозили у большого трехэтажного ресторана. Проследовав за провожатым по петляющим коридорам, я вошел в комнату. Судя по тому, что здесь имелись в наличии туалет и встроенный шкаф, в здании, наверное, прежде располагался какой-то отель.

Официант принес вареную курицу и положил ее на тарелку, предварительно разделив тушку на части и удалив из нее все косточки. Глядя на маленькие кусочки мяса, я думал о брате. Наверно, он сейчас тоже, ловко орудуя ножницами, режет утиное мясо. Мне вспомнилось, как брат работал: аккуратно, стараясь не делать лишних разрезов.

Я чувствовал себя крайне неловко оттого, что нас обслуживали аж двое официантов, которые то приносили закуски, то резали мясо. Ёнок, вероятно, заметив мое состояние, отослала их и придвинула тарелки ближе ко мне.

— Эта курица отличается от домашней своим особым вкусом. Смотрите, вот здесь находится зародыш, еще не ставший полноценным яйцом. Когда я попросила посоветовать мне блюдо, подходящее, чтобы угостить дорогого гостя, то все указали на тхондальг. Как оно вам? Нравится?

— Да, вкусно.

— Слава богу. В это местечко часто приезжают ваши соотечественники. А по каким делам вы оказались в Яньцзи?

— Да так, по разным… — уклончиво ответил я.

На самом деле мне нечего было сказать.

— Хэхва заранее позвонила мне и попросила меня позаботиться о вас, когда вы приедете. Скажите, у нее все в порядке?

Ёнок, даже работая палочками, говорила не замолкая. Я же на все ее вопросы с трудом выдавливал из себя односложные ответы. Съев всю курицу, не притронувшись даже к жидкой каше из риса чальбсар[43], я вслед за Ёнок вышел из ресторана. Она вызвала такси и мы снова покатили на озеро Чхоннён.

— Вы еще не решили, где будете ночевать? Следуйте за мной.

И, не дожидаясь моей реакции, Ёнок уверенно зашагала вперед. Я спрятал руки в карманы и поплелся следом.

— Умойтесь и поднимайтесь наверх. Наши работники направят вас; ступайте в комнату, на которую они укажут.

Ёнок что-то долго объясняла кассирше, и в итоге та ненадолго отлучилась в раздевалку и вернулась с ключом. Отыскав комнату и отперев ее выданным мне ключом, я осторожно вошел внутрь. В помещении царила чистота, все было аккуратно прибрано. Приняв душ и взбодрившись, я вернулся в комнату. Тщательно выглаженные простыни сверкали белизной. Пока я сидел в нерешительности, возвратилась Ёнок, уже переодевшаяся в белый халат.

— К сожалению, помочь я вам могу совсем немногим. Но теперь, когда будете в Яньцзи, не тратьте зря деньги, а приходите сюда. Номера в гостиницах стоят очень дорого, не так ли?

Закончив говорить, Ёнок заставила меня лечь поверх одеяла. Я доверился ей, позволив делать все, что ей вздумается. Налив на мои ноги какую-то маслянистую жидкость, она начала с силой разминать мои мышцы большими пальцами. На подобный массаж я частенько ходил во время своих визитов в Яньцзи, однако в этот раз ощущения были другими. Всякий раз, что ее рука касалась моей кожи, мне становилось щекотно, а приятная прохлада волнами распространялась по всему телу.

Тут меня прошило насквозь осознанием: я понял, зачем моя невестка дала мне номер телефона Ёнок. От холода масла, ручейком бежавшего по позвоночнику, меня бросило в дрожь. Я выпрямился и сел на кровати.

— Вам неудобно? — забеспокоилась Ёнок. — Масло испачкает одежду.

Я схватил ее за руки. Мне показалось, что на ее лице промелькнуло выражение смущения, но она тут же опустила глаза. Ее ладони были маленькими и очень нежными. Я крепче взял ее за руки и потянул к себе… Больше образ девушки меня не тревожил.

Выпал первый снег. Снег в Яньцзи был мелким и будто сухим, его легко сдувал даже легкий ветерок. Мы с Санвоном, смеясь, бродили под падающим снегом по улицам города. Снежинки долго кружились в воздухе, пока вдруг разом не исчезли, оставив на дороге влажные следы. Санвон, словно его веселье растаяло вместе со снегом, перестал смеяться и, разведя руки в стороны, молча шел по дороге. Затем он, точно вспомнив о чем-то важном, быстро пожал мне руку и стремительно зашагал куда-то, не вынимая рук из карманов. И снова его сутулая фигура навевала мне мысли об одиночестве.

Когда увидел его таким, я, кажется, понял, почему тайгоны так отчаянно стремятся как можно скорее вернуться на корабль. Мне стало ясно, почему они, сойдя на берег, не находят себе места от тревоги и, точно изголодавшиеся по человеческому теплу, бегут либо к женщине, либо в бар, либо в массажный салон.

Беспредельно огромное море и плещущие за бортом волны давали тайгонам свободу. Корабль становился для них ветром, под порывами которого они летели, как снежинки. Только здесь они не чувствовали себя преступниками, выброшенными из семьи, неудачниками, потерявшими родину. Когда они плыли по морю, когда наблюдали, как отдаляется причал, они ощущали себя свободными, точно первые снежинки, несущиеся по ветру. Отсюда и отвращение к суше, и праздные шатания по городам — тайгоны вечно бежали.

Однако они не обретали ни свободы, ни покоя — ни на корабле, ни в женских объятьях. Они переживали полное освобождение лишь, когда перевозили груз — еще больше, еще опаснее, когда превышали ограничение веса, когда прятали запрещенные товары. Это напоминало зависимость от наркотика, кайф от которого рос, стоило лишь увеличить дозу или частоту приема. Ощущение свободы становилось тем острее, чем большему риску подвергал себя тайгон.

То, что, по данным таможенной службы, общий вес провозимого контрабандного товара вырос с тридцати тонн в год до ста, а оборот денег — со ста миллионов вон до миллиарда, тоже являлось результатом их деятельности. Кто знает, может быть, глядя на развешанные по всему терминалу плакаты с объявлениями о вознаграждениях за их поимку, они втайне мечтали о новых плакатах с куда более значительными цифрами.

В сумке Санвона тоже появлялись все более опасные грузы. Я подозревал что, помимо обычных товаров, он прятал в ней и другие вещи, запрещенные к провозу. Я понятия не имел, что конкретно лежало в тайниках его чемоданов, но видел, как застывало его лицо, когда он проходил таможенный КПП. Следуя его примеру, я снабдил свою сумку множеством потайных карманов и замков-молний и уже самостоятельно взялся провозить нелегальные грузы.

С приходом холодов волны с каждым днем бились все злее, а качка становилась все более жестокой, от нее было не спастись даже в каюте — я был обречен на бессонные ночи. Но в моменты, когда корабль бросало по волнам и безжалостно мотало из стороны в сторону, я начинал каждой своей клеткой ощущать, что нахожусь в море; меня не пугала перспектива разбить голову о стену или уткнуться головой в унитаз, я желал одного — чтобы корабль качало еще сильней.

Теперь надо мной господствовал не образ брата с девушкой, а мой корабль. Большую часть времени я проводил на нем, а когда сходил на берег, обыкновенно ехал к Ёнок. Она не требовала с меня денег или обещания купить дом, как делали любовницы других тайгонов, Когда я приезжал, она массировала мое уставшее тело, ловко работая своими маленькими ручками, и без умолку болтала обо всем на свете. Она рассказывала о днях, проведенных с Хэхвой, о прогулках на озеро Цзинбоху или Сяохэлун, о том, что в ее краю сносят дома из-за проекта по восстановлению какой-то древней постройки; ее разговорам не было конца. Пока я слушал ее болтовню, тошнота, мучившая меня на земле, незаметно отступала.

Когда мы вставали на якорь в Сокчхо, я бродил в округе, надеясь столкнуться с незнакомцем, которого повстречал в тот туманный день. Иногда я замечал его в толпе женщин — они разрезали животы замороженным минтаям или перекладывали живых кальмаров в баки с водой. Тогда я дожидался, пока он не закончит работу, и мы вместе шли пьянствовать или отправлялись на волнолом порыбачить с удочками. Всякий раз, что я передавал девочке из магазинчика у Чжаннёнчжа полученные от него конверты с деньгами или что-нибудь из бытовой техники, она совала мне в руки какой-нибудь предмет типа кусачек для ногтей или зажигалки. В таких случаях я тихо уходил, положив подарок на прилавок, пока маленькая продавщица азартно торговалась с кем-нибудь.

Я шагал по улице под падающим снегом. На площади Шидай и главной улице города зажглись разноцветные лампочки, огоньки от которых сливались в причудливые узоры. Окрестности озера Чхоннён заполонили торговцы: они тащили за собой тележки с бамбуковыми хлопушками, начиненными порохом. Теперь на озере то и дело раздавались взрывы, сопровождаемые радостными возгласами. Только у меня от этих звуков становилось пусто на душе.

Как только открылись двери бани Чхонсудон, на меня дохнуло влажным воздухом, пропитанным ароматами моющих средств: сладковатая, горячая сырость. Казалось, мое замерзшее тело оттаяло в одно мгновенье. Работник бань, увидев меня, очень обрадовался и вызвал Ёнок по внутренней связи. Только я успел разуться и сделать несколько шагов, как уже прибежала Ёнок. Меня охватило чувство, словно я вернулся в родной дом.

На борт корабля «Дон Чхун Хо» поднялся русский цирк. Посадив российскую цирковую труппу, мы взяли курс на порт Сокчхо. Палуба «В», до этого пустовавшая, была теперь заставлена клетками с лошадьми, тиграми и медведями, а пассажиры — их едва ли набралось бы больше ста — оккупировали пространство, которого раньше хватало на двести семьдесят человек.

Корабль наполнился длинноногими русскими женщинами, карликами и высокими мужчинами с голубыми глазами. Прежде холодный и пустой банкетный зал сразу огласился пением членов цирковой труппы и их громкими криками. Весь корабль был словно охвачен незнакомым волнением.

Матросы тоже не остались равнодушными: каждый раз, когда мимо проходила русская женщина, они свистели ей вслед, или проходили мимо, стараясь столкнуться с ней, или заглядывали в банкетный зал и рассматривали русских. Даже Санвон, хоть и злился, что отгрузка его контейнера задержалась из-за цирковой труппы, все-таки частенько посматривал в сторону банкетного зала, куда обычно не заходил, предпочитая готовить самостоятельно.

Что до меня, то я, по своему обыкновению, как только корабль отплыл из порта, спустился на палубу «В». В этот раз здесь густо пахло сеном и экскрементами животных. Высокие стальные клетки, казалось, касались потолка. Все они были накрыты плотной черной тканью, в которой я заметил несколько вырезанных отверстий, предназначенных для вентиляции. Несколько дрессировщиков, вынужденные следить за животными, сидели перед клетками, сжавшись от холода. Они окинули меня холодными взглядами. Я устроился на верху сумки и вдохнул неприятные запахи мочи и помета.

Из одной клетки раздался стук копыт, потом до моих ушей донеслось тяжелое дыхание лошадей и кряхтенье медвежат. Вслушиваясь в эти звуки, я представлял себе цирк. Дрессировщик засовывает голову в пасть ручного тигра; всадники верхом на лошади выполняют опасные акробатические трюки; медведи, поднявшиеся на передние лапы, пинают мячи; свирепые тигры, точно щенята, валяются на спине, открывая для обзора свои животы; громкие крики «Ура!», аплодисменты и смех следуют за каждым удачным номером. Вдруг вместо тигров перед моими глазами возник брат. Раскрыв в стороны руки, он парил, словно птица. Демонстрируя чудеса ловкости, он перелетал с одного каната на другой. Интересно, он и сейчас показывает свои трюки?

Я выбежал из грузового отсека, желая вытрясти образ брата из своей головы. Но только я ступил на лестницу, как сзади раздался рев тигра. Этот страшный, оглушительный рев разил в самое сердце. От одного лишь этого рыка у меня затряслись поджилки. Шатаясь, я поднялся на палубу.

Я открыл дверь, ведущую на корму, и свирепый ветер тут же хлестнул меня по лицу. Я стоял на палубе, в темноте, на жестоком ветру, который пронизывал до костей. И даже тогда в моих ушах продолжал звучать рев тигра. Облокотившись на перила, я не отрываясь смотрел на море.

От непрекращающегося ветра мои щеки постепенно превращались в ледышки. Подняв воротник, я направился в каюту. Она оказалась пустой. Санвон, вероятно, до сих пор торчал в банкетном зале. Я лег и укрылся одеялом.

Мне мерещилось, что из глубин моря поднимается странный звук, напоминающий и плач, и дыхание лошади, и рев тигра. Корабль, который до сего момента шел относительно тихо, стало раскачивать то влево, то вправо. По мере того, как качка усиливалась, животные начинали вести себя все более беспокойно.

Их крики, обращенные к морю, проникали через тонкие переборки каюты. Я как раз силился, заткнув уши пальцами, не обращать на вой внимания, когда что-то тяжелое упало мне на ногу. Я с воплем вскочил со своего места. Моим обидчиком оказалась оленья голова, сверзившаяся со стены. Разозлившись, я отбросил ее ногой. В голове промелькнула мысль, что это дурная примета, предвещающая несчастье.

Когда мы прибыли в порт Сокчхо, я решил, что стоит попытаться сойти на берег хоть на час раньше. Люди толкались, спешили первым делом предъявить таможенную декларацию. Несмотря на то, что иммиграционный КПП кишел пассажирами, явившимися не в свое время, таможенный контроль был необычайно строгим. У Санвона изъяли три бутылки ликера, а у меня отобрали искусственно выращенный женьшень, считавшийся таким же популярным, как и дикий.

Изъявив желание еще раз посмотреть на русских женщин, Санвон зашагал в сторону цирковой труппы, стоявшей в отдалении, я же двинулся в порт. Пульсирующая боль в стопе, почти не донимавшая меня во время прохождения таможенного контроля, снова заявила о себе и теперь серьезно мешала мне идти.

Я направился прямо на рыбный рынок, где сразу отыскал своего незнакомца. Он грелся у костра рядом с рабочими, занимавшимися разделкой замороженного минтая. Заметив меня, он, словно только и ждал моего появления, отряхнул руки и резво подошел ко мне.

— Я вижу, вы только с корабля, я ждал вас, — сказал он, улыбаясь.

Он взял в руки черный пластиковый пакет, лежавший в углу, и повел меня в направлении волнореза. Я безмолвно последовал за ним.

Волны, яростно бившиеся о треножные волнорезы, разбрасывали во все стороны ледяные брызги — крупные, как градины. Мы сели на волнорез, устроив удочки посередине. Он достал откуда-то заранее приготовленную газовую плитку, установил на нее железную сетку и включил огонь. Затем он положил на сетку принесенного с собой кальмара и несколько рыбин. Я свесил удочку, не питая особых надежд на клев. Глядя на волны, разбиваемые волнорезами, я просто пил водку, рюмку за рюмкой. С каждой порцией я изгонял из себя животный вой и зловещее предчувствие — я изгонял самого себя.

— Интересно, вот те чудаки добьются успеха? — задумчиво произнес мужчина, кивком указав на что-то в море и тут же ловко перевернув кальмара.

Там, куда он показывал, за волнорезами, на волнах качался маленький плот с людьми. По слухам, они собрались плыть на нем из России в Японию и, кажется, с недавнего времени тренировались тут бросать якорь.

— Зачем они вообще творят эти безрассудства? — без всякой задней мысли поинтересовался я. — И непременно в такую погоду?

Даже на огромном «Дон Чхун Хо» от резкой качки кружится голова, а они намеревались плыть в Японию на таком допотопном суденышке. Как ни посмотри, это была авантюра, вероятность успеха которой представлялась мне ничтожно малой.

— Я тоже так думал, когда в 1997 году несколько безумцев пустились в плавание до Владивостока на плоту, состоящем из трех бревен. Некоторые из тех, кто наблюдал за их отплытием, даже предсказывали им удачное завершение путешествия, но я считал, что они потерпят неудачу. Они ведь жили не в Пархэ, так что им в любом случае пришлось бы тяжело. Никто не мог угнаться за мореплавателями Пархэ; они выходили в море только в январе. Потому что уже более чем тысячу триста лет тому назад они знали, что северо-западный ветер в это время года мог быть сильным, но всегда дул ровно. — Мужчина говорил, не глядя на меня, и только медленно моргая, словно погруженный в мечтания.

Обычно неразговорчивый, он мог без устали, словно зачарованный, говорить только на одну тему — о королевстве Пархэ. Быть может, для него оно стало некой точкой опоры, костылем, поддерживавшим его. Оно давало ему силы стоять на ногах, так же как привычная сумка и объятья возлюбленных держали на плаву тайгонов.

— Вы снова о своем Пархэ. Извините, но иногда мне кажется, что вы ни о чем, кроме как о Пархэ, говорить не способны.

Я разыгрывал безразличие но на самом деле меня всерьез интересовало его прошлое. Он точно не мог находиться здесь в 1997 году. В то время сюда нельзя было проникнуть даже нелегально, да и не похоже было, что он покинул родные места именно тогда. Что же заставило его приехать в Корею? Мне было любопытно, но я не спешил начинать расспросы. Однажды я уже пытался выведать у него хоть что-нибудь о его жизни: в тот раз он поднялся и молча ушел. Я сомневался, что он вообще появится снова. Потому теперь я, ни о чем не спрашивая, просто наблюдал, как люди на плоту изо всех сил стараются приблизиться к волнорезу.

— Говорили, — продолжил он, не обратив внимания на мои слова, — что они почти достигли цели, но в самом конце путешествия все-таки потерпели крушение. В открытом море на плоту безопасно — опасность подстерегает у берега. Ходили слухи, что два тела выбросило волнами на берег, а еще два, привязанные за ноги к бревнам, качались на волнах. Еще рассказывали, что прибывшая бригада спасателей обнаружила примотанную к мачте ногу. Одну только ногу. Видимо, ее оторвало из-за того, что веревка оказалась слишком крепкой.

Потом он добавил, что, будь он корейцем, обязательно бы отправился с исследовательской группой, что если бы у него было гражданство Кореи, то он любыми путями отыскал бы способ принять участие в изучении древнего пути.

— Но я не гражданин Кореи. Я из Китая. Поэтому я не могу плыть на том плоту, — заключил он с грустью в голосе и тут же продолжил: — Я знаю точно, что родился и вырос на земле древнего королевства Пархэ. Но можно ли утверждать, что подданные Пархэ принадлежали к той же нации, что и я? Для меня всяко было бы лучше, если бы их государство располагалось на территории нынешнего Китая. — Он тяжело вздохнул.

Мне хотелось хоть что-нибудь сказать ему. Но я не понимал, какое отношение имеют ко мне такие слова, как «Корея», «Китай», «Пархэ», «Когурё», «национальность». Они, видимо, были крайне важны для него, но, на мой взгляд, не имели какого отношения к моей настоящей жизни и были всего лишь «словами». Мне действительно было нечего сказать ему. Размышляя об этом, я вдруг вспомнил гробницу из Пархэ, увиденную мною во дворце Кёнбоккун. Гробницу, которая заставила девушку бессильно осесть на пол.

— Я тоже «бывал» в Пархэ. Перед дворцом Кёнбоккун есть музей, внутри него находится павильон, который называли Пархэ, в нем есть реконструкция одной гробницы, на стенах которой были настенные рисунки.

— Вы говорите о гробнице принцессы Чжонхё?

— Я не знаю, чья она, но, в любом случае, помню, что это была гробница. На ее стенах были грубо нанесены рисунки, внутри находились гробы; гробница не была уж слишком примечательной. Это была всего лишь модель, сделанная из пластика. Вероятно, все объекты в музеях, сделаны из него; в музее также стояли восковые фигуры людей, одетые в костюмы той поры.

— А там была каменная стела? — спросил он, явно заинтересовавшись моим рассказом.

— Точно не помню, но, кажется, была. В гробницах же обычно строили стелы, а что?

— Да, каменная стела, — задумчиво повторил он. — Говорят, что на этой стеле можно найти решающие доказательства — надписи, сообщающие о том, что Пархэ не являлась частью Китая, а была самостоятельным государством. Однако вид фигур с настенных рисунков говорит о другом. Как ни посмотри, они не похожи на людей из Когурё[44]; одежда и прически выдают в них представителей династии Тан[45]. Я до сих пор не могу с уверенностью что-либо утверждать. Если говорить о Пархэ… — он вдруг замолчал на середине фразы и обратил взгляд к горизонту.

Я тоже посмотрел на видневшееся вдали море. Именно в этот момент плот, качавшийся на волнах, столкнулся с волнорезом и перевернулся. Плот вернули в исходное положение, и люди по одному стали взбираться на него или на волнорезы.

— Давайте с утра тоже построим плот? — в шутку предложил я, пытаясь разрядить обстановку. — Вы поплывете на нем на родину, а я сбегу от налогов. Неплохая мысль, а? Вы согласны?

Вместо ответа он громко рассмеялся. На моей памяти это случилось впервые. Его смех напоминал шум волн.

После того как мы расстались, я еще долго бродил по ночным улицам Сокчхо. В пустом пассажирском терминале я слонялся, внимательно изучая краску, отслаивавшуюся от корпуса «Дон Чхун Хо». С каждом шагом ногу, рассеченную рогами оленьего чучела, простреливало болью. И всякий раз в моих ушах раздавался рев тигра, услышанный тогда на корабле.

Когда я наконец дошел до каюты, время было уже за полночь. Только я открыл дверь, как на меня тут же напустился рассерженный Санвон:

— Где ты был? Я весь центр Сокчхо избегал, тебя разыскивая! Где ты так долго шлялся, черт тебя подери? Почему отключил телефон?

— Зачем мне телефон? Главное — чтобы было куда вернуться, — безразлично парировал я и, сняв одежду, повесил ее на крючок на стене.

— Тебе звонил твой старший брат. Я ничего не понял из того, что он сказал, но, кажется, случилось что-то ужасное. Перезвони ему скорей.

У меня возникло нехорошее предчувствие. За те несколько месяцев, что прошли с тех пор, как я покинул дом, брат ни разу не звонил мне. Я взял у Санвона телефон и нажал на кнопку вызова. Руки страшно дрожали.

Брат плакал. Из того потока звуков, что доносился из трубки, я не мог вычленить ни единого слова, как ни старался. Только приведя брата в чувство громким окриком, я с трудом разобрал, о чем он говорил. «Нету! Исчезла!» — твердил он, как заезженная пластинка.

— Что нету? Что исчезло? — кричал я, ничего не понимая.

— Твоей хёнсу нету. Она исчезла.

Девушка исчезла. Я почему-то сразу понял, что на этот раз все серьезно. Она не просто пропала на короткое время, как в прошлый раз в музее, а ушла навсегда. «Неужели она правда не вернется?» — пронеслась мысль. Я отключил телефон. После этого, второпях одевшись, я бросился к автовокзалу, но оказалось, что последний автобус уже ушел.

Я устроился рядом с бездомными, которые зашли сюда, спасаясь от холода, и стал ждать первый автобус. Время тянулось бесконечно.

Уже сев в автобус, я продолжал разговаривать с братом по телефону. Я боялся, что, если повешу трубку, он лишится остатков рассудка. Брат то плакал, то кричал, то что-то лепетал, с трудом связывая слова. Он все время, словно безумный, повторял: «Она исчезла. Когда я встал, ее не было, нигде не было».

Когда я приехал, брат сидел под лагерстремией, босой, без пальто и, обнимая колени, неподвижно смотрел вдаль. Даже когда я подошел к нему, он не шевельнулся. Я принялся трясти его за плечо. Но он только глядел перед собой пустыми глазами, словно кукла, лишенная души. Я заставил его подняться, и мы вместе вошли в дом.

Здесь царил такой кавардак, точно по комнатам прошелся ураган. Платяной шкаф, ящики, сумки были открыты, а выпавшая оттуда одежда, фотографии, листы бумаги в беспорядке валялись на полу. Отодвинув в сторону ближайший ворох вещей, я усадил брата на пол. Он забился в угол и замер, прижав колени к груди. Я открыл сумку, которую привезла с собой девушка. Расстегнув боковой карман, я обнаружил, что внутри лежат ее регистрационная карточка иностранца, паспорт и кошелек.

Мне стало ясно, что она действительно покинула наш дом. «Но почему? — думал я, глядя на трясущегося в углу брата. — Почему она ушла? Почему сбежала, не захватив даже паспорт, без гроша в кармане?»

8

Вперед меня заставлял идти ветер. Он нежно ласкал мою худую грудь и руки, изуродованные рубцами. Постепенно набирая силу, он становился резким и толкал меня в спину. И я испытывала благодарность, даже когда полы моего пальто разлетались в стороны, а кожу кусал холод. Если бы не ветер, я бы не знала, куда шагать, откуда взять силы, чтобы перебирать ногами. Ветер был плеткой, хлеставшей душу, он нес мое омертвелое тело. Мне оставалось только упрямо двигаться дальше, как привыкшая к ударам кнута лошадь или вол.

Я шла по дороге, вдоль которой ровной линией выстроились уличные фонари. Изредка по улице, будто выпущенные из лука стрелы, проносились машины. Всякий раз, когда мимо меня пролетала очередная, я с трудом сохраняла равновесие, задетая мощными воздушными потоками. Пальто, надетое в спешке, совершенно не грело, холодный воздух морозного утра забирался под тонкую ткань. Я не чувствовала ни ног, ни щек, они словно онемели. Единственным напоминанием о тепле на этой дороге был мутный свет уличных фонарей. В бескрайнем ночном небе даже звезды не горели. Мечтая заполучить хотя бы эти крохи тепла, я, выбиваясь из сил, шла к желтым огням.

Я не могла с точностью сказать, сколько прошло времени, как далеко я уже забралась и куда надо идти дальше. У меня не было никакого плана, я даже думать не пыталась. Мысли лишь замедляли мою поступь, рождали страх, уговаривали пойти на компромисс. Поэтому я делала шаг за шагом, бездумно, неуклонно, смотря только себе под ноги и изредка поглядывая на море.

Тротуар, выложенный разбитой и потрескавшейся плиткой, в просветах между квадратами которой местами показывалась земля, в конце концов закончился. Путь мне преградила дорога, но сколько бы я ни оглядывалась в надежде заметить переход через нее, его нигде не наблюдалось. Я начала спускаться по каменной террасе, чтобы перебраться на другую сторону, как вдруг меня ослепил яркий свет. Пронзительно заверещал клаксон. Глаза сами собой закрылись, я застыла на месте.

Когда я снова открыла глаза, на меня летел грузовик. Он промчался мимо, обдав меня холодной волной. Только сейчас я действительно осознала, что ушла из дома, бросив все. Понимание пришло в тот момент, когда появившийся из ниоткуда автомобиль слепящим светом фар выхватил мою фигуру из тьмы. Я не могла пошевелить даже пальцем. Зубы стучали, меня протряхивало крупной дрожью.

«Что я наделала? — роились в моей голове мысли. — Позабыв обо всем, в порыве чувств бросилась бежать — в домашних тапочках, без вещей. Неужели в глубине сердца я собиралась вернуться обратно? Да, наверное, все произошло именно так потому, что я надеялась возвратиться еще до того, как проснется муж, сделать вид, что ничего не случилось, притвориться, будто вышла ненадолго во двор».

Обернувшись, я окинула взглядом пройденный путь. Шоссе, которое вело к дому мужа, осталось за спиной. Дорога, с двух сторон обрамленная тротуаром, виднелась неясно, словно глубокая, мрачная река. Когда я ступила на нее, мне почудилось, что вокруг образовалась воронка, а мои ноги обвили темные водоросли. Я стояла, точно островок посреди бурных вод, травинка, дрожащая под штормовыми порывами, охваченная страхом от того, что перейти реку было невозможно, а воротиться назад — немыслимо.

Тут до меня донесся чей-то голос. Он шел будто откуда-то издалека. Тихий, теплый, этот голос сказал мне:

— Нет реки, через которую нельзя было бы перебраться, не позволяй страху овладеть твоей душой.

Близкий и одновременно далекий голос точно потянул меня за руку, помог подняться. Пошатываясь, с трудом держась на ногах от головокружения, я вновь шла вперед. Голос — мой друг-невидимка — обнял меня плечи, и, опираясь на него, я перешла дорогу. Воронка и темные водоросли исчезли. С каждым следующим шагом мой страх тоже отступал на один шаг. Я внимательно слушала то, что рассказывал мне голос. Сначала звучавший негромко, он постепенно становился увереннее и, наконец, объяв меня мощной волной, произнес:

— Прислушайся, разве ты не слышишь дрожь земли, клич воинов, скачущих по равнине. Разве не доносится до тебя стук копыт? Это кони переправляются через реку Далинг[46]. Войска династии Тан отступают, и шум их бегства — ничто по сравнению со звуками наступления победителей. Вот-вот крепость Тяньмэнлинь взорвется криками победы. Представь себе людей, которые, следуя призыву: «На восток, на восток!» — идут, оставляя позади потерянную родину. Женщин с младенцами на спине, замерзающих на холодном степном ветру, детей, мужчин, шагающих по стылой земле. Страна пала, но там по-прежнему жили люди. Они поставили свой стяг на горе Дунмушань. Заняв могучую крепость на самой вершине, они сверху взирали на равнины Маньчжурии. Но если подумать: как могли вернуть себе древнюю родину те, кто жил отказавшись от чести и терпя позор?

Это был его голос. Я вспомнила, как там, у предгорья Дунмушань, куда можно попасть, если двигаться против течения реки Муданьцзян[47], он стоял, гордо расправив плечи, и вел свой бесконечный рассказ. Тогда мне казалось, что вместе с его голосом я слышу победные крики и возгласы радости. Пронзая насквозь покрывало тьмы, они прогоняли страх. И сейчас я так же, как когда-то он, расправив плечи, шла вперед. Возможно, когда-нибудь в будущем я буду с улыбкой вспоминать и этот страх, и все эти трудности. Я чувствовала, что в эту минуту я шагала вместе с ним.

Дорога то вытягивалась в прямую линию, то изгибалась, то сливалась с новой дорогой. Я думала, что, если не буду останавливаться, рано или поздно я дойду до места, где смогу дать отдых уставшему телу, и эти мысли давали мне силы на еще один шаг. Свернув с узкой проселочной дороги, я вышла на большое шоссе.

Ехавший мимо мусоровоз методично грузил в кузов пакеты с мусором, оставленные под деревьями вдоль дороги. За ним шел мусорщик, который вытирал длинный след грязной воды, тянувшийся от машины. Шарканье метлы разбивало утреннюю тишину.

Ноги сами вели меня куда-то, и в какой-то момент местность вокруг стала казаться знакомой. Это был вход на рынок, куда я ходила покупать продукты и прочие вещи.

«Приходи в любое время, хорошо? — В памяти всплыли слова моей соотечественницы, предложившей мне когда-то помощь. — Я живу тут в небольшой комнате».

Я вспомнила рыбный ресторан, где она работала, и в нерешительности замерла на перекрестке шести дорог. Магазины еще не открылись, поэтому определить местоположение того ресторана было трудновато. В конце концов я выбрала дорогу, которая вела прямо вперед, и плелась по ней, пока не показался рынок. Здесь бойко шла торговля замороженной рыбой — товар разделывали тут же, бросив прямо на пол.

Рынок уже заполонили торговцы-лоточники с коробками, наполненными овощами, и хозяйки, которые решили пораньше сходить за покупками. То там, то здесь холодный воздух разрывали громкие энергичные голоса.

Выйдя с рынка, я спустилась в подземный переход. На другой стороне улицы стояло несколько рыбных ресторанов, но среди них не было нужного мне. Меня преследовало ощущение, что я кружу на одном и том же месте, а страх и усталость сбивают меня с пути. Чем сильнее я рвалась добраться до места, тем быстрее наливалось свинцом тело. Небо светлело, занимался рассвет.

У поворота шоссе бродячая собака рылась в рваном полиэтиленовом пакете. Из отверстия лилась грязная вода. Заслышав мои шаги, собака хищно оскалилась и с тихим, предупреждающим рычанием уставилась на меня. Не знаю почему, но, несмотря на ощеренную пасть, животное показалось мне печальным.

Внезапно во мне проснулось желание прижать несчастное создание к груди, притянуть к себе лобастую голову, чтобы мы с собакой сидели рядом, и я гладила ее жесткую густую шерсть, чтобы мы согревали и утешали друг друга. Я осторожно вытянула руку.

В противоречие своему грозному виду собака оказалась пугливой: в ответ на мою попытку приласкать ее она поджала хвост, отбежала от пакета и, замерев неподалеку, лишь посматривала то на меня, то на свою оставленную добычу. Я вспомнила мужа.

Скоро он проснется. Лежа с все еще полузакрытыми глазами, он примется шарить рукой по моему одеялу. А когда остатки сна развеются, он увидит, что под одеялом никого нет, провод валяется на полу, а комната пуста. Он наверняка разволнуется и поспешит к клеткам с утками или на кухню ресторана, надеясь найти меня там. Вырывая из горла глухие хрипы, он станет звать меня — снова и снова. И только спустя какое-то время осознает, что меня нет. Сможет ли он смириться с тем, что я ушла? Не пропадет ли он без меня, без своего младшего брата? Только я представила себе, как он растерянно сидит под деревом, не зная, что делать дальше, как глаза тут же обожгло слезами.

Вскинув голову, я посмотрела на небо. Малиновый и фиолетовый оттенки, красившие горизонт, незаметно уступали место синим. Из носа текло. Шмыгая, я беспомощно озиралась, пока вдруг не наткнулась взглядом на огромный аквариум и вывеску с изображением рыб. К зданию рядом с ними прижималась тесная улочка. Да, это точно был тот самый дом, где жила моя случайная знакомая. Я торопливо зашагала к ресторану. Теперь, когда я наконец добралась до места, во мне потихоньку стала расти тревога: а работает ли она тут до сих пор? Не уехала ли на родину? Прижавшись лицом к аквариумному стеклу, я заглянула внутрь ресторана. Там виднелись столы и стулья, холодильник для напитков, но людей нигде не было.

Я вошла в переулок рядом с домом. В конце узкого прохода, где складировались мешки с мусором и пустые бутылки, я приметила маленькую калитку. Для визитов было еще слишком рано, но, как только мой кулак коснулся двери, все мои сомнения и неловкость испарились, рука налилась силой. Я стучала так, что калитка затряслась. Мне хотелось разбудить хозяйку дома криком, но во рту вдруг пересохло, язык еле ворочался. К сожалению, сколько бы я ни колотила в дверь, внутри не подавали никаких признаков жизни.

«Неужели придется вернуться?» — с отчаянием подумала я. Пока я, сжав кулаки, стояла в растерянности, вдруг что-то с криком вылезло из мусорной кучи в углу. Я думала, что там валялось выброшенное одеяло или какое-нибудь другое старье. Но это оказался нищий. Он был одет в ватную куртку слишком большого размера, с нее капала грязная вода. С длинной бородой, с жесткими, словно проволока, волосами, с темным и грязным лицом, он больше походил на дикое животное, чем на человека. Он подошел ко мне, угрожающе ощерив гнилые зубы, пожелтевшие от табака. Выпучив налитые кровью глазами, он набросился на меня с бранью. Каждый раз, когда его рот раскрывался, оттуда вырывался отвратительный гнилой запах. Нищий, видимо, разозлился из-за того, что я нарушила его сон или вторглась на его территорию. Я стояла, закрыв глаза, и молча пережидала поток ругательств. Мужчина еще долго вопил, пиная ногами воздух, но в конце концов сплюнул мне под ноги и, недовольно ворча, поковылял прочь из переулка.

От пережитого унижения я потеряла способность рассуждать. Мне мерещилось, что грязный плевок был дурным предзнаменованием, предвестием моих будущих горестей. В этот же момент с громким скрипом распахнулась калитка. Резкий звук словно перерезал натянутые ниточки моих нервов. Из дверного проема высунулась лысая голова мужчины. Поскольку нас разделяло приличное расстояние, я не смогла как следует рассмотреть его. Готовясь к новому потоку ругани, я крепко зажмурилась. Но вместо того, чтобы услышать бранные слова, я почувствовала, как меня с силой трясут за плечи. Я сжалась и отступила назад. Когда я все-таки открыла глаза, передо мной стояла та самая женщина из ресторана. Не помня себя от радости, я быстро схватила ее за руку и поспешила объясниться:

— Вы помните меня? Я приехала из Яньцзи вслед за мужем-корейцем.

Судя по тому, что женщина слегка прищурила один глаз и растерянно попыталась вызволить свою ладонь из моей хватки, она явно не могла меня вспомнить. Но сейчас она стала для меня той спасительной соломинкой, в которую я не могла не вцепиться. Придвинувшись к ней, я сбивчиво заговорила:

— Вы сказали, что вы родом из Чхончхунь, помните? Родина моей матери тоже…

— Да, верно, припоминаю, — перебила она меня. — Но что ты здесь делаешь? — с недоумением спросила она.

Только теперь она прекратила попытки высвободить свою руку и крепко сжала мою ладонь. Слезы, сдерживаемые до сих пор, брызнули из моих глаз.

— Ох, да ты совсем синяя от холода, точно кимчхи из лука. Скорее заходи. Сначала хотя бы согреешься. Ты совсем замерзла.

Суетливо огладив мои щеки, она втащила меня во двор. Мы пересекли кухню и вошли в комнату. Пока я в нерешительности застыла на пороге, она вытащила одеяло и, заставив меня сесть, накрыла им. От мягкого тепла мое тело расслабилось, ожило, как сережки ивы, распустившиеся за ночь. Тут какой-то мужчина позвал мою знакомую из другой комнаты. Женщина ушла, и тут же за дверями послышались возбужденные голоса. Судя по тому, что мне удалось разобрать, супруги поспорили: он говорил, что нельзя бездумно впускать незнакомого человека, а она намекнула, что я ее соотечественница, и попросила не вмешиваться. Дрожа от страха и тревоги, я спряталась под одеялом.

Холод, с которым я боролась всю ночь, нащупав слабину, вонзил в меня свои когти. То мои уши горели так, словно на них вылили расплавленный металл, то все тело обдувало ледяным ветром. В этой пытке холодом и огнем мое сознание начало ускользать. В глазах потемнело, и в этой темноте закружили вихри. В какой-то момент все пропало, точно оборвалась нить, связывавшая меня с реальностью. Я провалилась во мрак, который был чернее самой глубокой ночи.

Как долго я спала? Едва продрав глаза, я снова впадала в глубокий сон. Иногда мне казалось, что я просыпаюсь, но и это чувство было всего лишь частью сна. В такие минуты я ощущала чье-то присутствие, мне чудилось, что кто-то гладит меня по волосам. А порой я слышала шум застолья и речь пирующих, угощавших друг друга водкой.

Проснулась я как от толчка и, даже не успев открыть глаза, испуганно ощупала свое тело, начиная с запястий. И руки и ноги ничто не стягивало, но ощущение провода, туго связывавшего мои запястья, было таким ярким, что я не сразу осознала, что свободна. Двери открылись, комнату затопило светом. Я непроизвольно зажмурилась. Чуть приоткрыв веки, я глянула в сторону двери. В проеме, держа в руках лампу, стояла женщина. Про себя я решила обращаться к ней «тетушка».

— Я уже собиралась убирать труп, а ты, оказывается, вполне себе живая, — с ласковой улыбкой пошутила она. — Ты спала как убитая.

Я хотела привстать, но спина была мокрой от пота, точно меня водой облили, голова кружилась. Прислонившись затылком к стене, я с трудом села. Тетя включила электрическую лампу и сунула руку под одеяло.

— Теперь я вижу, что зря беспокоилась. — Она продолжала улыбаться. — В комнате тепло?

Она пододвинула в мою сторону маленький обеденный столик. На нем стояла белая тарелка с жидкой кашей. Я покачала головой. Во рту пересохло, а горло будто наждачкой натерли, — я сомневалась, что смогу проглотить хоть кусочек.

— Тогда попей воды, — мягко предложила она.

Придерживая меня за спину, она помогла мне напиться. Я умирала от жажды, но даже глотнуть воды стало для меня испытанием.

— Я добавила в кашу моллюсков. Такое блюдо мы обычно подаем гостям, но в этот раз я положила побольше морепродуктов, так что не спорь и ешь. Я быстро приберусь и приду. Когда я вернусь, тарелка должна быть чиста, ясно?

Не поднимая головы, я молча кивнула в знак согласия. Она тоже больше ничего не сказала — погладила меня по спине и вышла из комнаты. Я подумала, что мне действительно не помешает набраться сил, и зачерпнула ложкой немного каши. Но стоило мне распробовать вкус, как рот наполнился кислой слюной. Опустив ложку, я отодвинула от себя обеденный столик. Сквозь дверные щели доносился стук тарелок, перезвон ложек.

Отбросив одеяло, я встала с кровати и осмотрелась. Обстановка в комнате была самой простой. Некоторые вещи выглядели такими потрепанными, что могло создаться впечатление, что их нашли среди хлама в помойке. На столике, рядом с аккуратно расставленной косметикой и прочими личными вещами, стояла небольшая рамка с фотографией. Я решила, что это тетин портрет времен молодости. Девушка была одета в красивое цветастое платье с узорами из лилий, а на ее грудь спускались две длинные косы. В этой юной красавице сложно было узнать мою хозяйку. Почти детское лицо со стыдливой улыбкой — на нем еще не оставили свои отпечатки трудности и время. Взяв рамку с фотографией, я погладила лицо, запечатленное на ней.

— Мне было девятнадцать или двадцать лет, когда делали этот снимок, я как раз только вышла замуж. — Тетя, незаметно проскользнувшая в комнату, села рядом со мной.

Поставив рамку на место, я обернулась к ней. Видимо, она только что умылась — с волос падали капли воды.

— Вы очень красивая.

— Да, я была красивой тогда. Но, как говорится, красота цветка живет не больше десяти дней. Те годы были для меня золотыми: я находилась в расцвете молодости. Сейчас-то я постарела, — с грустью заметила она.

— Зачем вы так говорите? — поспешила я успокоить ее. — Вы и сейчас красивая.

— Ой-ёй-ёй, раз ты способна говорить комплименты, значит, точно пришла в себя. — Она сдержанно улыбнулась, мельком взглянув на фотографию.

— Тогда мой муж жил, не зная никого, кроме меня, — точно мужчины ханьцы. Зимой он приносил мне воду, чтобы полоскать горло и мыть посуду, ходил на рынок, расчесывал мне волосы, стриг ногти, помогал одеваться…

— Вы, наверно, жили в полной гармонии, — сказала я.

— Да, но что хорошего в этом? Счастье длилось очень недолго. Не знаю, что на него нашло, но он отказался бросать бизнес в России. Конечно, надо признать, что в те годы в России можно было сколотить хороший капитал. Он, правда, не забывал обо мне: писал письма или звонил и говорил, чтобы я не перетруждалась. В последний раз он пообещал, вернувшись, купить дом, новый телевизор и кольцо для меня, — мне ли было выражать недовольство? Я с нетерпением ждала его, думая, что он возвратится вскорости после того разговора, но потом вдруг от него перестали приходить сообщения. Полгода, а может и больше, я страдала от неизвестности, подозревая, что он увлекся какой-нибудь женщиной или растратил все деньги. Я просто ждала его, что мне еще оставалось. А позже выяснилось, что он погиб. Как мне сказали, его зарезали в стычке с российскими бандитами. Это было как гром среди ясного неба. Я даже не видела его тела. До сих пор мне не верится, что он умер.

В ее спокойном и тихом голосе звучали слезы. Тут она встряхнулась и, быстро оглянувшись, остановила взгляд на отодвинутой в угол чашке.

— Ты даже не притронулась, — укорила она.

— Я поем чуть позже, — успокоила я ее.

— Тебе надо хорошо поесть и восстановить силы. Вдали от родины никому нельзя верить, кроме своего тела. Завтра я приготовлю для тебя кое-что особенное. Между прочим, я неплохо готовлю, поэтому меня и взяли на работу в ресторан. Даже квобо-урёу[48] могу приготовить с закрытыми глазами, так что, если захочется чего-нибудь, говори, не стесняйся, — весело сказала она.

Я почувствовала глубокую благодарность за то, что она так бескорыстно заботилась обо мне.

— Я доставляю вам такие неудобства. Не знаю, как мне отплатить за вашу доброту.

— Что ты такое говоришь? Соотечественники должны помогать друг другу — это нормально. По моему опыту, местные и руки не протянут чосончжогам. Так что ни о чем не беспокойся и поправляй здоровье. Я поступаю так, потому что хочу. Говорят же, что печаль вдовы поймет только вдова. Но что же такое с тобой приключилось, что ты решилась на ночной побег?

От ее слов мне резко сдавило грудь, а все тело пронзила острая боль. Я медленно опустила голову, уставившись на чашку с кашей.

— В жизни ничего даром не дается, не так ли?

— …

— Я не знаю всех обстоятельств, но… ты правильно поступила. Когда понимаешь, что так дальше жить нельзя, надо решать проблему. Конечно, лучше уйти, чем жить под ударами плетки. Я тоже осознала это, но слишком поздно. Приехав в Корею, я сначала работала в ресторане. Однажды глубокой ночью ко мне пришел старик, хозяин ресторана, и изнасиловал меня. Сперва мне казалось, что я сойду с ума. Его домогательства не прекращались. Конечно, что там говорить, и моя вина в этом есть: надо было сразу от ворот поворот дать. Но в качестве извинения он часто давал мне деньги на мелкие расходы, покупал одежду. А я ведь была глупой, даже думала, что если стану угождать ему, то смогу занять место хозяйки дома. Я не знаю, как его жена узнала о нашей связи, но как только она начала что-то подозревать, ее глаза загорелись ненавистью. Я еще могла вытерпеть мерзкое тело дряхлого старика, но слушать о себе клевету, что я якобы ворую деньги и еду, я не пожелала. Я решила, что лучше уйти самой, нежели ждать, пока тебя выгонят с позором. И вечером того дня, когда мне выдали мой заработок, я сбежала. — Она громко рассмеялась, видимо, заново переживая те события. От смеха ее полное тело слегка заколыхалось.

Вероятно, смех был таким громким, что потревожил второго жильца дома: в дверном проеме показалась лысая голова мужчины, которого я видела утром. Подскочив к дверям, тетушка вытолкала его на улицу.

— Потерпите, пожалуйста, несколько дней. Как можно быть таким эгоистом? Больной человек всегда на первом месте! — с этими словами она громко хлопнула дверью.

Было слышно, как мужчина, недовольно ворча и ругаясь, тяжело топая и сплевывая от досады, выходил из переулка.

— Из-за меня у вас так усложнилась жизнь, — виновато заметила я.

— Ничего страшного. Сейчас он весь сердитый, но, поверь, скоро вернется — и все будет как прежде. Характер у него вспыльчивый, но сердце на нужном месте… Такое случается, когда ты далеко от родины: повстречаешь кого-то, начнешь сожительствовать с ним… Вот и становится он нагыне, гражданским мужем. У этой горячей головы нет жены, которая могла уличить нас в любовной связи… Конечно, он приходит тайно, оглядываясь на сына и невестку, но относится ко мне хорошо… Мне этого достаточно. Он же всего лишь нагыне, — закончил она, как бы оправдываясь.

Ее веки дрогнули, когда она украдкой бросила взгляд рамку с фотографией. «Может быть, вспомнила мужа, с которым жила так счастливо?» — подумалось мне. Вдруг тетушка, словно ей пришла в голову какая-то мысль, подтянула к себе зеркало и начала наносить на лицо крем.

— Прошло десять лет с тех пор, как я приехала в незнакомую страну. Все это время я жила одна, поэтому теперь я хоть червю рада помочь. Да и как не помочь тому, кто сам протянул руку за помощью… — задумчиво произнесла она и стала хлопать себя по щекам. Я хотела приободрить ее, но так и не нашла нужных слов. Потом она, кряхтя, встала, переоделась в ночную рубашку, расстелила одеяло и легла.

Я устроилась рядом с ней. Она поправила одеяло и стала расспрашивать меня о том, вернусь ли я на родину, есть ли человек, к кому я могла бы пойти, кто смог бы помочь мне, получила ли я регистрационную карточку иностранца. Но я не сумела дать ей ни одного ответа. Сообразив, что я не стану говорить, она глубоко вздохнула и сказала:

— Контроль за регистрацией теперь штука серьезная, что ты собираешься делать? Если надумала бежать, надо было хорошо подготовиться, прежде чем уходить. Как можно было уйти так — почти голой…

— …

— Ты же не намереваешься вернуться к мужу?

— Нет, — ответила я решительно.

— Правильно, если бы ты думала возвратиться, то и не ушла бы в первую очередь, — согласилась тетушка и замолчала.

— Извините… у меня есть просьба.

— Что за просьба?

— Мне надо найти работу. Желательно — подальше отсюда.

— Верно. Так и сделаем. Вот что, для начала ты отдохни несколько дней, а там вместе обдумаем ситуацию.

Она получше закуталась в одеяло и прикрыла глаза. Вероятно, работа у нее была не из легких и порядком выматывала ее, потому что прошло не так много времени, как тетушка захрапела. Я прижалась лицом к ее плечу. От нее исходил слабый аромат: на память пришла баня Чхонсудон. Я вспомнила, как после обеда мы с Ёнок частенько лежали рядышком, болтая обо всем на свете. Неожиданно для себя я поняла, что я скучаю по резкому запаху мыла и масла.

Передо мной возник образ Ёнок, но на него тут же наложилось лицо младшего брата мужа. Я подумала, что они наверняка уже встретились. Муж, возможно, успел позвонить брату, а тот обязательно попытается узнать у Ёнок, куда я могла отправиться. Какое-то время придется воздержаться от звонков Ёнок или кому-либо другому.

Я вспомнила его голос. В моем воображении он пытался мне что-то сообщить. Но сколько бы я ни прислушивалась в надежде, что он подскажет мне путь, которому я должна следовать, или назовет день, когда мы с ним встретимся, я ничего не слышала.

Я силилась вспомнить его лицо. Однако в сознании не отыскалось ни одной ясной картинки. Просто смутный облик некоего мужчины, который то складывался из случайных черт, то снова растворялся. Только мне показалось, что образ стал постепенно проясняться, как вдруг он превратился в младшего брата мужа. На его лице застыло то самое выражение, которое я видела тогда, у лагерстремии, когда я вручала ему номер телефона Ёнок. Чем отчаяннее я старалась воскресить в памяти его черты, тем чаще они подменялись чертами младшего брата мужа. Я тряхнула головой. Теперь мы с братом мужа стали совершенно чужими людьми. Я закрыла глаза, стирая из мыслей его образ.

Внезапно мышцы в нижней части живота точно стянуло жгутом. Боль, зародившаяся внизу, прострелила поясницу и плечи, добралась до макушки. До сих пор со мной не случалось подобного. Было такое ощущение, что низ живота скрутило узлом. Приступы происходили с равными промежутками времени, и я с сомнением поглядела на тетушку, размышляя, стоит ли мне ее будить. Она спала мертвым сном, изредка нарушая тишину храпом. Я погладила живот. Боль постепенно стихла.

Я решила думать только о будущей работе. «Я стану счастливой. Встречу его и смогу вместе с ним вернуться на родину, — повторяла я точно как в день отъезда из Яньцзи. — Я стану счастливой». Я снова и снова шептала эти слова. Теперь я должна только надеяться и ждать. Но мои мечты — мой милый малыш слабел с каждым днем. Счастье не принадлежит тебе, оно не приходит только потому, что ты его ждешь. Нить накаливания стоваттной лампочки дрожала, давая мутный свет.

Взгляд женщины, сидевшей прямо на полу в подземном переходе, мимолетно скользнул по мне и снова остановился на какой-то точке в воздухе. Ее глаза, еще недавно ощупывающие меня, казалось, были подернуты пеленой тумана. В ее чертах сквозила отрешенность, но вместе с тем и недовольство; а взор таил неизбывную печаль. Она сидела недвижно, молча, пристально глядя вдаль, в пустоту.

Она принадлежала к тому типу женщин, чей возраст трудно определить. Если утомленное лицо и седоватые волосы очень старили ее, то прямая спина и длинная шея говорили об относительной молодости своей обладательницы. Позади нее стоял столб, но она сидела очень ровно, не прислоняясь к нему и не горбясь. Она не обращала внимания на окружающий шум, словно воин, готовый немедленно ринуться в атаку на врага, или монах, погруженный в медитацию. В осанке, во взоре, обращенном вперед, в пустоту, чувствовалось достоинство.

— Пока не найдем тебе работу, поживешь с этой женщиной. Конечно, было бы хорошо тебе остаться со мной, но в моем положении… — Тетушка говорила полным сожаления тоном и гладила мне руку.

У меня не оставалось выбора. Тетушка не выгоняла меня, но я понимала, что и дальше жить в ее комнате мне нельзя. Каждую ночь лысый мужчина, стоя у дверей, донимал ее требованиями, чтобы она выгнала меня, и я видела, как трудно ей утихомирить его. Мужчина — хозяин ресторана — был безжалостным человеком. Тетушка со вздохом призналась, что, если ему понадобится женщина, он мигом отыщет себе другую. «Сейчас я ему нравлюсь, поэтому он во всем идет мне навстречу, но неизвестно, как может измениться отношение мужчины. Стоит женщине надоесть — тут и конец, потом хоть за одежду его хватайся, хоть в ногах ползай, все будет бесполезно», — тихо бормотала тетя, укрываясь одеялом. Слушая ее, я вспомнила смущенно улыбающуюся девушку с двумя косами на груди. Теперь в ней осталось так мало от той девушки на фотографии, снятой во времена ее цветущей молодости.

К тому же у комнате тетушки было небезопасно — и не только из-за хозяина ресторана. Окажись я в ситуации мужа, я бы первым делом обошла все места, где мы когда-то побывали вместе. Поэтому, сидя в этой маленькой комнатушке, наполненной запахом свежей рыбы, я с ужасом размышляла, что муж может вломиться сюда в любую минуту.

Каждый раз, когда открывалась дверь, я замирала от страха, представляя себе, как он вбегает, с криком хватает меня за волосы и волочет за собой, как провинившуюся псину. Иногда мне вспоминалось выражение его лица, когда он укладывал голову мне на колени. Я чистила ему уши, а он тихонько засыпал, улыбаясь, словно маленький ребенок.

Всякий раз в такие моменты у меня возникала мысль: «А не вернуться ли мне к мужу?» Эта идея, неуловимая, словно призрак, рождалась у меня в голове и тянула за собой. Я должна была как можно скорее выбраться из этого «магнитного поля».

Больше всего мне хотелось уехать в Сокчхо. Глубоко в душе я надеялась увидеть бескрайнее море, и птиц, плавающих по волнам, суетливо хлопая крыльями, и его — ведь он мог находиться где-то там: жить, гулять, смотреть на горизонт. Конечно, я прекрасно осознавала, что, даже если приеду в Сокчхо, мне вряд ли удастся сразу найти его.

В частном детективном агентстве, адрес которого дала мне тетушка, мне объяснили, что искать человека без фотографии, имея только имя и место рождения, очень непросто, но заявление все же приняли. «Это детективное агентство специализируется как раз на чосончжогах, поэтому не теряй надежды!» — подбадривала меня тетушка, стоявшая рядом. В любом случае, свою первую зарплату мне придется потратить на оплату услуг агентства, поэтому поиск работы стал делом первостепенной важности.

— У вас будут какие-нибудь просьбы? — обратилась тетушка к седовласой женщине, протягивая ей коробку с заранее приготовленными освежающими напитками.

Женщина, мельком взглянув на коробку, начала разбирать стоящий перед ней импровизированный прилавок. На нем были разложены разнообразные таблетки и прочие лекарственные препараты, которые мне случалось видеть в Китае, и, кажется, даже китайские сигареты. На каждой упаковке лежал клочок бумаги со сделанной кривым почерком надписью: «Лекарство для похудения», «Тигровая мазь», «Питательные добавки из зародышей оленя». Прилавок представлял собой два портфеля для документов, положенные вплотную друг к другу. Когда женщина, аккуратно потянув за края, закрыла портфели, мы были готовы идти.

— Давайте поедим.

Женщина с кряхтеньем поднялась со своего места. Только тогда тетушка немного расслабилась; подхватив портфель для документов, она зашагала вперед. Что касается моей новой знакомой, то она со звучным шлепком отряхнула коврик, на котором сидела, и, стукнув его об столб, спрятала в сумку. Потом еще раз окинула все привычно-равнодушным взглядом и пустилась вслед за тетушкой.

Мы прошлись по подземному переходу, а выйдя из него, достаточно долго плутали по переулкам, пока не уперлись в китайский ресторанчик под названием «Шого», что означало «Латунный котелок». Уже у самого входа в переулок повеяло знакомым ароматом хянсилло[49]. Но знакомым показался не только запах. Мне вдруг почудилось, что я вернулась обратно в Яньцзи, — настолько все вокруг напоминало мне родину: блюда квемчжип из бараньего мяса, предлагаемые в ресторане, китайские продукты и материалы, вывеска, на которой китайскими иероглифами было написано: «Норябан». Когда мы вошли в ресторан, его владелец, читавший газету, встал и с радостным видом приветствовал женщину и тетушку.

Центральная часть кухонного стола была заставлена разнообразными овощами, грибами и кусками баранины и латунными котелками, в которых варилось по два вида мясного бульона. Женщина заказала бутылку белого вина и наполнила наши рюмки. Выпив свою порцию одним глотком, она, не дожидаясь, пока сварится бульон, вытащила из латунного котелка недоваренный тофу[50] и отправила его себе в рот. Следуя ее примеру, я тоже пригубила вино. Горьковато-сладковатый вкус заполнил рот.

На чужбине любое вино имеет привкус печали. Оно обладает волшебной силой снимать напряжение и будить воспоминания. Навеянные его ароматом, перед моими глазами медленно проплывали родные образы: разрумянившаяся Ёнок сует мне в руки скомканные банкноты; счастливый отец чокается со всеми на свадебном банкете; мать готовит водку на лекарственных травах — ее руки быстро мелькают, а от напитка распространяется едкий запах.

Когда бульон начал закипать, к нам присоединились друзья тетушки. Она познакомила меня с ними, кратко добавив, что все они приехали с ее родины. Равнодушно поздоровавшись со мной, ее соотечественники тут же склонили головы к котелкам и принялись вылавливать из бульона куски баранины. Бульон был очень горький и такой горячий, что обжигал рот, но я тоже слегка размешала его и стала с удовольствием поглощать выуженные из котелка кусочки мяса и овощей. Скоро совсем опьянела от исходившего из него горьковато-сладковатого аромата баранины, сдобренной пряностями. На кончике моего носа густо выступили капельки пота. Я с наслаждением поедала жареные овощи с тонкими ломтиками мяса и салаты, которых не пробовала с тех пор, как уехала из дома.

— Что сделало это проклятое правительство для достойных людей, а? — произнесла вдруг седовласая женщина, до этого молча набиравшаяся водкой.

Ее голос был негромким, но она говорила таким серьезным тоном, что шум за столом моментально стих.

— Опять началось, а я-то все ждала, когда же зайдет разговор об армии независимости, — сердито буркнула тетушка и тут же взялась крошить в котелок баранину, не забыв заказать еще одну тарелку мяса.

Прочие, видимо, тоже давно привыкли к такому поведению, поэтому, не обращая на говорившую внимания, продолжили делиться друг с другом своими невзгодами или поносить своих хозяев. Одна женщина примерно тетушкиного возраста рассказывала, как на нее подали заявление в полицию: ей пришлось бежать, прихватив только свои вещи, и даже без обещанного заработка; и какова же была ее ярость, когда она выяснила, что заявление накатал не кто иной, как владелец ресторана.

Вскоре на столике стояло столько тарелок с закусками, что уже некуда было ставить новые.

— А что дало нам правительство кроме нищеты? Выделили пенсию размером с мышиный хвост, а потом бросили в тюрьму из-за того, что я стараюсь выжить, продавая лекарства. Если уж сидеть, то лучше в тюрьме Экха у реки Муданцзян. Я все-таки правнучка самого Сочжана, не так ли? Дети японских прихвостней живут на широкую ногу, а детей тех, кто сражался за независимость родины, власти отправляют за решетку. Что, настали времена прояпонских лизоблюдов? Поди радуются, сволочи.

Голос женщины не был высоким, но и не звучал очень низко. Она не обращалась к кому-то конкретному, но в то же время ее речь не походила на беседу с самой собой; она говорила спокойно, замолкая, только чтобы осушить очередную рюмку. Но у меня из головы отчего-то не шли неведомые мне понятия: «тюремная жизнь», «тюрьма», «армия независимости».

— Что хорошего ты надеялась найти здесь? — неожиданно поинтересовалась она, повернувшись ко мне.

Тетушкины подруги, шумно судачившие до сих пор, на мгновенье притихли.

— Что такая юная девушка, как ты, искала в таком месте? — повторила она. — Надо было оставаться на родине. Ты приехала прислуживать старику, дряхлому и мерзкому, как портянки нищего, и гордиться заработанными в грязи деньгами? Я спрашиваю о том, чем ты занимаешься здесь, в чужой стране, где можно жить, только раздавив свое самолюбие и гордость.

Ее слова больно резанули по сердцу. Не смея взглянуть ей в глаза, я машинально размешивала бульон в латунном котелке, задавленная чувством непонятной вины. Я чувствовала, что вот-вот разревусь.

— Что ты прицепилась к человеку со своими дикими обвинениями? Ты-то ведь, сестренка, проживаешь здесь на законных основаниях, верно? А что тогда эта страна сделала для нас, чосончжогов? Что, она дала нам пенсию с мышиный хвост, как тебе? Нет, нас просто отлавливает одного за другим, точно масло от воды отделяют. Скажешь, я не права? И перестань болтать об армии независимости, а лучше ухаживай за своим отцом, солдатом той армии. Разве я не права, а? — набросилась на седовласую патриотку тетушка. Я понимала, что ей просто стало жалко смотреть, как я сижу, потупившись, не зная, как оправдаться.

Женщина ничего не ответила, лишь поджала губы. Люди, избегая взглядов друг друга, уставились на кипящий бульон. Чтобы нарушить тягостное молчание, одна из женщин начала рассказывать о своих знакомых, которые подверглись принудительной депортации, другая поведала, что как-то попалась на облаве, устроенной полицией, и выбралась на свободу благодаря жалостливому полицейскому. Кто-то посоветовал мне исправить для начала произношение, пояснив, что только так можно здесь выжить, но кто-то, тяжко вздохнув, возразил, что это бесполезно, поскольку чосончжога можно опознать, лишь взглянув на него. Горький вкус перца обжигал мне рот.

Мои новые знакомые расправились уже с тремя бутылками белого вина, но застолье продолжалось. Покончив с вином, седая женщина принялась молча пить водку, остальные поддержали ее: они с раскрасневшимися лицами разливали алкоголь и тут же закусывали, громко кричали, перебивая друг друга, что-то рассказывали, смеялись. Казалось, что какое-то необъяснимое возбуждение овладело людьми. Когда веселье подходило к концу, пришли еще двое мужчин родом из китайской провинции Хэйлунцзян, и все, кроме той женщины, направились вместе с ними в норябан. Ее никто не позвал. Только тетушка схватила было ее руку, но сразу отпустила. Перед тем как расстаться со мной, тетушка сунула мне в сумку несколько мятых купюр.

Женщина вышла из ресторана и зашагала, энергично размахивая руками. Я попыталась взять ее за руку, но она резко отдернула ее. Она даже не позволила мне нести портфель для документов. Под лампами дневного света ее силуэт длинным серым плащом вытянулся на дороге. Я шагала, отставая от нее на один шаг, наступая на ее тень.

Дом, в котором жила моя спутница, находился недалеко от ресторана. Но, когда мы дошли до него, она выглядела такой усталой, словно преодолела непростой путь. Пока мы шли, она часто роняла портфель и, каждый раз останавливаясь, долго смотрела в сторону далекого севера. Я молча следовала за ней, не сводя с нее глаз, будто перепуганный до смерти ребенок, идущий за матерью. Я не рисковала приближаться к ней и в то же время старалась не сильно отставать.

Комната, перед которой мы наконец остановились после того, как долго плелись по узкому переулку, оказалась полуподвальным помещением. За открывшейся дверью сразу показалась кухня с горой немытой посуды. Ступая за хозяйкой, я сняла обувь и вошла в комнату. Отопление, вероятно, не работало, пол был холодным. Женщина, поставив портфель в угол, включила электропечь и электрический матрац. В полумраке темной комнаты раскаленный провод электропечи мерцал, как светлячок. Женщина размотала темный шарф и, повесив его на вешалку, не снимая пальто, легла под одеяло.

Я же присела в уголок и, неловко скрючившись, лишь украдкой поглядывала на неподвижно лежавшую женщину. Через окно, расположенное близко к потолку, можно было рассмотреть ноги проходящих людей. Со стороны входа в переулок доносились пьяные голоса, распевавшие песни. Мне казалось, что утро не наступит никогда.

Каждый день моя новая хозяйка выходила из дома с портфелем документов руках и шла в подземный переход, и я не отставала ни на шаг. Когда она, сложив из портфеля прилавок, усаживалась, я устраивалась рядом с ней и начинала разглядывать прохожих. Она всегда смотрела вперед, в пустоту, с одинаковым выражением лица и ничего не говоря — так, словно я не имею к ней никакого отношения. Она ничего мне не показывала, не давала никаких советов, не удостаивала меня даже беглым взглядом. Мы проводили вместе все время, но единственное, что она позволяла мне, — это садиться рядом. И все же я замечала, что она выходит из дома лишь после того, как я надену пальто; я видела, как она незаметно пододвигает ко мне коврик, как засыпает, плотно прижавшись к стене, чтобы я не свалилась с электрического матраца. Я тенью следовала за ней, и, возможно, мне самой хотелось жить, спрятавшись в ее тени.

Интересовавшихся товаром было немного. Случайных покупателей — еще меньше. Те же, кто приобретал у нее лекарства, как правило, точно знали, что им было нужно и по какой цене. Но если покупали лекарства довольно редко, то приносили их куда чаще. Каждый раз в таких случаях она молча принимала упаковку и отдавала деньги. И если можно счесть коммерческой удачей то, что множество молодых девушек готовы распрощаться с крупными суммами ради волшебной потери веса, то мы были весьма удачливы.

Женщину звали Со Укбун. Ее имя я узнала только теперь. Госпожа Со Укбун. Это имя долетело до моих ушей вместе с мужским голосом, который его и произнес. Задрав голову, я увидела стоящего перед импровизированным прилавком худощавого мужчину с резко выступавшими скулами.

— Госпожа Со Укбун, я ведь уже говорил вам, что так нельзя. Если вы продолжите вести себя подобным образом, вы не оставите мне выбора. Почему вы так поступаете? Честное слово, на этот раз простым запретом дело не кончится.

Она ничего не ответила ему. У меня от этого властного голоса руки и ноги стали ватными. А вот в ней ничего не изменилось, на ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Вам надо подумать об отце, который лежит в больнице. Если вы попадете в тюрьму, ему не светит ни больница для ветеранов, ни какая-либо другая, вы понимаете это?

При этих словах она резко захлопнула портфель и по-прежнему молча встала со своего места. Потом, развернувшись, она быстро направилась к выходу из подземного перехода.

— Солдат армии, сражавшейся за независимость, это что за должность в современной жизни? Вы что ли завоевали независимость? Черт, противно, честное слово.

Его голос гремел в переходе. Постояв какое-то время, он ушел. Прошло довольно много времени, но женщина не возвращалась. Примерно в шесть часов вечера я, как обычно, сложила прилавок и устремилась к дому. Она вернулась на рассвете и, не снимая одежды, завалилась спать. От нее разило водкой и запахом дезинфицирующих средств. Она лежала, отвернувшись к стене, ее плечи мелко дрожали.

Я тесно прильнула к ее спине и попыталась уснуть. Ее спина почему-то напоминала мне широкое поле: прижмешь ухо к ребрам — и слышишь шелест трав, которые колышет ветер, стук лошадиных копыт. Словно ее спина выплыла из сновидения, унеся в себе частички грез. Прижавшись друг к другу, я и женщина сладко уснули. Проснулись мы, только когда через маленькое, словно приклеенное к потолку, оконце в комнату ворвались солнечные лучи. Очень давно мне не удавалось поспать так спокойно — нежась в тепле и мягкости.

Распахнув глаза, я увидела, что она, обычно встававшая раньше меня, пристально смотрит в окно. По ее лицу прыгали солнечные зайчики, но они не задерживались на нем слишком долго. В тот момент, когда мне показалось, что она сейчас улыбнется, раздался телефонный звонок — звонила тетушка. Вслушиваясь в слова своей собеседницы, женщина перестала двигаться и только пристально посмотрела на меня. Ее расфокусированный, сонный взгляд скользнул по мне и тут же заметался по комнате. В это мгновенье я поняла, что для меня пришло время покинуть этот дом.

— Тебе нашли работу уборщицы в гостинице, ты согласна на нее? — спросила она после продолжительной паузы, опустив телефон.

Я пыталась разгадать скрытый смысл ее вопроса. Меня не оставляло чувство, что она не хочет, чтобы я уходила. Но она также наверняка понимала, что нельзя мне вечно сидеть вместе с ней перед прилавком с лекарствами, которые едва ли кто-то покупает.

С одной стороны, я, безусловно, была благодарна тетушке за то, что она подыскала мне работу, но, с другой стороны, когда я думала о грядущем расставании, мне становилось грустно. Моя хозяйка по-прежнему казалась строгой и холодной, но ее тепло, которое невозможно было спрятать даже за бесконечными масками ледяного спокойствия, и временами проступающее из-под них же отчаяние заставили меня колебаться в принятии решения. И все же я робко кивнула в знак согласия. Потом она снова подняла трубку к уху, нажала кнопку вызова и, переговорив с тетушкой, сообщила:

— Она говорит, что директор гостиницы придет за тобой после обеда. Собирай вещи и уходи.

Вот и все, что я от нее услышала. Затем она, по своему обыкновению, вытащила из ящика несколько упаковок с лекарствами и, положив их в портфель, вышла из дома. Сегодня ее спина казалась мне сутулой. У меня не было вещей, которые надо было собирать или которые я могла оставить ей. Я внимательно оглядела комнату на прощание, осмотрела каждый предмет — один за другим: обои, то тут, то там поросшие плесенью, одежду на вешалках, электропечь, гревшую нас холодными ночами. Несмотря на все это, комната выглядела пустой.

Мы расстались в подземном переходе. Когда я, следуя за директором гостиницы, пришедшим за мной, собралась подниматься по лестнице, она пихнула мне в руки черный виниловый пакет с лекарствами.

— Если скажешь директору, он продаст их. Используй их только в случае крайней необходимости. Что касается цены, то ты лучше меня все знаешь, не так ли? Помни, что питательные добавки — для тебя. Не вздумай продавать их, ешь сама. Кто станет заботиться о людях, у которых нет ничего, кроме собственного тела? Они сами должны заботиться о себе, — дав мне это напутствие, она быстро отвернулась.

Я смотрела, как она широкими шагами вернулась на свое место и села перед прилавком, не бросив на меня ни единого прощального взгляда.

Раздался звонок. Это был сигнал того, что номер освободился и его надо прибрать. Приготовив покрывало для кровати, полотенце и все необходимое для уборки, я пошла к кассе. Мистер Ким показал мне ключи от номеров 503 и 301. В 503-м номере я меняла покрывало только три часа назад. Когда я стояла перед лифтом с запасными ключами в руках, послышались голоса вновь прибывших клиентов. Я пошла по лестнице, чтобы не встречаться с ними.

В любом случае сегодня наверняка придется всю ночь бегать по ступенькам туда-обратно. На календаре особое число — последний день года, поэтому клиентов может быть в два-три раза больше, чем всегда. В прошедшее Рождество тоже заезжали так часто, что гостям приходилось стоять за дверью и ждать, пока я не закончу уборку в ванной. Вот и сегодня, несмотря на то, что плата за номер выросла вдвое по сравнению с обычными днями, клиенты стали прибывать еще до того, как село солнце.

Мотель «Сянгырира» стоял около гавани среди прочих гостиниц, возвышавшихся над ним, как небоскребы. Вход в здание прикрывали плотные шторы, лампочки украшали почти половину площади стен, а заостренные башенки и вовсе придавали мотелю сходство с дворцом… Рядом тянулись вереницы домов с яркими вывесками: мотель, отель, лавтель[51]. То ли от того, что мотель «Сянгырира» принадлежал к числу немногих гостиниц, расположение номеров в которых позволяло обозревать море, то ли по каким-то иным причинам — но даже в будни здесь не было отбоя от клиентов.

Мне надо было быстро сменить простыни и закончить с уборкой ванны. Вчера я уже получила от директора выговор за то, что не сумела управиться вовремя. И сегодня он успел несколько раз напомнить мне, чтобы я не затягивала с уборкой, так как завтра ожидается большой праздник. С его дотошностью и педантичностью он терпеть не могу, если какая-нибудь вещь лежала не на своем месте. Выходил из себя он моментально, с такой скоростью нагревается мельхиоровая кастрюля, а остыв, вел себя как ни в чем не бывало и всем видом демонстрировал оскорбленную невинность: мол, когда это я злился? Но на деле его нагоняи результата не приносили: я в любом случае не могла бы выполнить и половины работы, которую он мне поручил.

К счастью, в 501-м номере не наблюдалось особого беспорядка. Я приподняла матрац и вытащила простынь. Отложив ее в сторону, я постелила поверх матраца новую. Всякий раз, когда я доставала чистую белую простынь, у меня улучшалось настроение.

Ткань расправлялась в воздухе с мягким хлопком, и мне слышался голос матери. Она говорила, что белье надо сушить на солнце. Я представляла себе, как она наливает воду, настоянную на золе от сгоревшей соломы или дерева, кипятит в ней грязный пододеяльник и, отряхнув его, развешивает во дворе белоснежное белье, сияющее так, что рябит в глазах. Белая легкая плотная бязь весело развевается под порывами ветра. А в просветах между простынями проглядывает двор родного дома.

Когда я снова приподняла матрац, чтобы разгладить ткань, запястье пронзило резкой болью. Я выполняла эту работу по десять раз на дню, но так и не научилась делать это с ловкостью профессионалов. Я считала, что, чтобы правильно натянуть простынь, достаточно приподнять матрац, плотно обернуть его с одной стороны и, аккуратно согнув полотно на манер уголка одеяла, снова опустить. Затем, по моему мнению, следовало обойти кровать, опять приподнять матрац, изо всех сил потянуть за край простыни и, сунув ее под матрац, вернуть его на место. Однако на практике дело оказалось не таким простым, как я думала. Белье для двуспальной кровати весило немало, и мне не хватало силы, чтобы как следует натянуть простынь и избавиться от складок. Видимо, мои запястья совсем ослабели, потому что, сколько я ни билась, ткань все равно провисала, волнами ложась на матрац.

Кое-как закончив с постелью, я вычистила комнату и ванную. До холодильника с напитками и чайного набора, стоявшего рядом с водоочистителем, руки у меня уже не дошли. Удостоверившись, что тапочки стоят ровно, и напоследок окинув взглядом весь номер, я вышла за дверь.

Я сразу поняла, что 301-й номер потребует больше времени, чем 503-й. Когда я открыла дверь, в нос ударил кислый запах. На полу валялись пустая бутылка из-под ликера и банки из-под пива. Видимо, здесь кто-то бурно занимался любовью, потому что не только одеяло, но и простынь были сброшены с постели и неаккуратным комком лежали возле кровати. Повсюду были раскиданы использованные презервативы, в ванной везде была разлита вода, а на унитазе остались следы от рвоты.

Меня затошнило, но делать было нечего — в этом и состояла моя работа. Присев на корточки, я начисто вымыла унитаз, и половой тряпкой вытерла воду на полу. Когда я попыталась подняться, опираясь рукой на бортик ванной, нижнюю часть живота снова скрутило. Обхватив живот, я медленно опустилась на пол.

Боли продолжались уже несколько дней. Я не могла определить их причину: приступы захватывали меня врасплох, начинаясь внезапно, как налетевшая буря, и тут же отпуская. Низ живота будто стал твердым, потом возникли резкие колики. Откинув голову на бортик ванны, я ждала, пока боль стихнет.

Наверное, все это было от недосыпания. С момента поступления на работу я ни разу не сумела как следует выспаться. Я ежедневно меняла покрывала в сорока четырех номерах. Потом я мыла полы, чистила ванну и унитаз. Закончив с уборкой, я меняла одноразовые зубные щетки, бритвы, заполняла холодильник напитками — и только тогда мои обязанности считались выполненными.

Рядом с кассой находилось небольшое помещение, где хранились полотенца, покрывала, пододеяльники и различные туалетные принадлежности. Именно эта комнатка и служила мне спальней. Я забывалась там чутким, неглубоким сном и ждала, пока гости съедут. Когда они уходили, оставив ключи, сидящий на кассе мистер Ким давал мне сигнал через специально проведенный в комнату звонок. В период с восьми часов вечера и до трех часов утра мотель наполнялся тем особым типом посетителей, которые уезжали, «отдохнув два-три часа»[52]. Только вычистив от и до их комнаты и прибравшись в остальных номерах и коридорах, я наконец могла чуть-чуть поспать; в краткие часы, выдававшиеся между посещениями клиентов, я получала возможность прилечь, расстелив одеяло.

Звонок, который мог разбудить меня в любое время, и постоянный топот гостей часто не позволяли мне забыться хотя бы ненадолго, но даже днем, когда бывало тихо, я не могла спокойно подремать. Ночью в комнате я мучилась от жары, а днем, когда посетители разъезжались, бойлер отключали, и пол тут же превращался в лед. Поэтому мне больше нравилось ходить гулять к гавани, чем тратить время на безрезультатные попытки уснуть.

Я наблюдала, как волны бьются о грязный берег, а в гавань, рассекая водную гладь, заходят рыболовные суда, и всякий раз мое лицо озарялось улыбкой. Иногда, перейдя через мост, я бродила между лавок с живой рыбой и заново проникалась любовью к жизни, глядя на сверкающую чешую рыб и причудливые формы прочих обитателей моря. Бывало, гуляя по улочкам, я покупала тхвигим[53] или шашлык из курицы, а потом долго упрекала себя в расточительности, но стоило мне вспомнить янквеми[54], который я ела в Яньцзи, как голос совести умолкал.

За чисткой унитаза я представляла себе синее море. Надраивая ванну, я рисовала в воображении быстро бегущие волны и пляж с белым песком и вспоминала его. Я мечтала, что мои мучения не продлятся слишком долго, я заработаю денег и встречу его. В такие мгновенья до меня, казалось, доносился звук плещущихся волн. Пройдет сегодня, минует завтра, пролетит еще какое-то время, и, когда в мотеле станет поспокойней, я обвяжу живот теплым полотенцем, высплюсь, и боли уйдут. Поглаживая живот, я пережидала приступ.

Зазвенел телефон. Это администратор проверял, убрала ли я номер. Вбежав в комнату из ванной, я подняла трубку.

— Сейчас закончу, — сообщила я, не дожидаясь вопроса. — Клиент может войти.

Я спешно завершила уборку. Убедившись, что полотенца и остальные предметы гигиены на месте, я вышла из комнаты. Заперев замок, я повернулась и чуть не столкнулась с идущими под руку девушкой и парнем. С первого взгляда было ясно, что это студенты, еще даже не закончившие университет. Опустив голову, я пропустила их. Звонкий смех девушки эхом прокатился по коридору.

Всю ночь гости курсировали по холлам, словно челноки. Часы показывали за полночь, но количество пьяных только увеличилось, да и поток желающих снять номер на час тоже не ослабевал. В коридор из комнат долетали громкие крики подвыпивших гостей, страстные вздохи, стоны и восклицания. Не имея ни одной свободной минуты, я бегала из номера в номер, прибираясь, разнося полотенца или зубные щетки. Люди, верившие, что утро нового года принесет им новую надежду, намеревались проводить старый год с шумом — пили водку без удержу, а потом всю ночь бродили, шатаясь, по коридорам.

Ветер выл, забираясь в помещение сквозь щели в раме. С экрана телевизора диктор вещал, что таких холодов не случалось уже несколько десятков лет. Я складывала полотенца и краем уха слушала новости. Теперь диктор сообщал, что в горных районах провинции Канвондо выпало рекордное количество снега, и все дороги, ведущие туда, перекрыты. Потом он добавил, что есть вероятность того, что в выходные дни на окраине Сеула тоже выпадет небольшой снег.

Я бросила заниматься полотенцами и перевела взгляд на экран. На нем быстро сменялись картины горных районов, где слой выпавшего снега в толщину достигал человеческого роста, мелькали фигуры людей, которые, переминаясь с ноги на ногу и поеживаясь, ждали автобус, чтобы ехать на работу. Белый снег размывал границы между домами, дорогами и деревьями, чьи ветви ломались, не выдержав его тяжести. Я подумала, что это огромное счастье в такую погоду сидеть на теплом гудыре[55].

Воздух в комнате был слишком сухим. Вечером я развесила здесь несколько влажных полотенец, но они моментально высохли. Я направилась в ванную, чтобы снова намочить их, как вдруг кто-то постучал в дверь. Я посмотрела на часы — было около шести. Я не успела ответить, как дверь распахнулась, и в проеме показалось лицо директора.

— Ты спала?

— Нет, не спала. Я раскладывала полотенца…

— Такой холод, что домой идти неохота, — поделился он. — Приходи в соседнюю комнату, я заказал суп мяунтхан[56] и кое-что из закусок. Пропустим по рюмочке с мистером Кимом, клиентов-то нет.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь моего ответа. Я не понимала, что происходит, потому что обыкновенно, когда возникала необходимость выдать мне какие-либо указания, он вызывал меня к себе по внутренней связи или передавал сообщение через мистера Кима. Растерянно замерев, я уставилась на соседнюю дверь, за которой скрылся директор. Как раз в этот момент в помещение, трясясь от холода, вбежал мистер Ким. Из винилового пакета, висящего на его руке, раздавалось звяканье бутылок.

— Приходите скорее. Хоть горячего бульона попьем. Кажется, нашему директору немного скучно, а? — сказал он и, двинув подбородком в сторону комнаты рядом с кассой, подмигнул мне.

У меня не было никакого желания идти, но отказываться казалось глупо, поэтому я решилась. В центре комнаты стоял столик, заставленный тарелками с супом, острым хве из рыбы и чем-то напоминающим курицу в кляре.

— Ну что вы стоите? Быстрее садитесь, — бросил в мою сторону директор, не отрываясь от помешивания супа, кипящего на переносной горелке.

Мистер Ким, схватив меня за руку, потянул за собой. Эту комнату я видела каждый день, но сегодня она почему-то выглядела незнакомой. Я нерешительно села.

— Выпьешь немного? Китайцы ведь пьют крепкую водку? Вы и сочжу водкой не считаете. — Директор улыбнулся. — Воншя[57], первую рюмку пьют до дна, ты же знаешь, что значит воншя?

Он пододвинул одну рюмку ко мне, а затем одним глотком осушил собственную. Следуя его примеру, мистер Ким опрокинул в себя стопку и принялся уминать острое хве. Я тоже была вынуждена выпить свою порцию. У меня тут же закружилась голова. Спустя какое-то время директор, кажется, слегка опьянел и начал горячиться. Нрав у него был на редкость вспыльчивый, но таким возбужденным я его видела впервые. Он и мистер Ким пили рюмку за рюмкой.

Беседа шла в основном о гостиницах. Директор владел еще одним отелем под названием «Сянгырира». Он рассказал, что до гостиничного бизнеса он занимался продажей домов, и тут же самодовольно добавил, что, судя по нынешнему строительному буму, он поступил правильно, оставив это дело. Он говорил, что его цель — построить большой отель где-нибудь в провинции Канвондо, и заверял нас, что ждать осталось не много.

Что касается мистера Кима, то он проявил себя как удивительно хороший рассказчик. Говорил он в основном о гостях, требовавших доставить им девочек для утех, о том, как любили развлекаться клиенты женатые и неженатые; поведал об одном посетителе, который, притащив на плече пьяную девушку, стал требовать денег в качестве компенсации и, возможно, получил бы их, если бы очнувшаяся красавица не сбежала. Казалось, историям, произошедшим с ним за время работы на кассе, нет числа.

Мужчины приговорили уже несколько бутылок сочжу, когда послышались шаги прибывших гостей. Мистер Ким, держа в руке кусок курятины, с недовольным видом покинул комнату. Когда он вышел, в помещении повисла тишина, нарушаемая лишь звуком работающего телевизора. Время было за полночь. Я подумала, что мне тоже пора идти, но директор вдруг подсел ко мне, тесно прижавшись к моему боку.

— Госпожа Хэхва, вам нездоровится? Мне кажется, вы осунулись.

— Все нормально. Не беспокойтесь, — сказала я.

— Как я могу не беспокоиться, когда одинокая девушка мучается на чужбине?

В конце фразы его тон изменился, голос стал чуть выше, и в тот же миг он положил ладонь на мое колено. Я всей кожей ощутила ее жар. Меня пробила дрожь. Осторожно освободив колено, я ответила, что впредь буду заботиться о своем здоровье.

— Я не имел в виду ничего плохого, просто волнуюсь: человек ведь не может жить один. Всем нам надо помогать друг другу, верно?

— Да, верно.

— Такое заведение, как эта гостиница, не место для незамужних девушек. Здесь могут работать только взрослые женщины, выносившие и родившие хотя бы двоих детей, с сильными руками, с крепкой спиной. Я думаю, что таким хрупким девушкам, как вы, Хэхва, приходится нелегко. Нет, я даже уверен, что вам трудно. Поэтому, как бы вам это сказать…

Недоговорив, директор внезапно приблизил ко мне свое лицо, а затем, дыша на меня перегаром, начал вкрадчивым тоном объяснять:

— Я познакомлю вас с хорошим человеком. Ведь что за радость проводить лучшие годы одной в гостиничной комнатушке? Он немного в возрасте, занимает приличное положение в обществе, вполне состоятелен — такой человек вам подойдет. Да и опыт у него достаточно большой. Он поможет вам в трудные минуты, а вы приобретете любовника. Что касается молодых подлецов, то они просто снимают сливки, но они не знают цену настоящей женщины. Если вы не захотите становиться любовницей, можете выйти замуж. Два года в браке — и гражданство ваше, и удостоверение личности. Подумайте, как это здорово: жить в стране на законных основаниях. Другие ведь деньги платят, чтобы оформить фиктивный брак. Ну как, мне попробовать?

— Спасибо. Но не стоит утруждаться из-за меня. Извините, я пойду, — с этими словами я быстро встала со своего места.

Лицо директора в секунды приобрело темно-багровый оттенок. Пока я возилась с обувью, у меня в голове крутились самые разные мысли: не слишком ли грубо я ему ответила, не выйдет ли мне боком его гнев…

— Разве может женщина с таким упрямством выжить? — Злой голос директора эхом прогремел в пустом коридоре.

Заперев на ключ дверь в своей комнате, я накинула сверху крючок. Его щелчок был страшен. Я пришла в себя. Меня пронзило осознанием, что я абсолютно одинока в этой стране. Я поняла, что должна сама себя защищать и оберегать. Внезапно я почувствовала резкую боль в нижней части живота, внутри словно что-то разорвалось. Боль была сильнее и продолжительнее, чем раньше. Она вгрызлась в живот и распространилась по всему телу.

Вдруг я ощутила, что из меня выскочил какой-то горячий комок, ноги стали липкими, словно по ним потекла кровь. Прошедший день давил на меня своей тяжестью. Обняв живот, я вошла в ванную. Не успела я снять брюки и сесть на унитаз, как из меня снова выпало что-то теплое. Мне казалось, что кровь течет отовсюду — даже из висков. Боль теперь казалась живым существом — с собственным пульсом, дыханием. Прикусив губу, я с трудом подобрала с пола брюки и надела их.

Когда я повернулась, чтобы слить воду, то увидела, что унитаз полон крови. Для менструации ее было слишком много. На поверхности воды плавали черные сгустки. Затхлый, гнилой запах крови ударил в нос. Темно-красные комки походили на куски раздавленного протухшего тофу. К горлу подступила тошнота. Я склонила голову над унитазом, и меня тут же вырвало. Мне хотелось, чтобы меня вывернуло наизнанку — всю, вплоть до потрохов. С каждым новым приступом рвоты снизу, из влагалища, булькая, вытекала кровь.

Я не знала, может быть, все это было частичкой мужа, покинувшей меня после недолгой жизни в моем животе, а может, то был обретший плоть образ счастливой жизни в Корее, о которой я мечтала. Я не знала. У меня кружилась голова, все заволокло туманом. Нажав на слив, я спустила отвратительные, вонючие ошметки. Не в силах отвести взгляд, я смотрела, как образовавшийся водоворот с шумом уносит с собой остатки крови.

Но вода забрала не только их — вместе с ней ускользали и мои бесплодные мечтания. Исчезли теплые весенние дни, проведенные здесь, и даже самые робкие ожидания. Смешавшись с водным потом, унеслись лица матери, мужа и его младшего брата. Вместе с образами, о которых я желала забыть, уплывали и те приятные воспоминания, которые мне хотелось бы удержать. Но я ничего не могла поделать, и чтобы эти кровавые следы не стояли больше перед моими глазами, я несколько раз спустила воду.

«Вся эта кровь ничего не значит», — сказала я себе. Просто комок, похожий на отломанный кусок только появившегося месяца. Всего лишь бесполезный сгусток крови, разрушавший мое тело, не имевший в себе никакой жизни. Заползая под одеяло, я продолжала твердить:

— Ничего не значит, ничего не значит.

9

В брачном агентстве в ответ на мои вопросы мне заявили, что после совершения бракосочетания они не несут никакой ответственности за жизнь невесты. Я не ожидал многого, но после такого категоричного отказа на душе стало еще тяжелее. Брат же, схватив директора агентства за руку, тряс ее ладонь и непрестанно плакал. Упрямо вцепившись в ее руку, он кричал так, словно она отобрала у него последнюю надежду. Его лицо потемнело от отчаяния.

Женщина, директор брачного агентства, скрестив руки на груди, смотрела на нас с холодным выражением лица. Ее презрительная улыбка как бы говорила, что решение девушки бежать из дома вполне понятно. Эта улыбка была приговором для брата: она утверждала, что найти его жену не удастся.

Я оторвал брата от нее. Мне хотелось немедленно уйти из этого места, таща за собой брата. Но, встретившись с ним взглядом, я уже не смог так поступить. Его влажные от слез глаза умоляли меня: «Не стой столбом, сделай что-нибудь! Ты же можешь!» Этот взор, полный искренней мольбы, было совершенно невозможно игнорировать. Я постарался обуздать свой гнев.

— Скажите, — как можно спокойнее произнес я, — а нельзя ли тогда узнать телефоны других ваших клиентов, которые входили в состав нашей группы? Есть же среди них те, кто женился? Может быть, их супруги перезванивались.

— По правилам, — все так же холодно ответила директор агентства, — я не могу предоставлять вам личную информацию о ком-либо. Потому что та сторона может и не желать…

— Какие к черту правила! Вам только телефон мне дать! — взорвался я, не в силах больше терпеть ни ее высокомерие, ни презрительное отношение к нам.

Громко крича, я взмахнул рукой, случайно задев цветочный горшок с орхидеей. От удара горшок опрокинулся на цементный пол и разлетелся на мелкие осколки. Все присутствующие на мгновение уставились на учиненный мной погром. Никто не двигался. Лишь листья орхидеи трепетали, будто от шока.

Тишину разбил звук открываемой двери; в проеме появилась какая-то старая женщина. Она была небедно, но неряшливо одета: наряд ей совсем не шел; она осторожно шагала, опасливо оглядываясь по сторонам. Затем, быстро окинув взглядом помещение, она подошла ко мне и спросила:

— Здесь находится фирма, которая помогает подыскать невесту, верно?

Мое сердце оборвалось. Передо мной встал образ матери, которая точно так же совсем недавно приходила в этот офис. Тогда, после обстоятельного собеседования, она сказала мне: «Я старалась поменьше говорить о том, что касалось твоего старшего брата, но изо всех сил пыталась показать, какой хорошей свекровью я стану. Я боялась допустить даже небольшую ошибку. А теперь, когда увидела его свадьбу, мне и жалеть не о чем. Можно и уходить с легким сердцем». Голос матери, прозвучавший в моем сознании, ободрил меня.

Директор брачного агентства, порывшись в ящике, передала мне документы. Аккуратно положив их в карман, я вышел из офиса. За последние месяцы я научился добиваться своего любым способом — криком, спором, нарушением правил. Этот навык я приобрел, раз за разом проходя КПП, снова и снова вставая перед сотрудником таможни. Во рту скопилась горькая слюна.

Из всех тех, кто в составе группы ездил в Китай на поиски невест, в итоги женились только двое: мой старший брат и мужчина с пятном на лице. Тот самый мужчина с большим красным пятном на лице, который без конца кашлял и шмыгал носом, словно напевая что-то себе под нос. Я помнил, как он заявился, держа под руку выбранную девушку.

Как только он понял, кто ему звонит, из его голоса ушла всякая приветливость. После того, как мы поздоровались, как полагалось, я поинтересовался, хорошо ли ему живется с супругой. Тут его манера речи резко изменилась: вместо безразличных замечаний из телефона стали доноситься яростные крики.

— Даже не говори мне о ней, — орал он. — Я выбрал ее из-за миловидного лица, но она непочтительно вела с моей матерью — садилась за стол вся разукрашенная и без толики смущения уплетала обед, приготовленный свекровью. Говорила, что встречается с подругами, а возвращалась только к ночи. Разве так должна вести себя приличная невестка? Я долго терпел ее выходки, а стоило молвить ей пару слов о наболевшем, как она тут же ушла из дома. Уехала в город Тэгу — сказала, что там живет ее родная сестра. Эта упертая даже наняла адвоката и теперь требует развода. Что она ему такого наплела, что он утверждает, будто я обманул ее и жестоко обращался с ней? Она ухитрилась даже расходы на адвоката повесить на меня, я у нее кругом виноват оказался. И никакой благодарности за то, что я привез ее из Китая. Если только встречу эту сволочь — плесну кислоту ей в рожу.

Не слушая моих возражений, он что-то долго орал в телефон, а затем без перехода бросил трубку. Мое лицо горело, словно не на девушку, а на меня плеснули кислотой. Брат же стоял рядом и грыз ногти, лишь мельком посматривая на меня. Отворачиваясь, я вдруг заметил, что по его лицу пробежала черная тень, а взгляд стал каким-то колючим. В этом взгляде таилась не ненависть и не отчаяние, а некая страшная сила, от которой бросало в дрожь.

Все длилось какие-то секунды, но мною овладели сомнения. Я подумал: «Обычно брат добр и ласков, так что означает эта мрачность? Может быть, он так упорно ищет жену не потому, что тоскует по ней, а потому, что ненавидит ее за побег? И, вообще, что же за беда заставила ее бежать?» Она исчезла, бросив все, как ящерица, которая в случае опасности отбрасывает свой хвост, не взяла с собой ничего: ни паспорт, без которого совсем никуда, ни регистрационную карточку иностранца, ни сумку, ни деньги, — и это все, зная, что чосончжогов, попавшихся при полицейской проверке, сотнями депортируют из страны…

Я внимательно посмотрел на брата, словно в его чертах скрывался ключ к ответам на все загадки. Солнце село и было уже темно, но я не отводил глаз. Брат стоял, опустив голову, то сцепляя, то расцепляя пальцы. Глядя, как кривятся его губы, можно было предположить, что он вот-вот расплачется, но я не находил в себе жалости. Не знаю почему, но я не мог избавиться от ощущения, что он меня обманывал.

Высадив его у дома, я закрыл дверь машины и вывернул на улицу. Мне не хотелось возвращаться, но куда поехать, я тоже не знал. Я просто гнал, куда глаза глядят. Я пролетел перекресток, от расстройства беспорядочно нажимая на клаксон и педаль газа.

Во мне вспыхнуло желание выплеснуть весь гнев на брата, который потерял девушку. Мне хотелось обвинить именно его и всю вину за ее исчезновение возложить на него, потому что это он не смог как следует присмотреть за своей женщиной. Мне хотелось выведать у него тайную причину ее побега. Почему она оставила брата, хотя знала, что он даже о себе не мог позаботиться? За окном неясной тенью промелькнула фигура брата.

Я нажал на тормоз. Машина, чудом избежав столкновения с быком моста, промчалась мимо, оцарапав кузов. Заверещал клаксон грузовика, ехавшего следом. Остановив машину, опустив голову на руль, я некоторое время восстанавливал дыхание. Потом я медленно поднял голову: сбоку на опоре моста висел маленький плакат с надписями типа: «Брак с вьетнамской девушкой», «Добро пожаловать в Корею», «Успех гарантируется»… С плаката на меня смотрел брат. Широко, весело, добродушно улыбающийся брат.

Брат спал, прижав к груди фотографию. Это была та самая фотография молодоженов, переодетых в корейские традиционные свадебные наряды. Я помнил, что ее сделали весной, когда в воздухе летали лепестки цветов. На снимке брат смеялся, сверкая зубами, а девушка улыбалась, чуть склонив голову. Он ни на секунду не расставался с фотографией.

Я не мог просто так сидеть и смотреть на брата: он то замирал с потерянным видом и смотрел в окно, то вскакивал и умолял меня найти девушку — в такие моменты вены на его шее раздувались от напряжения. Он без конца рассказывал, куда они вместе ходили: в рестораны, магазины, — описывал, по каким улицам они гуляли. Я оббегал весь город, показывая ее фотографию в каждом из перечисленных братом мест, но везде мне равнодушно отвечали, что не видели ее. В своих поисках я обшарил все закоулки в районах Вольгокдон и Гаридон, где теснились домики чосончжогов, и даже побывал на автобусной станции в надежде случайно встретить ее.

Брат, каждое утро встававший с новой верой, возвращался домой смертельно усталым и, не раздеваясь, заваливался спать. Непрерывное ожидание и постоянные разочарования выматывали его. Улыбка, которая раньше не сходила с его лица, теперь стала там редкой гостьей. Все, что ему оставалось, это отчаяние при мысли, что его жены не найти.

Мы не знали, где искать дальше. Как-то, собираясь на уже привычные розыски, я вышел на улицу, и тут в воздухе поплыл звон колокола Армии спасения — он говорил нам, что миновал очередной непростой год. Брат лежал совершенно без движения. Так продолжалось уже несколько дней. В душной комнате стоял неприятный затхлый запах. Никто давно не приходил к нам, даже телефон не звонил. Я перестал ощущать ход времени. Ему не было места в нашем доме, здесь царила лишь мрачная тишина.

Брат нуждался в поддержке, но в ней нуждался и я. Я тосковал по кораблю и Яньцзи. Я тосковал по проворным пальцам Ёнок, по всему тому, что прогоняло мое беспокойство, тому, что дарило мне свободу. Корея больше не могла предложить мне ничего подобного. Покой теперь давало мне только море, чужая страна и трюм корабля, похожий на брюхо кита.

— Брат, поедем со мной в Китай, — позвал я, трясся его за плечо.

Некоторое время брат смотрел на меня пустыми глазами, потом снова опустил веки и отвернулся. Я силой заставил его сесть на кровати. Он хмурился и старательно избегал моего взгляда.

— Я говорю, давай уедем в Китай!

Брат, отрицательно покачав головой, сказал:

— А если твоя хёнсу вернется, что тогда?

— Она не вернется! — воскликнул я.

Губы брата чуть вздрогнули. Казалось, он снова собирается плакать. Пара резких слов легко привела его в расстройство. Однако я понимал, что больше не могу смотреть на его слезы. Стоит мне увидеть, как его глаза наполняются влагой, — и я уступлю. Я крепко схватил его за плечи и закричал:

— Даже если вы откажетесь, я уеду один. Поступайте, как знаете! Решайте сейчас: останетесь здесь или поплывете со мной?

Глаза брата становились больше с каждым моим словом.

— Хёнсу ушла! — не унимался я. — Я не знаю, почему она ушла, но она не вернется. Вы понимаете? Если бы она хотела вернуться, то уже вернулась бы. Она не придет! Я повторяю: не придет!

Я не мог сдержать рвущиеся изнутри крики. К кому они были обращены: к брату или ко мне самому, — я не знал. Я понимал, что она не вернется. Как только мы с матерью покинули дом, она тоже исчезла, словно сказочная фея, отыскавшая свое платье с крылышками. И это было неизбежно, ведь не родились еще дети, которые могли повиснуть у нее на руках, а глупый дровосек не догадался спрятать волшебное платье…

— Не придет! — надрывался. — Я говорю: она не придет! Вы понимаете меня?

Брат молчал.

— Мы больше не будем искать ее здесь. Поплывем в Китай. Возможно, там… да, конечно, там мы сможем отыскать ее. Съездим на ее родину, встретимся с родственниками. Может быть, они общаются, так ведь? Так что давайте отправимся в путь — и как можно скорее, а?

Я уже молил. Я чувствовал, что если так будет и дальше продолжаться, то я могу сойти с ума. Если я не уеду, если продолжу ждать девушку, которая не вернется, то увязну здесь навсегда, останусь лежать на кровати, бессмысленно глядя в поток, словно лишившийся души. Брат долго сидел, не произнося ни слова, а потом робко сжал мою руку и сказал:

— Юнхо, тогда… оставим дверь незапертой.

— …

— Ведь тогда, даже если нас не будет, она сможет войти.

Брат поддался моим уговорам. Но это время не прошло для меня бесследно: в груди образовалась огромная дыра, сквозь которую в тело влетал ветер, разрывая мою плоть и высасывая кровь. Мне казалось, ветер прогрызал себе путь через мое горло, голову, пупок, ноги, пока в конце концов я не стал просто развевающейся под его порывами тряпкой.

Я заблудился. В самом центре рыбного рынка. Каждую улочку здесь я мог найти с закрытыми глазами. Я потерялся там, где мог ориентироваться по одним лишь запахам, носящимся в воздухе, где знал каждую мелочь — я мог по памяти описать даже вывеску над неприметной парикмахерской в конце переулка. Но сейчас я оказался не способен определить, даже где нахожусь; я ничего не видел, ничего не слышал — ни звуков, ни запахов. Было такое ощущение, что я очутился в вакууме.

Кто-то прошел мимо меня, с силой толкнув. Я неловко повалился на землю. Какой-то мужчина, с поклажей на спине, чуть повернул голову в мою сторону и тут же продолжил свой путь. Постепенно до меня стал доноситься шум: стук колес тележки, голоса спорящих людей, громкие крики, смысл которых был трудноуловим… Только тогда я осознал, что потерял не дорогу. Я потерял брата.

Это случилось в тот момент, когда появились контролеры. Они возникли словно из ниоткуда, нагрянув без всякого предупреждения, атаковали народ, как толпа оголодавших нищих. Рынок мгновенно превратился в арену цирка. Все смешалось в одну кучу: уличные торговцы, ошивавшиеся на рынке от случая к случаю, бросились в рассыпную; одни контролеры пустились вдогонку за ними, пока другие принялись грузить в машину импровизированные прилавки из досок; женщины в спешке убегали, оставив товар; старики сражались за свою мелочовку.

После того как закончилась битва между контролерами и уличными торговцами, на земле остались в беспорядке лежать побитые фрукты и что-то похожее на засоленные водоросли. Торгаши разбежались, попрятавшись кто куда. Вместе с ними исчез и брат, который должен был стоять рядом со мной.

Брат, который старался ни на сантиметр не отставать от меня, исчез. С того самого момента, как мы вышли из дома, и до сего часа он таскался со мной, как приклеенный. Он вечно держался возле меня, словно я был его последним прибежищем, словно он верил, что если потеряет меня, то потеряет все в этом мире. Но где он теперь? Он ведь не знает ни дороги, ни языка.

Я, как сумасшедший, бегал по рыночным улочкам, заглядывал в каждый переулок, но его нигде не было видно. В пересохшем горле запершило, а руки и ноги стали ватными. Я стоял на перекрестке, где теснились магазины мясных продуктов и ларьки с лекарственными травами. Это было то самое место, где я потерял брата. Уличные торговцы, еще недавно удиравшие от контролеров, как ночные насекомые от первых лучей солнца, успели возвратиться на свои места и разложить складные прилавки.

Рыночная улица, вернувшая себе свой повседневный вид, отчего-то казалась мне нереальной. Я не понимал, действительно ли считанные минуты назад прямо здесь творился ад кромешный, действительно ли брат стоял возле меня? Все вокруг стало расплывчатым, словно во сне.

Я поступал неправильно, начиная с того момента, когда привез его сюда. Громкие заявления о том, что я отыщу невестку, оказались пустышкой — как найти ее в этой огромной стране? Да и я с самого начала не думал, что она вернулась сюда. Я просто надеялся, что вдали от дома брат сможет прийти в себя после пережитого потрясения. Пусть бы он пожил как тайгон: собрал груз, пересек государственную границу, прошел КПП, от одного лишь воспоминания о котором меня пробивает холодным потом, — может, тогда он сумел бы забыть ее. Также я рассчитывал, что со временем он сойдется с какой-нибудь невзыскательной чосончжогской женщиной.

Вдруг ход моих размышлений нарушила неожиданная мысль: «А если я совершил все это намеренно? Может быть, я нарочно привел его сюда, где он мог легко потеряться? Может быть, я действительно намеревался вернуться один?» Мной овладело чувство, природу которого я не мог объяснить даже самому себе. Вина жалила меня, словно рой ядовитых пчел. Я был не в силах сдвинуться с места.

— Юнхо…

Это был голос брата. Его неповторимый скрипучий хрип. На секунду я решил, что это слуховая галлюцинация, порождение моей взбудораженной совести, или просто порыв ветра. Но когда я повернул голову в сторону, откуда донесся звук, там, словно фигура из сна, возвышался брат. Казалось, он стоял здесь все это время с таким видом, будто ничего и не произошло, — в точности, как уличные торговцы, уже преспокойно сидевшие перед прилавками.

— Где вас носило? — набросился на него. — Я вас обыскался. Бегал по всему рынку, как сумасшедший! Вы же даже не говорите по-китайски, так куда вас потащило? Вы должны были не отходить от меня ни на шаг. А если бы вы заблудились, что бы тогда стали делать? Ведь и паспорт, и деньги находятся у меня. Почему вы вечно как дурак, так… — Я никак не мог остановиться: тряс его за плечи и сыпал словами, точно пулемет — пулями.

Я надрывался словно мать, наконец отыскавшая ею же потерянное дитя. Как та шлепает непутевого найденыша и тут же сама ревет, так и я, прокричавшись, неожиданно заплакал. Но тут я разобрал то, что он говорил, и у меня перехватило дыхание.

— Кажется, я видел.

— Что? Что вы видели?

— Твою хён-су, — раздельно, по слогам произнес он.

— Кого?

В ответ он, четко выделяя границу между двумя слогами, медленно выговорил «хён-су».

Впервые за долгое время я чувствовал в его тоне решимость. Сказав все, что посчитал нужным, брат развернулся и уверенно зашагал вперед, словно ходил этой дорогой сто раз на дню. Я же сперва застыл, ошеломленный услышанным, а затем кинулся его догонять. Теперь уже я старался не отставать от него, а не наоборот.

— Вы уверены, что видели ее? Где? Где она сейчас? — Я быстро шел, на ходу забрасывая его вопросами.

Брат остановился и после долгого молчания выдал:

— Это была не она. Я точно видел… но это была не она.

С трудом вытолкав из себя эти слова, брат упрямо набычился и продолжил путь. Я ощутил пустоту в груди, но одновременно с ней — облегчение. Эти противоречивые чувства никак не желали прийти в согласие. Отчего я не хотел верить, что брат на самом деле видел жену? Возможно, во мне жила тайная надежда, что тем человеком, кто отыщет девушку, станет не брат, а я. Мне вдруг захотелось есть.

Таща за собой брата, я вошел в ближайший ресторан. Мы заказал две порции холодной лапши, которую принесли в огромных чашках размером с умывальник. Я моментально расправился со своей порцией. Бульон был очень соленым и вместе с тем кислым, а недоваренная лапша — жестковатой и какой-то резиновой на вкус. С хрустом разгрызая плававший в бульоне лед и проворно работая палочками, я ел ее, пока чаша не опустела, но и тогда чувство голода не исчезло.

Брат же, немного поковырявшись в лапше, отодвинул чашку в сторону и устремил неподвижный взгляд в окно. Из-за стоявшего в ресторане шума в моей голове образовалась какая-то каша — все смешалось: люди и их голоса, дым сигарет, разбросанные на полу салфетки и прочий мусор.

— Юнхо, мы же найдем ее? — спросил брат.

— Конечно, мы найдем ее. Если здесь не найдем, вернемся в Сеул и поищем там. Не беспокойтесь, я ее обязательно отыщу. Кто знает, быть может, она уже возвратилась домой. Да и куда она пойдет без вас, правда ведь? Мы найдем ее, обязательно найдем. Она вряд ли уехала куда-нибудь далеко. Мы найдем ее.

Брату требовалась уверенность, которой я не чувствовал, но сказать что-то все равно было необходимо. Вот только с моих губ сходили не мои собственные озвученные мысли, а пустые, фальшивые слова поддержки. Я замолчал и, подтянув к себе чашу с недоеденной братом лапшой, начал уминать ее, быстро щелкая палочками. Я боялся, что, если мой рот окажется пустым, я не удержусь и выскажу то, что на самом деле думаю.

— Меня нельзя бросать, — сказал брат низким голосом, когда я, подняв чашку, допивал бульон.

И тут он еле слышно добавил — «тебе». Меня бросило в жар, и сразу к горлу подкатила тошнота. Зажав рот, я ринулся в туалет и только успел склониться над вонявшим мочой унитазом, как меня вывернуло наизнанку. В унитазе оказались и лапша, и гадкий солено-кисловатый бульон. Яичный желток, мясные фрикадельки, белая лапша отвратительной массой плавали на поверхности воды. На миг мне померещилось, что это не остатки обеда, а части моего организма: бесформенные, слипшиеся в комок внутренности.

Неужели вот он — источник вечной тревоги брата? Страх остаться в одиночестве. Когда он начал чувствовать себя брошенным? Когда ушла девушка, или когда умерла мать, или когда он потерял голос, или, может быть, когда появился на этот свет? Неужели именно поэтому он так стремился развлекать всех своими трюками? Неужели всему причиной неистовое желание удержать рядом с собой, пусть даже через смех и восхищение? Страх одиночества отобрал у брата голос, и мы все были повинны в том.

Я оперся ладонями на умывальник. В зеркале отразилось мое лицо. Лицо незнакомого мужчины со следами рвоты на губах и налитыми кровью глазами. На меня смотрел трус, впавший в панику оттого, что раскрылись его потаенные замыслы. «Меня нельзя бросать», — повторил я слова брата и вытер губы. Неужели я на самом деле хотел его бросить?

Брат по-прежнему сидел, уставившись в окно. Он выглядел необычно серьезным, сидя вот так — выпрямившись, словно спринтер, ожидающий сигнала, словно стрела на туго натянутой тетиве, которая вот-вот взлетит, со свистом разрезая воздух.

Когда я направился к брату, у меня вдруг промелькнула мысль, что это он может бросить меня, а не я его. Я вдруг разволновался: а не задумал ли он уехать, не попрощавшись, оставив меня одного? Это ощущение было мне незнакомо. Это я всегда мечтал когда-нибудь исчезнуть и никогда не думал, что кто-то другой способен уехать, оставив меня. Я вдруг понял, что очень отдалился от брата. Стало холодно. Я почувствовал, что безмерно устал.

Небо было темным и мрачным. Все говорило о том, что скоро начнется снегопад. И без того безлюдная таможня Чжаннёнчжа в этот час производила еще более угнетающее впечатление. То ли из-за раннего времени, то ли из-за пасмурной погоды, но пассажиры не спешили собираться.

С момента исчезновения девушки прошел месяц. За это время мы с братом съездили в город Дуньхуа и село Сахоен, где встретились с ее семьей. Сахоен оказался маленьким поселком, примыкающим к городу. Родители девушки жили в частном домике недалеко от начальной школы. Пока мы шагали, по пути выспрашивая дорогу у прохожих, нас настигло понимание, что, по сути, мы ничего о ней не знаем. Все наше знание было связано с событиями, произошедшими в промежуток времени с момента нашей встречи и до момента расставания. Но даже тогда мы понятия не имели, о чем она думала. Глядя на ее мать, которая начала лить слезы, едва завидев брата, я вспоминал свою маму, чей прах мы захоронили под лагерстремией. Мать девушки была пожилой, маленького роста женщиной, во время нашего визита она ни на минуту не отпускала руки брата, а потом до последнего бежала за такси, увозившего нас обратно в Дуньхуа. За ее фигуркой, вдали, виднелась покрытая толстым льдом река.

Мы с братом без определенной цели бродили по улицам Дуньхуа. Шагали по дорожкам, заходили в массажные кабинеты и косметические салоны красоты, похожие на те, что были в Яньцзи. Чем больше проходило времени, тем менее разговорчивым становился брат. Он ничего не просил и не ныл, как раньше. Прежде вечно пытавшийся кого-то рассмешить, теперь он то и дело уходил глубоко в себя, его лицо мрачнело.

Мне хотелось поднять ему настроение. Я решил, что хороший массаж ему не помешает. Разместив его в VIP-кабинке, я даже приплатил самой умелой массажистке, чтобы она обслужила брата как полагается. Мне оставалось лишь догадываться о том, что происходило в течение примерно двух часов в той тесной комнатке. Я представлял себе, как массажистка в коротеньком сексуальном белом халатике снимает с брата одежду, втирает в его тело масло; я почти видел, как она позволяет ему трогать себя, походя прикидывая перспективы: сможет ли брат вытащить ее из этого салона или станет просто очередным богатым клиентом на одну ночь. Мне хотелось, чтобы она хоть что-то задела в сердце брата. Однако когда утром следующего дня я увидел его лицо, то сразу понял, что мои надежды не оправдались. На его губах застыла улыбка — презрительная и отчего-то неестественная. Девушка-массажистка, заметив меня, тоже нахмурилась и с испуганным видом исчезла.

Только я подумал, что ветер поднялся сильный, как вдруг начал падать снег. Увлекаемые свирепыми порывами, снежинки метались над землей. Метель носилась по улицам, точно ребенок, сбившийся с пути; от кусачего ветра у меня саднила щека и все лицо мелко покалывало. Брат стоял прямо в центре снежного вихря, задрав голову; его лицо покраснело от холода. Я схватил его за руку и потащил в здание таможни. Внутри царила тишина. Лишь несколько магазинов с товарами из России подняли решетки, но даже касса еще не открылась.

Чжомсуни, едва я вошел, предложила мне стул, подвинула ближе электропечку и в целом демонстрировала явную радость, чего раньше никогда не случалось. Не успел я и глазом моргнуть, как она вынесла блюдо со сваренными яйцами.

— Все это время вы пробыли в Яньцзи? Вы так долго не показывались, я решила, что вас тоже поймали.

На личике Чжомсуни, устроившейся напротив меня, подперев подбородок ладонью, поселилось игривое выражение. Когда она азартно торговалась с покупателями, то выглядела опытной продавщицей, но в такие моменты она скорее напоминала маленькую девочку. Что до брата, то он, мельком взглянув на нее, вышел из магазина. Я хотел было окликнуть его, но, передумав, взял себе одно яйцо.

— Разве похоже, что меня поймали? Да и кто мог бы? — равнодушно поинтересовался я, разбивая скорлупу.

— Ой, а вы что, не знаете? На прошлой неделе в порту Сокчхо задержали четверых.

— Как это задержали? Кого? За что?

— Вы что, действительно не знаете? За провоз наркотиков. Их нашла специально натренированная собака. Говорят, что это была супружеская пара: жена спрятала товар в бюстгальтере, а муж привязал к внутренней стороне бедра. Ну и, в общем, та собака все унюхала, тут такой переполох устроили, вы не слышали? Сейчас все только и говорят об этом инциденте. Также ходят слухи, что обыскали всех тайгонов, раскидали их вещи, и в результате арестовали еще двоих, а вы так долго не появлялись, что я забеспокоилась, как бы вас тоже не забрали. Ведь без вас мне никак с ним не связаться…

— А кого еще задержали? — не скрывая волнения, спросил я. — Санвон, тот мужик, который ходил со мной, он тоже был тогда на таможне?

— Такой черный весь?

— Да, черный, небольшого роста.

— Точно не скажу, видела его или нет. Спросите попозже у матросов «Дон Чхун Хо», они скоро должны подойти.

Потом Чжомсуни попросила меня присмотреть немного за магазином и быстро умчалась куда-то. Я не успел остановить ее.

Слушая ее рассказ, я вспоминал Санвона. Вспоминал дни неотступной тревоги, когда нервы были на пределе всякий раз, если он по прибытии в Хуньчунь уходил куда-то в сопровождении незнакомых мне людей. Возвращаясь утром на таможню Чжаннёнчжа, он вечно выглядел заспанным и усталым. Почему-то я уверился, что один из пойманных людей — Санвон.

Мне стало не по себе. Чжомсуни, пообещавшая вернуться через минуту, не появлялась, хотя прошло довольно много времени. Брат, съежившись, сидел на корточках у входа в таможню и пристально смотрел в небо. Как раз в эту минуту в помещение зашла женщина, работавшая на «Дон Чхун Хо». Не успела она отпереть дверь кассы, как я перехватил ее руку, и завладев таким образом ее вниманием, принялся расспрашивать о Санвоне. Какое-то время Санвон ухаживал за этой женщиной: делал ей подарки, привози вещи из Хуньчуня, поэтому она могла знать что-нибудь о нем. Но она совершенно будничным тоном ответила, что вчера Санвон рассказал ей о намеченной на сегодня поездке в Тумэнь. Ни прибавив ни слова, она зашла в служебное помещение и закрыла за собой дверь.

Если Санвон и ездил куда-то развлекаться, то не в Тумэнь. Туда разве что туристы заглядывали, да и то ненадолго, — там находился мост, ведущий в Северную Корею. В остальном это было унылое местечко, где, сколько ни ищи, не найдешь ничего, кроме лагеря для северокорейских перебежчиков да деревянных мостовых. Единственная интересная особенность Тумэня заключалась в том, что здесь река Туманган была особенно узкой, поэтому жители Северной Кореи частенько предпринимали смелые попытки переплыть ее и тем самым пересечь границу государств. Я как раз размышлял о Санвоне и его странном выборе направления поездки, как вдруг увидел, что они вместе с моим братом заходят в здание таможни.

— Где ты пропадал? — он широко улыбнулся, раскрыв руки. — Столько времени ни слуху ни духу, а теперь вот объявился? Все с братом хозяйством занимаетесь?

Он был такой же, как прежде. Все та же громкая, хвастливая речь, все тот же игривый тон. Неожиданно даже для себя я крепко обнял Санвона.

— Что это ты делаешь? Распустил слюни, как девчонка, — продолжал он шутить. — Мне не нравятся слюнявые мужчины. Отойди-ка в сторонку.

— Что случилось? Говорят, что кого-то арестовали.

— Ух ты, и ты подумал, что меня? Сукин ты сын, я что, похож на лопуха какого? Нет, забрали двух стариков: они вечно ходили парочкой, словно приклеенные, обретались в соседней каюте от нас, на мели постоянно — даже спали, постелив на пол соломенные маты. Женщина была чуть моложе мужчины, поэтому я думал, что она его любовница. Так вот старик, видимо, решил, не поднимая шума, немного заработать. Но какая нормальная кошка полезет на раскаленную плиту? Кто же знал, что они такое выкинут? Бизнес, конечно, всегда дело рискованное, бывает, что совсем без штанов останешься. Но кто же товар так по-дурацки прячет? Сейчас на таможне Сокчхо просто лютуют. Говорят, что и собак стало больше. Шуму подняли — жуть… Как по мне, теперь уж лучше тихо отсидеться. Так что поверь, брат, такому паршивцу, как я, своя шкура дороже — никуда не полезу.

Я успокоился. Санвон, как всегда, ходил со знающим видом, заглядывая во все уголки терминала. Точно так же, как когда-то со мной, теперь он расхаживал под руку с моим братом и весело знакомил его со всеми.

Чжомсуни вручила мне сумку, попросив передать ее брату, и добавила:

— Здесь горный мед из Северной Кореи, его собирают в ульях, спрятанных в расщелинах скал. Такие ульи строят сами пчелы, без участия человека, поэтому мед просто бесценный. Но разве перебьешь им горечь страданий на чужбине? Если бы отец не набрал долгов, проигравшись в мачжонг, он и сейчас бы преподавал и жил бы себе преспокойно… Одну передайте брату, а другую возьмите сами, — с этими словами она засмеялась, показав желтые зубы.

Начавшийся снегопад и не думал прекращаться. Пока мы двигались к Зарубино, снег падал все гуще. Российские пограничники без особой причины задерживали автобус, вход на КПП тоже долго не открывался, в итоге приходилось подолгу томиться ожиданием. Тайгоны либо, неловко изогнув шеи, разглядывали черное небо за окном, либо спали; никто не разговаривал. В автобусе царила тяжелая, тягостная атмосфера.

Когда мы поднялись на корабль, у меня в груди распустилось теплое чувство, словно я вернулся в родной дом после долгого путешествия. Как и следовало предположить, все разговоры на борту крутились вокруг наркотиков и событий, связанных с ними.

Капитан с пеной у рта вещал, что чести и репутации «Дон Чхун Хо» был нанесен серьезный удар, что и без того небольшое число тайгонов и судовладельцев теперь может сократиться в разы, — в общем, своих панических настроений он не скрывал.

Что касается тайгонов, то они имели различные мнения насчет своего будущего. Среди них были и те, кто считал, что надо сделать передышку, залечь, как говорится, на дно, и те, кто, наоборот, утверждал, что именно в такие времена бизнес идет лучше всего и теперь каждый способен подняться чуть ли не до небес.

В каюте Санвона в одном углу возвышалась стопка газет со статьями, посвященными недавним событиям. Она заменяла ему обеденный столик и служила источником бумаги для упаковки культивированного женьшеня.

Прикурив сигарету, я раскрыл одну из газет. В статье сообщалось, что был обнаружен новый маршрут продвижения наркотиков — из Китая, через Россию в Сокчхо. Из заметки я узнал, что старика из каюты с татами зовут мистер Бэ и что ему исполнилось шестьдесят лет. Согласно информации журналиста, он был главным организатором контрабандных перевозок и сам за десять поездок провез примерно три килограмма метамфетамина. В статье упоминалось, что этого количества хватило бы, чтобы подсадить на наркотики около ста тысяч человек, а его рыночная стоимость составляла примерно десять миллиардов вон[58].

Контрабандистами в основном становились мелкие торговцы, за один раз они могли заработать до миллиона вон. Естественно, тайгонам предлагали более заманчивые суммы. Я попытался вспомнить лицо пожилого мистера Бэ. Но в памяти отпечатались только отрывочные образы: вот он, не торопясь, обедает в ресторане, а вот идет куда-то, и я смотрю на его удаляющуюся фигуру. Десять миллиардов вон, сто тысяч человек — эти числа все крутились в моей голове, но у меня никак не выходило связать их с реальностью.

Санвон, пошатываясь, ввалился в каюту. Брата, который ходил с ним хвостом, отчего-то не было видно.

— А где брат? — забеспокоился я.

— Я показал ему мостик, и он не захотел спускаться. Ты нашел человека, которого искал? — бросил мне Санвон, вешая пальто на крючок.

Затем, точно и не нуждаясь в ответе, он сел на пол и принялся стаскивать с себя носки, сопровождая весь процесс бормотанием:

— Говорят, что в порту Владивостока у нас треснул гребной винт. На этом проклятом корабле, наверно, уже нет неповрежденных частей. Хотя, конечно, такой мороз — как тут не треснуть? Я думал, у меня яйца отвалятся от холода. Говорят, на следующей неделе встаем на ремонт. Если бы знал, что так выйдет, остался бы в Хуньчуне.

— Ты, часом, не приложил руку к этим делам с наркотиками? — с тревогой спросил я.

— О чем ты говоришь? — с укором произнес Санвон и, покосившись в мою сторону, улегся прямо на пол.

— Тогда что значат все эти статьи? Слушай, будь осторожен. Если попадешься таможне Сокчхо, может, и выкрутишься, но если поймают на китайской таможне — это конец. Ты ведь сам все понимаешь. В Китае за это полагается смертная казнь.

— Сукин сын, ты, я вижу, испугался. Думаешь, я такой же простофиля, как тот старик?

Санвон долго бранил меня, но в итоге ни подтвердил мои подозрения, ни опроверг их. И его молчании мне виделось нечто зловещее. Было ясно, что он влез в какое-то темное дело, о сути которого я ничего не знал. Санвон, довольно долго молча лежавший на полу, внезапно вскочил, словно вспомнил о чем-то, вытащил из кармана билеты и бросил их мне.

— Чем вы с братом занимаетесь? Сходите в цирк, что ли. Все равно делать нечего. Говорят, что на компанию наложили штраф, поэтому зарплату теперь выдают в основном билетами в цирк. Девушки из «Дон Чхуна» так упрашивали меня взять парочку — как тут откажешь? Все тайгоны купили по два билета. Мне в Сеул не надо, так что бери их ты и делай с ними что хочешь: хоть съешь, хоть на кусочки порви и выброси. Куда мне по циркам расхаживать? Разве что ради русских девушек, но их и в Хуньчуне столько, что стоит позвенеть монетами, как они сами к тебе явятся, а о выступлении и не вспомнят.

Санвон бросил мне пять билетиков и снова лег, закрыв глаза и отвернувшись. На билетах был отпечатан рисунок с изображением белой лошади в украшенной бисером уздечке и русской девушки. Русский цирк. Я некоторое время сидел, внимательно рассматривая соблазнительную ложбинку между грудей нарисованной красавицы.

Корабль «Дон Чхун Хо» вышел из гавани на два часа позже запланированного. Впереди его ожидал нескончаемо долгий рейс. Сможет ли наше старое суденышко выдержать такое путешествие, да еще и с отремонтированным гребным винтом? Мы вышли в открытое море, и качка резко усилилась.

Не знаю уж, где носило брата, но он явно не думал возвращаться в каюту. Теперь корабль качало так сильно, что даже сидеть на одном месте удавалось с трудом. Я пошел искать брата. Каждый шаг требовал немалых усилий. В коридоре и вестибюле никого не было, вероятно, пассажиры и члены экипажа рано разошлись по каютам.

Опираясь руками о стены, я продолжал свой путь в поисках брата. Но его нигде не было: ни в казино, ни в банкетном зале, ни в столовой, ни на мостике. Лишь облазив все возможные закоулки, я в конце концов обнаружил его на палубе недалеко от кормы. Он стоял, крепко вцепившись в поручни. Палуба была скользкой, а ветер, хлеставший уши, — просто диким.

— Как вы еще не окоченели? Что вы здесь делаете?

Ветер унес мои слова. Брат не обернулся. Я подошел ближе и положил руку ему на плечо.

— Санвон дал мне билеты в цирк, давайте сходим, когда будем в Сеуле. Вы же любите цирк…

Брат плакал. По его подбородку текли слезы, а щеки казались ледяными на ощупь. Быстро отвернувшись, он вытер слезы. В нем чувствовалась незнакомая мне решительность, словно он не хотел, чтобы я приближался к нему. Я смешался. В прежние времена он уткнулся бы мне в грудь и зарыдал бы, давясь хрипами и судорожными вздохами. В прежние времена он бы стоял понурившись и, точно маленький ребенок, размазывал сопли рукавом, а единственной поддержкой для него бы стало ощущение моей ладони, похлопывающей его по спине. Но в этот раз он безжалостно оттолкнул мою руку.

Брат прошел мимо, не глядя на меня, спустился с палубы, преодолел коридор и наконец шагнул в свою каюту. Я молча следовал за ним. Хлопок закрывшейся двери отозвался болью где-то у меня внутри. «Меня бросили», — подумал я. Я не мог понять причины его холодности ко мне.

— Брат, ты не должен бросать меня, — тихо произнес я в сторону двери, за которой он только что исчез.

Но снова налетел ветер и сорвал с моих губ слова. Не бросай меня, брат. Глаза жгло горячей влагой.

По мере того, как зима набирала силу, ветер с континента тоже крепчал. И наше путешествие тоже становилось по-настоящему опасным, а наши будни — суровыми. «Дон Чхун Хо» добрался до порта Сокчхо только к полудню. Плавание оказалось на редкость непростым. Судно швыряло по волнам, и нам было трудно уснуть. Высокие волны гулко бились о борт корабля, рождая неприятные ощущения в животе.

Когда мы прибыли в Сокчхо, волны поутихли, тучи тоже разошлись. Холодное синее небо и сверкающая белым покрывалом горная гряда Сораксан казались мне нереальными. Через месяц после начала нашего путешествия мы вернулись на землю Кореи. Лишь когда мы спустились на берег и напряжение спало, меня, как всегда, замутило. Едва сдерживая тошноту, я направился к таможне.

В здании таможни было холодно. Таможенники, раскрыв все тюки и сумки, вытаскивали все без исключения продукты свыше предельного веса. Но, в отличие от прошлых разов, пассажиры не ругались, а молча, почти затаив дыхание, проходили проверку. В моем багаже не хранилось ничего запрещенного, но то ли я отвык от самой процедуры, то ли воздух здесь давил особой тяжестью, но меня отчего-то преследовал необъяснимый страх. И все же вместе с тем я испытывал своего рода облегчение. Во время прохождения КПП и таможенной проверки меня прошибал пот, но зато тошнота, появлявшаяся при высадке на берег, проходила.

В зале ожидания я сразу заметил своего таинственного приятеля. Мне показалось, что с нашей последней встречи он похудел, а его лицо немного потемнело.

— Давно не появлялись, я подумал, что вы бросили это дело, — сказал он, приветственно улыбаясь.

— У меня были дела в Яньцзи.

— Я ждал ваш корабль до полудня.

— Мы немного задержались из-за ремонта гребного винта.

— Я хочу показать вам кое-что. Пойдете со мной?

Он выглядел очень серьезным. Попросив Санвона покараулить багаж, я отправился искать брата. Он обнаружился в зале ожидания. Белки его глаз покраснели: видимо, его всю ночь тошнило, а может быть, просто не выспался.

— Оставайтесь с Санвоном. Я отлучусь на некоторое время. Это ненадолго. Чтобы прошла тошнота, поешьте хвекуксу, это самое верное средство, так что сходите с Санвоном…

Брат, не дослушав меня до конца, кивнул, живо поднялся со своего места и зашагал в сторону Санвона. Глядя на быстро удалявшегося брата, я снова преисполнился страхом. Я так долго мечтал избавиться от него, а теперь один взгляд на его поникшие плечи и сутулую спину заставлял мое сердце сжиматься и ныть от боли. Я стоял, не двигаясь с места, и смотрел ему вслед, пока его фигура окончательно не скрылась из виду.

Мы с моим незнакомцем сели в автобус и направились к порту Кочжин. Он изъявил желание отправиться именно туда, ничего при этом не объяснив, и как только занял свое место, замолчал и стал смотреть в окно.

— Это сокчон — горный мед. Ваша сестренка достала его с огромным трудом. — С этими словами я передал ему сумку, которую вручила мне Чжомсуни, — к тому времени мы уже проехали порт Дэчжин.

Мужчина, мельком взглянув на сумку, глубоко вздохнул. Затем, не глядя на меня, выпалил:

— Я собираюсь уехать в Японию.

— Куда? В Японию?

Он ничего не ответил, а лишь снова посмотрел в окно, а затем сунул сокчон обратно мне.

— Где она его только взяла? Там тоже его не так-то просто достать. Но беда в том, что это не то, что мне нужно. Возьмите его: ешьте сами, разделите с другими. Считайте это подарком Чжомсуни. — Он опять отвернулся.

Пока мы не вышли из автобуса, он не произнес ни слова. В порту Кочжин мы прогуливались вдоль берега, пока не дошли до судоверфи. Плот, который мы уже видели, все еще был там. Мы устроились недалеко от того места, где он плавно покачивался на волнах.

— За день до Нового года по восточному календарю я организую церемонию по случаю отправления в Японию и вскорости после этого уеду.

— Значит, вы все-таки решились.

— Да, кажется, пришла пора мне трогаться в путь.

— Где, вы сказали, ваша родина? — спросил я.

— Родина… — не договорив, он задумался.

— И вы едете в Японию? Но почему в Японию…

— Знаете, в Корее я мечтал обрести родину. Разумеется, непростая ситуация в семье вынуждала меня отправиться на заработки, но дело было не только в этом… Как вы могли догадаться, я страстно увлечен историей Пархэ. Но ее версия, которую я изучал в Китае, сильно отличается от той, что преподают здесь. Я задумался: кто же прав? Кому на самом деле принадлежит историческое наследие Пархэ? И еще мне хотелось понять: а кто же я…

— Ну и как, поняли? — спросил я с интересом.

— Нет, мне так и не удалось разобраться. Все, что я понял: я здесь, нравится мне это или нет, чужак, дешевая рабочая сила.

Мне хотелось ответить ему хоть что-нибудь. Но я подумал, что лучше промолчать, чем сказать банальность. Водя по песку пальцем, я ждал продолжения его рассказа.

— Интересно, а они осознают, чем рискуют?

Мужчина, подняв голову, посмотрел на плот. На нем несколько людей крепили доски к кабинке. Эти самые люди приняли решение отправиться в столь опасное плавание. Если бы я оказался на их месте, смог бы я пренебречь опасностью? В моих глазах они выглядели безрассудными дураками, которые напрасно выкладывались ради осуществления нелепой авантюры.

— Я поеду нелегально. Я знаю, как лучше всего добраться до Японии. Может быть, там я открою секрет, как экспедиции из Пархэ достигали японских берегов. А выяснив правду, останусь там навсегда. Не хочу жить в Китае как представитель этнического меньшинства, а здесь — как чужак.

— …

— У меня такое ощущение, что первое действие циркового представления подходит к концу. Пора остановиться. Я имею в виду все эти трюки. — Он с громким смехом подхватил с земли камешек и бросил его в море.

Камешек пролетел над водой, несколько раз касаясь ее поверхности, отчего по прозрачной глади разбегались круги, а потом скрылся в глубине. Мы еще долго сидели рядом, и только когда солнце село, поднялись на ноги. Перед тем, как мы расстались, он протянул мне конверт. Я должен был передать его Чжомсуни. Он сказал, что это его последняя просьба.

Пожав друг другу руки, мы разошлись. В его рукопожатии чувствовалась решимость. Но почему-то мне виделась в ней некая обреченность. Засунув руки в карманы, наклонив набок голову, он шагал в сторону от меня, а я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился в темном переулке.

Всматриваясь в пустоту переулка, я вдруг вспомнил девушку. Девушка. Я совсем забыл про нее. Пока искал ее по просьбе брата, вместе с братом, пока терпел его капризы и выходки, я напрочь забыл о ее существовании. Возможно, на самом деле человеком, которого я так упорно пытался найти, была вовсе не она, возможно, им как раз и был мой брат.

Я подумал, что она, скорее всего, умерла. Умерла — замерзла на холодном ветру у обочины дороги или напоролась на нож в темном переулке и лежит теперь в каком-нибудь морге, потому что никто не смог ее опознать. Потом ее, как неопознанный труп, отправят в университетскую больницу или исследовательский центр, где ее тело вскроют и разрежут на мелкие кусочки. Затем разобранные таким образом кости и плоть снова соберут в одном месте и кремируют. Я представил себе, как она, преобразившаяся в горстку пепла, ловит порыв ветра и растворяется в воздухе.

Я подумал, что было бы даже лучше, если бы она умерла. Ей бы понравилось жить в памяти, как живет мама, покоящаяся под лагерстремией. Что до меня, то я уже давно похоронил ее в море. Я похоронил ее образ — она стоит под лагерстремией, бриз играет длинными распущенными волосами, — ее теплый и нежный голос, утешавший меня и брата. Я похоронил ее дрожащий, словно весенний цветок на ветру, смех. Наконец, я похоронил ее саму — без остатка, отдав морю даже ощущение тепла ее рук.

Внезапно я осознал, что и брат тоже в душе попрощался с ней. Видимо, он и сам понял, что сможет жить, только когда сотрет ее образ из своей памяти. Я вглядывался в темноту, плотно, до скрежета, сжав зубы. Она умерла. Даже если не умерла — умрет.

10

Все вокруг сияло белизной. Во дворе висело свежевыстиранное белье. Белоснежные простыни, пододеяльники, наволочки весело развевались на ветру. Рядышком стояла мама: она тщательно растряхивала белье, чтобы складки разгладились, и развешивала его на веревках. Из-за ее спины выглядывали березы — строгие блюстители чистоты. Их сочные зеленые листья, сверкавшие на солнце, казалось, так и просились на ладонь…

Раздался резкий, режущий слух звук — звонок прозвенел раз, два — я проснулась; зеленые листья исчезли. Я помнила, как присела на пару минут, чтобы просто перевести дыхание, но, видимо, усталость оказалась сильнее, и я сама не заметила, как уснула прямо у стены. Странно, но в последние дни стоило мне закрыть глаза, как я проваливалась в сон. В своих сновидениях я гуляла по улицам Яньцзи или отдыхала в родительском доме, устроившись в каком-нибудь уютном уголке. Так, опуская веки, я возвращалась домой.

Кровотечения продолжались в течение недели. Каждое утро, приподнимая край одеяла, я видела следы свежей крови. Боль, разрывавшая низ живота, немного поутихла, но головокружение и слабость не проходили. Позже кровотечения прекратились, но меня по-прежнему то и дело выбрасывало из реальности — я не понимала, что со мной творится: мир будто расплывался на моих глазах.

Я твердила себе, что должна быть сильной. Никто в моем окружении не стал бы мне помогать. Я говорила себе, что должна все вытерпеть и преодолеть. Пошарив рукой у изголовья, я нащупала обезболивающее и, не запивая, проглотила сразу четыре таблетки. Горло перехватило. Одно время, из-за постоянных болей в животе, я была вынуждена ежедневно пить обезболивающее, а теперь это вошло в привычку. Я знала по опыту, что надо немного подождать — и сердце застучит быстрее, а сознание прояснится.

Без таблеток я не могла сосредоточиться на работе и допускала ошибки. Например, забывала положить на место зубную щетку и бритву или оставляла в номере свои щетки, за что получала выговоры от директора, который следил за тем, как я выполняю свои обязанности. Временами, ступая по мягкому ковру, расстеленному в коридоре, я чувствовала, как размываются границы сна и действительности. Стоило мне сесть, как меня ту же начинала одолевать сонливость. А если я засыпала, то разбудить меня мог только громкий стук в дверь.

Директор, который был так добр ко мне в начале, вскоре поменял свое отношение, теперь он вечно придирался ко мне и порой кричал так, что его глаза наливались кровью. Казалось, передо мной совсем другой человек — не тот, что когда-то стучался ко мне в комнату со словами: «Вам стоит завести любовника» или «Я беспокоюсь о вашем здоровье». Больше он не заходил ко мне, а просто нажимал на кнопку вызова и, только я являлась, принимался орать, браниться и всячески поносить меня. Он раздраженно пенял мне, что покрывало уложено небрежно или ванная вымыта плохо, обвинял меня в том, что я увиливаю от работы, прячась в комнате… Его замечаниям не было конца.

Я вытащила из бумажного пакетика лекарство, которое подарила мне та женщина, — ноктхэго. Ноктхэго изготовляли из неродившегося детеныша самки оленя, уваривая плод, пока не получали небольшое количество крайне ценного вещества. Некоторое время я колебалась. За одну коробку ноктхэго давали столько денег, сколько принесла бы продажа двадцати коробок с таблетками для похудения анбинапдонмхён, — таким дорогим был этот препарат. Решившись, я сняла обертку и проглотила одну таблетку, предварительно разжевав ее. В памяти всплыла картинка: та женщина сидит в подземном переходе, перед ней разложен потрепанный самодельный прилавок. Почему она сделала мне такой подарок? Может быть, она предвидела, что случится со мной? Интересно, она и сейчас все так же восседает на своем обычном месте, равнодушно выставив товар на всеобщее обозрение?

Снова противно заголосил звонок. «Странно, — пронеслось в голове, — в это время клиенты обычно не заезжают». Быстро приведя одежду в порядок, я побежала в приемную. Там, явно ожидая меня, стоял директор, и, судя по сердито нахмуренным бровям, настроение у него было не самым лучшим.

— Чем вы занимались, что даже звонка не слышали? — сердито осведомился он. — Опять спали?

Директор всегда обращался ко мне на «вы», когда собирался дать мне какие-то поручения. «Где я на этот раз промахнулась?» — пронеслось в голове. Я отрицательно покачала головой и стала ждать указаний.

— Вы выглядите нездоровой.

— Нет, что вы, — поспешила разуверить его я. — У вас есть для меня работа?

— Видите ли… Как бы это вам сказать… Вы так часто болеете… Что-то надо делать с этим. Уважаемая Хэхва, по всей видимости, работа в гостинице вам не по силам. Такое по плечу только крепким деревенским женщинам. Поэтому, знаете…

Не окончив фразы, директор вытащил из кармана конверт и молча протянул его мне.

— Вот, хотя, конечно, это неожиданно… Вам придется поискать работу в другом месте. Я нашел другого человека на вашу должность. Честно говоря, в нашем мотеле… В любом случае, я выдал вам очень неплохую зарплату, поэтому прошу вас не слишком огорчаться. Новый работник пообещал приступить к своим обязанностям сегодня, тут уж ничего не поделаешь.

— Вы говорите — уже сегодня? — робко переспросила я.

— Да, ему, конечно, потребуется комната, но я не могу просить вас освободить ее немедленно. Можете оставаться еще несколько дней. Не особенно торопитесь, сдайте помещение, как сможете.

С этими словами директор, видимо, пытаясь проявить участие, похлопал меня по плечу. После этого он быстро отвернулся и широким шагом направился прочь от меня. Некоторое время я стояла неподвижно, сжимая в руке конверт с зарплатой. Как раз в этот момент открылась дверь, и в гостиницу вошел мистер Ким. Увидев конверт в моей руке, он виновато опустил глаза.

— Извините. Я должен был предупредить вас, но директор все время был рядом, и я никак не мог найти время. Когда придет та женщина?

— Сегодня.

— Уже сегодня? Ну, это уж слишком, видимо, у него и впрямь появилась женщина. Говорят, что он встретил ее в том ресторане, где готовят гальбиттхан[59]. Вероятно, он с самого начала хотел взять ее к нам, чтоб развлекаться в свое удовольствие. Одно слово — директор: одним выстрелом двух зайцев убить может. Она, кажется, тоже из Китая. Оно и понятно: кто в наше время станет надрываться в таком месте, кроме китайцев? Поймите меня правильно, я не хочу вас обидеть… Но что вы будете делать? Может быть, мне поискать для вас где-нибудь работу?

Я молча покачала головой. Затем вернулась в комнату и стала собирать вещи. Честно говоря, у меня и вещей-то практически не было. Все туалетные принадлежности, включая зубную щетку, являлись собственностью гостиницы; две смены одежды да пакет с лекарствами — вот и все, что я могла забрать с собой. Когда я сложила одеяло и быстро прибралась в ванной комнате, оказалось, что больше и делать было нечего. Наконец, аккуратно поставив в уголок тапочки и положив в бумажный пакет одежду и лекарства, я покинула гостиницу.

Я сознавала, что уйти пришлось бы так или иначе. И это мне еще повезло — было немало случаев, когда выгоняли, не заплатив ни гроша. Рассказывали даже, что некоторые работодатели тайком сообщали властям о собственном сотруднике-нелегале, лишь бы удержать свои деньги при себе. Да и не место мне было здесь. Размышляя в таком ключе, я быстро успокоилась.

«Вид на море», «Номер за 25 000 вон», мотель «Сянгырира». Рекламные плакаты, расклеенные по стенам гостиниц, колыхались на ветру. «Сянгырира», — повторяла я про себя. Директор говорил, что так называется известный отель, расположенный в курортном местечке на юге страны. Я вспоминала, как директор хвалился своей мечтой выстроить еще более красивый отель, и образ его искаженного алчностью лица накладывался на плакат, висевший передо мной.

Впервые услышав название отеля «Сянгырира», я представила себе чудесную долину, мирную, прекрасную страну, где нет трудностей и все блага в изобилии, где люди не завидуют друг другу. Возможно, тогда я верила, что Корея — именно такое место. Так же, как в это верили другие девушки, мечтавшие перебраться в Корею на законных основаниях, и те, кто приезжал сюда нелегально, по фальшивым паспортам. У меня вырвался неестественный смех. Бумажный шелест плаката, терзаемого ветром, стоял в ушах.

На дне гавани, под толщами прозрачной воды, виднелся темный ил. Старые суда стояли, накренившись, зарывшись корпусом в мягкую грязь, в воздухе носились крикливые чайки. Оперевшись на перила моста Сорэ, я любовалась гаванью. Конечно, ей было далеко до синеющего море, где плещутся волны и приливом омывает берега, но даже здесь мне становилось легче дышать. Я попыталась воссоздать в памяти море в Сокчхо — там я могла возвращаться мыслями к нему.

Пора было отправляться в путь. Я не испытывала страха. Наоборот, на душе было спокойно. Мне нечего было бояться. Дул холодный зимний ветер. Сейчас он свирепствовал, разрывая облака, но я знала: когда придет время, он станет теплым, из него уйдет злоба. Я повернула лицо навстречу его порывам.

Все еще стоя на мосту, я раскрыла конверт с зарплатой. Сумма, которая в нем лежала, примерно равнялась моему среднему заработку в бане Чхонсудон за полгода. Вот почему все стремились приехать в Корею, вот почему не могли покинуть ее. «В конце концов, это было основной причиной и моего приезда», — размышляла я, глядя через мост на гостиницу, где работала еще вчера. Рядом с ней высились отели, похожие на дворцы или сказочные замки. Стройные здания, будто стремившиеся достать до небес, издалека казались пустыми коробками. Просто иллюзия, которая развеется, стоит мне сморгнуть остатки сна.

Когда автобус довез меня до знакомого подземного перехода, уже стемнело. Та женщина по-прежнему сидела возле столба, а перед ней на прилавке из портфелей были разложены многочисленные упаковки. Я некоторое время наблюдала за ней, стоя в отдалении.

— Ну куда тебе еще худеть, — выговаривала она какой-то тоненькой девушке. — Что все сюда приходишь, глупая?

— Все равно дайте, — отвечала та, недовольная тем, что ее назвали «глупой». — Я же трачу свои деньги, так какое вам до этого дело?

— Сумасшедшая, ты хоть знаешь, что это?

Женщина не оставляла попыток переубедить свою юную клиентку, и несколько минут они пререкались. Затем девушка швырнула деньги на прилавок, взяла две коробки препарата для похудения и широким шагом устремилась к выходу, так, что полы ее длинного пальто раздувались, как парус. Женщина проводила ее взглядом и тихо выругалась, когда та исчезла. Потом она потянулась, чтобы спрятать деньги, и наконец заметила меня. Я очень медленно подошла к ней и молча села рядом.

Она не стала ничего спрашивать. Молча, не произнося ни слова, она привстала и немного отодвинулась, чтобы освободить место рядом с собой, — так буднично, словно я отлучилась всего на пару минут. У меня было такое ощущение, будто я снова сидела рядом с матерью.

Послышалась мелодия барабанной дроби, в которую вплетался звон колокольчика, привязанного к шее вола. Противный визг свиней, толкавшихся у корыта с едой, прорезал темную уютную тишину — ох, замолчали бы они! По дороге прокатилась тележка — шорох камешков под колесами, — застучали о разделочную доску ножи. Я вдыхала ароматы ночи. Неужели пора вставать? Лежа на теплом гудури[60], я чувствовала, как в комнату проникают аппетитные запахи только сваренного риса; вместе с ними до меня донесся голос мамы. Отец, наверное, снова использовал всю горячую воду, надо уже, наконец, вставать! Я поднялась и, протирая глаза, пошла на кухню. Кухня и впрямь была наполнена белым паром, но матери там не было.

Знакомые звуки и запахи на краткий миг вернули меня в родной дом. Еще толком не проснувшись, я не сразу сообразила, что нахожусь не дома. Перед моими глазами по-прежнему стоял расписанный пионами шкаф, дверь на кухню; кожа все еще ощущала тепло гудури; голос матери постепенно затихал, и я прилагала отчаянные усилия, чтобы не дать ему ускользнуть. Но вскоре дрема окончательно спала, и я поняла, что нахожусь не дома, а в маленькой полуподвальной комнатушке, и обед на кухне готовит не мать, а та женщина.

В комнате, окутанной клубами пара, было жарко. Чувствуя это тепло, вдыхая сладковатый аромат супа, я представляла, что греюсь в объятьях мамы. Видимо, из-за влажного пара мои ресницы намокли. Тут в комнату вошла женщина, в руках она держала обеденный столик. На нем стояли плошка с миёкгуком[61] и несколько свежих овощных салатов.

— Чем ты только думала, нося его в животе? Это было, по крайней мере, глупо. Роды и те легче бы прошли. Я сварила целую кастрюлю, так что ешь, сколько сможешь. Глупая девчонка… — с этими словами она пододвинула ко мне полную тарелку супа и сунула в руку ложку.

Я хотела верить, что ничего страшного не произошло, — просто однажды я спустила в унитаз сгусток грязной крови. Только вчера, когда женщина убедила меня все-таки сходить в больницу, я осознала, что совершила глупость, — и теперь это уничтожало меня изнутри.

«Остатки крови, которые после выкидыша не вышли естественным путем, свернувшись, загустели и закрыли во влагалище проход для ежемесячной менструации, поэтому у вас были постоянные боли», — объясняла гинеколог, орудуя инструментом, похожим на шампур. Мне даже не сделали наркоз. Но я больше боялась упругих резиновых жгутов, фиксировавших мои руки и ноги, чем той боли, которая выпускала из меня своих когтей, пока мне выскабливали все внутри. Пока я лежала, получив укол питательных веществ, женщина не отходила от меня ни на шаг. Когда я вышла из больницы, держась за ее плечо, все тело казалось тяжелым и вялым, но на душе было легко. Я точно освободилась от чего-то.

Мы сидели друг напротив друга и, склонив головы, прихлебывали суп. Моя хозяйка не скупилась, положив в бульон много мяса, поэтому он получился вкусным и нежным.

— Ты знаешь, зачем я приехала в Корею? — спросила вдруг женщина.

Это было неожиданно. Мы вместе прожили больше месяца, но я ни разу не слышала, чтобы она говорила о чем-то личном. Я опустила ложку и с любопытством посмотрела на нее. Ее лицо, как всегда, ничего не выражало.

— Я думала, что главное в жизни — верность партии. У нас проводится политика контроля над рождаемостью. Я считала, что для соблюдения всех требований достаточно зашить маточную трубу. Но кто знал, что она начнет гнить у меня внутри? Тогда я не понимала, почему они так спешили, — словно я пострадала от несчастного случая, а не легла на плановую операцию. Мне полностью вырезали матку. Я не собиралась больше рожать, но партию, видно, пугала сама мысль, что у меня есть возможность выносить ребенка. Я не могла больше жить в стране, где партия решает даже, может ли женщина стать матерью.

Впервые на моей памяти женщина говорила так долго. Высказав все, что хотела, она умолкла и вернулась к своей каше, с таким видом, будто ничего и не было. Только несколько минут спустя она внезапно посмотрела мне в глаза и сказала:

— Но, несмотря на все, умереть я хочу там, где родилась. В итоге какое значение имеют все эти пустые слова: партия, национальность, государство? Место, где ты родился и вырос, — вот твоя родина.

Ее глаза на мгновение подернулись слезами, которые тут же высохли. Опустив взгляд, она снова принялась есть кашу.

Убрав столик, мы, как всегда, собрали лекарства и вышли из дома. Она отговаривала меня идти, но я настояла на том, чтобы сопровождать ее. Я предпочитала мерзнуть с ней в переходе, чем сидеть одной дома. Когда я оставалась одна, меня то и дело одолевал сон. Видеть родной дом, пусть даже во сне, и не иметь возможности попасть туда было слишком тяжело. Лучше проводить время с ней, чем лежать на матраце и видеть в маленьком окошке лишь ноги прохожих.

Женщина отправлялась в подземный переход ежедневно, не пропуская ни единого дня. Иногда мне казалось, что она ходит туда не ради денег, а ради встречи с теми, кому она была нужна: старикам, страдавшим настолько запущенной формой грибка, что у них гноились пальцы на ногах и подошвы; мужчинам, которые ради восстановления потенции были готовы жевать хоть огненных муравьев; девушкам, пристрастившимся к препаратам для похудения; мелким торговцам, которые, не желая работать через посредников, всегда приходили сами, притаскивая свой товар в узелках; и даже чосончжогам, которые выглядели куда более усталыми, чем их коллеги, и прятали товар куда надежнее.

У чосончжогов она покупала лекарства по гораздо более высокой цене, чем у прочих торговцев. Наблюдая, как они, положив деньги в карман, медленно плелись к выходу, она с грустью говорила: «Они принесли свой товар сюда в надежде выручить немного денег, чтобы хотя бы кашу себе сварить». Порой мне казалось, что она с таким постоянством ходила сюда не для того, чтобы продать, а для того, чтобы купить.

Разложив свой прилавок, она обыкновенно подбирала выброшенные газеты или журналы и читала их, сидя, прислонившись к столбу и попивая кофе из автомата или ароматный сладкий чай юльмуча[62]. Пока она была погружена в чтение, я приводила в порядок прилавок или убирала мусор, скопившийся возле нашего обычного места. Затем я садилась рядом, жевала жареный нурунчжи[63] или какой-то хлеб, напоминающий корейский ток[64], и смотрела на шагавших мимо людей.

В тот день нас навестили только несколько частников, пополнивших запасы лекарств. Было уже за полдень, настало время двигаться к дому, но покупателей все не наблюдалось. Очередной день прошел зря. Я с сочувствием оглянулась на свою спутницу, но та будто совершенно не беспокоилась.

— Возьмите, — сказала я и протянула ей конверт с деньгами, полученными от директора гостиницы. — На лечение, верно, ушло больше, но это все, что у меня есть.

— Даже не думай, забирай обратно. Я не могу это принять, — отрезала она и с безразличным видом стала разбирать свой лоток.

— Если хотите, можно считать эти деньги моим вкладом в ваш бизнес, чем-то вроде стартового капитала. Я все думаю, а не заняться ли мне тоже торговлей, всяко лучше, чем просто сидеть без дела…

— Подожди немного. Я скоро найду тебе работу.

Несмотря на ее отказ, я уперлась и попыталась силой засунуть конверт ей в карман. Она яростно сопротивлялась. Как раз в этот момент кто-то окликнул ее по имени:

— Госпожа Со Окбун.

Это был детектив, который подходил к ней в прошлый раз. Но теперь он пришел не один, а с товарищем. Прекратив спор, мы молча уставились на стоявших рядом мужчин.

— Вы должны пройти с нами, — потребовал детектив, и его строгий тон разбудил во мне страх. — Вы не оставили мне выбора. Больше я вам ничем не смогу помочь. Погиб человек. Говорят, что это случилось после того, как он принял китайский препарат для похудения, приобретенный у вас. Теперь мы станем проверять всех и каждого на предмет незаконной торговли. Сколько раз я повторял, чтобы вы оставили это дело, говорил, что на самом деле это не лекарство, а очередная разновидность наркотика. Теперь ничего не поделаешь: отдохнете в тюрьме несколько месяцев, потом вернетесь — так всем будет спокойнее. Да, это тоже я вынужден конфисковать.

Пока он удерживал ее за руку, другой мужчина попытался поднять лоток. Я преградила ему путь, раскрыв руки в стороны.

— Зачем вы так поступаете? Что она такого сделала, чтобы заслужить такое обращение?

— Девушка, вы тоже хотите в тюрьму? А ну-ка, отойдите в сторону.

Я вся оцепенела. Меня затопило отчаяние: я ничем не могла ей помочь. Ничем, абсолютно ничем. Подхватив лоток, мужчины повели ее, крепко держа ее под руки. Сделав несколько шагов в их направлении, я остановилась.

— Иди домой. Никуда не уходи! Поняла? Чердак… сумка с вещами… — Бросив эту загадочную фразу, женщина отвернулась и послушно зашагала с детективами.

Я снова осталась одна. Дни, проведенные рядом с ней, представлялись в моем сознании теплыми, точно весеннее солнышко. Но и это тепло оказалось всего лишь сном. Мне стало страшно. На земле валялась коробка с лекарствами, которую мужчины забыли подобрать. Я открыла ее. Внутри лежали маленькие твердые синие таблетки. Усевшись прямо на землю, я сжевала одну. Проглотив таблетку, я положила в рот следующую. Лекарство было горьким.

Светало. Пройдет немного времени и через грязное оконце в комнату заглянут солнечные лучи. Интересно, исчезнет ли тогда мой страх? Я свернула одеяло и села. Голова немного кружилась. Открывая по утрам глаза, я не ощущала в себе уверенности, что доживу до вечера. Спасали только лекарства. При этом было неважно, какие именно препараты я принимала. Стоило мне проглотить таблетку, как испарялся страх, уходила боль, сознание прояснялось.

Потянувшись, я достала портфель для документов. В нем обнаружились коробки с лекарствами — некоторые названия мне встречались, другие были совершенно не знакомы: бунбульнабмёнпхён, анбинабдонпхён, санчжучхон, санчхончхун, ноктхэго… Я, не запивая, проглотила одну таблетку санчхончхуна. Таблетка оказалась прохладной и сладковатой на вкус. Затем я отправила в рот еще две таблетки анбинабдонпхёна. Я не знала, сколько таблеток осталось.

С трудом поднявшись, я поднялась на чердак. Внимательно рассмотрев пол, прикрытый плотной промасленной бумагой, я нашла что-то вроде дверцы и открыла ее. Внутри тайника — это был ее тайник! — лежала сумка. Я вспомнила последние слова, с которыми женщина обратилась ко мне, когда ее уже уводили, — она будто пыталась доверить мне какой-то секрет: «Чердак… сумка с вещами…» В сумке я нашла небольшую пачку денег и лекарства — неприкосновенный запас на случай чрезвычайной ситуации. Слава богу, пока ничего подобного не предвиделось. Вытащив две упаковки санчхончхуна, я сбросила их в комнату и, закрыв дверцу, прикрыла пол бумагой и спустилась вниз.

За окном уже рассвело. Ночь, тянувшаяся так медленно, как-то незаметно сменилась утром. Я положила упаковки санчхончхуна, найденные на чердаке, и другие лекарства в портфель. «Надо бы что-нибудь съесть, — мелькнуло в голове. — Будь она дома, потащила бы меня в ресторан и стояла бы над душой, пока я не выпила бы всю чашку супа». Но прохладная, мягкая сладость проглоченной таблетки почему-то приглушила аппетит. Прихватив портфель, я вышла из дома.

Каждое утро я отправлялась в подземный переход, не забыв положить лекарства в портфель. Точно так же, как раньше она, я усаживалась возле столба, раскладывала портфель, превращая его в лоток, и начинала рассматривать прохожих. Лекарства, которые поставляли мне частники, я перепродавала другим людям. И хотя бывало, что покупатели не появлялись несколько дней кряду, я все равно держалась за свое место. В конце концов, больше я ничего не могла для нее сделать.

В переходе стояла обычная утренняя тишина: магазины еще не открылись. Несмотря на все, я считала, что мне лучше сидеть здесь, чем отлеживаться дома. Конечно, выдавались неудачные дни, когда никто ничего не покупал, а кто-то, проходя мимо, даже бросал мне монетку в сто вон, — все это не имело значения. Здесь, в центре подземелья, кишащего людьми, среди которых были и продающие, и покупающие, и просто случайные пешеходы, я чувствовала, что еще жива.

Холодный переход наполнялся шагами людей, скрипом раздергиваемых жалюзи, музыкой, приветствиями знакомых, цоканьем женских каблуков, человеческим теплом… Мое замерзшее тело постепенно оттаивало. Я тихонько задремала. Но даже сквозь сон я все слышала: смех, шаги, мелодии, спорящие голоса…

Вдруг до меня донесся легкий аромат — кто-то остановился возле меня. С трудом разлепив веки, я подняла глаза на стоявшего рядом человека. Им оказалась девушка с длинными крашеными волосами, сбегавшими по плечам. У нее был беспокойный, бегающий взор. Я не задала ни единого вопроса, но она и сама знала, что ей требовалось, потому что тут же взглядом указала на нужное лекарство. Я достала коробочку санчхончхуна и вручила ей.

Только теперь ее лицо заметно оживилось. Она передала мне деньги. Я не стала даже пересчитывать, уверенная, что она заплатила верную сумму. Отойдя на несколько шагов, девушка неожиданно обернулась, и мы на секунду встретились глазами. Кажется, в тот миг она поняла, что я так же, как она, больше не способна жить без лекарств. Нас мучила одна и та же болезнь.

После ее ухода я по привычке стала убирать коробочки и упаковки в портфель. Вот тигриный пластырь стоимостью в пять тысяч вон, его применяют при растяжениях, головных болях, наклеивают на синяки, места комариных укусов. А это препарат анбинабдонпхён, одна таблетка которого стоит десять тысяч вон. Он используется как лекарство от головной боли, средство для похудения, а также как обезболивающее. Я выучивала названия и цены, как школьник учит таблицу умножения. Поглощенная своими сборами, я не заметила, как наступил вечер.

Меня снова начинало клонить в сон. Требовалось выпить лекарство. Я посмотрела по сторонам, ожидая увидеть запоздалых пешеходов, но вокруг было пусто. Я не спеша закончила укладывать товар. Мне не хотелось идти домой. Моя комнатушка теперь казалась мне более тесной и мрачной, чем гробница. Я напоминала себе несчастливого путешественника, который ушел из дома, ничего не взяв с собой, а теперь возвращается без всякой охоты. Да только и дом-то принадлежал не мне. Во всем мне чудился упадок, тлен, в голове мелькали странные картины: замерзшие цветы расцвели и снова увяли, а по моему телу шныряли мыши.

Поднявшись по лестнице, я замерла у входа в подземный переход, раздираемая сомнениями. Но секундой позже, решившись, я уже двигалась в сторону автовокзала. Здание автовокзала располагалось в противоположной стороне от моего дома. Каждый час сюда прибывало множество людей и столько же уезжало отсюда. Я надеялась, что там я смогу урвать себе толику человеческого тепла.

Даже в столь позднее время в помещении автовокзала яблоку было негде упасть. Я увидела, что многие пассажиры совсем легко одеты, и внезапно осознала, что близится весна. Я жила, не замечая, как проходят дни. Обычно перед первым днем весна моя родная мать всю ночь лепила пельмени. Она говорила, что, если угоститься такими пельменями в сольлале[65], не забыв оставить немного для духов, те уйдут сытые и довольные. Тогда весь год проживешь без болезней. Интересно, сегодня мама тоже лепит те самые маленькие, нежные пельмени?

Примостившись на стуле в зале ожидания, я смотрела телевизор, сонно моргая. Чтобы не уснуть, я все время меняла положение тела. На экране мелькали фигуры людей, направлявшихся к автовокзалу, чтобы на праздники уехать в свои края. Волны дремоты накатывали все чаще, и я старалась держать глаза широко открытыми, но ничего не выходило: мысли путались, изображение на экране расплывалось. Смежив веки, я вслушивалась голос диктора:

— После сольлаля ожидается рост цен на масло. Завтра проблемы с движением могут возникнуть на дорогах, ведущих из города. На завтра назначена церемония прощания, после которой начнет свое плавание экспедиция, направляющаяся в Россию; ее участники планируют пересечь Восточное море на плоту. Завтра погода, видимо, будет ясной, с обычной для этого времени года температурой. Завтра нас ждет теплый день, теплый день…

Весна уже вступила в свои права, пришла пора цветения деревьев, но я ничего об этом не знала. Во мне по-прежнему жила зима. Надевая толстое зимнее пальто, я выходила из дома. Портфель с лекарствами оставался валяться на полу. Вместо того чтобы идти к подземному переходу, я шагала на автовокзал и, делая вид, что провожаю кого-то, сиротливо сидела там до вечера, а потом пускалась в обратный путь. Весна уже подходила к концу, а та женщина все не возвращалась.

Автовокзал. Отсюда можно поехать куда угодно, но я давно забыла, что тоже могу отправиться куда мне захочется. Однажды весенним утром, когда ярко светило солнце, я увидела одну женщину. Она, мягко ступая, подошла ко мне и взяла меня за руку. Она нежно улыбалась. Следуя за ней, я купила билет и села в автобус. Прислонившись к ее плечу, я задремала. Это был глубокий и сладкий сон.

Вот я и приехала в Сокчхо. Я вижу море, которое вы так хотели показать мне, волнорезы и возвышающийся рядом с ними красный маяк. Устроившись на волнорезе, я смотрю на бесконечное, бескрайнее море. Вон там, вдали, смутно виднеется корабль. Сейчас он так далеко, что кажется совсем крошечным, но я уверена, что на самом деле он очень большой. Кто знает: идет ли он в направлении порта или направляется в далекие моря?

Я часто вспоминаю гробницу. Ту самую, куда мы ходили вместе с вами. Гробницу с двумя усыпальницами. Я все еще помню музыканта, игравшего на бипха, и плавно двигавшихся танцовщиц. Однако теперь мои воспоминания потускнели. Гробница, которая соединяла нас с вами, словно антенна, неустанно посылавшая нам сигналы друг о друге, теперь молчит. Стихли тонкие мелодии бипха, исчезли грациозные танцовщицы, растворились в небытии музыканты. Я увязла во мраке, что гуще, чем тьма в гробнице. Теперь все, что поддерживает меня в этом мире, — это горсть таблеток.

Глотая лекарства, я представляю себе залитый солнцем лес, мягкие иголочки корейской лиственницы, что уже окрасились в нежно-зеленый цвет; свежие побеги тянутся все выше и выше, словно состязаясь в росте. Везде, куда ни глянь, цветут одуванчики и ландыши. Вместе с терпким запахом сосновой смолы в лесу веет ароматами цветов. Прохладный весенний ветер бережно ласкает, обдувает мое лицо; слышится пение сладкоголосых пичуг и стрекот насекомых, живущих в траве.

Мои фантазии заставляют меня жить. Но теперь даже представлять что-то стало очень тяжело. Мне все время хочется спать. Не в силах преодолеть дремоту, я снова глотаю таблетку.

Но где вы сейчас? Я давно живу здесь, но до сих пор не понимаю, зачем вам понадобилось приезжать сюда. Хотя я и сама не знаю, зачем отправилась в эту страну, — может быть, из-за вас? Признаться, я не уверена. Ваше лицо я вижу неясно. Сколько я ни старалась воссоздать его в памяти, ничего не получается. Наверное, это из-за лекарств.

Я вспомнила сгустки крови, которые когда-то унесла вода; те красные комочки были частью меня. Мне слышится смех мужа и приветливый голос матери. А ведь я решила все забыть, все… И теперь настало время возвращаться туда, в теплую гробницу. Туда, где я жила. Теперь мне можно немного отдохнуть. Кажется, кто-то зовет меня. Это, случайно, не вы? Ах, какое горячее солнце этой весной…

11

Мне чудилось, что мой брат стал совершенно другим человеком. Он, словно деревенский дурачок, надев нарукавную повязку, бегал по «Дон Чхун Хо» и везде совал свой нос. Если кто-то устраивал ночные посиделки, он опрометью несся в камбуз и возвращался с самой разнообразной снедью, какая только попалась ему под руки; а если кто-то начинал поносить капитана, он мчался, чтобы взять того за шиворот и хорошенько встряхнуть.

Члены экипажа, поощряя такое поведение брата, не успевали менять ему нарукавные повязки. Все тягостные обязанности, вся грязная работа теперь доставалась ему.

Когда мы заходили в порт Хуньчуня, он шлялся вместе с Санвоном, напиваясь до поросячьего визга и снимая проституток, или тайком пересекал границу, проходящую по реке Туманган.

Такая активность, с одной стороны, говорила о том, что худшее для него осталось позади, но с другой — он словно бесновался от отчаяния; я не мог ни контролировать его, ни предложить ему поддержку. Ведь лишь со мной он по-прежнему держал себя холодно и равнодушно.

Когда мне удавалось вырваться, я садился в автобус и мчался в Яньцзи к моей Ёнок. До самого отплытия я лежал в ее объятьях и вел бесконечные разговоры о брате и его цирковых номерах, о времени после полудня, когда мне случалось задремать под шелест весеннего ветра, обдувавшего цветущие деревья, о матери, навечно уснувшей под лагерстремией. Она внимательно слушала меня и с нежностью гладила по волосам.

Когда я засыпал рядом с ней, мне снились мать, брат и девушка. В моих грезах стояла весна, щедро сыпавшая лепестками цветов, и я каждый раз возвращался в эти яркие дни. Иногда мне являлся образ мужчины, уплывавшего в море на маленьком плоту.

Пока я наслаждался ласками Ёнок, прошла зима и наступила весна: повсюду распустились цветы. Вся плантация фруктовых деревьев вспыхнула белым цветом — то цвели сагвабэ. Дул теплый весенний ветер. Откуда-то издалека доносился голос Ёнок. Весна вернулась в мир, когда я уже отчаялся ждать. А вместе с весной ко мне вернулся и брат.

Игра с глупыми нарукавными повязками когда-нибудь должна была кончиться, — это было лишь делом времени. Люди устали от клоунских выходок брата, чувствовали себя неловко из-за его чрезмерной преданности и навязчивости. Теперь они хмурили брови, вставали и уходили, едва он начинал кривляться. Брат же, видя это, становился еще более угодливым и прилипчивым. Если на него не обращали внимания, он злился, а когда что-то было ему не по душе — хватал все подряд и расшвыривал куда придется. В конце концов он страшно надоел всему экипажу корабля своей драчливостью и наглостью, благодаря которой он мог в любое время дня и ночи заявиться хоть на мостик, хоть в машинное отделение. После того как он в третий раз схватил капитана за воротник, тот выделил ему отдельную каюту. Получив в свое распоряжение собственное помещение, брат снова замкнулся в себе.

Но он вернулся. Он вернулся ко мне прежним братом, который ничего не мог сделать без меня. По крайней мере я так думал, глядя, как он спокойно лежит возле меня. Он только сейчас, кажется, осознал, что ему безопаснее находиться рядом со мной. Помотавшись от Кореи до Китая, он в конце концов возвратился ко мне. И я успокоился.

В природе цвела весна, но на «Дон Чхун Хо» все еще лютовала зима. Жесткий контроль на таможне не давал послаблений. Строгая проверка товаров и четкие ограничения по весу приводили к тому, что люди сворачивали челночный бизнес. Сократился не только объем сельскохозяйственных продуктов, перевозимых за границу, но и самих тайгонов на корабле тоже, кажется, стало меньше.

Мрачную атмосферу траура, царившую на судне, оживила русская цирковая труппа, возвращавшаяся на родину с гастролей. Артисты возвращались гораздо позже намеченного срока: приходилось продлевать гастроли из-за того, что было мало зрителей.

Но еще до того, как они поднялись на борт корабля, среди экипажа пошли многочисленные рассказы, анекдоты, связанные с цирком. Российский цирк с его более чем тридцатилетними традициями считался лучшим в мире в том, что касалось работы с крупными животными. Медведи, разъезжающие по тросу, кошки на роликовых коньках, львы, готовые подставить брюхо, стоило дрессировщице щелкнуть кнутом. Все, кто побывал на представлении, только и говорили о том, как лев прыгал через огненный обруч, а красавица-дрессировщица бесстрашно засовывала голову прямо в пасть зверю.

Слушая их рассказы, я представлял себе жестокую картину: лев, расколов череп дрессировщицы, как грецкий орех, разбрасывает кровавые куски ее плоти по арене; люди, дрожа от ужаса, в панике пытаются выбраться; хищники с диким ревом бросаются на самых неуклюжих зрителей. И хотя ничего подобного не произошло, без происшествий все равно не обошлось. Виновницей оказалась одна из лошадей.

— С лошадью с самого начало было что-то не так, видимо, она болела, — вещал капитан, временами прерываясь, чтобы откашляться. — Кхым. Дело в том, что в самый ответственный момент она не смогла согнуть ноги. Оно, конечно, понятно: усадят в ряд пять таких животин — как тут без несчастного случая? Кхым. Нет, смотреть на это было здорово, ничего не скажу. Вы только представьте: наездник, сделав сальто, приземляется в аккурат на круп белой лошади! Но вот в тот момент, когда она должна была перепрыгнуть через пять лошадей, сидящих в ряд, все и пошло наперекосяк, кхым-кхым.

В день, когда произошло несчастье, капитан был единственным человеком из экипажа «Дон Чхун Хо», находящимся в цирке. Теперь вокруг него образовался плотный круг из желающих узнать подробности, которыми он охотно делился. Когда он рассказывал, даже Санвон с глазами, горящими, как два зажженных фитиля, протиснулся в толпу и внимал, ловя каждое слово.

— Внезапно самая последняя в ряду лошадь почему-то поднялась, кхым. И стоило ей встать, как другие лошади, которые до этого сидели вполне спокойно, тоже распрямили ноги, поэтому летевшая над ними белая лошадь рухнула вместе с наездником. Тогда животные совсем обезумели: стали прыгать, носиться по арене, как сумасшедшие… В одно мгновенье арену поглотил хаос. Не знаю, выжил ли тот наездник, кхым. Уж очень жестко его потоптали.

Больше всего любопытных интересовала лошадь, из-за которой произошел несчастный случай, и безжалостно растоптанный циркач-наездник. Кто-то заявил, что лошадь не виновата, поскольку, вероятно, она была больна, а кто-то другой, напротив, высказал мнение, что такое животное необходимо убить. «Говорят, что карантинная станция не даст разрешение на высадку больной лошади. Лошадь, которая не пройдет медицинский осмотр, пусть она хоть умирает и нуждается в помощи ветеринара, не может спуститься с корабля — она все равно что труп. Из-за нее и другие животные тоже не сойдут на берег. Поэтому дрессировщики скорее под покровом ночи сбросят ее в море и сделают вид, будто ее вообще не было, чем признают, что она больна или умерла от болезни», — в один голос утверждали члены экипажа.

Люди до поздней ночи курсировали между палубой «В», где находились клетки с животными, и банкетным залом, где собрались русские, чтобы проверить слухи, ими же и распущенные. Но слухи были, кажется, всего лишь слухами. Опустилась глубокая ночь, но ничего так и не случилось. Когда все члены цирковой труппы, до того активно пившие водку и распевавшие песни, разошлись по своим помещениям, тайгоны тоже понемногу успокоились.

Отперев дверь в каюту, я увидел брата, спавшего лицом к стене. Я не хотел его будить, поэтому не мог пересказать ему слухи, ходившие по кораблю, — о цирковой труппе и лошади. Я вошел и, тихо притворив дверь, присел рядом с ним. Я смотрел на его сутулую спину, на сильно поредевшие и поседевшие волосы. С одной стороны, когда брат вернулся, я успокоился, с другой — по-прежнему чувствовал себя одиноким. Глядя на него, я не мог избавиться от странного ощущения, словно я вижу старую лошадь, неуклонно теряющую силы. Наблюдать, как он волчком крутится по всему судну, было легче. Я лег, прижавшись к спине брата. Она была теплой.

— Спасибо за то, что вы вернулись, — прошептал я. — Больше ни о чем не беспокойтесь, вам достаточно просто быть рядом. Теперь все нормально. Все нормально.

Я проснулся от влажного дуновения. Ночь была настолько тихой, что пугала меня. Совершенно не чувствовался ход корабля. Казалось, что я плаваю в вакууме. Я поднялся и включил свет. Брата, лежавшего до сих пор рядом со мной, не было видно; дверь каюты была распахнута настежь. Сквозь нее в помещение врывался насыщенной влагой воздух. Потом словно какая-то сила повлекла меня, и я вышел на палубу, где дул прохладный, сырой ветер.

Море скрылось за толстым покрывалом тумана. Туман был настолько густым, что очертания предметов растворялись уже на расстоянии вытянутой руки. В поисках брата я обшарил все уголки корабля, пробираясь на ощупь сквозь белесую хмарь, — но безуспешно. Я не знал, куда он мог еще пойти. Все вокруг тонуло в плотной пелене. Спустившись на палубу «В», я остановился как вкопанный.

В дымке проступили нечеткие контуры западных дверей, и там же показался силуэт лошади, подвешенной на кране. Все четыре ноги ее были связаны, в пасть вставлены удила, она отчаянно мотала головой, не оказывая никакого иного сопротивления, — она явно была еще жива.

Слухи оказались верны. А ведь я считал, что это просто бредовые сплетни. «Неужели они решатся бросить в море живую лошадь?» — не поверил я. Но то, что разворачивалось перед моими глазами, не являлось ни миражом, ни сном, ни иллюзией. Это была реальность.

В тумане сверкнуло показавшееся на мгновенье лезвие ножа. Вслед за этим возникла фигура мужчины. Он посмотрел в мою сторону. В его глазах промелькнуло что-то страшное. Он поднял нож и обрезал веревку. Раздался тихий всплеск. Жадный туман поглотил даже этот звук. Дрессировщики быстро покинули палубу, словно преступники, бегущие с места преступления.

Я не мог поверить тому, что только что произошло. В момент, когда взметнулось лезвие, лошадь, несомненно, была жива. Даже со связанными ногами она могла трясти головой, даже закусив удила, она могла негромко всхрапывать — она была живой. Я бессильно опустился на палубу, словно сломавшись; я не мог шевельнуть даже пальцем. Мне казалось, что стоит сделать малейшее движение, и я тоже исчезну в тумане.

В сознании вспыхнул образ лошади: она скачет по полю с путаными ногами, с уздечкой на красивой голове, срывает траву и неторопливо жует, — это та самая лошадь, чье тело скрылось в глубинах темного моря. Хотя нет, то была уже не лошадь. Это был просто корм, выброшенный в бездонную тьму. Еще не коснувшись воды, она стала куском мяса, плотью, отданной на съедение морским рыбам. Стаи угрей или рыб-саблей приплывут в момент и через секунды оставят от величественного животного лишь обглоданные кости. Они разорвут ей горло, влезут в ее внутренности и разрежут живот, затем, прогрызая дыры в шкуре, снова углубятся в плоть. Да, конечно, она была лишь куском мяса, а теперь ее скелет станет служить прибежищем для водорослей и рыб.

Молочная пелена начала окутывать и меня. Частицы тумана одна за другой проникали глубоко в мое тело, во все его органы: сердце, печень, — туман потек по моим венам. Каждую клетку моего существа методично пожирала неизбывная печаль, и она была более страшной, чем сама смерть. Я с трудом заставил себя оторваться от пола и принялся медленно подниматься по ступеням. Но, сделав несколько шагов, я снова остановился как вкопанный.

Я увидел брата. Раздирая непроглядную хмарь, он взбирался на перила лестницы, ведущей на палубу «В». Секунду спустя он уже стоял, с трудом удерживая равновесие. Я не мог заставить себя произнести ни звука, я не мог хоть как-то помешать ему.

— Стойте! Не делайте этого!

Я давился словами, но голос отказал мне. Казалось, что туман забил мое горло. Брат выпрямился и раскрыл руки в стороны. На мгновенье, обернувшись, он посмотрел в мою сторону. Но только на мгновенье. После этого он полетел прямо в туман.

Он летел, широко разведя ноги и руки, как раскрывает свои крылья взлетающая птица, а потом исчез. И там, где он стоял еще миг назад, осталась лишь плотная белая завеса.

Двор был страшно замусорен; было видно, что в доме давно никто не живет. Я подозревал, что пустой дом скоро разрушат, а на его месте выстроят что-нибудь другое. Комната, в которой всегда звучал смех брата, стала прибежищем для мышей и насекомых, а поле, где он выращивал овощи и зелень, превратилось в свалку.

Это был уже не дом, а развалины, которые все покинули. Если дом — это сердце, то мое лежало в руинах, и к этим руинам я вернулся совсем один. Клочки полиэтиленовой пленки, зацепившиеся за каркас, который остался от разобранных клеток для уток, развевались на ветру, и тем усиливали впечатление полного запустения. Стоя под лагерстремией, я смотрел на дом, превратившийся в развалины. Я с грустью подумал, что и этот дом, и клетки для уток, и знакомые с детства деревья теперь навсегда исчезнут из моей жизни.

Там и сям сквозь щели пробивалась сорная трава. Я подивился ее яростной жизненной силе, мне даже стало не по себе. Оставшись один, я по-прежнему ел, пил, дышал, хотя все мои родные умерли. Прошло не так много времени с тех пор, как я провел последний похоронный обряд — на этот раз без тела, — но я решил покинуть это место и жить свободно. С одной стороны, я обещал самому себе, что никогда больше не выйду в море, а с другой — я тосковал по нему и не мог больше находиться в этом доме.

Продажа жилья вместе с землей оказалась не слишком трудным делом. Начиная с того момента, как в деревне Поксагоре возвели жилой комплекс, эту территорию страстно желали получить местные брокеры, поэтому я сумел выручить очень неплохие деньги. Среди домашней утвари не было ничего такого, что я мог бы забрать с собой или продать. Если бы не прах матери, я никогда не вернулся бы сюда.

Я сидел возле лагерстремии и курил. Мне в глаза бросилась старая выцветшая эмалированная чаша, валявшаяся рядом с деревом. Видимо, она лежала там давно, потому что уже наполовину ушла в землю. Наверное, в течение года в нее набиралась вода, опадали увядшие цветы и листья, ее прихватывал мороз и согревало солнышко. И все эти тщательно хранимые в чашке сокровища вместо меня охраняли пустой дом, мать, спящую под лагерстремией.

Я осмотрел предметы внутри эмалированной чаши. Там лежали комочки земли, листья лагерстремии, утиные перья, порванная бельевая веревка. Я внимательно изучал их, перебирая один за другим, наморщив лоб, словно пытался разгадать какой-то тайный шифр. Очертания вещей почему-то расплывались, а в воде начал проступать образ девушки. Окунув в воду палец, я разрушил хрупкую картинку, а потом так и сидел — непрерывно размешивая воду.

Мне чудилось, что я слышу голос девушки: «Почему вы пришли только сейчас?», «Если курить на пустой желудок, то можно испортить желудок». Выбросив прикуренную сигарету, я прогнал навязчивое видение. «Юнхо, сначала обязательно поешь и только потом занимайся своими делами», — ее голос неуловимо переплавился в голос брата. А потом, как продолжение чудесного сна, до меня донесся голос матери: «Хорошо ли ты живешь? Справляешься ли ты без меня?»

На глаза навернулись слезы. Я понял, что все это время страдал не из-за отсутствия брата, девушки и матери. Просто мне приходилось нести в себе боль того, что мои родные умерли, а я остался жить один. Но оказалось, что все они продолжают жить в этой чаше. Я даже, кажется, ощущал их присутствие: они гладили меня по волосам, хлопали по плечу. Я вскопал землю и вытащил урну с прахом матери. Затем вымыв чашу, переложил в нее прах и вышел из дома.

Когда я с чашей в руке поднялся на борт «Дон Чхун Хо», у всех тайгонов, включая капитана, были растерянные лица. Кто-то даже побледнел от страха, словно увидел призрак, а кто-то, прослезившись, ободряюще похлопал меня по плечу. За время моего отсутствия ряды тайгонов, кажется, пополнились. Но среди знакомых и незнакомых лиц я не увидел Санвона. Никто не знал, где он сейчас находился. Кто-то сказал, что он пересек границу и пропал с концами, а кто-то добавил, что есть свидетели того, как его арестовала полиция.

Я же подумал, что он просто ненадолго уехал куда-нибудь. Впрочем, ничего страшного бы не произошло, продлись его отдых немногим дольше. Для себя я решил, что он всего-навсего устроил себе отпуск.

Я выбросил прах матери в море; я бросил в море брата и девушку. Затем я бросил туда и все мертвое, что пряталось во мне. Мой брат мертв и уже никогда не вернется к жизни. Признав это, я обрел покой. Мной овладела такая бесконечная легкость, что я почти не ощущал своего присутствия в этом мире.

Я уже собирался повернуться спиной к морю, как вдруг вдали показалась стая дельфинов. Они взлетали над водой, и их синие спины сверкали под солнечными лучами. Некоторое время они следовали за кораблем, а потом скрылись из виду. На том месте, где они только что резвились, в облаках пузырящейся белой пены показалось лицо брата. Он белозубо улыбался мне из водной глади. Никогда прежде я не видел на его лице такой широкой улыбки. Увлекаемый кильватерной струей, он постепенно отдалялся от меня.

Судно ушло уже очень далеко, но я все еще видел, как брат скачет на пенно-белом коне. Выбросив вперед руку, точно воин-победитель, он издавал победный клич: «Ура!» Наверное, он нашел в море девушку. А еще вдали виднелся плот, на котором плыл мой знакомый незнакомец. Он скользил по волнам, взяв курс на Японию. Я помахал всем им рукой.

Прощайте! Куда бы вы ни уходили, прощайте!

Когда наступала ночь, я выходил на палубу и вглядывался в море до тех пор, пока не всходило солнце. Даже ночью море не становилось абсолютно черным. Время дня, облака и ветер, тепло или холод — под влиянием всего этого морская гладь преображалась, меняла цвет, запах, форму. На рассвете, когда мрак начинает растворяться в море, черная вода вдруг слегка окрашивается алым. Если она светлеет, а по ровной поверхности начинают бежать сверкающие белые волны, значит, из-за горизонта выглядывает солнце. Иногда море бывало теплым, словно объятия матери, или прозрачным, как улыбка невинного младенца, а могло и пошалить, точно клоун, корчащий забавные рожи.

Иногда в темной воде рождался слабый бледно-зеленый свет. Он мерцал холодным сиянием, словно светлячки в зарослях. В такие минуты я не отрывал от моря широко раскрытых глаз, будто мерцающий свет являлся каким-то сигналом. С давних времен считается, что это дыхание морских существ, чьи кости, оказавшись на дне моря, были обглоданы, разрушены, омыты и обкатаны, пока в конце концов не стали с ним единым. Этот же свет исходил от лиц людей, которые, прячась в водных толщах, смотрели на меня из глубины, тех самых людей, чьи теплые руки ласково гладили меня по голове.

Светает. Темно-синее море серебрит бледный утренний свет — сейчас там нет иных цветов. Скоро мы пришвартуемся в Сокчхо. Вдали уже виднеются волнорезы и волны, неустанно бьющиеся о них. Когда мы прибудем в порт, я пойду к тем волнорезам и, лежа на теплом нагретом камне, буду слушать шум моря. Я буду смотреть на извечные волны, которые никогда не умирают. С каждым всплеском я буду ловить морские цветы. Я буду долго лежать просто так, прижав к груди эти белые бутоны, эти вечно распускающиеся белые цветы.

Послесловие автора

Любовь — это утешение. Любовь — это не волнение, не увлечение и даже не страсть. Если нет утешения, то нет и любви. Любовь — это когда ласково гладят по спине и, откинув волосы со лба, заглядывают в мокрые от слез глаза. Потому что даже у тех, кто ранен и истерзан этой жизнью, есть право на любовь. Я так думаю.

Любовь — это утешение и исцеление. Пока я писала этот роман, я любила. Я не была влюблена, я любила. Однако если быть честной перед самой собой, то я получала много больше любви, чем отдавала.

Мне дарили свою любовь Хэхва, королевство Пархэ и море. Они сочувственно вздыхали, гладили меня по спине, заглядывали в глаза. Я принимала их любовь, но не была уверена в том, что отдавала ее в равной мере.

Я гнала их на край пропасти и безжалостно бросала в море. Мне хотелось подарить им утешение, любить их беззаветно, но моя любовь была эгоистичной. Они же, несмотря на все гонения, по-прежнему оставались рядом со мной: обнимали за плечи, когда я тряслась от страха, согревали меня своим теплым дыханием.

Если такова любовь, то она прекрасна. Я счастлива уже тем, что написала рассказ о людях, любивших меня. Хорошо бы, если бы мои читатели отнеслись бы к ним с той же теплотой, что и я.

Одно время я тяжело болела, и причиной моей болезни была именно любовь. То была страшная лихорадка, которая ушла, оставив раны по всему моему телу. Переболев и излечившись, я решила, что такому чувству, как любовь, нельзя верить. Я постановила для себя, что любви не существует. И только тщательно обдумав все по прошествии времени, я осознала, что любовь оставляет не только раны. Любовь стала теплым домом, в который я ненадолго заглянула, утешением — пусть и на краткий миг. Тогда-то ко мне пришло понимание, что рана — это тоже часть любви.

Когда выпускаешь книгу, порой приходят сообщения от знакомых, связь с которыми давно утрачена. Один ребенок позвонил мне и со слезами в голосе рассказал, что он не забыл, как я положила ему в карман десять тысяч вон; позвонила моя лучшая школьная подруга, ныне сама мать школьников.

Вероятно, книга стала для меня некой станцией, передающей сигналы: она оповестила тех, кого я знала, о моем нынешнем состоянии и ждала от них ответных сообщений. Поэтому сейчас я должна отправить им свое послание.

Я должна сказать людям, когда-то стоявшим со мной плечом к плечу, но в итоге оставившим меня: «Все нормально, все хорошо, все нормально, поэтому не стоит беспокоиться».

Многие люди помогали мне писать роман. Мне до сих пор искренне жаль, что я не смогла как следует извиниться перед учителем Ким Чжомсуном и его друзьями, обучавшими меня диалекту чосончжогов в городе Ёнгире. Они отвели меня к гробнице принцессы Чжонхё в Дуньхуа и, вероятно, тем самым нажили себе немало неприятностей в отношениях с местным парткомом.

Я хотела бы выразить благодарность Ким Хэхва, члену экипажа корабля «Дон Чхун Хо», которая не только дала имя моей героине, но и предоставила мне пассажирскую каюту первого класса. Я благодарна тайгону дяде Симу, который показал мне содержимое своей сумки, едва услышав, сколько я могу заработать, если напишу этот роман. Глядя на то, как я таскаю с собой тяжеленный багаж, дядя Сим сказал, что я вполне могла бы стать тайгоном. Он посоветовал мне оставить труд писателя и начать плавать вместе с ним на корабле. Надо сказать, что блюдо кимчхи-пибимбаб, приготовленное им специально для меня, действительно было сладким, словно мед. Я благодарна тете Со, продававшей китайские лекарства в подземном торговом центре Инчхона, за то, что, хотя я доставляла ей массу хлопот, она ни разу не упрекнула меня. Интересно, мистер Ким, массажист из бани Чхомсудон, по-прежнему отправляет домой всю зарплату?

Кроме того, я бесконечно благодарна всем тем людям, чьи имена я не упомянула, но навсегда сохраню их в своей памяти.

От переводчиков

Роман повествует о страшной и трагической любви главной героини Лим Хэхвы, этнической кореянки из Китая, и мужчины по имени Ли Инхо родом из Южной Кореи. Рассказ идет от лица младшего брата Инхо — Юнхо и самой Хэхвы. Автор, желая лучше передать атмосферу, в которой разворачиваются события этой трагической истории, с первой до последней главы держится ровного, почти равнодушного тона.

Знакомя читателя с трагедией Хэхвы, которая, отчаявшись быть счастливой, заканчивает свой жизненный путь в море; рассказывая о несчастье, постигшем ее нерожденного ребенка; описывая самоубийство Инхо, — автор не изменяет своей сдержанной манере.

Завязкой для последующего развития романа является приезд Ли Юнхо со своим братом в Китай — братья надеются подыскать старшему невесту среди этнических кореянок. В развлекательной программе поездки предусмотрено посещение китайского цирка, мотив которого проходит через весь сюжет произведения и даже определяет выбор названия романа. Однако главному герою Юнхо ясно, что в цирке артисты не просто показывают чудеса гибкости и демонстрируют пределы физических возможностей человека — они ежедневно рискуют жизнью, поэтому выступления циркачей вызывают у него не восхищение, а жалость. Так автор, по мнению переводчиков, образно сравнивает наш мир с цирком.

Прочитав роман, можно почувствовать, что автор любит всех своих героев, словно родных детей, и одновременно черпает любовь из них. Вот что она пишет в послесловии:

«Однако если быть честной перед самой собой, то я получала много больше любви, чем отдавала. Мне дарили свою любовь Хэхва, королевство Пархэ и море. Они сочувственно вздыхали, гладили меня по спине, заглядывали в глаза. Я принимала их любовь, но не была уверена в том, что отдавала ее в равной мере».

Несмотря на столь нежное отношение к своим героям, автор ставит их в такие невыносимые ситуации, которые в итоге приводят некоторых из них к самоубийству. Она говорит:

«Я гнала их на край пропасти и безжалостно бросала в море. Мне хотелось подарить им утешение, любить их беззаветно, но моя любовь была эгоистичной. Они же, несмотря на все гонения, по-прежнему оставались рядом со мной: обнимали за плечи, когда я тряслась от страха, согревали меня своим теплым дыханием».

Автор коснулся проблемы определения идентичности этнических корейцев, общности истории, трудностей с пониманием, возникающих у людей одной нации, новых чувств, рождающихся на новой родине. Сегодня вопрос установления своей идентичности стал актуальным для миллионов людей, навсегда покинувших свою страну. Кто я теперь? Что есть моя родина? Родина — место, где ты родился и вырос? Или страна, где тебе комфортно жить? Или родина остается в твоем сердце, где бы ты ни находился?

Такие значимые факторы, как глобализация и эмиграция, влияют на наше мировоззрение, постепенно изменяя его: «В итоге какое значение имеют все эти пустые слова: партия, национальность, государство?» — говорит одна из героинь романа. Хорошо это или плохо, ответить нелегко. С одной стороны, совсем неплохо, если бы людей объединила не национальность, а принадлежность к человеческому роду. Но, с другой стороны, такое развитие событий маловероятно, поскольку нежелание элиты терять власть заставляет их стравливать народы, чтобы удерживать их на орбите своей влияния по принципу «разделяй и властвуй».

Автор критически осмысливает современное корейское общество, которое, несмотря на достижения значительного прогресса в области прав человека, все еще остается патриархальным. Она критикует общество, где молодые женщины все еще остаются товаром, игрушками в руках мужчин, предметами удовлетворения сексуальных аппетитов, а не равноправными членами семей.

К сожалению, во многих странах мира женщина до сих пор занимает именно такое положение. И хотя в Корее в целом формально не нарушаются права женщин, в провинции по-прежнему сохраняется традиционное отношение к женщине, как в старину, когда она была лишена многих прав.

Автор, не побоявшись критики со стороны жителей яркого, сверкающего глянцем современного общества, показывает нам недостатки социальных устоев, при которых на первом месте всегда стоит капитал, а человеческие чувства не определяют поведение.

Общество, в котором женщина воспринимается как вещь, игрушка для забавы, — обречено. Потому что такая женщина никогда не воспитает свободолюбивого человека; она вырастит еще одного раба, который, став тайгоном, за деньги будет готов провести через границу не только безобидные товары, но и наркотики.

Автор является чуть ли не единственным писателем в Корее, кто заговорил об этнических кореянках, об их жизни в Корее. Их лица можно узнать, повнимательнее присмотревшись к образам матери Хэхвы, ее подруг Хвасун и Ёнок, девочки Чжомсуни, брат которой, не найдя себя ни в Китае, ни в Корее, уезжает в Японию в поисках истины и лучшей доли.

Каждое произведение всегда отражает какое-то изменение: общественное, историческое, культурное, философское, — раскрывает движение, мысль, тенденцию и т. д.; автор, по мнению переводчиков, ярко проиллюстрировал падение нравственности в современном мире, победу эгоизма, равнодушия, трагедию одиночества и разочарования в жизни. Она сумела отразить глобальные сдвиге в мире человеческих отношений, когда рушатся основы правил жития, связь между женщиной и мужчиной, мир, где под угрозой оказывается сам институт брака.

В своем романе Чон Унён показывает нам, насколько черствым стал наш мир: мир, в котором смерть человека не вызывает уже почти никаких эмоций; мир, где все помыслы направлены на удовлетворение своих низменных потребностей, более того — где это удовлетворение становится смыслом жизни.

Роман отразил, по мнению переводчиков, то, как автор ощущает и видит современное общество, в котором пустота, одиночество в душах людей становятся больше и страшней, а сострадание превращается в признак слабости или проявление глупости.

Изображая жизнь человека, в которой избавление от боли, мук, страданий, бессмысленности — есть смерть, автор дает нам возможность остановиться, оглянуться, подумать о том, как мы живем…

Переводчики хотели бы поблагодарить покойного проф. Ким Сын У, доктора философии Ким Донсока, доктора философии Бэ Мэнсук за замечания и советы, которые помогли улучшить качество перевода.

Примечания

1

Чосончжогами называют корейцев, проживающих в Китае. Корейцев, проживающих в России и странах СНГ, называют корё сарам или чосон сарам. Курсивом выделены социо-культурные реалии современной Кореи. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Пхэнипосот — грибы с тонкими, длинными ножками.

3

Хёнсу — так в Корее обращаются к жене старшего брата.

4

Корёчжан — название обряда, существовавшего в далеком прошлом: тогда дети бросали своих старых или больных родителей в яму, где те медленно умирали, и после их смерти засыпали яму землей.

5

В Китае мандариновые уточки означают супружескую верность и преданность.

6

Нагыне — так в провинции Пхенандо чосончжоги и корейцы в России и СНГ иногда называют мужа. Далее по тексту вместо слова «нагыне» используется слово «муж», если не подразумевается другой смысл. Часто под этим словом подразумевается «гражданский муж», «временный муж».

7

Норябаны — комнаты, где поют песни, выходящие с титрами. В странах СНГ они больше известны под названием «караоке».

8

Мачжонг — китайская игра в кости.

9

Пархэ (698–926) — государство, основанное народом бывшего государства Когурё, располагавшееся на территории Маньчжурии, Приморского края, и в северной части Корейского полуострова. Население Пархэ составляли не только жители Когурё, но и большие племена мальгаль. В 926 году Пархэ было завоевано киданями.

10

Бипха — разновидность корейской лютни.

11

Кёнбоккун — самый крупный из пяти больших дворцов, построенных в эпоху Чосон.

12

Чхангёнкун — один из пяти больших дворцов династии Чосон.

13

Хвачжон — рисовый хлебец.

14

Чабсаль — клейкий рис, в который положено немного масла.

15

Чжочхон — тянучка из еще не остывшего ячменя.

16

Поксунаголь — в переводе на русский язык означает «Район персиковых деревьев».

17

Сагвабэ — название фруктового дерева — гибрида яблони и груши.

18

Пхён — мера измерения площади в Корее. Один пхён составляет примерно 3,3 кв. метра.

19

Намдэмун — в переводе с корейского означает «Южные ворота».

20

Хэдонсонгук Пархэ (кит. Хайдуншенго Бохай) — так в Китае называли государство Пархэ в период его процветания.

21

Кая — племя, жившее в III–IV веках нашей эры западнее реки Накдонган.

22

Павильон, который находится в пруду, расположенном в северо-западной части дворца Кёнбоккун.

23

«Гоу-стоп» — разновидность игры в корейские карты хватху.

24

Хве — острое блюдо из мелко нарезанного сырого мяса или рыбы, обработанных уксусом, красным и черным перцем, солью. Пользуется большой популярностью среди корейцев и прочих любителей острых блюд.

25

Примерно десять долларов США.

26

Хангыле — название корейского алфавита.

27

Чхапсаль — название клейкого риса.

28

Чхусок — один из самых ожидаемых праздников корейцев. Его часто называют «Праздником осеннего урожая» или «Днем ножниц». Празднуется по лунному календарю — на пятнадцатый день восьмого лунного месяца. В этот день проводятся обряды поминовения предков.

29

Вольбён — пшеничный хлеб, испеченный в форме луны.

30

Гандян — название корейской жидкой сои.

31

Кукгёнчжоль — национальный китайский праздник в честь Синьхайской революции в 1911–1912 годах.

32

Кимчхи-циге — тушенное с кимчхи мясо.

33

Татами — толстые соломенные маты.

34

Имеется в виду звук, издаваемый при гайморите или когда нос заложен при простуде.

35

Смысл тоста «За ваше здоровье!» или «Пить до дна!»

36

Чжонголь — блюдо, которое варится в горшке, куда кладется мелко нарезанное мясо, приправы, овощи, грибы, морепродукты.

37

Ханбок — красивая традиционная корейская одежда.

38

Цимдильбан — название корейской бани, ставшей одним из элементов корейской культуры.

39

По-китайски «Бохай» или «Хайдуншэнго». Означает «процветающая страна на востоке».

40

Ли — корейская мера измерения длины. Один ли равен примерно 0,393 км.

41

Наименование города в корейском автономном округе Ёнбён.

42

Тхондальг — особое блюдо — предварительно выпотрошенная и сваренная целиком курица.

43

Чальбсар — сорт клейкого риса.

44

Когурё — одно из древних корейских государств.

45

Тан — китайская династия, царствовавшая в Китае с 618 по 907 год.

46

Далинг — река в западной провинции Ляонин Китая.

47

Муданьцзян — приток реки Сунгари в северо-восточном Китае.

48

Квобо-урёу — название китайского блюда.

49

Хянсилло — пряные приправы, добавляемые в пищу для получения горького или сладкого вкуса. В их состав входят перец, черный перец, лук, чеснок, имбирь, горчица, семена кунжута и т. д. Их также называют «яннём», «янннёмкам».

50

Тофу — блюдо из соевого гороха. Корейцы стран СНГ называют его «дыби» или «дубу».

51

Производное от английского «Love hotel».

52

Выражение «отдохнуть два-три часа» в мотеле, означает, что влюбленные снимают номер на два-три часа и предаются там любовным утехам.

53

Тхвигим — блюдо из рыбы, мяса или овощей, зажаренных в тесте.

54

Янквеми — китайский шашлык из баранины.

55

Гудыр — обогреваемый пол.

56

Мяунтхан — суп, в состав которого входят мясо, рыба, овощи, соевое дубу, приправленный специями и острым красным перцем.

57

Воншя в переводе с китайского означает «За ваше здоровье» или «выпить до дна».

58

Вон — название денег в Корее. 1100 вон соответствует примерно 1 доллару США (на день перевода).

59

Гальбиттхан — суп из коровьих ребрышек.

60

Гудури — название отапливаемого пола чосончжогами. В Корее отапливаемый пол называют «ондоль», корейцы СНГ «гудури».

61

Миёкгук — суп из морских водорослей.

62

Юльмуча — чай, заваренной из муки, полученной от плодов ивлевой слезы.

63

Нурунчжи — пригорелый рис на дне котла.

64

Ток — рисовый паровой хлебец.

65

Сольлаль — новый год по лунному календарю.

Content

Чон Унён

ПРОЩАЙ, ЦИРК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Послесловие автора

От переводчиков

Примечания