Владимир Алейников

Звучащий свет

I

«Откуда бы музыке взяться опять?…»

Откуда бы музыке взяться опять?

Оттуда, откуда всегда

Внезапно умеет она возникать —

Не часто, а так, иногда.

Откуда бы ей нисходить, объясни?

Не надо, я знаю и так

На рейде разбухшие эти огни

И якоря двойственный знак.

И кто мне подскажет, откуда плывёт,

Неся паруса на весу,

В сиянье и мраке оркестр или флот,

Прощальную славя красу?

Не надо подсказок, – я слишком знаком

С таким, что другим не дано, —

И снова с её колдовским языком

И речь, и судьба заодно.

Мы спаяны с нею – и вот на плаву,

Меж почвой и сферой небес,

Я воздух вдыхаю, которым живу,

В котором пока не исчез.

Я ветер глотаю, пропахший тоской,

И взор устремляю к луне, —

И все корабли из пучины морской

Поднимутся разом ко мне.

И все, кто воскресли в солёной тиши

И вышли наверх из кают,

Стоят и во имя бессмертной души

Безмолвную песню поют.

И песня растёт и врывается в грудь,

Значенья и смысла полна, —

И вот раскрывается давняя суть

Звучанья на все времена.

1 сентября 1991

«Конечно же, это всерьёз…»

Конечно же, это всерьёз —

Поскольку разлука не в силах

Решить неизбежный вопрос

О жизни, бушующей в жилах,

Поскольку страданью дано

Упрямиться слишком наивно,

Хоть прихоть известна давно

И горечь его неизбывна.

Конечно же, это для вас —

Дождя назревающий выдох

И вход в эту хмарь без прикрас,

И память о прежних обидах,

И холод из лет под хмельком,

Привычно скребущий по коже,

И всё, что застыло молчком,

Само на себе непохоже.

Конечно же, это разлад

Со смутой, готовящей, щерясь,

Для всех без разбора, подряд,

Подспудную морось и ересь,

Ещё бестолковей, верней —

Паскуднее той, предыдущей,

Гнетущей, как ржавь, без корней,

Уже никуда не ведущей.

Конечно же, это исход

Оттуда, из гиблого края,

Где пущены были в расход

Гуртом обитатели рая, —

Но тем, кто смогли уцелеть,

В невзгодах души не теряя,

Придётся намаяться впредь,

В ненастных огнях не сгорая.

10 августа 1995

«Ставшее достоверней…»

Ставшее достоверней

Всей этой жизни, что ли,

С музыкою вечерней

Вызванное из боли —

Так, невзначай, случайней

Чередованья света

С тенью, иных печальней, —

Кто нас простит за это?

Пусть отдавал смолою

Прошлого ров бездонный,

Колесованье злое

Шло в толчее вагонной, —

Жгло в слепоте оконной

И в тесноте вокзальной

То, что в тоске исконной

Было звездой опальной.

То-то исход недаром

Там назревал упрямо,

Где к золотым Стожарам

Вместо пустого храма,

Вырванные из мрака,

Шли мы когда-то скопом,

Словно дождавшись знака

Перед земным потопом.

Новым оплотом встанем

На берегу пустынном,

Песню вразброд не грянем,

Повременим с почином, —

Лишь поглядим с прищуром

На изобилье влаги

В дни, где под небом хмурым

Выцвели наши флаги.

15–18 сентября 1995

«Для смутного времени – темень и хмарь…»

Для смутного времени – темень и хмарь,

Да с Фороса – ветер безносый, —

Опять самозванство на троне, как встарь,

Держава – у края откоса.

Поистине ржавой спирали виток

Бесовские силы замкнули, —

Мне речь уберечь бы да воли глоток,

Чтоб выжить в развале и гуле.

У бреда лица и названия нет —

Глядит осьмиглавым драконом

Из мыслимых всех и немыслимых бед,

Как язвой, пугает законом.

Никто мне не вправе указывать путь —

Дыханью не хватит ли боли?

И слово найду я, чтоб выразить суть

Эпохи своей и юдоли.

Чумацкого Шляха сивашскую соль

Не сыплет судьба надо мною —

И с тем, что живу я, считаться изволь,

Пусть всех обхожу стороною.

У нас обойтись невозможно без бурь —

Ну, кто там? – данайцы, нубийцы? —

А горлица кличет сквозь южную хмурь:

– Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Ну, где вы, свидетели прежних обид,

Скитальцы, дельцы, остроумцы? —

А горлица плачет – и эхо летит:

– Безумцы! Безумцы! Безумцы!

Полынь собирайте гурьбой на холмах,

Зажжённые свечи несите, —

А горлица стонет – и слышно впотьмах:

– Спасите! Спасите! Спасите!

19–20 августа 1991

«Воображенья торжество…»

Воображенья торжество

Да непомерные мученья,

Как бы на грани всепрощенья,

А рядом – рядом никого.

Покуда силятся сверчки

Пощаду вымолить у неба,

Я жду и всматриваюсь – все бы

Так миру были бы близки.

Когда бы все ловили так

Приметы каждого мгновенья,

В ночи оттачивая зренье,

Прозрел бы звук, звучал бы знак.

Не потому ли мне дана

Впрямую, только лишь от Бога,

Как небывалая подмога,

Душа – и чувствует она,

Как век, отшатываясь прочь,

Клубясь в сумятице агоний,

Зовёт, – и свечка меж ладоней

Горит, – и некому помочь,

Никто не может, ничего,

Что схоже с откликами, нету, —

И вот, в тоске по белу свету,

На ощупь ищешь ты его.

25 августа 1991

«Тирсы Вакховых спутников помню и я…»

Тирсы Вакховых спутников помню и я,

Все в плюще и листве виноградной, —

Прозревал я их там, где встречались друзья

В толчее коктебельской отрадной.

Что житуха нескладная – ладно, потом,

На досуге авось разберёмся,

Вывих духа тугим перевяжем жгутом,

Помолчим или вдруг рассмеёмся.

Это позже – рассеемся по миру вдрызг,

Позабудем обиды и дружбы,

На солёном ветру, среди хлещущих брызг,

Отстоим свои долгие службы.

Это позже – то смерти пойдут косяком,

То увечья, а то и забвенье,

Это позже – эпоха сухим костяком

Потеснит и смутит вдохновенье.

А пока что – нам выпала радость одна,

Небывалое выдалось лето, —

Пьём до дна мы – и музыка наша хмельна

Там, где песенка общая спета.

И не чуем, что рядом – печали гуртом,

И не видим, хоть вроде пытливы,

Как отчётливо всё, что случится потом,

Отражает зерцало залива.

31 августа 1991

«Для высокого строя слова не нужны…»

Для высокого строя слова не нужны —

Только музыка льётся сквозная,

И достаточно слуху ночной тишины,

Где листва затаилась резная.

На курортной закваске замешанный бред —

Сигаретная вспышка, ухмылка,

Где лица человечьего всё-таки нет,

Да пустая на пляже бутылка.

Да зелёное хрустнет стекло под ногой,

Что-то выпорхнет вдруг запоздало, —

И стоишь у причала какой-то другой,

Постаревший, и дышишь устало.

То ли фильма обрывки в пространство летят,

То ли это гитары аккорды, —

Но не всё ли равно тебе? – видно, хотят

Жить по-своему, складно и твёрдо.

Но не всё ли равно тебе? – может, слывут

Безупречными, властными, злыми,

Неприступными, гордыми, – значит, живут,

Будет время заслуживать имя.

Но куда оно вытекло, время твоё,

И когда оно, имя, явилось —

И судьбы расплескало хмельное питьё,

Хоть с тобой ничего не случилось,

Хоть, похоже, ты цел – и ещё поживёшь,

И ещё постоишь у причала? —

И лицо своё в чёрной воде узнаёшь —

Значит, всё начинаешь сначала?

Значит, снова шагнёшь в этот морок земной,

В этот сумрак, за речью вдогонку? —

И глядит на цветы впереди, под луной,

Опершись на копьё, амазонка.

1 сентября 1991

«Вот и вышло – ушла эпоха…»

Вот и вышло – ушла эпоха

Тополиного пуха ночью,

В час, когда на вершок от вздоха

Дышит лёгкое узорочье.

Над столицею сень сквозная

Виснет маревом шелестящим, —

И, тревожась, я сам не знаю,

Где мы – в прошлом иль в настоящем?

Может, в будущем возвратятся

Эти шорохи и касанье

Ко всему, к чему обратятся, —

Невесомое нависанье.

Сеть ажурная, кружевная,

Что ты выловишь в мире этом,

Если дружишь ты, неземная,

В давней темени с белым светом?

Вспышка редкая сигаретки,

Да прохожего шаг нетвёрдый,

Да усмешка окна сквозь ветки,

Да бездомицы выбор гордый.

Хмель повыветрит на рассвете

Век – железный ли, жестяной ли,

Где-то буквами на газете

Люди сгрудятся – не за мной ли?

Смотрит букою сад усталый,

Особняк промелькнёт ампирный, —

Пух сквозь время летит, пожалуй,

Повсеместный летит, всемирный.

Вот и кончились приключенья,

Ключик выпал, – теперь не к спеху

Вспоминать, – но влечёт мученье —

Тополиного пуха эхо.

3 сентября 1991

«Курево скверное – «Ватра»…»

Курево скверное – «Ватра»,

Ветер вокруг расплескал

Южного амфитеатра

Улиц, извилин и скал

В духе небрежного жарта

Отзвуки – и на потом

Бросил в сторонке без фарта

Всё, что завяжет жгутом.

Буквы аршинные, титры

Видео, ругань и ложь,

Мирта уступы и митры,

Всё, что живьём не возьмёшь,

Всё, что оставят на завтра,

На опохмелку, в запас,

Для перековки, для гарта —

Словом, подальше от глаз.

Пляжи скольжением гидры

Слепо мелькнут за бортом,

Слёзы случайные вытри,

Молча в кругу испитом

Стой – и гляди неотрывно,

Как остаётся вдали

Всё, что кричало надрывно

О приближенье земли.

Как бы мне выпало время

Там побродить, где бывал

В юности вместе со всеми,

Кто эту жизнь познавал, —

Только по нраву ли будет

Всё, что по праву влекло?

Кто меня там не осудит? —

И вспоминать тяжело.

13 октября 1991

«Разъединённые в сумятице мирской…»

Разъединённые в сумятице мирской,

Утратили способность мы к сближенью,

А это значит, жизни продолженью,

И звенья сдерживаем россыпи людской

Уже с усилием – вот-вот и разорвётся

Цепь связей наших, и пойдёт разброд,

Где, хаос не приемля, небосвод

Над новой смутой горько усмехнётся.

Увидев то, что только нам дано

Увидеть было, – долгую неволю,

И всё, что с веком выпало на долю,

И то, что в сердце было сожжено,

Познали мы немалую печаль,

Но знания такого, видно, мало

Нам было, – вот и терпим, как, бывало,

Терпели в дни, которых, впрочем, жаль.

И ждём чего-нибудь, да только вот – чего?

Не то что радости – спокойствия хотя бы,

Шагаем через ямы да ухабы,

А рядом нету никого,

А рядом пусто, пусто и темно,

И ночь вселенскою нам кажется порою —

И то нас тянет вроде к Домострою,

А то затягивает скверное вино.

И нет возможности сдержать разлад и бред,

Скрепить мгновения хотя бы нитью тонкой, —

Уже и почва под кислотной плёнкой

Натужно дышит, и белёсый след

Солей несметных вытянулся вдоль

Земной оси, засыпал все широты —

И Млечный Путь настиг у поворота,

Где живы всё же – Дух, Любовь, Юдоль.

26 октября 1991

«Век не гулянье и кровь не вода…»

Век не гулянье и кровь не вода,

Верность и та запоздала,

Время пройдёт – и не сыщешь следа,

Где красота отрыдала.

Время вплеснётся – и вытянет нить,

Свяжет узлы и событья, —

В чём же ненастье ты хочешь винить

С нечистью, с волчьею сытью?

В том ли, что часто встречались они

В трудную пору, в дороге?

Время встряхнётся – и прежние дни

Кажутся чище в итоге.

Век ненасытен – и поздно вставать

На перепутье дозором, —

Время взгрустнёт – и нельзя горевать,

Глядя на пламя с укором.

Ходишь и смотришь – и дальше ходи

Там, за рекою рябою,

Слышишь и видишь – и дальше веди

Всех, кто пойдёт за тобою.

Хочешь и можешь – и должен пройти

Весь лабиринт становленья,

Чуешь и веришь – и должен в пути

Всех оставлять в изумленье.

Проще смотри на земные дела,

Реже советчиков слушай,

Чаще молись, чтобы вера вела

Кромкой меж морем и сушей.

Шире объятья для речи раскрой,

Душу свою сберегая,

Чтобы вон там, за Святою горой,

Эра встречала другая.

30 октября 1991

«Слова и чувства стольких лет…»

Слова и чувства стольких лет,

Из недр ночных встающий свет,

Невыразимое, земное.

Чью суть не всем дано постичь,

И если речь – в ней ключ и клич,

А может, самое родное.

Давно седеет голова —

И если буйною сперва

Была, то нынче – наподобье

Полыни и плакун-травы, —

И очи, зеленью листвы

Не выцвев, смотрят исподлобья.

Обиды есть, но злобы нет,

Из бед былых протянут след

Неисправимого доверья

Сюда и далее, туда,

Где плещет понизу вода

И так живучи суеверья.

И здесь, и дальше, и везде,

Судьбой обязанный звезде,

Неугасимой, сокровенной,

Свой мир я создал в жизни сей —

Дождаться б с верою своей

Мне пониманья во Вселенной.

14 декабря 1991

«Багровый, неистовый жар…»

Багровый, неистовый жар,

Прощальный костёр отрешенья

От зол небывалых, от чар,

Дарованных нам в утешенье,

Не круг, но расплавленный шар,

Безумное солнцестоянье,

Воскресший из пламени дар,

Не гаснущий свет расставанья.

Так что же мне делать, скажи,

С душою, с избытком горенья,

Покуда смутны рубежи

И листья – во влажном струенье?

На память ли узел вяжи,

Сощурясь в отважном сиянье,

Бреди ль от межи до межи,

Но дальше – уже покаянье.

Так что же мне, брат, совершить

Во славу, скорей – во спасенье,

Эпох, где нельзя не грешить,

Где выжить – сплошное везенье,

Где дух не дано заглушить

Властям, чей удел – угасанье,

Где нечего прах ворошить,

Светил ощущая касанье?

10 июня 1992

«От разбоя и бреда вдали…»

От разбоя и бреда вдали,

Не участвуя в общем броженье,

На окраине певчей земли,

Чей покой, как могли, берегли,

Чую крови подспудное жженье.

Уж не с ней ли последнюю связь

Сохранили мы в годы распада,

Жарким гулом её распаляясь,

Как от дыма, рукой заслоняясь

От грядущего мора и глада?

Расплескаться готова она

По пространству, что познано ею —

Всею молвью сквозь все времена, —

Чтобы вновь пропитать семена

Закипающей мощью своею.

Удержать бы зазубренный край

Переполненной чаши терпенья! —

Не собачий ли катится лай?

Не вороний ли пенится грай?

Но защитою – ангелов пенье.

15 января 1992

«Тому, кто сам уже оставил впрок…»

Тому, кто сам уже оставил впрок

Предтечей речи путаницу строк,

Тому, кто знал приметы одичанья

В загоне от молчанья до звучанья,

Тому, кто сам бывал себе законом,

Нередко – спящим, изредка – бессонным,

Тому, кто ведал то, к чему влечёт

Душа, к чему судьба приволочёт.

Стеченье обстоятельств не считай

Счастливым ни для мыслей, ни для стай

Пичужьих, то летящих на чужбину,

То чувств нежданных вызвавших лавину

В родных пределах, где и так в избытке

В любую пору милости и пытки, —

Не с миру ли по нитке собирать

Надежды на покой и благодать?

И потому – конечно, потому,

Что быть, как все, несладко одному,

Да и вдвоём, и целою плеядой,

Пусть непохожесть явится отрадой

Для сердца, – эти строки адресую

Тому, кто чует истину, кочуя,

Тому, кому сейчас не по себе,

Тому, кто завтра сам придёт к тебе.

10 февраля 1992

«Что же мы видели, глядя сквозь пламя?…»

Что же мы видели, глядя сквозь пламя? —

Семя проросшее? новое знамя?

И в зеркалах отражались мы сами

Вроде бы вниз головой, —

Всё бы искать для себя оправданья,

С грустью бесслёзною слушать рыданья,

Строить в пустыне, как зданье, страданье —

Пусть приютится живой.

Новое знанье и зренье иное,

К сроку пришедшие, ныне со мною,

Время прошедшее – там, за стеною,

Имя – и здесь, и вдали, —

Выпал мне, видимо, жребий оброчный,

Вышел мне, стало быть, путь непорочный,

Выдан в грядущее пропуск бессрочный —

Не оторвать от земли.

10 февраля 1992

«Привыкший делать всё наоборот…»

Привыкший делать всё наоборот,

Я вышел слишком рано за ворота —

И вот навстречу хлынули щедроты,

Обрушились и ринулись вперёд,

Потом сомкнули плотное кольцо,

Потом его мгновенно разомкнули —

И я стоял в сиянии и гуле,

Подняв к востоку мокрое лицо.

Там было всё – источник бил тепла,

Клубились воли рвенье и движенье,

Земли броженье, к небу притяженье,

Круженье смысла, слова и числа, —

И что-то там, пульсируя, дыша,

Сквозь твердь упрямо к миру пробивалось, —

И только чуять снова оставалось,

К чему теперь вела меня душа.

Бывало всё, что в жизни быть могло,

И, как ни странно, многое сбывалось,

Грубело пламя, ливнями смывалось

Всё то, что к солнцу прежде проросло, —

Изломанной судьбы я не искал —

И всё, как есть, приемлю молчаливо,

Привычно глядя в сторону залива,

Где свет свой дар в пространстве расплескал.

17 февраля 1992

«Как мученик, верящий в чудо…»

Как мученик, верящий в чудо,

На острове чувства стою —

И можно дышать мне, покуда

Всего, что могу, не спою.

И вместо кифары Орфея

В руке только стебель сухой —

Но мыслить по-своему смею,

Затронутый смутой лихой.

И кто я? – скажи-ка, прохожий,

Досужую выплесни блажь, —

У нового века в прихожей

Ты места спроста не отдашь.

А мне-то жилья островного

Довольно, чтоб выстроить мост

К эпохе, где каждое слово

Под звёздами ринется в рост.

И всё-таки зренье иное

Дарует порою права

На чаянье в мире земное,

Чьим таяньем почва жива.

17 февраля 1992

«Ты думаешь, наверное, о том…»

Ты думаешь, наверное, о том

Единственном и всё же непростом,

Что может приютиться, обогреться,

Проникнуть в мысли, в речь твою войти,

Впитаться в кровь, намеренно почти

Довлеть – и никуда уже не деться.

И некуда бросаться, говорю,

В спасительную дверь или зарю,

В заведомо безрадостную гущу,

Где всяк себе хозяин и слуга,

Где друг предстанет в облике врага

И силы разрушенья всемогущи.

Пощады иль прощенья не проси —

Издревле так ведётся на Руси,

Куда ни глянь – везде тебе преграда,

И некогда ершиться и гадать

О том, кому радеть, кому страдать,

Но выход есть – и в нём тебе отрада.

Не зря приноровилось естество

Разбрасывать горстями торжество

Любви земной, а может, и небесной

Тому, кто ведал зов и видел путь,

Кто нить сжимал и века чуял суть,

Прошедши, яко посуху, над бездной.

21 февраля 1992

«Всё дело не в сроке – в сдвиге…»

Всё дело не в сроке – в сдвиге,

Не в том, чтоб, старея вмиг,

Людские надеть вериги

Среди заповедных книг, —

А в слухе природном, шаге

Юдольном – врасплох, впотьмах,

Чтоб зренье, вдохнув отваги,

Горенью дарило взмах —

Листвы над землёй? крыла ли

В пространстве, где звук и свет? —

Вовнутрь, в завиток спирали,

В миры, где надзора нет!

Всё дело не в благе – в Боге,

В единстве всего, что есть,

От зимней дневной дороги

До звёзд, что в ночи не счесть, —

И счастье родного брега

Не в том, что привычен он,

А в том, что, устав от снега,

Он солнцем весной спасён, —

И если черты стирали

Посланцы обид и бед,

Не мы ли на нём стояли

И веку глядели вслед?

23 февраля 1992

«А чуда ни за что не рассказать…»

А чуда ни за что не рассказать —

За дружеской неспешною беседой

На сплав немногословности не сетуй

С тем, что узлом впотьмах не завязать,

Не выразить, как взгляды ни близки

И сколь ни далеки шаги в пространстве, —

И всякий раз, и в трезвости, и в пьянстве,

Кусаешь недомолвок локотки.

Коль чуду не стоять бы на своём,

Иную обрели бы мы дорогу,

Ведущую к забвенью понемногу, —

И мы его и видим, и поём,

И чествуем, и чувствуем везде,

Где есть надежда так, а не иначе

Уйти к нему тропой самоотдачи,

В мирской не задержавшись чехарде.

Когда подобно рвению оно

И вместе с тем похоже на смиренье, —

Намёков и примет столпотворенье

Горенью без раздумий отдано

Для жертвенного света и тепла,

Для внутреннего строгого отбора,

Где истины крупицами не скоро

Сверкнут на солнце пепел и зола.

6 марта 1992

«Те же на сердце думы легли…»

Те же на сердце думы легли,

Что когда-то мне тяжестью были, —

Та же дымка над морем вдали,

Сквозь которую лебеди плыли,

Тот же запах знакомый у свай,

Водянистый, смолистый, солёный,

Да медузьих рассеянных стай

Шевеленье в пучине зелёной.

Отрешённее нынче смотрю

На привычные марта приметы —

Узкий месяц, ведущий зарю

Вдоль стареющего парапета,

Острый локоть причала, наплыв

Полоумного, шумного вала

На событья, чтоб, россыпью скрыв,

Что-то выбрать, как прежде бывало.

Положись-ка теперь на меня —

Молчаливее вряд ли найдёшь ты

Среди тех, кто в течение дня

Тратят зренья последние кошты,

Сыплют в бездну горстями словес,

Топчут слуха пустынные дали,

Чтобы глины вулканный замес

Был во всём, что твердит о печали.

Тронь, пожалуй, такую струну,

Чтоб звучаньем её мне напиться,

Встань вон там, где, встречая весну,

Хочет сердце дождём окропиться,

Вынь когда-нибудь белый платок,

Чтобы всем помахать на прощанье,

Чтоб увидеть седой завиток

Цепенеющего обещанья.

8 марта 1992

«Выскользнув и пропав…»

Выскользнув и пропав

(Спрятавшись, так – вернее),

Звук, безусловно, прав,

Благо, иных сильнее.

Вон он опять возник,

Выросший и восставший, —

Мыслящий ли тростник,

Виды перевидавший?

Ветер ли на холмах,

Шорох ли дней негромкий?

Вздох, а вернее – взмах,

Вздрог – за чертой, за кромкой.

Ломкой причины злак,

Едкой кручины колос?

Лик, а вернее – знак,

Зрак, а вернее – голос.

Врозь – так незнамо с кем,

Вместе – в родстве и чести, —

Зов! – но и – зевом всем —

Вызов любви и вести.

Заумь? – летящий слог,

След на песке прибрежном, —

Свет, а точнее – Бог,

Сущий и в неизбежном.

13 марта 1992

«Ты, душа, влеченья не скрывала…»

Ты, душа, влеченья не скрывала

К берегам, где встарь уже бывала.

К берегам, где издавна томится

Всё, что днесь то вспомнится, то снится,

К берегам, где волю славит лира,

К берегам, где скоро будет сыро,

К небесам, где музыка витала,

К облакам, рассеянным устало.

Ты, душа, упряма в этой тяге —

Дни пройдут, и власти сменят стяги,

Не застынут вести на пороге,

Подоспеют новые итоги,

Выпьют вина, слитые во фляги,

Не просохнут строки на бумаге, —

А тебя попробуй удержи-ка,

Узелок незримый развяжи-ка.

Ты, душа, беспечна в этой блажи,

В раж вошедши, празднична – и даже

Хороша в движении к истокам,

В этой смеси запада с востоком.

В этом сплаве севера и юга,

За чертою призрачного круга,

Где тропа спасительная слово

Из ненастья вывести готова.

14 июня 1992

«Покуда завораживаешь ты…»

Покуда завораживаешь ты

Своим напевом горьким, Киммерия,

Бессмертен свет, сходящий с высоты

На эти сны о воле неземные,

На этот сад, где, к тополю склоняясь,

Тоскует сень сквозная тамариска

О том, что есть неназванная связь

Примет и слов, – невысказанность близко,

Чуть ближе взгляда, – ветром шелестит,

С дождём шумит, якшается с листвою,

То веткою масличною хрустит,

А то поёт над самой головою,

О том поёт, что нечего искать

Вот в этой глуби, выси и просторе,

Поёт о том, что сызнова плескать

Волною в берег так же будет море,

Как некогда, – как, может, и тогда,

Когда потомкам что-нибудь откроет

Вот эта истомлённая гряда,

В которой день гнездовье не устроит, —

И вся-то суть лишь в том, чтоб находить

Всё то, что сердцу помнится веками, —

И с этой ношей по миру бродить,

Рассеянно следя за облаками.

16 сентября 1992

«Эти выплески сгустками крови…»

Эти выплески сгустками крови

Стали вдруг – пусть вам это не внове,

Пусть ухмылки у вас наготове

И скептически стиснуты рты, —

Не достаточно, видно, панове,

Было дней, чтобы клясться в любови,

И теперь поднимаете брови,

Распознав изумленья черты.

И поэтому может случиться,

Что ещё захотите учиться

Незапамятным светом лучиться,

На досуге стихи сочинять

О таком, что давно мне известно,

Что листвою шумит повсеместно, —

И вдобавок скажу, если честно, —

Не сумеете душу понять.

Пусть, раскинув стволы над оградой,

Будет сад мне земною отрадой,

Будут годы сплошною шарадой,

Чью разгадку попробуй и ты

Отыскать, если это возможно,

Если сердце забьётся тревожно,

Если всё, что я пел, непреложно

В осознанье своей правоты.

3 ноября 1992

«Воспоминание томит меня опять…»

Воспоминание томит меня опять,

Иглою в поры проникает,

Хребта касается, – и сколько можно спать? —

Душа к покою привыкает,

К жемчужной свежести, рассветной, дождевой,

А всё же вроде бы – что делать! – не на месте,

Не там, где следует, – и ветер гулевой

Ко мне врывается – и спутывает вести,

С разгону вяжет влажные узлы

Событий давешних, запутывает нити,

Сквозит по комнате – и в тёмные углы

С избытком придури и прыти

Разрозненные клочья прежних дней

От глаз подальше судорожно прячет,

И как понять, кому они нужней,

И что же всё же это значит? —

И вот, юродствуя, уходит от меня, —

И утро смотрится порукой круговою,

Тая видения и в отсветах огня

Венец признания подняв над головою, —

И что-то вроде бы струится за окном —

Не то растраченные попусту мгновенья,

Не то мерцание в тумане слюдяном

Полузабытого забвенья,

Не то вода проточная с горы,

Ещё лепечущая что-то о вершине,

Уже несущая ненужные дары, —

И нет минувшего в помине,

И нет возможности вернуться мне туда,

Где жил я в сумраке бездомном,

Покуда разные сменялись города

В чередовании огромном,

Безумном, обморочном, призрачном, хмельном,

Неудержимом и желанном,

Чтоб ныне думать мне в пристанище земном

О чём-то горестном и странном.

15 мая 1993

«Страны разрушенной смятенные сыны…»

Страны разрушенной смятенные сыны,

Зачем вы стонете ночами,

Томимы призраками смутными войны,

С недогоревшими свечами

Уже входящие в немыслимый провал,

В такую бездну роковую,

Где чудом выживший, по счастью, не бывал, —

А ныне, в пору грозовую,

Она заманивает вас к себе, зовёт

Нутром распахнутым, предвестием обманным

Приюта странного, где спящий проплывёт

В челне отринутом по заводям туманным, —

И нет ни встреч ему, ни редких огоньков,

Ни плеска лёгкого под вёслами тугими

Волны, направившейся к берегу, – таков

Сей путь, где вряд ли спросят имя,

Окликнут нехотя, устало приведут

К давно желанному ночлегу,

К теплу неловкому, – кого, скажите, ждут

Там, где раздолье только снегу,

Где только холоду бродить не привыкать

Да пустоту ловить рыбацкой рваной сетью,

Где на руинах лиху потакать

Негоже уходящему столетью?

30 сентября 1993

«Взглянуть успел и молча побрести…»

Взглянуть успел и молча побрести

Куда-то к воинству густому

Листвы расплёснутой, – и некому нести

Свою постылую истому,

Сродни усталости, а может, и тоске,

По крайней мере – пребыванью

В краю, где звук уже висит на волоске, —

И нету, кажется, пристойного названья

Ни чувству этому, что тычется в туман

С неумолимостью слепою

Луча, выхватывая щебень да саман

Меж глиной сизою и порослью скупою,

Ни слову этому, что пробует привстать

И заглянуть в нутро глухое

Немого утра, коему под стать

Лишь обещание сухое

Каких-то дремлющих пока что перемен

В трясине тлена и обмана,

В пучине хаоса, – но что, скажи, взамен? —

Труха табачная, что разом из кармана

На камни вытряхнул я? стынущий чаёк?

Щепотка тающая соли?

Разруха рыхлая, свой каверзный паёк

От всех таящая? встающий поневоле

Вопрос растерянный: откуда? – и ответ:

Оттуда, где закончилась малина, —

И лето сгинуло, и рая больше нет,

Хоть серебрится дикая маслина

И хорохорится остывшая вода,

Неведомое празднуя везенье, —

Иду насупившись – наверное, туда,

Где есть участие – а может, и спасенье.

10 октября 1993

«День к хандре незаметно привык…»

День к хандре незаметно привык,

В доме слишком просторно, —

Дерева, разветвясь непокорно,

Не срываясь на крик,

Издают остывающий звук,

Что-то вроде напева,

Наклоняясь то вправо, то влево

Вслед за ветром – и вдруг

Заслоняясь листвой

От неряшливой мороси, рея

Как во сне – и мгновенно старея,

Примирённо качнув головой.

Так и хочется встать

На котурнах простора,

Отодвинуть нависшую штору,

Второпях пролистать

Чью-то книгу – не всё ли равно,

Чью конкретно? – звучанье валторны,

Как всегда, непритворно,

Проникает в окно,

Разойдясь по низам,

Заполняет округу

Наподобье недуга —

И смотреть непривычно глазам

На небрежную мглу,

На прибрежную эту пустыню,

Где и ты поселился отныне,

Где игла на полу

Завалялась, блеснув остриём

И ушко подставляя

Для невидимой нити – такая

Прошивает, скользя, окоём,

С узелками примет

Оставляя лоскут недошитым,

Чтоб от взглядов не скрытым

Был пробел – а за ним и просвет.

18 октября 1994

«Призрак прошлого к дому бредёт…»

Призрак прошлого к дому бредёт,

Никуда не торопится,

Подойдёт – никого не найдёт,

Но такое накопится

В тайниках незаметных души,

Что куда ему, дошлому,

Торопиться! – и ты не спеши,

Доверяющий прошлому.

Отзвук прошлого в стёклах застрял

За оконною рамою —

Словно кто-нибудь за руки взял

Что-то близкое самое,

Словно где-нибудь вспыхнуло вдруг

Что-то самое дальнее,

Но открыться ему недосуг, —

Вот и смотришь печальнее.

Лишь озябнешь да смотришь вокруг —

Что за место пустынное?

Что за свет, уходящий на юг,

Приходящий с повинною,

Согревающий вроде бы здесь

Что-то слишком знакомое,

Был утрачен – да всё же не весь,

Точно счастье искомое?

Значит, радость вернётся к тебе,

Впечатления чествуя,

С тем, что выпало, брат, по судьбе,

Неизменно соседствуя,

С тем, что выпадет некогда, с тем,

Что когда-нибудь сбудется, —

И не то чтобы, скажем, Эдем,

Но подобное чудится.

2 октября 1996

«От заботы великой твоей…»

От заботы великой твоей

О таких вот усталых

Сочинителях книг запоздалых

О слетевших с ветвей,

Индевеющих листьях, о тех

Улетающих к югу пернатых,

Что в лесных обитали пенатах

И напелись за всех,

О таком, что потом

Непременно напомнит о прошлом,

От которого жарко подошвам

На ковре золотом,

Пересыпанном зернью росы,

Зачернённом дождями,

Там, где ржавыми вбиты гвоздями

Дорогие блаженства часы,

От заботы о том,

Что томит меня ночью туманной,

Что аукнется тьмой безымянной,

Перевяжет жгутом

Что-то нужное сердцу – а там

Переменит пластинку,

Что тревожит меня под сурдинку,

Что идёт по пятам,

Как-то зябко становится вдруг,

Чаровница-погодка, —

Воровская ли ветра походка

И луны ведовской полукруг

В запотелом окне

Навевают под утро такое, —

Но стоишь, позабыв о покое,

От людей в стороне.

3 октября 1996

«Шум дождя мне ближе иногда…»

Шум дождя мне ближе иногда

Слов людских – мы слушать их устали, —

Падай с неба, светлая вода,

Прямо в душу, полную печали!

Грохнись в ноги музыке земной,

Бей тревогу в поисках истока, —

Тем, что жизнь проходит стороной,

Мы и так обмануты жестоко.

Падай с неба, память о былом,

Припадай к траве преображённой,

Чтоб не бить грядущему челом

Посреди страны полусожжённой.

Лейся в чашу, терпкое вино,

Золотое марево утраты, —

Мне и так достаточно давно

Слёз и крови, пролитых когда-то.

Где-то там, за гранью тишины,

Есть земля, согретая до срока

Тем, что ждать мы впредь обречены —

Ясным светом с юга и с востока.

Не томи избытком доброты,

Не пугай внимания нехваткой, —

В том, что явь не пара для мечты,

Важен привкус – горький, а не сладкий.

Потому и ратуй о родном,

Пробивай к неведомому лазы,

Чтоб в листве, шумящей за окном,

Исчезали века метастазы.

Может, весть извне перелилась

Прямо в сердце, сжатое трудами?

Дождь пришёл – и песня родилась,

Чтобы стать легендою с годами.

16 октября 1996

«Где в хмельном отрешении пристальны…»

Где в хмельном отрешении пристальны

Дальнозоркие сны,

Что служить возвышению призваны

Близорукой весны,

В обнищанье дождя бесприютного,

В искушенье пустом

Обещаньями времени смутного,

В темноте за мостом,

В предвкушении мига заветного,

В коем – радость и весть,

И петушьего крика победного —

Только странность и есть.

С фистулою пичужьею, с присвистом,

С хрипотцой у иных,

С остроклювым взъерошенным диспутом

Из гнездовий сплошных,

С перекличкою чуткою, цепкою,

Где никто не молчит,

С круговою порукою крепкою,

Что растёт и звучит,

С отворённою кем-нибудь рамою,

С невозвратностью лет

Начинается главное самое —

Пробуждается свет.

Утешенья мне нынче дождаться бы

От кого-нибудь вдруг,

С кем-то сызнова мне повидаться бы,

Оглядеться вокруг,

Приподняться бы, что ли, да ринуться

В невозвратность и высь,

Встрепенуться и с места бы вскинуться

Сквозь авось да кабысь,

Настоять на своём, насобачиться

Обходиться без слёз,

Но душа моя что-то артачится —

Не к земле ль я прирос?

Поросло моё прошлое, братие,

Забытьём да быльём,

И на битву не выведу рати я

Со зверьём да жульём,

Но укроюсь и всё-таки выстою

В глухомани степной,

Словно предки с их верою чистою,

Вместе с речью родной,

Сберегу я родство своё кровное

С тем, что здесь и везде,

С правотою любви безусловною —

При свече и звезде.

11–13 июля 1997

II

«Когда в провинции болеют тополя…»

Когда в провинции болеют тополя,

И свет погас, и форточку открыли,

Я буду жить, где провода в полях

И ласточек надломленные крылья,

Я буду жить в провинции, где март,

Где в колее надломленные льдинки

Слегка звенят, но, если и звенят,

Им вторит только облачко над рынком,

Где воробьи и сторожихи спят,

И старые стихи мои мольбою

В том самом старом домике звучат,

Где голуби приклеены к обоям,

Я буду жить, пока растает снег,

Пока стихи не дочитают тихо,

Пока живут и плачутся во сне

Усталые, большие сторожихи,

Пока обледенели провода,

Пока друзья живут, и нет любимой,

Пока не тает в мартовских садах

Тот неизменный, потаённый иней,

Покуда жилки тлеют на висках,

Покуда небо не сравнить с землёю,

Покуда грусть в протянутых руках

Не подарить – я ничего не стою,

Я буду жить, пока живёт земля,

Где свет погас, и форточку открыли,

Когда в провинции болеют тополя

И ласточек надломленные крылья.

1964

«Оттого-то и дружба ясна…»

Оттого-то и дружба ясна,

Что молчание – встречи короче, —

Не напрасно взрастила весна

Петербургские белые ночи.

Сколько песен ни пел я во тьме,

Никого не винил поневоле, —

Я скажу предстоящей зиме:

«Поищи-ка прощения в поле,

Не тревожь ты меня, не брани,

Не забрасывай снегом кромешным,

А наследную чашу верни,

Напои расставанием грешным».

Никогда я душой не кривил —

А когда распознал бы кривинку,

Сколько раз бы всерьёз норовил

Извести себя, всем не в новинку.

Да и женщинам страсти черта

Никогда не дается украдкой —

В уголке огорчённого рта

Залегает пригревшейся складкой.

Нет ни дня, ни минуты, ни сна,

Чтобы зову остыть круговому, —

Оттого благодарен сполна

Я вниманию их роковому.

Ни за что мне теперь не помочь —

Но светлее, чем ночи бездонность,

Пропадает, не сгинувши прочь,

Несусветная наша бездомность.

И склонившись к кому-то на грудь,

Покидая поспешно столицу,

Я пойму вашу тайную суть,

Петербургские светлые лица.

1972

Октябрьская элегия

I

Немало мне выпало ныне

Дождя, и огня, и недуга,

Смиренье – не чуждо гордыне,

Горенье – прости мне, подруга.

Дражайшее помощи просит,

Навесом шурша тополиным,

Прошедшее время уносит

Кружением неопалимым.

Внемли невесомому в мире,

Недолгому солнцу засмейся.

Безропотной радуйся шири,

Сощурься и просто согрейся.

Из нового ринемся круга,

Поверим забытым поэтам,

Прельстимся преддверием юга,

Хоть дело, конечно, не в этом.

Как будто и вправду крылаты

Посланцы невидимой сметы,

Где отсветы наспех примяты,

Отринуты напрочь приметы.

Как будто, подвластны причудам,

Невинным гордятся примером

Стремленья магнитного к рудам,

Служенья наивным химерам.

Где замкнутым шагом открытья

Уже не желают собраться,

Но жалуют даже событья —

А молодость жаждет остаться.

II

Скажи мне теперь, музыкантша,

Не трогая клавиш перстами, —

Ну что тебе чуть бы пораньше

Со мной поменяться местами?

Ну что тебе чуть поохрипнуть,

Мелодию петь отказаться,

Мелькнувшее лето окликнуть,

Без голоса вдруг оказаться?

Ну что тебе, тихий, как тополь,

Король скрипачей и прощений,

Разбрасывать редкую опаль

По нотам немых обольщений?

Ну что пощадить тебе стоит

Творимое Господом чудо,

Когда сотворённое стонет

И воды влечёт ниоткуда?

Ну что за колонны белеют —

Неведома, что ли, тоска им?

И мы, заполняя аллеи,

Ресницы свои опускаем.

А кто поклоняется ивам,

Смежает бесшумные веки? —

Да это, внимая счастливым,

На редкость понятливы реки.

И племя младое нежданно

К наклонным сбегает ступеням —

И листья слетаются рано,

Пространным разбужены пеньем.

И хор нарастает и тонет

В безропотной глуби тумана,

И голубем розовым стонет,

И поздно залечивать раны.

И так, возникая, улыбка

Защитную ищет заминку,

Как ты отворяла калитку —

А это уже не в новинку.

III

Бывали и мы помоложе,

И мы запевали упрямо —

И щурили очи в прихожей

Для нас флорентийские дамы.

И мы нисходили на убыль,

Подобно героям Боккаччо, —

Так что же кусаю я губы

И попросту, кажется, плачу?

А ну-ка, скажи мне, Алеко, —

Неужто зима недалёко —

И в дебрях повального снега

Венчальный послышится клёкот?

И что же горит под ногами,

И разве беды не почуют,

Когда колдовскими кругами

Цыганское племя кочует?

О нет, не за нами погоня,

Нахлынет безлиственно слава —

Покуда она не догонит,

Земля под ладонью шершава.

Коль надобно, счёты откинем,

Доверимся этой товарке —

Покуда ведь только такими

Опавшие вспомнятся парки.

Томленьем надышимся ломким,

Уйдём к совершенствам астральным,

Октябрь не в обиду потомкам

Сезоном закрыв театральным,

Где свёрнуты без опасений

Над замками мавров и троллей

Затёртые краской осенней

Афиши последних гастролей.

1972

Прощание – встреча

I

Не много ли досталось мне при свете

Фонарного мисхорского устоя?

Лишь волосы отзывчивые эти

Да моря воркование густое,

Где встреча очарованная машет

Платками убелёнными прощанья.

И если опыт – пажить, он-то нажит,

И нечего пенять на обещанья.

II

Вернутся ли беспамятные души

Сюда, на многокронные аллеи,

Где музыка развенчанная глуше

И мука просветлённая – смелее?

Неведомы им наши разногласья,

Приметы не чураются подспорья,

Но властвует и требует согласья

Гортанная отрывистость предгорья.

III

Предсказано ли векам разобщенья

Пожизненно чужими оставаться?

И что, однако, требует прощенья,

И верно ли, что проще – улыбаться?

Как в песенке слепой, недоумённость

Глядит из разговорчивого лада,

И радует имён определённость —

Самой незаменимости отрада.

IV

Как будто, пробуждению ночному

Бессмысленно вверяя наважденье,

Подобно притяжению земному

Присутствует вокруг перерожденье, —

И, сразу за оградою играя

С луною, невесомою доселе,

Мелодия родная, умирая,

К небесной приближается капелле.

V

На львиную сноровку не позарясь,

Склоняет Август смуглые колени, —

Быть может, вы, когда-нибудь состарясь,

Прекрасной уподобитесь Елене —

Тогда-то тьмою послевисокосной,

Отселе различаемый не всеми,

Ваш юный облик, ревностный и грозный,

Мелькнёт на миг в предании иль гемме.

VI

И встанет над отравленной листвою,

Над сенью, отягчённою годами,

Мерцания биение живое

Меж явью и большими городами,

И вызовет участие немое,

Как некогда – внимание святое, —

И, связанная узами с зимою,

Вы это назовёте красотою.

VII

Пусть вам не помешает это, Ольга,

Отнекиваться в жизни безмятежной

От исповеди, видимой настолько,

Что вряд ли отличается от прежней —

Безмолвной, непрерывной, бестелесной,

Несбывшейся, – ну кто там пламя гасит

И в заповеди дали бессловесной

Чела венками нови не украсит?

VIII

Не с нами ли, бредущими в округе,

Таящими дремотную отвагу,

По кругу время движется на юге,

Ступени приноравливая к шагу?

Не нами ли загадка не раскрыта,

Сближенья не разгадана шарада?

И ровное молчание – размыто,

И кровного отчаянья – не надо.

IX

Пускай же распоясанно и сонно

Прощанье нарастает, непреклонно,

Как замысла туманная изнанка,

Как всё, что изводило спозаранку,

Подобием приспущенного стяга,

Как женщины чарующая тяга,

Как в сумерках, что гнутся и гадают,

Деревья о сраженьях рассуждают.

1973

Гроза издалека

Покуда полдень с фонарём

Бродил, подобно Диогену,

И туча с бычьим пузырём

Вздувала муторную вену,

Ещё надежда весь сыр-бор

Гулять на цыпочках водила, —

И угораздило забор

Торчать, как челюсть крокодила.

Осок хиосская резня

Мечей точила святотатство —

И августовская стерня

Клялась за жатву рассчитаться, —

И, в жажде слез неумолим,

Уж кто-то стаскивал перчатку

От безобидности малин

До кукурузного початка.

И обновившийся Ислам

Нарушил грёз обожествленье, —

И разломилось пополам

Недужных зол осуществленье,

И гром постылый сбросил груз

И с плеч стряхнул труху печали,

Как будто краденый арбуз

В мешке холщёвом раскачали.

И чтобы к ужасу впритык

Хозяин сдуру нализался,

Змеиный молнии язык

С надменным шипом показался —

И по-младенчески легко

Кочуя в стае камышиной,

Кормилиц выпил молоко

Из запотевшего кувшина.

Покуда в мальве с бузиной

Низин азы недозубрили,

Покуда в музыке земной

Охочи очень до кадрили,

Как в школе, балуясь звонком,

Тщета внимания ослабла —

И, кувырок за кувырком,

Пошли шнырять за каплей капля.

И повеленья полутон

Над ходом времени обратным

Оставил нас с открытым ртом

И лопотанием невнятным, —

И в уверении крутом

Уже разверзлась ширь дневная —

А где-то в ливне золотом

Ещё купается Даная.

1973

«Блаженнее долю другой воспоёт…»

…Цикада

Хмельней стрекочет, не о своей глася

Блаженной доле, но вдохновенная

От бога песен.

Алкей. К Аполлону.

Блаженнее долю другой воспоёт —

И ты объяснить захотела:

Бессонные ночи – от Божьих щедрот,

А нежность – от певчего тела.

Ступенчатым стрёкотом бейся в груди,

Крои искромётное диво,

Разматывай пряжу – и в небо иди

По нити, протянутой криво.

Нельзя оглянуться, упасть в темноту —

Не то прозеваешь мгновенье,

Когда по наитью поймёшь высоту —

А там поведёт вдохновенье.

Но что это? – рядом, где сад распахнул,

Как шторы, шуршащие кроны,

Почудилось: кто-то, отчаясь, вздохнул —

И горло разбухло от стона.

Не ты ль загрустила, пичуга моя,

Нахохленно клюв запрокинув,

Билет несчастливый – залог забытья —

Из торбы гадальщика вынув?

И что же расскажет зрачок твой живой,

Когда этот смысл постигаешь —

И, ветру кивая шальной головой,

Крыла для рывка напрягаешь?

Пусть рвётся непрочная связь меж людьми —

И нет от трагедий пощады,

И я за сближение лёг бы костьми,

Но петь в одиночестве – надо.

И мечется птица, разлад ощутив

Душой голубиной своею,

И плачет, желанья к звездам устремив,

Хмельная цикада Алкея.

1974, 1985

Элегия

Кукушка о своём, а горлица – о друге,

А друга рядом нет —

Лишь звуки дикие, гортанны и упруги,

Из горла хрупкого летят за нами вслед

Над сельским кладбищем, над смутною рекою,

Небес избранники, гонимые грозой

К стрижам и жалобам, изведшим бирюзой,

Где образ твой отныне беспокою.

Нам имя вымолвить однажды не дано —

Подковой выгнуто и найдено подковой,

Оно с дремотой знается рисковой,

Колечком опускается на дно,

Стрекочет, чаемое, дудкой стрекозиной,

Исходит меланхолией бузинной,

Забыто намертво и ведомо вполне, —

И нет луны, чтоб до дому добраться,

И в сердце, что не смеет разорваться,

Темно вдвойне.

Кукушка о своём, а горлица – о милом, —

Изгибам птичьих горл с изгибами реки

Ужель не возвеличивать тоски,

Когда воспоминанье не по силам?

И времени мятежный водоём

Под небом неизбежным затихает —

Кукушке надоело о своём,

А горлица ещё не умолкает.

29 июля 1976

«Мне вспомнилась ночью июльскою ты…»

Мне вспомнилась ночью июльскою ты,

Отрадой недолгою бывшая,

В заоблачье грусти, в плену доброты

Иные цветы раздарившая.

Чужая во всех на земле зеркалах,

Твои отраженья обидевших,

Ты вновь оказалась на лёгких крылах

Родною среди ясновидящих.

Не звать бы тогда, в одиночестве, мне,

Где пени мгновения жалящи, —

Да тени двойные прошли по луне,

А звёздам дожди не товарищи.

Как жемчуг болеет, не чуя тепла,

Горячего тела не трогая,

Далече пора, что отныне ушла,

И помнится слишком уж многое.

А небо виденьями полно само,

Подобное звону апрельскому, —

И вся ты во мраке, и пишешь письмо —

Куда-то – к Вермееру Дельфтскому.

1977

«Стрижей не видать над рекой…»

Стрижей не видать над рекой,

Озябшие листья летят, —

И тягостен в доме покой,

Где света зажечь не хотят.

Зачем же забрасывал сад

Надежды неистовый след,

Где имени доброму рад,

А милого облика нет?

Подобно рождению нот,

Оттуда, из царства теней,

Сюда, во смятенье широт,

Мы выйдем негаданно с ней.

И здесь, меж оград и щедрот,

В туманах и низких кострах,

Увидим, как тихо плывёт

Высокая лодка в цветах.

И тёплая вспыхнет свирель,

И флейта, как месяц, светла, —

И всё, чем мы жили досель,

Отхлынет навек от весла.

И словно во славу словам,

Сорвавшимся с губ, о любви,

Ещё на пути к островам

Желанными их назови.

Октябрь 1977

Оттепель

От крыш, и по льду, и везде —

И плач, и плеск, и клёкот ломкий,

И только льющейся воде

Призыв почудится негромкий,

И ощущенье пустоты

Меж суеверием и верой,

Стирая зримые черты,

Живёт отринутою эрой.

Но что упало вдалеке

С высот полунощных и диких,

Чтоб, дрогнув чашею в руке,

Тоске запутаться в уликах?

Как будто колокол разбит

На Севере, где снег да ели,

И воскрешение обид —

Как вопрошение капели.

Ну что же! – спрашивай опять,

Купель качая колыбелью,

Покуда дней не сосчитать

За этой тающею трелью,

За цитаделью хрусталей,

Где ходят тени-богомольцы,

Где нам колышет Водолей

Струящиеся колокольцы.

8 февраля 1978

Элегия

Былою осенью – наследством хризантем —

Сей дом наполнен в памяти послушной,

И сад живёт устойчивей затем,

Что вид утерян благодушный, —

И, взглядом следуя от веток-растерях,

В подолах листья пламени даривших,

До льдов, – двойной испытываешь страх

За вовремя отговоривших,

В тумане канувших на лодке, где весло —

Волшебный жезл участия в движенье, —

И если бы случайно повезло,

Каким бы стало постиженье?

Цветы не надобны сегодня февралю —

Капель вызванивает жалобно и хрупко,

И если я богов не прогневлю,

Какой окажешься, голубка?

Не той ли горлицей, что нынче в деревах

Стонала, горло надрывая,

Чтоб сердце вздрогнуло в разрозненных снегах,

Забилось, горе прозревая?

Иль той, летающей над пропастями дней,

Питомицею стаи

Едва покажешься, что виделась ясней

Пора святая?

Не знаю, милая, мне некого спросить —

Ночные сетованья кротки —

От счастия, пожалуй, не вкусить —

И нет ни лодки,

Ни льющейся по-прежнему воды,

Текучей, изначальной, —

И где оно, присутствие беды,

В игре печальной?

Там осень без участья в ворожбе

Ушла невольно —

И некому напомнить о себе,

И слишком больно.

14 февраля 1978

Февраля прощальная песнь

Хрусталя фасеточный глаз,

Февраля прощальная песнь, —

Извели бы горем не раз,

Но живу и радуюсь: есмь!

Измельчи ветвей филигрань,

Неуёмный ливневый гул,

Не затронь запретную грань —

От неё не первый уснул.

Ничего не видно вдали,

Где в песках оставил следы, —

И, согласно праву, внемли

Пелене кромешной воды.

А бывало, тоже знавал,

Толкователь капель ночных,

Где звериный зрят карнавал

И находят чаек степных.

Этот хмель, вестимо, прошёл,

Истомил, как вишенный цвет, —

И от всех положенных зол

Исцеленья, видимо, нет.

Что же обруч тесен причин

И широк не чаемый круг? —

Без известных, значит, кручин

Ты и впрямь воспрянешь ли, друг.

До чего ж текстологам жаль

Разбираться в дивном бреду,

Где дружна с юдолью печаль,

А начало – где-то в саду!

Размышленья помни урок,

Расставанья слушай укор —

И забьётся в горле комок,

И постигнешь Ангельский хор.

1 марта 1978

Ночные цветы

I

Из темноты, увенчанной цветами,

Явилось мне смирение – но в нём

И таинство, и шествие с дарами

Сопутствуют общению с огнём, —

Измучен глаз – и век жестококрылый

Состариться успел и не в чести —

Но обретать насущное в пути

Мы начинаем с новой силой.

II

Дворы пусты, как выходки вельмож,

Закат автомобильный страшен, —

Стигийских стражей и кремлёвских башен

Содружество томит, – и ты не вхож

Ни в шелест, возвышающий листы,

Ни в двери, —

И вещи до наивности просты

В предвестии потери.

III

Вино бездомицы в стакане ледяном

Хрустальным плеском сковывает веки,

С ночлегами в безумной картотеке

Торжественно знакомясь за окном,

Где голуби над храмом пролетят —

И вместе с колоколом гулким

Из райских новостей, из Царских врат

Прольётся свет по переулкам.

IV

Не жертвуйте им нежности язык,

Доступности и лести – двум сестрицам, —

Никто ещё в коварстве не привык

Ладони прижимать к ресницам,

Зрачки терзая пыткой пустоты

С поклоном и полунамёком, —

И только незабвенные черты

Помогут в испытании жестоком.

V

Пусть ветер предпочтителен другим —

Но вы, цветы, наперсники покоя,

Из кротости к намереньям благим

Питаете доверие такое,

Что, птичьему подвластны волшебству,

Звериному началу пробужденья,

Предчувствуем во сне и наяву,

Когда оно пройдёт, уединенье.

VI

Из музыки смолою золотою,

Из улья пчёл —

Янтарь и мёд, – и хладною золою,

Чрез козни зол,

Меж казней и помилований редких,

Идти во тьме

Без мотыльков на яблоневых ветках —

Туда, к зиме.

VII

Но вы, цветы, воздушны и легки

В полуночи, где месяц не огниво,

Зане перекликаетесь на диво

Лишь с теми, кто тихи и далеки, —

Пусть вестники разлуки захотят

Войти сюда, в чертог нерукотворный,

В неизмеримости склоняясь непокорной, —

И нам, отверженным, поверят и простят.

31 мая – 14 сентября 1978

Апрельским вечером

Апрельским вечером, как в обморок, шагни

Туда, где трав идёт произрастанье,

Не думая, что нынешние дни

Тебе готовят испытанье, —

Ведь, сколько ни удерживай себя,

В порыве ревности иль праздности стремлений

Внимаешь разуму – и, душу не губя,

Живёшь меж новых поколений.

Ах, вот и сам он, славный вечерок, —

Тихоня благостен – бежать ему не к спеху, —

И поверху летает голубок,

Окрестным птахам не помеха, —

Не брошен ты – а люди разбрелись, —

В округе ропот непрерывный —

И, может быть, уже разобрались,

Где гул колеблется надрывный.

Там трогают подземную струну

В пещере града великаны,

Плечами приподнявшие весну

В такие области и страны,

Где позже предстоит нам изучать

Таблицу опытов и чисел непослушных,

Чтоб даже в похищениях воздушных

Ключи к прощению в руках перебирать.

И птица-девочка так робко и легко

С переселенцами играет,

А те в наивности грубее понимают,

Что могут оказаться далеко, —

У рек в обычае, течение храня,

В дозоре отзываться берегами —

И приближаемся неслышными шагами,

Пожалуй, к постижению огня.

Апрель – 5 сентября 1978

Элегия сверчков

Сверчков я слушаю призывные мольбы —

Подземной музыки владыки,

Они к своей стремятся Эвридике,

Невидимой в неведеньи судьбы,

Ещё веков не ставшей достояньем, —

И где-то спрятаны, и рядом, в тишине,

Из недр, доступных лишь воспоминаньям,

Изматывают сердце мне.

Сверчок невидимый с кифарою наивной!

Дождёшься ли мелодии взаимной,

Где понимания горячая ладонь

Слова элегии поднимет над ветвями,

В недвижном зареве взойдёт над островами

Из сфер сознания, – но ты его не тронь,

Ещё не задевай – оно в изнеможенье, —

Желаю нежности – и так напряжены

Стволы послушные поющей тишины,

И строк рожденье – как самосожженье.

Желаю нежности – что сталось бы со мной,

Когда б не обладал я этим вдохновеньем,

В плену светил, склонённых к откровеньям,

В минуты верности земной?

Смотри же ты, привычный к чудесам,

На скромные союзы летом поздним —

Предчувствием снедаемые грозным,

Они моления возносят к небесам.

Никто не ведает, где счастье мы найдём, —

Над звёздным пологом есть новая дорога —

И с благодарностию зрим, как входят в дом

Элегия, идиллия, эклога.

25 августа 1978

Роза в дожде

Л. А.

Едва прикоснусь и пойму,

Что миг завершился нежданно,

Не знаю тогда, почему

Ты вновь далека и желанна.

Едва осознаю вблизи

Томящее чувство исхода,

Скорее ладонь занози —

Не в ней ли гнездо непогоды?

Но дальше – не знаю, когда —

Быть может, в цепях расставанья —

Коснётся меня навсегда

Жестокое имя желанья.

Ты роза в дожде проливном,

Рыдающий образ разлуки,

Подобно свече за окном,

Случайно обжёгшая руки.

Ты ангельский лепет во сне,

Врачующий шёпот мученья,

Когда зародилось во мне

Мечтанье, сродни отреченью.

И с кем бы тебя обручить,

Виновницу стольких историй? —

Но сердце нельзя излечить

От ропота вне категорий.

Из этих мелодий восстань —

Довольно расплёскивать чары, —

Ещё на корню перестань

Изыскивать щебету кару.

В нём хор, прославляющий днесь

Красу твою позднюю летом,

Чтоб ты в ожерелье чудес

Осталась немеркнущим светом.

27 августа 1978

Светляки

Нам не вспомнить, зачем в ночах

Появились они из детства,

Отягчая плечей размах,

Точно призрачное наследство.

Потаённей соседства птиц,

Засыпавших в кустах и кронах,

Белизна изумлённых лиц

Отражалась в очах влюблённых.

И на платьях, жасминно-бел,

Цвет неистовей пел в объятьях,

Чем представить восторг умел,

Захлебнувшийся в восприятьях.

Смысл событий и суть вещей

Открывались во мгле кромешной,

Где поспешность была плащей

Неизбежней любви прибрежной.

Восставали за валом вал,

Исступлённее мела в черни, —

Там на воле давали бал,

Домогались земли дочерней.

В море гул оставался цел,

На земле исцеленья ждали —

И тогда я взглянуть посмел

На открытую сцену дали.

Там сверкала призывов тьма

И мерцала надежд армада —

И сводили меня с ума

Светляки на подмостках сада.

Их теперь не найти нигде —

Заблудившись в иных канунах,

Топят девы в ночной воде

Ярый воск отражений лунных.

1 ноября 1978

Вечерняя заря

Где ночь встаёт на стогнах ноября

И есть ещё дыханье в мире этом,

Горит она, вечерняя заря,

Колеблемым дарованная светом.

Нет возраста тебе, святая дрожь,

Затронувшая сердце и ресницы, —

Не часто ты рождаешься – и всё ж

Так просто не уходишь со страницы.

Коснулось наконец-то и тебя

Вторженье жертвенного зова,

Чтоб жил ещё, сгорая и любя,

В стихии горестного слова.

Заря вечерняя! – за что же мне тогда

Во имя верности ты днесь уже открылась,

Чтоб крылья не сложившая звезда

Как птица в небе появилась?

За что, тобою полон и ведом,

Куда лишь Ангелы да праведники вхожи,

Иду негаданно в тумане золотом,

Биенье тайны растревожа?

И чашу полную без робости беру,

Скорбей и радостей вмещающую диво, —

Един Господь – а с Ним я не умру,

Заря вечерняя, ровесница порыва.

27 ноября – 21 декабря 1978

III

Там светло

Там светло от лампы полусонной,

С непривычки режущей зрачки,

Позабытой в гуще невесомой,

Чтобы сад заполнили сверчки.

Там темно разбросана проказа —

И следит без отзвуков мольбы

Хризопраз прищуренного глаза

За капризом странницы-судьбы.

Там на хорах, эхом наделённых,

Отоспаться птахам не дано,

Потому что в шорохах зелёных

Им, пернатым, счастье суждено.

Позади оставлено былое,

Впереди забрезжило ещё,

Точно полночь вязкою смолою

Пропитала зябкое плечо.

В полумгле, расплёснутой угрюмо,

Окажусь – и, словно сам не свой,

Удивлюсь египетскому Хнуму,

Человеку с козьей головой.

Ты откуда взялся издалече,

Не истлевший образ божества?

Без тебя в заоблачье не легче,

А в заречье грезишься едва.

Ты ответь, запутаннее листьев,

Отчего, как руки ни тяни,

Бьётся сердце, горести исчислив,

И ненастье прячется в тени.

Ты открой папирусов сиротство

Над иссохшей схемою пустынь —

И, вкусив напиток превосходства.

В безысходной скорби не покинь.

И поверь, что в муках окаянных,

Где источник страсти не затих,

Будет запах лилий безымянных

Средоточьем таинств золотых.

И скажи мне – что такое слава —

И дождёшься ль в мире похвалы,

Если ветер жестом костоправа

Выпрямляет гибкие стволы?

Слышен хруст пред осенью, спешащей

На поруки искреннее взять,

Пронизавшей тропкою шуршащей

Голубого лада благодать.

Там тепло – на то и полыханье

В деревах, растущих у дорог,

Там светло – на то и осыпанье,

Чтобы свет дыханию помог.

22 августа 1979

Не более чем новая обитель

Стоярусная выросла ли высь,

Теснящаяся в сговоре тенистом, —

Иль давнего названья заждались,

Огни зажгись разрозненным монистом, —

Нет полночи смуглей в краях степных —

Целованная ветром не напрасно,

Изведала утех она земных

Всю невидаль – поэтому ль пристрастна?

Весь выпила неведомого яд

И забытьё, как мир, в себя вобрала,

Чтоб испытал огромный этот сад

Гнев рыцарей, чьи подняты забрала.

Меж замерших стволов, обнажена,

Уже ошеломляюще желанна,

Плечом поводит дева-тишина,

Свечой в воде отражена нежданно.

Полны значения и тропки перевод

С издревле чтимого наречья,

И чуждый взгляд, что мёд пчелиный пьёт

Из чаши жреческой – в ней участь человечья.

Ты всё мне выскажешь – я весь внимать готов,

Запечатлеть свободно, без усилий,

И отпечатки лёгкие следов,

И слой фосфоресцирующих лилий.

И вся фантасмагория ветвей —

Не более чем новая обитель,

И будешь ты из многих сыновей

Один в избранничестве житель.

Гляди внимательней – понять и мы должны:

Где голос трепетней и пламень своевольней?

Кто в том порукою, что близко до луны

И дверь туда не обернётся штольней?

И в числах циклопических светла ль

Улыбка дальновидного Египта,

Чтоб доли не разгадывала даль

И пряталась отшельницею крипта?

Поведай при свидетелях живых,

Мерещатся ль огни святого Эльма

На вежах и вратах сторожевых

Иль слепота обманывает, шельма.

Сумеешь ли, героям не в пример,

Нащупать нить и справиться с кошмаром,

Избавившись от власти грозных сфер,

Где мрак ревёт библейским Велиаром?

Нет знахарей, чтоб травы принесли, —

Магическое зеркало разбили —

И лишь осколки, брошены в пыли,

Оправдывают путаницу были.

Другая жизнь воскреснет на холмах —

Из недр её рубин с аквамарином

Гелиотропам, вспыхнувшим впотьмах,

Поведают о горле соловьином.

Там осени заоблачная весь,

Где ощутима в воздухе безлистом

Замазка мудрости – таинственная смесь,

Открытая Гермесом Трисмегистом.

26–27 августа 1979

Облака

День ли прожит и осень близка

Или гаснут небесные дали,

Но тревожат меня облака —

Вы таких облаков не видали.

Ветер с юга едва ощутим —

И, отпущены кем-то бродяжить,

Ждут и смотрят: не мы ль защитим,

Приютить их сумев и уважить.

Нет ни сил, чтобы их удержать,

Ни надежды, что снова увидишь, —

Потому и легко провожать —

Отрешенья ничем не обидишь.

Вот, испарины легче на лбу,

Проплывают они чередою —

Не лежать им, воздушным, в гробу,

Не склоняться, как нам, над водою.

Не вместить в похоронном челне

Всё роскошество их очертаний —

Надышаться бы ими вполне,

А потом не искать испытаний.

Но трагичней, чем призрачный вес

Облаков, не затмивших сознанья,

Эта мнимая бедность небес,

Поразивших красой мирозданья.

3–4 сентября 1979

Ближе к вечеру

Ближе к вечеру воздух тонок,

Облака разбрелись – куда? —

И заплачет во сне ребёнок,

И в саду прожурчит вода.

Вот и ждёт глубина в кристаллах:

Припади – и увидишь сам

Даль, прозрачнее стёкол талых, —

Ну так что ты услышал там?

Чей-то голос, давно тоскуя,

В лабиринтах среди зеркал

Прозвучал, чтоб, уже рискуя,

Хоть на ощупь его искал.

Не удержит сосуд скудельный

И уронит ладонь в траву

То, что звук сохранит отдельный, —

Не напрасно его зову.

Звук единый, сей ключ гармоний,

Сей хрустальный клочок луча,

Из каких извлечёшь агоний,

Чтоб зажглась для живых свеча?

Вот сверчок, истомлённый страстью,

Точит в сердце астральный нож —

И стоишь, наделённый властью,

Где луна поднялась, – и всё ж…

3–4 сентября 1979

Чем слово древнее

Я розу ночную срывать не хочу —

Мне взор её сердце тревожит, —

Ей запах не к спеху и плач по плечу,

Хоть где-нибудь голову сложит.

Но я не припомню в шипах похвальбы —

Так было и будет, пожалуй, —

Нет в поздних цветах проявленья мольбы —

Есть привкус надежды немалой.

Приемлю я их не за то, что спасут, —

За то, что печали не множат, —

Когда-нибудь с ними меня понесут,

Пусть век был вполне и не прожит.

В объятья когда-нибудь их соберу,

В ковчег их возьму небывалый —

И сбудется это, как зов поутру,

Где отсвет колеблется алый.

Пусть в дрожи огни – я брожу меж огней

И знаю уже безвозвратней:

Чем слово древнее, тем песня сильней,

Тем звёзды её незакатней.

Одну её слушай – протяжнее нет, —

Не прячь от неё откровенья,

Покуда влечёт нескончаемый свет

Из недр забытья – не забвенья.

5–6 сентября 1979

Отрешенье

Лишь глоток – лишь воздуха глоток,

Да от ласки влажный локоток,

Да пора – царица полумира

Под звездой в надменной высоте

Тянет руки в бедной наготе

К двойнику античного кумира.

На лице – смирения печать,

Чтоб судьбу смелей обозначать, —

Подобрать бы камни к фероньеркам! —

С виноградом вместе зреет гром,

Чтобы дождь, поставленный ребром,

Удивил павлиньим фейерверком.

На ресницах – мраморная пыль,

Колосится высохший ковыль,

Да венком сплетается полынным

Эта степь, истекшая не зря

Горьковатым соком сентября,

С шепотком акаций по долинам.

Не найти заветного кольца,

Не поймать залётного птенца —

Улетит с другими он далёко, —

В розоватой раковине дня

Слышен гул подземного огня,

Ропот слеп, как гипсовое око.

Станут нити в иглы продевать,

Чтоб лоскутья времени сшивать,

Изумлять виденьем карнавала,

Где от масок тесно и пестро

И пристрастья лезвие остро,

А участья как и не бывало.

Полно вам печалиться о ней,

Круговой невнятице теней, —

Не объять причины увяданья —

И в тиши, растущей за стеной,

Дорогою куплено ценой

Отрешенье – символ оправданья.

6–7 сентября 1979

Полнолуние

Бледнеют в доме зеркала

И открываются провалы,

Куда луна бы завела, —

Ты скажешь: чаша миновала!

Как фосфор в пепельном окне,

Струится свет привадой сладкой, —

Ты скажешь: в дальней стороне

Охапку писем жгут украдкой.

Заворожённые часы

Бегут над бездною рысцою —

И слух ложится на весы

Цветочной сахарной пыльцою.

Сквозь сон мерещится родник,

Стволов поящий изобилье, —

И мрачен мраморный ночник —

Сова, расправившая крылья.

И тополь не вполне здоров,

Хоть это кажется причудой,

И двор заставлен до краёв

Луны фарфоровой посудой.

Горшечник встал из-под земли —

И, притяжением разбужен,

Осознаёт, что там, вдали,

Он тоже вымышлен и нужен.

Вращайся всласть, гончарный круг,

Рождай тела созданий полых,

Пока добраться недосуг

Туда, где вербы дремлют в сёлах,

Туда, где слишком нелегко

Сдержать стенания сомнамбул

О мире, ждущем высоко, —

О том, где ты едва ли сам был.

7 сентября 1979

Лишь в дожде

Обо всём забывшие совсем,

По дождю мы больше не тоскуем, —

Он и сам смущается затем,

Что простор даёт излишний струям,

Что свободен выбор у него

И довольно времени в запасе,

А ещё – не надо ничего,

Что любой прощается прикрасе.

Хризантемы дымкой заволок,

Чтобы флоксы пахли посильнее,

Завязал на память узелок, —

Значит, утро стало мудренее.

И не стал мгновенья ворошить —

Их-то в жизни как песку морского, —

И, глаза успев запорошить,

Ты и сам в опале у мирского.

Почему, черту переступив,

Открывая запертые двери,

Лишь в дожде я чувствую мотив

Колокольцем дрогнувшей потери?

Звук-отшельник в раковине дня,

Точно семя в яблоке осеннем,

Отзовётся в сердце у меня —

И ему обязан я спасеньем.

11 сентября 1979

Содроганье сердца в груди

Эту песню ветер пропел —

Мановенье белой руки

Защитит от жалящих стрел

И навеет холод с реки.

Миротворец-колокол цел

Где-то в самом дальнем селе,

Где ненастье с честью стерпел

И звучал один на земле.

Словно рокот веча принёс,

Чтобы веры свечи зажгли, —

Оттого ему не спалось,

Ты ему отважней внемли.

До корней охвачен волос

Полыханьем жёлтой листвы,

Ты стоишь – спастись довелось,

Не склонить в огне головы.

Ну а дальше – слушай опять,

Сквозь туман осенний гляди,

Чтобы век в тоске не проспать —

И заждаться там, впереди.

Чтобы дни в трудах передать,

Колокольный звон затверди,

Чтобы там, во тьме, угадать

Содроганье сердца в груди.

18–19 сентября 1979

Зачем объяснять?

Акации выдох с резьбою цепной,

Посланцы с оливковой веткой, —

Неужто и нам пропадать под луной,

Кручиной насытиться едкой?

Ведь запах акаций, как друг во хмелю,

Ведёт в закоулки былого,

Где снова ловлю, уподоблен шмелю,

В цвету задрожавшее слово.

Ну кто догадался б сдержать, остеречь? —

Идите – и сами поймёте,

Куда задевалась бесстонная речь —

И тени её не найдёте!

И ты не смущайся, сочувственник мой, —

Ведь песню предвидеть непросто —

И мы перед нею в юдоли земной

Стоим у подъёмного моста.

Зачем объяснять? – ведь и так покорив,

Она изъясняется с нами —

И строй её точен, и тон справедлив,

И мучит она временами.

Вы знаете слёзы – свидетелем Бог, —

Она источится случайно,

Её времяточие выше эпох,

Её велеречие – тайна.

И ты суеверен – так свыше велят,

Так лучше, так сердце согрето,

Покуда распахнута нам наугад

Зелёная занавесь лета.

И ты не изменишь в осеннем дыму

Раченью о мире едином,

Где всё сокровенно – и знать ни к чему,

Зачем он зовётся родимым.

20 сентября 1979

Не умолкли сверчки

Нет, никто не сумеет сверчков убедить

Замолчать! – это звёзды над ними

Да сады над рекой – их нельзя оградить,

Населить сторожами ночными.

Значит, ныне и присно сумей улучить

Не мгновенье – лишь тень мановенья, —

Ран сердечных, как видишь, нельзя залечить,

Невозможно постичь дуновенье.

Только шорох услышим – и тихо вокруг,

Только лодки затоплено тело,

Только замерли оба и вздрогнули вдруг —

Ты сама этой песни хотела.

То не ласточки лепят гнездо за гнездом —

Улетели они безвозвратно, —

И уйти не хотим, и ступаем с трудом —

Ну когда же вернёмся обратно?

Паутины осенней летящая нить

С чем связует? – их много на свете,

Чтобы рук не тянуть и примет не хранить,

Быть за всё пред собою в ответе.

Расскажи, расскажи – чем была ты жива?

С чем пришла ты ко мне? – как спешила? —

Не умолкли сверчки, не исчезли слова —

Есть над нами Небесная Сила.

21–22 сентября 1979

Поэтому, наверное, и вхож

Воздушный путь, и ты, Чумацкий Шлях,

И ты, дорога, вестница морская!

Видны вы мне из осени в степях,

Зовёте вы, ресниц не опуская.

Он жив ещё, сей тройственный союз,

И душу он смущать не перестанет —

Язык его ищи в сердцах у муз,

Иди к нему – тебя он не обманет.

А ты, луна, взгляни-ка на ладонь —

Откуда перепутья кочевые?

Пусть губ не жжёт прохладный твой огонь —

Его ты воскрешаешь не впервые.

Отважусь ли, как некогда желал,

Затронуть струны, с памятью не споря,

В стенах мирских, под гнётом звёздных жал,

Чтоб ты меня охватывало, море?

Чтоб ты меня окутывал, туман,

Клубящийся, как лебедь, пред рассветом,

Истаивая странностью времян,

Не думающих попросту об этом.

Что вижу там? – гаданье по огню?

Какую-то фигурку восковую? —

Ах, полно! – никого я не виню,

Завесу поднимая вековую.

Спадает ли обиды пелена

С очей моих, томимых ожиданьем, —

Тобою, море, даль напоена,

Страстям людским ты служишь оправданьем.

Нет соли, что была б твоей горчей,

И силы нет прозрачней и радушней,

И вновь не подобрать к тебе ключей

В глуши уединения послушной.

Попробуй-ка пространство отворить —

Кому оно покажется с овчинку? —

Лишь имя успеваешь повторить,

Смутясь, разбить протяжной влаги кринку.

И в раковине ясен мне порой

Укор неоспоримый кругозора,

Чтоб это оказалось не игрой,

Доступною для слуха и для взора.

Я вновь косноязычничаю – что ж!

На то и есть наитье и случайность,

Поэтому, наверное, и вхож

Туда, где изумит необычайность,

Чтоб, стольких бурь порывы укротив,

Душа желала света золотого, —

И уплывают греки, захватив

Огонь священный с алтаря родного.

1 октября 1979

Опавшие листьями взгляды

К дождю или к снегу? – плывут облака,

Окажутся тучами скоро, —

Их поедом ест негодяйка-тоска,

Вторгаясь в ненастную пору.

Не тронь эту область – она не твоя,

Ей зелья твои не опасны,

Пусть в поле плутает ползком колея —

Её не смущают соблазны.

Ты где? – откликайся, хозяйка степей! —

Стенанья твои домовиты —

Румяный шиповник и смуглый репей

Подземными соками сыты.

Не только у страха глаза велики —

Стекло поутру запотело, —

И скифские идолы прячут зрачки

Под камнем тяжёлого тела.

Но чур меня, чур! – я не вправе сказать,

Кого разглядел я невольно

Вон там, где слова узелками связать

Нельзя – до того это больно.

Мне только бы губы раскрыть на ветру,

Туда посмотреть без отрады,

Куда, словно дань, мы приносим костру

Опавшие листьями взгляды.

4 октября 1979

Может, вспомнишь?

Лишь затем, чтоб под ветром встать,

Сохраняют деревья силы —

И доспехи роняет рать,

Под корой напрягая жилы.

Желваками бугры вокруг

Перекатываются редко —

Разве кто-то окликнет вдруг,

Под подошвами хрустнет ветка.

Кто земных не носил вериг,

Тот ни вздоха не знал, ни взмаха, —

И закопан по горло крик,

Чтоб не выдал прохожим страха.

Отродясь не увидит тот,

Кто ночного не ведал хлада,

Как из сотов густых растёт

Ощущенье пустого сада.

Под горою приют найди

У реки или чуть поближе —

Если сердце живёт в груди,

Я глаза твои сам увижу.

Хоть слова различи во мгле —

Неужели не понял сразу

Полусонных огней в селе

Фризом вытянутую фразу?

Разгадать бы в который раз

Этой трепетной стон округи! —

Вроде ты и фонарь припас —

Может, вспомнишь ещё о друге?

9 октября 1979

Ну вот и вечер

Ну вот и вечер – сизый дым

Роднит костры по всей округе

С каким-то светлым и пустым

Пробелом, брезжущим на юге.

Собаки лают – знать, прошёл

По этим улицам пустынным

Дурманный запах вязких смол,

Наполнен смыслом половинным,

Недобрым привкусом смутил,

Не удержался от намёка —

И небо мглою охватил,

Запеленав его с востока.

И кто мне скажет – почему

Оно так хочет обогреться —

Как будто холодно ему,

Да никуда ему не деться?

Как будто тянется к нему

Земля с закрытыми глазами

И мнит: неужто обниму? —

И заливается слезами.

10 октября 1979

Имя любви

Набухли глазницы у каменных баб —

Не плачут, но будут и слёзы, —

Открыты их лица, хоть голос и слаб,

А в сердце – сплошные занозы.

Ах, женская доля! – опять ни вестей,

Ни слухов о тех, что пропали, —

Никак не спастись от незваных страстей,

Поэтому камнем и стали.

О том говорю, что не выразишь вдруг

Ни тайны – ведь нет ей предела, —

Ни силы забвенья – ему недосуг

Тревожить усталое тело.

О том говорю, что в душе прорвалось,

Чему поклоняемся ныне,

Зане прозреваем, – и вам не спалось,

И вы пробудились, богини.

Уста разомкни и его назови —

Ведь ждёт и очей не смыкает, —

Нет имени тоньше, чем имя любви, —

Так часто его не хватает.

И вот он откуда, сей давний недуг,

Собравший всю боль воедино! —

Пойдём – я с тобою, – так пусто вокруг,

Так тесно крылам лебединым.

24 октября 1979

День Хлебникова

Где тополь встал, как странник, над холмом.

Ужель не слышишь птичьих причитаний? —

И даль, дразня нечитанным письмом,

Забывчивых не прячет очертаний.

Когда б хоть часть душевной теплоты

Сошла сюда с желтеющей страницы,

Согрелись бы озябшие цветы

И влагою наполнились глазницы.

Ты видишь, как уходят облака? —

И солнце с зачарованной листвою,

Степной напев начав издалека,

Несут его венком над головою.

И далее холодная вода

Уносит этот символ безутешный,

Чтоб ангелы, сошедшие сюда,

Склонились к жизни – праведной иль грешной.

Уже поняв, её не повторишь —

Ещё стоишь растерянно и прямо

Лицом к лицу – и что-то говоришь —

Но что сказать пред образом из храма?

В который раз он вынесен сюда,

Где ясный день без колокола звонок? —

И день уйдёт – как люди – навсегда —

И плачет в отдалении ребёнок.

28 октября 1979

Полночь

Истосковавшись по зиме,

Мы забываем оглянуться

Туда, куда нам не вернуться,

Куда не выйти в полутьме.

Не заглянуть за локоток

Обеспокоенной метели, —

Мы сами этого хотели —

Глотать потери горький сок.

Неторопливей и черней

Приходит сумрак вечерами,

Как некий гость, к оконной раме —

А мир просторней и верней.

А мир осознанней стократ,

Непогрешимый и суровый,

Сгущает лезвия надбровий,

Неподражаемый собрат.

И снег, оттаивая вдоль,

Не устоит пред этим взглядом,

Зане смутился где-то рядом,

Свою запамятовав роль.

И что мне делать с этой мглой

Без домино и полумасок,

Где сыплют пригоршнями сказок

В котлы с расплавленной смолой?

19 декабря 1979

Февральской музыке

Февральской музыке, стремящейся понять,

Что в мире для неё невозвратимо,

Где рук не тронуть ей и боли не унять,

Покуда сердце слишком ощутимо

В томящей близости примеров бытия

С их изъяснением, предвестником прощенья,

Февральской музыке – элегия сия,

Хранящая приметы обращенья.

Свистулькой тайною осваивая звук,

Свирель подняв сосулькой ледяною,

Чтоб некий смысл, повиснув, как паук,

Встречал заворожённых тишиною,

Приходит музыка, немая, как и мы, —

Но вот измаяло предчувствие напева —

И, странно возникая средь зимы,

Растёт она предвестницею древа.

Бывало ль что-нибудь чудесней и добрей?

Знавал ли кто-нибудь вернее наважденье,

Когда, оторвана от звёздных букварей,

Она нутром постигнет восхожденье —

И, вся раскинута, как яблоня в цвету,

Уже беременна беспамятным итогом,

Зарницей встрепенувшись на лету,

Поведает о месяце двурогом?

Недаром горлица давно к себе звала,

Недаром ласточка гнездо своё лепила, —

И птиц отвергнутых горячие тела

Пора бездомиц в песне укрепила, —

И щебетом насыщенный туман

С весной неумолкающею дружен, —

И даже прорастание семян

Подобно зарождению жемчужин.

Мне только слушать бы, глаза полузакрыв,

Как навеваемым появится фрегатом

Весь воедино собранный порыв,

Дыша многообразием крылатым, —

Ещё увидеть бы да в слове уберечь

Весь этот паводок с горящими огнями,

Сулящими такую бездну встреч,

Что небо раздвигается над нами.

20 февраля 1980

В сумерках

Одна половина луны – надо мной,

Другая – во ртах у лягушек, —

И воздух, не вздрогнув, томит пеленой,

Завесой пространной иль думой одной,

Дыханье стеснив, как окно за стеной,

Как очи в любви у подружек.

Одна половина лица – на виду,

Другая – в тени невесомой, —

Не лай ли собачий звучит на беду,

Не конь ли незрячий идёт в поводу

У месяца мая в забытом саду,

Где созданы ветви истомой?

Где сомкнуты веки и ветер пропал,

Ушёл отдышаться к собратьям,

Не сам ли очнулся и вновь не упал —

И к этому саду всем телом припал —

И в листьях зелёных глаза искупал,

Как будто тянулся к объятьям?

Не смей возражать мне – ты не был со мной,

Не видел ни сумерек зыбких,

Где пух тополиный, как призрак родной,

Напомнил дождю, что прошёл стороной,

О звёздах, – ни звёзд, – и зачем, как больной,

Бормочешь, слепец, об ошибках!

22 мая 1980

Рождение гармонии

На склоне мая, в неге и в тиши,

Рождается неясное звучанье, —

Но думать ты об этом не спеши —

Забудешь ли напрасное молчанье?

Запомнишь ли все помыслы его,

Оттенки безразличные и грани,

Как будто не случалось ничего,

К чему б не приготовились заране?

Желаешь ли прислушаться сейчас?

Так выскажись, коль радоваться хочешь, —

Не раз уже и веровал, и спас, —

О чём же вспоминаешь и бормочешь?

Ах, стало быть, не к спеху хлопотать —

У вечера на всех простора вдоволь

И воздух есть, чтоб заново шептать

Слова сии над россыпями кровель.

Холмы в плащах и в трепете река

Весны впитают влагу затяжную —

И жизнь зелье выпьют до глотка,

Чтоб зелень им насытить травяную, —

И вербы, запрокинутые так,

Что плещутся ветвями по теченью,

Почуют знак – откуда этот знак?

И что теперь имело бы значенье?

Пусть ветер, шелестящий по листам,

В неведенье и робок и настойчив —

И бродит, как отшельник, по местам,

Где каждый шаг мой сызмала устойчив, —

Ещё я постою на берегу —

Пусть волосы затронет сединою

Лишь то, с чем расставаться не могу, —

А небо не стареет надо мною.

Как будто ключ в заржавленном замке

Неловко и случайно повернулся —

И что-то отозвалось вдалеке,

И я к нему невольно потянулся —

И сразу осознал и угадал

Врождённое к гармонии влеченье, —

Звучи, звучи, отзывчивый хорал,

Оправдывай своё предназначенье!

А ты, ещё не полная луна,

Ищи, ищи, как сущность, завершённость,

Прощупывай окрестности до дна,

Чтоб пульса участилась отрешённость, —

Что надобно при свете ощутить,

Набухшие затрагивая вены? —

И стоит ли вниманье обратить

На тех, кто были слишком откровенны?

И что же, перечёркивая тьму,

Сбывается растерянно и властно,

Как будто довелось теперь ему

О будущности спрашивать пристрастно? —

Присутствовать при этом я привык,

Снимая летаргии оболочку

С округи, – и, обретшую язык,

Приветствую восторженную почку.

Теперь дождаться только до утра:

Проснутся птицы, солнце отзовётся —

И в мире ощущение добра

Щебечущею песнью разольётся, —

И сердце постигает бытиё

С единством Божества неповторимым,

Обретшее прозрение своё

В звучании, гармонией даримом.

25–26 мая 1980

Каштаны

Ах, эти дни – раденье при свечах!

Живём в каком-то трансе обрученья

И тащимся с плащами на плечах

Туда, где пыл в почёте не зачах, —

Хоть голову давай на отсеченье!

Никто не собирается стареть,

Надеяться на каменную гору, —

Ещё бы не позволили гореть,

Незлобиво в любви поднатореть! —

А смерть придёт некстати и не скоро.

Понять бы эти выплески белил

На выросшую завязь изумруда,

Где лиственные заводи открыл,

Трепещущие скорописью крыл,

Пришелец, заглянувший ниоткуда.

И тремоло послушного листа

Столь выпукло на иззелена-синем

Предвестии воздушного моста,

В сирени окунающем уста,

Что мы его в забвенье не покинем.

Как правило, появится и тот,

Лукавящий в толпе, кто мучит дурью,

Кто за руки восторженно берёт,

Из вёдер заливая небосвод

Берлинской иль парижскою лазурью.

И сразу затевают маскарад,

Чтоб к вечеру, в пристрастьях постоянны,

Прислушивались к шёпоту наяд

Блаженства расточающие яд

Виновники вторжения – каштаны.

29–30 мая 1980

Акации в цвету

Акации в округе расцвели,

В дожде неумолкающем пахучи, —

И птицы удержаться не смогли

От щебета, звенящего вдали,

Столь нужного сегодня для земли

И в небе разгоняющего тучи.

Припомню ли когда-нибудь и я

Дражайшие сии фиоритуры,

Дрожащие над фаской лезвия

В напевном оправданье забытья

И вставшие на грани бытия,

Где спешно затевали бы амуры?

Вбирай же всеми фибрами души

Воздушные свечения начатки —

И спрашивать, пожалуй, не спеши,

Но мысленно сорвись и согреши —

Куда как наважденья хороши

И грёзы обездоленные сладки!

Так некогда творец Пигмалион,

Волнения постигнуть не умея,

Но что-то прозревающий сквозь стон,

Рождаемый влеченьем вне времён,

И вспыхнувшею страстью просветлён,

Стоял пред изваяньем Галатеи.

Так ночью одинокая луна.

Бессонниц повелительница странных,

Сквозь запах, поднимаемый со дна

Эфира, где разлита тишина,

И выплеснутый в чаши у окна,

Как пленница, скорбит об океанах.

Напутствуют скитальцев Близнецы,

К обители стремятся богомольцы,

Смиреннее сплетаются венцы, —

И зеркало, устав от хрипотцы,

Расскажет, где томятся бубенцы

И прячутся серебряные кольца.

2 июня 1980

Есть состояние души

Есть состояние души,

Непостижимое для многих, —

Оно рождается в глуши

Без лишних слов и правил строгих.

Оно настигнет наобум,

Неуловимо-затяжное, —

И там, где явственнее шум,

В листве встречается со мною.

Переливаясь через край,

Оно весь мир заполонило —

И в одиночестве решай:

Что сердцу бьющемуся мило?

Покуда дождь неумолим

И жребий брошен, как ни странно,

Бессонный мозг заполнен им,

Как храм – звучанием органа.

Давно разбухшая земля

Уходит в сторону прибоя,

Как будто смотрят с корабля

На брег, прославленный тобою.

Среди немыслимых запруд

Есть что-то, нужное влюблённым,

Как будто лебеди живут

За этим садом затенённым.

И, словно в чём-то виноват,

Струится, веку в назиданье,

Слепой акаций аромат,

Как предвкушение свиданья.

Велик страдальческий искус —

Его почти не замечают —

И запах пробуют на вкус,

И вкус по цвету различают.

И в небесах без тесноты

Непоправимо и тревожно

Пустые тянутся мосты

Туда, где свидимся, возможно.

И, как собою ни владей,

В летах увидишь отдаленье,

Где счастье прячут от людей,

Но прочат нам его в даренье.

2–3 июня 1980

Есть имя

Есть имя у неистовости дней —

Зовут её июньскою порою, —

И тянемся, отверженные, к ней,

И там, где восприятие полней,

В язык вникаем пламенного строя.

Распластанная плещется листва —

Она ещё так мало бушевала, —

И по ветру летящие слова,

Не понятые близкими сперва,

На улицах кружатся как попало.

Толпятся у порога беготни

Акации, белками нависая

Над берегом, где руку протяни —

И что-то невозможное верни, —

И сразу же поддержит, не бросая.

Цветению словутому – хвала!

Томлению воздушному – осанна!

И лишь полураскрытые крыла

Подскажут, что любовь твоя была

Подобием звучащего органа.

Для карих бы раздаривать очей

И город сей, и вечер тонкобровый,

Где столько зажигается свечей,

Что струйки сквозняковые речей

Камедью въявь сгущаются вишнёвой.

Венцом терновым нас не удивить —

Несём его по очереди, зная,

Что каждого из грешных, может быть,

В разлуке ни за что не позабыть,

Когда-нибудь с надеждой вспоминая.

4 июня 1980

Предгрозье

Увы, роднее наших дней – не будет,

Они уйдут, овеяны тоской, —

И память грешная хрустальный шар раскрутит —

Предгрозья час, нависший над рекой.

Не возражай! – истерзан иль наивен,

Минуя прошлое, пойду я напрямик

Туда, где дол, предчувствующий ливень,

Был в ожиданье так разноязык.

Лазурным роздыхом иль трепетом стрекозьим

Пусть будет каждый миг заворожён, —

Пускай сады, застигнуты предгрозьем,

Воспримут мглу, похожую на стон.

А гром ворчит, ворочая раскаты,

Свинцовые, с налётом серебра,

И ртутные, текучие палаты

Выстраивает в мире для добра.

Никто вокруг не ведает, когда же

Начнётся ливень, – вот оно, «чуть-чуть»! —

И тяжесть неба, в скорби о пропаже,

Ничтожной капле точный чертит путь —

Упала, вздрогнула, в пыли, дыша, забилась,

Почти изгнанница, отшельница почти, —

И ничего уже не позабылось,

И рубежа ещё не перейти.

23 июня 1981

После дождя

Глубинный запах от земли,

Столбы седые испарений,

Холмы лиловые вдали,

Куда избранники брели

Из мглы каштанов и сиреней.

Кому бы нынче рассказать,

Что дождь всю ночь гулял по саду?

Какой бы узел развязать,

Какие свитки в руки взять,

Чтоб осознать его прохладу?

Жара не в силах наверстать

Того, что прежде упустила, —

И вот, изгнаннице под стать,

Рыдать не может перестать —

Она обиды не простила.

Кукушка голос подаёт,

Играет иволга на флейте,

И день взволнованный встаёт —

В нём каждый дышащий поёт —

О неумехах пожалейте.

Кружится бабочек чета

Над огурцами и фасолью, —

Неумолимости черта,

В темнице мнений заперта,

Давно тоскует по раздолью.

И сердоликовый простор

Примет и слёз, корней и граней,

Уже пройдя сквозь птичий хор,

Восходит прямо на костёр

Во имя новых испытаний.

27 июня 1981

Две мелодии

Есть две мелодии во мне, —

Одна – о том, что днесь я вижу,

О том, что речь намного ближе

Ночей, не сгинувших в огне.

Другая же – о днях былых,

О том, что свежесть их безмерна,

Что откровенность беспримерна

И неизбежна горечь их.

Когда густеют облака

И ропщет гром среди природы —

И зыблет призрачные своды

Его тяжёлая рука,

Покуда, радуясь родству,

На мир гармония нисходит —

И что-то в сердце происходит

В дожде, купающем листву,

Пока раскрытого окна,

Чтоб свет узреть, мне слишком мало, —

Уже звучит, как встарь бывало,

Неразличимая струна.

И вслед за нею слышу я

Иное музыки касанье —

Души доверчивой метанья

Меж испытаний бытия.

Так сочетаются порой

Порыв земной и дар небесный

В неизъяснимости чудесной,

Где рождены и смысл, и строй.

Знакомы ль вам они? – Бог весть! —

То знаки вечности-вещуньи,

То жизни зов при полнолунье,

Певучей подлинности честь.

30 июня 1981

Слова

Куда заглянули вы нынче, слова? —

Не в те ли бездонные воды,

Откуда вы черпали ваши права

По первому зову свободы?

И что же от ваших стенаний и слёз,

От музыки вашей осталось?

В разомкнутом небе – предчувствие гроз,

А в сердце – простая усталость.

Но смысл ваш подспудный не так уж и прост —

И мы не ему ли внимаем,

Когда норовим дотянуться до звёзд

И рокот морей обнимаем?

В листве и цветах средь биенья лучей,

Украсивших грешную землю,

Я ваше участье ещё горячей,

Ещё откровенней приемлю.

Но с вашей повадкой и с вашей мечтой

Не только улыбки знакомы —

И тот, кто лежит под могильной плитой,

Постиг наважденье истомы.

И я наглядеться ещё не могу,

Как день наклоняется к вишням, —

И век неизбежный в себе берегу,

Чтоб с честью предстать пред Всевышним.

3 июля 1981

К юности

Я не верну тебя – о, нет! —

Истоков речи не ищу я —

Она очнулась бы, почуя

Из лет былых встающий свет.

Уже не вызвать образ твой

Из непогоды и стенаний, —

И за стеной воспоминаний

Бреду на ощупь, чуть живой.

Ужель увидеть мне дано

И этот дом, где ты гостила,

И сад, где в тайну посвятила,

Чтоб был с тобою заодно?

Не уводи меня опять

Куда-то в дебри листопада, —

И сердце бедное не надо,

Любя, на части разрывать.

Мне никогда не позабыть

Ни упованья, ни смятенья, —

Не разрушая средостенья,

Ты возвышаешь, – как мне быть?

Кому тебя мне передать

И на кого тебя оставить?

Ведь, если помнить – значит, славить,

А если славить – то страдать.

7 июля 1981

Только с голоса

Только с голоса! – с голоса только! —

Появись – и тревогу навей,

Чтоб жасминная месяца долька

На ладони осталась твоей.

Поклянись – этим комом в гортани,

Этой степью, чью речь затвердил,

Этих верб и акаций гуртами,

Что себя отродясь не щадил.

Наклонись – чтобы сердце сжималось,

Чтоб скитаний круги не замкнуть,

Чтобы роза в руке оказалась,

В темноту соизволь заглянуть.

Дотянись – до колец сердцевинных,

До небес в голубой смуглоте,

Чтобы вод не сгубили глубинных,

Задыхаясь в людской тесноте.

Повинись – перед садом и домом —

Во грехах, что случались не раз,

Перед миром, настолько знакомым,

Что не вынесешь всем напоказ.

И когда при звездах загорится

Этот жертвенный пламень в крови,

Ты не сможешь вовек надивиться

На великое чудо любви.

10 июля 1981

Когда бы

Когда бы с грозами взаправду мы дружили,

Сражались с чудищами, правили ладьёй, —

Тогда б и песнями по праву дорожили,

И справедливее вершился б суд людской.

Когда бы не было наигранной тревоги,

Отвага зрела бы, как летний плод златой, —

Тогда бы твёрже мы стояли на пороге

И Храма Божьего, и хижины простой.

Но всё утеряно и всё дождями смыто,

Снегами стаяло, развеялось песком, —

И вновь мы ищем у небес защиты,

В полынь курганную упавшие ничком.

Но есть воители, не знающие страха, —

Они стрелы не убоятся днём

И ужасов в ночи, горстями праха

Швыряющих в пространство за окном.

Но есть свидетели их подвигов и славы,

Сокровищ, добытых и в битвах, и в трудах, —

Праматерь-степь, и тёмные дубравы,

И твердь высокая в зарницах и звездах.

Ведь память мудрая лишь верным помогает,

И мы осознанно всю жизнь идём на риск —

И вот от собственного взгляда погибает

В зерцале отражённый василиск.

11 июля 1981

Мне ясен сон

Цветы, и звёзды, и листы,

Предвосхищенье доброты,

Сарматский выбор пестротканый,

Ворс лопушиный, Вакхов тирс,

Кипридин торс, безлюдный пирс,

Обрывок повести пространной.

Зеркал разбившихся фасет,

С табачной крошкою кисет,

Давно рассохшаяся рама,

В которой жив ещё портрет —

Глаза открывшая чуть свет,

Слегка смутившаяся дама.

Я вижу вас – мне ясен сон —

Минувшим переполошён,

Грядущим поражён, как громом,

Он будоражил ум, как тать,

Не зная, что ещё сказать,

Когда прикинуться знакомым.

Но, паче чаяния, он

Был откровеньем вне времён,

Отображением стихии,

Где каждый судит о таком,

К чему невольно был влеком,

Как бы во власти ностальгии.

И вот естественный итог,

Дары миров, где – видит Бог —

Я ни к чему не прикасался, —

Я только шёл и понимал,

Что век для песен слишком мал, —

И вот за гранью оказался.

30 июля 1981

Под шатром неизменных высот

Всюду люди – и я среди них, —

Никуда от юдоли не деться —

Только б сердцу в пути обогреться,

Отрешиться от козней земных.

Так пестра по вокзалам толпа —

Нет нужды ей до всяких диковин! —

Что там в небе – Стрелец или Овен,

Иль копьё соляного столпа?

Принц заезжий, стареющий маг,

Очевидец срывающий маску —

Кто ты, юноша, ищущий сказку, —

Совершишь ли решающий шаг?

Непогоды, грехи, племена,

Поколенья, поверья, обряды,

За последним обрывком бравады —

В ненасытной земле семена.

Отыскать бы по духу родных,

Оглядеться вокруг, разобраться, —

Да нельзя от судьбы отказаться,

Оказаться в полях ледяных.

Целовать бы мне стебли цветов —

Хоть за то, что бутоны подъемлют,

Что речам в одиночестве внемлют,

Что везде привечать их готов.

Не зависеть бы мне от забот! —

Что за невидаль – видеть страданье,

Удержаться опять от рыданья,

Оправдаться – авось и пройдёт.

И с невидимых сотов стечёт

Мёд воскресный – целебное зелье, —

И справляют вдали новоселье

Под шатром неизменных высот.

1–2 августа 1981

Где сокровища речи сокрыты

Нет, никто никогда никому не сказал,

Где сокровища речи таятся —

Средь звериных ли троп, меж змеиных ли жал,

Или там, где беды не боятся.

Соберись да ступай, по степям поброди —

Не родник ли спасительный встретишь?

Не тобой ли угадано там, впереди,

То, что ищешь? – ему и ответишь.

Не биенье ли сердца в груди ощутишь,

Не слова ль зазвучат о святыне? —

Может, взор мимоходом на то обратишь,

Что миражем казалось в пустыне.

Где томленье по чуду? – в слезах ли росло

Иль в крови, что огнём обжигала? —

Потому и священно твоё ремесло,

Что в любви – откровенья начало.

Даже страшные клятвы уже ни к чему,

Если просишь у неба защиты, —

Потому-то не скажешь и ты никому,

Где сокровища речи сокрыты.

4 августа 1981

Из августа

Сон твой велик и наивен —

Выручит завтрашний ливень? —

Вот его нынешний шаг —

Он обнадёживал так,

Что собирались цветы пред домами,

Стёкла дрожали в расшатанной раме,

Долу клонилось белёсое пламя, —

Был он торжествен и наг.

В зеркале мрачном и мы отражались,

Губы сжимались и веки смежались —

Всё бы языческой тьме,

Гуще злокозненной, мгле ненасытной,

В лёгком челне, над пучиною скрытной,

Плыть с фонарём на корме.

Всё бы на свете расти ожиданью,

Всё бы томиться в груди оправданью,

Всё бы виновных найти

В том, что на деле мы сами сгубили,

В том, что в себе навсегда позабыли

И не ценили почти.

Что тебя в глуби зеркальной

Встретит улыбкой прощальной? —

Всё, что на ощупь ушло,

Влагой ночной утекло,

Свечкой растаяло, розой поникло,

В песнях исчезло, в беде пообвыкло,

Прячась к тебе под крыло.

6 августа 1981

Почти колыбельная

Спи так сладко, чтоб лист удивленью

На мгновенье дарил мановенье

Вечеров, очарованных вновь

Пересказом событий давнишних,

Где течёт, отражённая в вишнях,

Обручения чистая кровь.

Горемычные выдались годы —

Не скупились криничные воды

На участие в жизни моей, —

Были жесты всегда очевидны,

Были раны не столь уж обидны —

Ты понять это позже сумей.

Постижение – сердце обряда,

Продолженья порой и не надо,

Нарекания – с плеч ли долой?

Повинуясь ли доле плачевной

Иль рукой прикасаясь лечебной,

Зашивают прорехи иглой?

Отголоски доносятся песен —

Им-то мир светоносный не тесен,

Вот и вьются на каждом шагу, —

Этих звуков разбег – и прохожих

Неумелую поступь в несхожих

Городах – я забыть не могу.

Только ты даровала мне право

На жестокую, трудную славу,

Что полынью припала степной

К незабвенной земле рудоносной, —

В год обычный иль в год високосный

Всё равно она всюду со мной.

10 августа 1981

У реки

В листве маслин и верб прибрежных

Не надо слов и слёз поспешных —

Плакучей ветке поклонись,

Найди в струенье, в серебренье

Безбрежным дням благодаренье —

В любви, пожалуй, не клянись.

К реке ступай – в ней жилы влаги

В подспудной выпуклы отваге,

В неумолимой полноте

Неудержимого теченья,

Чьи недомолвки и реченья

Сроднились с кровью на кресте.

Хвала тебе, краса земная!

Другого имени не знаю —

За что дана ты мне теперь?

За тот ли свет, что с неба льётся,

Что эхом в сердце отдаётся —

Предупреждением потерь?

Апостол твой по брегу бродит —

И что-то в мире происходит,

Чему названье – благодать,

Чему предчувствие – прозренье,

Чего присутствие – смиренье,

Чью ипостась – не передать.

11–13 августа 1981

Объяснение

Нет, я не стану тебе повторять,

Что предстоит нам в пути потерять,

Что никогда, как ни жди, не вернётся,

Искрой не вспыхнет, руки не коснётся,

Птицей не вскрикнет, исчезнет в степи, —

Слёз не жалей, но и сердце скрепи.

Нет, никогда не скажу я – прости —

Что предстоит нам в пути обрести —

Имя луны над бессмертной долиной

Та, что когда-то звалась Магдалиной,

Шепчет, едва раскрывая уста,

Вся – очевидна и вся – непроста.

Нет, не хочу я тебе говорить,

Что предстоит нам другим подарить —

Стаи растаявшей клич лебединый

В час полуночный, в глуши нелюдимой,

Чудится мне, отзываясь в тиши,

Крылья подъемля всегда у души.

Нет, я не стану тебе объяснять —

Слов неустанных тебе не понять, —

Это бездомица ветра ночного,

Это бессонница века больного,

Это зарницы и розы в горсти, —

Взял бы с собою – да трудно грести.

14–15 августа 1981

Надо петь

Если каждая ветвь по утрам

Вся протянута к солнцу – а ночью

Убеждается зрячий воочью

В серебренье, открытом ветрам, —

Знай: её сберегает звезда

В глубине многолистого сказа

До поры, где подобьем алмаза

На заре затвердеет вода.

Звёзды ласково смотрят – у них

Есть для ласки и время, и силы, —

О, скажи мне, когда это было?

Не во снах ли сияло земных? —

Гибким радугам вроде близки

И кострам, что горят по округе,

Прикасаньем снимают недуги,

Исцеляют живых от тоски.

Надо петь, чтоб развеивать мглу, —

О безбрежном забыли мы, – что там

Прихотливым подобно щедротам,

Принимающим взора хвалу? —

Надо тьму на земле побеждать,

Чтобы небо она не закрыла,

Чтоб Создавшему твердь и светила

Изначальное Слово сказать.

16 августа 1981

Золотое начало света

Вот смеркается, вечереет, —

И душа уже не болеет,

Но глаза от прохожих прячет,

А порою по-птичьи плачет.

Кто ты – горлица иль зегзица? —

Отзовись, не пугайся, птица! —

Не стенай надо мной, не надо,

Не кружись над громадой сада.

Отзовись из далёкой были,

Где себя наяву забыли, —

И во сне возвращенья нету

К золотому началу света.

Что же, корни его – в землице?

Не кричи надо мной, зегзица!

Что же, ветви его – не тронешь?

Что ты, горлица, страшно стонешь?

На кого же ты нас покинул?

Лучше в сердце во мраке вынул,

Лучше б слуха лишил и зренья!

Где предел моего горенья?

– Нет конца твоему горенью —

Ты живущим пришёл в даренье,

Ты поёшь, и звучанье это —

Золотое начало света.

2 сентября 1981

Элегия

Тебе, далёкий друг, – элегия сия, —

Да будешь счастлив ты на свете этом странном!

Давно к тебе прислушивался я —

В минуты горести, к мечтам спеша обманным,

На зная удержу, томленьем обуян,

Медвяным омутом заката не утешен, —

И если путь мой смутен был и грешен,

Движенья познал я океан,

Медлительную поступь естества,

В огне сощурясь, всё же разгадал я —

И столько раз в отчаянье рыдал я,

Покуда горние являлись мне слова!

Ты помнишь прошлое? – трепещущий платок,

Что там, за стогнами, белеет, —

В нём женский в лепете мелькает локоток

Да уголёк залетный тлеет,

В нем только стойкие темнеют дерева,

Подобны Бахову неистовому вздоху, —

Прощай, прощай, ушедшая эпоха! —

Но всё ещё ты, кажется, жива, —

Но всё ещё ты, кажется, больна,

Дыша так хрипло и протяжно, —

С тобою всё же были мы отважны —

И губы милые прошепчут имена.

Есть знаки доблести: сирень перед грозой,

Глаза, что вровень с зеркалами

Блеснут несносной, каверзной слезой,

В костре бушующее пламя,

Листва опавшая, струенье древних вод,

В степи забытая криница, —

Душа-скиталица, взволнованная птица,

Скорбит о радости – который век иль год?

Есть знаки мудрости: биение сердец,

Что нас, разрозненных, средь бурь соединяет,

И свет оправданный, что окна заполняет,

И то, что в музыке таится, наконец.

Что было там, за некоей чертой,

За горизонтом расставанья?

Мгновенья близости иль вечности святой,

Предначертанья, упованья?

Предназначение, предчувствие, простор,

Высоких помыслов и славы ожиданье? —

С мученьем неизбежное свиданье

Да дней изведанных разноголосый хор, —

Что было там? – я руку протяну —

Ещё на ощупь, тела не жалея, —

И вот встают акации, белея,

Сулящие блаженную весну.

Так выйди к нам, желанная краса, —

Тебя мы ожидали не напрасно!

В моленье строгие разъяты небеса,

Существование прекрасно!

Юдольный обморок, прозрения залог,

Прошёл, сокрылся, в бедах растворился, —

И пусть урок жестокий не забылся —

Но с нами опыт наш земной и с нами Бог!

Давай-ка встретимся – покуда мы живём,

Покуда тонкие судеб не рвутся нити,

Покуда солнце ясное в зените

Из тьмы обид без устали зовём.

Не рассуждай! – поёт ещё любовь,

Хребтом я чувствую пространства измененья,

Широким деревом шумит в сознанье кровь —

К садам заоблачным и к звёздам тяготенье,

Луна-волшебница всё так же для меня

Росы раскидывает влажные алмазы

По берегам, где всё понятно сразу,

В ночи туманной ли, в чертоге ль славном дня, —

А там, за осенью, где свечи ты зажжёшь,

Чтоб разглядеть лицо мое при встрече,

Как луч провидческий, восстану я из речи,

Которой ты, мой друг, так долго ждёшь.

7 ноября 1981

И вовсе не о таком

И вовсе не о таком,

Что душу твою изранит, —

Ведь с ним я давно знаком,

Оно укорять не станет,

Оно не удержит нас

В распластанной сени дыма,

Но смертный подскажет час —

И в жизни необходимо.

И вовсе не о таком,

Что сердце твоё тревожит. —

Ведь горе, как снежный ком,

Настигнет тебя, быть может,

Ведь радость застанет вдруг

Тебя на пороге славы,

Друзей раскрывая круг,

Вниманья даруя право.

И вовсе не о таком,

Что очи твои туманит, —

Рассвета сухим мелком

Оно осыпаться станет,

Чтоб птичий возвысить клич,

Листву шевелить на древе, —

Его-то и возвеличь

В едином, как день, напеве.

И вовсе не о таком,

Что слух твой ночами мучит, —

Речным пожелтев песком,

Оно возвышаться учит,

Оно запрокинет звук

Туда, на незримый гребень

Волны беспримерных мук,

Чтоб смысл её был целебен.

6 декабря 1981

Знаки

И всё это – было, – и вовсе не фарс

Прощанье с отжившею эрой, —

Сулили несчастье Сатурн или Марс,

А счастье – Юпитер с Венерой.

Для воронов пищу готовили впрок

Сражений кровавых адепты —

И что же осталось? – пространства оброк

Да тяжесть неслыханной лепты.

Растений законы грустны и просты,

Законы ристаний – суровы, —

И вновь кладовые темны и пусты,

Хозяева вновь бестолковы.

Опять непогода – великая сушь

Иль одурь лавины дождевной, —

Заточное место – пустынная глушь —

Достойней во мгле повседневной.

И кто-то поднимет однажды главу

И славу нещадную снищет —

Не там ли, где льды тяжелы на плаву

Да ветер над рощами рыщет,

Где вырваны кем-то, кому-то назло,

Гадательной книги страницы,

Где вновь на челне встрепенётся весло

Крылом улетающей птицы?

Но где же спасенье? – ужель в естестве

Найдётся от бед панацея? —

И бродит Медея по пояс в траве,

И ждёт Одиссея – Цирцея.

6 декабря 1981

Флоксы

Флоксы заполнили сад.

Это – исход карнавала.

Что ж, оглянусь наугад —

Юности как не бывало.

Молодость, пряча лицо,

Сразу за юностью скрылась.

Полночь. Пустое крыльцо.

Нет, ничего не забылось!

Прошлое встало впотьмах,

Словно толпа у причала.

Окна погасли в домах.

Помни, что это – начало.

Всё, с чем расстаться пришлось,

Всё, что в душе отзывалось,

К горлу опять поднялось —

Значит, вовек не терялось.

Роз лепестки и шипы,

Свет на мосту и в аллее,

Шорох сухой скорлупы —

Нет, ни о чём не жалею!

Ветрено. Гомон в порту.

Флаги над мачтами вьются.

Вот перешли за черту —

Нет, никому не вернуться!

Кончено. Поднятый трап.

Берег отринутый. Пена.

Дождика в море накрап.

Знали бы этому цену!

Пасмурно. Холод проймет —

Муки предвестие новой.

Только на веках – налёт,

Фосфорный, ртутно-лиловый.

19 июля 1984

Луна в сентябре

Отзвуки дальнего гула ночного, —

Ветер пройдёт – и в саду тишина, —

Словно сквозь сон прозреваешь ты снова,

Мир пред тобой заполняет луна.

О, эти всплески листвы за окошком,

О, хризантем этих отсвет в ночи!

Льётся сиянье, бежит по дорожкам,

В сердце твоё проникают лучи.

О, пробудись в эту ночь ненароком,

Выйди навстречу кручине с крыльца!

Свет разгорается – там, за порогом,

Краешком острым касаясь лица.

Тени вокруг никуда не уходят,

Неудержимо плывут облака, —

Что же с тобою? – да так и выходит —

Милое имя выводит рука.

Видишь – вон там, позади, за оградой —

Всё, что невольно манило сюда, —

Быть ему нынче тоской и отрадой —

Что возразишь, коль ушло навсегда?

Что и осталось – лишь ясное слово,

Зов с высоты да утрат глубина,

Отзвуки дальнего гула ночного,

Мир, над которым восходит луна.

9 сентября 1984

«На прибрежной скале я сорвал…»

На прибрежной скале я сорвал

Незнакомой травы стебелёк, —

Дух полудня по дому витал

До утра, как степной мотылёк.

Дело к вечеру, – вновь этот дух

Оживает, – загадочный злак

Будит зрение, входит в мой слух,

Зыблет мысль, – не уймётся никак.

На скале я его отыскал,

Что стоит над старинной рекой,

Чтобы плетью медвяной плескал

По столу моему непокой,

Чтобы ночью, к окошку припав,

Этот запах вдыхала луна,

Из бессчётного множества трав

Лишь ему почему-то верна.

И души мне уже не унять,

Этот запах вдохнув колдовской, —

И к скале возвращусь я опять,

Чтоб траву отыскать над рекой.

У неё и названия нет,

Но поймёте ли, что я обрёл? —

Только дух над скалой, только свет,

Небывалый, густой ореол.

28 июня 1988

IV

«Надо ли, чтобы слова разрастались…»

Надо ли, чтобы слова разрастались,

Вместе с растеньями в песнях сплетались,

В сумерках прятались, в мыслях взметались,

В листьях сумбур учинив?

Сколько бы им на простор ни хотелось,

Как бы за ветром к дождям ни летелось,

Где бы развязка вдали ни вертелась,

Ток их широк и ленив.

Где бы решимости им поднабраться,

Как бы вольготностью им надышаться,

Как бы с наивностью им побрататься,

Чтобы опять одолеть

То ли стесненье, где некуда деться,

То ли смиренье, где впрок не согреться,

То ли томленье, где в тон не распеться,

Вырваться – и уцелеть?

С кем бы им там на пути ни якшаться,

Как бы о прожитом ни сокрушаться,

Где бы ни рушиться, ни возвышаться —

Нет им покоя, видать,

Ибо успели с раздольем вскружиться,

Ибо сумели с юдолью сдружиться,

С долей намаяться, с болью прижиться, —

Знать, по плечу благодать.

Дай же им, Боже, чтоб реже считались,

Больше ерошились, чаще скитались,

В дни переплавились, в годы впитались, —

В будущем, их ощутив

Где-то, насупясь, а всё же надеясь,

Что-то почуяв, что ждёт, разумеясь,

Кто-то изведает, высью овеясь,

Ясноголосый мотив.

2 июня 1991

«Пусть я вам не нужен сегодня, покуда…»

Пусть я вам не нужен сегодня, покуда

Не вспомните сами, что жив,

Пусть ваши гортани столетья простуда

В сплошной превратила нарыв,

Пусть помыслы ваши недобрые скрыты,

А добрые все на виду, —

Сегодня мы с вами поистине квиты,

А прочего я и не жду.

Так спрячьте же толки небрежные ваши

Подальше, до лучших времён, —

Испившему темени горькую чашу

Не место у ваших знамён.

Оставьте всё то, что оставить хотели, —

Авось пригодится потом —

Под спудом, – я помню снега и метели,

Обвившие сердце жгутом.

Я помню весь жар этой силы безмерной,

Идущей оттуда, куда

Ведёт меня ввысь из кручины пещерной

Встающая в небе звезда.

А вас, оголтелых, сощурившись гордо,

Пусть ждут на постах ключевых

Сыны Измаиловы – смуглые орды,

Скопленье племён кочевых.

12 сентября 1991

«Какая-то млечная пыль…»

Какая-то млечная пыль

Вблизи появляется странно, —

Как шею желанью ни мыль,

Оно, как и прежде, нежданно

Сумеет туда увести,

Где собраны крохи простора

В широкой и веской горсти

Врождённого, видно, отбора.

И правда – какая там суть

Без этого странного жеста,

Когда, лишь успеешь вздохнуть,

Как вздоху находится место

Не там, где вначале хотел —

Поближе к теням, поскромнее, —

А там, где свободно летел,

Парил, надышавшись полнее.

А ночь подбирает ключи,

Ещё находясь за горами,

К мерцанью вечерней свечи —

И выйти готова с дарами,

И страсть ощущаешь опять

В струении каждого мига

Туда – в круговерть, в благодать,

Чьей новью пропитана книга.

29 сентября 1991

«И снежным запахом влекомы…»

И снежным запахом влекомы,

С тобой по-своему знакомы,

Сорвутся выдохи тоски

Туда, где время движет прямо

Клочки разрозненные драмы,

Вдоль, по течению реки.

Промозглый камень парапета,

Усмешка, вспышка, сигарета,

Набухший, влажный воротник, —

И кашель сух, и воздух странен —

Ещё хорош, не оболванен, —

И ты к кому-нибудь приник.

Ах, эта воля, эта вера,

Мольба, оказия, химера,

Ах, этот ветер над рекой,

Крутой, крепчающий, знобящий,

И счёты старые сводящий, —

А сердцу надобен покой.

Кружись, оторванная нитка,

Продлись, осознанная пытка

Скитаний позднею порой

С морозным скрежетом металла,

Пока столица не устала

Безумной тешиться игрой.

Проснись, бездомицей кручёный,

Пройдись, где кот ходил учёный,

Через подвалы, на чердак,

Займись подсчётом неумелым

Долгов своих, а лучше б – делом,

Забудь сомнений кавардак.

Сожми оставшиеся спички,

Шагни в пространство по привычке,

Туда, где надо продлевать

Свой сон земной, свой день юдольный,

Свой путь, свой выбор произвольный, —

И на посулы наплевать.

12 октября 1991

«И ты кружишься меж держав…»

И ты кружишься меж держав,

Где судорожный воздух ржав,

Из никуда и ниоткуда

Явившись, чуя свет и дух,

Но если полдень будет сух —

То выходи, гляди на чудо,

На эти сизые холмы,

Где пижмы в пятнах кутерьмы

Бегут подальше от соблазна

Блеснуть на солнце желтизной

И, венчик выпятив резной,

Сказать, что впрямь огнеопасны,

Где на обочинах дорог

Тысячелистник уберёг

Своё иссохшее мерцанье, —

И только вечная полынь,

Куда, сощурясь, взгляд ни кинь —

Одно сплошное восклицанье,

Вернее – возгласы о том,

Что, может, сбудется потом,

Ну а сегодня слишком рано

Судить об этом впопыхах,

Покуда выглядит в стихах

Невольный вздох отнюдь не странно, —

И ты шагаешь наобум,

Отшельник, странник, тугодум,

Туда, где память не увяла,

В такие дебри и дожди,

Где всё, что было позади,

Тебя мгновенно узнавало.

13 октября 1991

«Кто из нас в одиночку поймёт…»

Кто из нас в одиночку поймёт

Посреди беспристрастности буден

Тот порыв или, может, полёт,

Где о том, что мы знаем, не судим,

Где откроется – третий ли глаз

Или зренье обветренной кожи,

Не впервые? – и в этот уж раз

Кто-то сразу прозреет, похоже.

Посреди беспредельных щедрот,

Незабвенного сада затворник.

Неизбежный приняв поворот,

Бывший лодырь, богема и дворник,

Неумеха, бродяга, бахвал,

Кто-то выйдет на верную тропку —

И безмерного счастья обвал

Не отправит за листьями в топку.

Безмятежный, торжественный сон!

Ты-то мнился мне встарь нереальным,

А теперь, высотой просветлён,

Навеваешься словом похвальным,

Где роса на ветвях тяжела

От присутствия лунного в мире

И хула никому не мила,

Потому что участье всё шире.

Там, где прячется в скверах Москвы

Тот, до коего нету мне дела,

Даже рыбу едят с головы, —

Что же люди? – да так, надоело,

Где кочевья в порядке вещей

И пощады не ждёт наблюдатель,

Видеть въявь, как Дракон иль Кащей

Правит всеми, – спаси же, Создатель!

Разыскать бы мне ключ от чудес,

Приземлённых в ряду с тайниками,

Чтобы стаи в просторе небес

Пролетали в ладу с лепестками,

Чтобы зримая глубь обрела

Очертанья знакомые ночью —

И душа оставалась цела,

Всё живое приемля воочью.

13 октября 1991

«Вот холодом повеяло ночным…»

Вот холодом повеяло ночным —

И Северу довольно только взгляда,

Чтоб всё насторожилось, став иным,

Уже шуршащим шлейфом листопада.

И долго ли продержится луна,

Скользящая сквозь облачные путы?

И песня, пробуждаясь ото сна,

Не рвётся из гортани почему-то.

Потом скажу – успеется, потом, —

Не торопись, не вздрагивай, не надо, —

И так звучит во мраке обжитом

Серебряная грусти серенада.

И так сквозит растерянная весть

По золоту смолёному залива —

И трепетнее чувствуешь, что есть

Над нами Бог – и смотришь молчаливо.

Повременим – ещё не началось,

Ещё не в тягость мне воспоминанья —

И что-то в душу вновь перелилось

Оттуда, где бывал уже за гранью.

И семенем к небесному крыльцу

Прибьётся и твоя причастность к веку, —

И правда, как в воде лицо к лицу —

Так сердце человека к человеку.

24 октября 1991

«И смысл поступков строен стал и строг…»

И смысл поступков строен стал и строг,

И голову я выше поднимаю,

И мир, как есть, душою принимаю,

Покуда жив я светом – видит Бог.

Единым домом станет нам Земля, —

Вы, циники, и вы, приспособленцы,

Вы, чужестранцы, вы, переселенцы, —

Какие дали зрите с корабля?

Не зря на крыше хижины моей

Ржавеет якорь, кем-то позабытый, —

Надежды символ верной стал защитой

На острове меж древних двух морей.

С дельфиньей стаей журавлиный клин,

Сетей рыбацких клочья и грузила,

И всё, что прежде исподволь грозило —

Зрачок змеиный, жуть средь вязких глин,

И оползень, и ливень, и разбой,

Смешавшиеся с осыпью событий,

Лавиной слухов, порослью открытий, —

Отчётливей я вижу пред собой.

И жажды мне безмерной не унять —

Всё впитывая, чувствуя, вдыхая,

Приветствую, в прозрачный шар сгущая,

Чтоб суть постичь – и, может быть, обнять.

27 октября 1991

«В неспешных действиях, поступках и словах…»

В неспешных действиях, поступках и словах

Есть свет особенный – и мы к нему стремимся,

И от бессмыслицы назойливой таимся,

Зане с державою былою дело швах.

И, не бахвалясь, мы с трудом своим дружны

В тоске, в рассеянье, в забвении, в скитанье,

Поскольку жертвенное жизни прорастанье

Мы чуем пристальней на грани тишины.

Покуда вижу я негаданный просвет

Во тьме безумия, в чаду кровопролитья,

Иду на ощупь я, но всё ж иду за нитью, —

Тонка она – такой у вас и вовсе нет.

Покуда слышу я то гул на берегу

Прибоя позднего, то птичьи восклицанья,

Приемлю долю я, отринув отрицанья,

И перед родиной своею не в долгу.

Покуда призван я в ненастный этот мир

Для песни, славящей его преображенье,

Я, порождение его и отраженье,

Творю неслыханный свидетельства клавир —

О том, как рушилось эпоха, о таком,

Что было истинным, что век опередило

Во имя радости, – и вот земная сила

Дарует веру мне – и светлый строит дом.

28 октября 1991

«Я ничего не видел, кроме…»

Я ничего не видел, кроме

Крыльца впотьмах и света в доме,

Собак на сене и соломе,

Нагого пламени в кострах,

Ветвей, исхлёстанных ветрами,

Лица неведомого в раме, —

И потому гадайте сами,

Кого охватывает страх.

Казалось зрение усталым —

Пора довольствоваться старым,

И ни к чему кичиться даром,

Тянуться к чарам и углам,

Где ветер выглядит сутулым

В обнимку с книгою и стулом —

И целит умыслом, как дулом,

В простор с водою пополам.

Промокла времени громада,

Зола рассыпана по саду,

Пропета лета серенада

Кому-то, скрытому в глуши, —

Зато дарована свобода

Зеркальной двойственностью года

Тому, кто в гуще небосвода

Приют отыщет для души.

Листвы шуршащее свеченье,

Ненастных сфер коловращенье,

Молчанье и столоверченье,

Шарады, ребусы, часы

Уже не скуки, но желанья

Негодованья, пониманья

Томленья, самовозгоранья

Неувядаемой красы.

Кто правит бал и дружен с ленью,

Кому подвластны поколенья

И кто на грани изумленья

Откроет невидаль вокруг?

В печи моленье и камланье,

Поленьев щёлканье, пыланье,

Как бы от памяти посланье, —

И некий жар почуешь вдруг.

Играя с истиною в жмурки,

Срезая вянущие шкурки,

Гася то спички, то окурки,

Перебирая всякий хлам,

Найдёшь нежданные подарки —

Свечные жёлтые огарки,

Проштемпелёванные марки,

Тетрадей брошенных бедлам.

Никто на свете не обяжет

Учесть твой опыт – весь, что нажит, —

Никто, конечно, не подскажет,

Что в этом нечто всё же есть, —

Беспечность рожицу скукожит,

Октябрь уже почто что прожит,

И жизнь пока что не тревожит,

Готовя завтрашнюю весть.

Ну что же, выглядишь неплохо —

Уже на краешке эпоха,

Уже на донышке подвоха

Шестидесятников запал,

И всё, что было, не помеха, —

И между тем нам не до смеха,

И так далёко до успеха,

Что эха чудится оскал.

Но ты подпитывай сознанье

Всем тем, что будит осязанье,

Иголки ловит ускользанье,

Синицу или журавля,

Покуда прежнее везенье

Не надоест до оборзенья,

Другим оставив угрызенья,

На всех глазея с корабля.

Очнись и выйди на дорогу

К иному празднеству и к Богу,

Ищи защиту и подмогу,

В невзгодах имя сбереги, —

Мозги захлёстывает влага,

Прибой кобенится, как брага, —

И укрепляется отвага,

Чтоб слышать вечности шаги.

28 октября 1991

«Широких крыл прикосновенье…»

Широких крыл прикосновенье,

Высоких сил благословенье,

Проникновение туда,

Где есть участье и вниманье

К душе – и все переживанья

На берег выплеснет вода.

Невыразимое, земное,

Всегда идущее за мною,

Куда б меня ни завела

Стезя кремнистая, крутая,

Чтоб доля, некогда простая,

В движенье сложность обрела.

Полуотдушина и полу

Печаль – и вновь, похоже, в школу

Брести, усваивая путь

К чему-то важному, где мало

Усердья, – помнится, бывало,

Позёмка скрадывала суть.

Итак – в начале было слово,

К чему-то новому готово,

Оно готовилось обресть

Ещё неслыханное право

На весть из космоса – и славу,

Где вздохов горестных не счесть.

31 октября 1991

«Твоих ли, осень, здесь владений нет…»

Твоих ли, осень, здесь владений нет,

Правительница области безбрежной?

Зачем ты входишь тенью неизбежной

В сокровищницу таинств и примет?

Пускай зажёг над бездной Скорпион

Светильник свой, – давно ли ты внимала

Тому, кто в жизни значил слишком мало

И совершал деянья, как сквозь сон?

Знать, сам Господь велел тебе найти

Того, чей дух был высветлен тобою, —

И, властвуя упрямо над судьбою,

Вставала ты звездою на пути.

Явилась бы ты, может, на пиру

В безмерном блеске, в облике чудесном,

В земном уборе, в золоте небесном, —

Да веку ты пришлась не ко двору.

Тому, кто жизнь отстаивал плечом

И гибели отринул притязанья,

Твоё – сквозь явь – привычное дерзанье

Не притчей даровалось, а лучом.

Но мне всего дороже каждый раз

Твоё – сквозь грусть, отшельница, – смиренье,

В котором есть высокое горенье

Для душ людских, для ждущих наших глаз.

5 ноября 1991

«Если можешь, хоть это не тронь…»

Если можешь, хоть это не тронь —

Не тревога ли в душу запала? —

И зажёгся в окошке огонь,

И вихры тишина растрепала.

Сколько хочешь, об этом молчи,

Не твоё ли молчание – злато?

В сердцевине горящей свечи

Всё увидишь, что издавна свято.

Всё найдёшь в этом сгустке тепла,

В этой капле томленья и жара —

Напряженье живого крыла

И предчувствие Божьего дара.

Всё присутствует в этом огне,

Что напутствует в хаосе смуты, —

Потому-то и радостно мне,

Хоть и горестно мне почему-то.

Всё, что истинно, в нём проросло,

Всё, что подлинно, в нём укрепилось,

Опираясь на речь и число,

Полагаясь на Божию милость.

Потому он в себе и несёт

Всё, что в песнях продлится чудесных,

Всё, что сызнова душу спасёт

Во пределах земных и небесных.

8 ноября 1991

«Глаза приподняв непрошенно…»

Глаза приподняв непрошенно,

Стоишь до своей поры,

Где в самую глушь заброшены

Взъерошенные дворы.

Увенчан листвой редеющей,

Стоишь, не смыкая век,

Покой прозревая реющий

Над сонным слияньем рек.

Фонарь приподняв над бездною,

Стоишь в тишине ночной,

Поддержанный твердью честною

На шаткой тропе земной.

Всё то, что давно предсказано,

Пронизано до корней

Присутствием горним разума —

И чуешь его верней.

И кто-то с тобой беседует,

Звезду в небесах подняв, —

И что-то отсюда следует,

И знаешь, что сердцем прав.

Рассеяны в мире зёрнами

Все те, кто к тебе добры, —

И травами скрыты сорными

Отравленные пиры.

Засыпаны щели домыслов

Растений пыльцой сухой,

Привычность побочных промыслов

Гнилою полна трухой.

И рот не криви из прошлого

Среди потайных щедрот —

От зол толкованья пошлого

К истокам запрятан код.

27 ноября 1991

«Распознать знакомое струенье…»

Распознать знакомое струенье —

Созиданье? – нет, сердцебиенье,

Прорицанье, рвение, забвенье,

Состраданье, – вот она, зима!

Серебренье, веянье, порханье,

Привыканье, тленье, придыханье,

Пониманье, жженье, полыханье,

Тайники, задворки, закрома.

Ну-ка вынем джинна из бутылки,

Поскребём растерянно в затылке,

Золотые времени ухмылки

Превратим в песчинки, – полетим

В никуда, – с волшебными часами

Заодно – и даже с небесами

Не в родстве ли? – может, с чудесами

Всё, что проще, видеть захотим.

Не затем я гибнул, воскресая,

Чтобы мгла куражилась косая

Над землёю, – столькое спасая,

Обрести пристанище в тиши

Помогло мне всё, что было близким,

Что высоким было или низким,

Было с ростом связано и риском —

Вот и стало памятью души.

7 декабря 1991

«Пространства укор и упрямства урок…»

Пространства укор и упрямства урок,

Азы злополучные яви,

Которой разруха, наверно, не впрок, —

И спорить мы, видимо, вправе.

И вновь на Восток потянулись мосты,

В степях зазвенели оковы,

Но древние реки давно не чисты,

Моря до сих пор нездоровы.

И негде, пожалуй, коней напоить

Безумцам, что жаждут упорно

Громаду страны на куски раскроить

И распрей раскаливать горны.

Отрава и травля, разъевшие кровь,

Солей отложенья густые,

Наветы и страхи, не вхожие в новь,

При нас – да и мы не святые.

И мы в этой гуще всеобщей росли.

В клетях этих жили и норах,

И спали вполглаза мы – так, чтоб вдали

Малейший почувствовать шорох.

Мы ткани единой частицы, увы,

Мы груды песчаной крупицы —

И рыбу эпохи нам есть с головы

Непросто, – и где причаститься

К желанному свету? – и долго ли ждать

Спасительной сени покрова,

Небесной защиты? – и где благодать,

И с верою – Божие Слово?

И снова – на юг, в киммерийскую тишь,

Где дышится глубже, вольнее,

Где пристальней, может, сквозь годы глядишь

И чувствуешь время вернее.

9 декабря 1991

«К вечеру потеплело…»

К вечеру потеплело,

Снег отсырел, разбух,

В душу мою и в тело

Вешний пробрался дух.

Рано, конечно, рано —

Долго ещё зиме

Тешиться самозвано,

Холод держа в уме.

Вот и хрустит дорожка,

Под фонарём блестя, —

В то, что глядит в окошко,

Вслушайся не шутя.

То ли в пустынном взоре

Музыки искра есть,

То ли с востока, с моря,

Ждать мне благую весть.

Кто мне сегодня скажет,

Что меня завтра ждёт?

Всё, что с ушедшим свяжет,

Больше огнём не жжёт.

Кто меня завтра встретит

На берегу морском?

Тает свеча, но светит,

В доме таясь людском.

13 декабря 1991

«Своя интонация, знаю…»

Своя интонация, знаю,

И голос, конечно же, свой,

И доля, понятно, земная —

Но что же ведёт за собой?

И кто-то шепнёт ненароком

О чём-то – наверно, о том,

Что время – вон там, за порогом,

И скручено вправду жгутом,

Что время – вот здесь и повсюду

Присутствует, верует, ждёт

Причастности подлинной к чуду

От всех, чьё участье грядёт

В движении общем к открытью

Поистине нового дня,

Который прозреть по наитью

Поможет явленье огня

На кромке нелёгкого века,

На склоне, на грани эпох,

В разливах небесного млека,

На почве, чей пыл не иссох,

На бреге, что круче и выше

Заморских, – на самом краю

Сознанья, – и дальше, за крыши,

Звезду вопрошая свою.

13 декабря 1991

«Мне оставлено так немного …»

Мне оставлено так немного —

Крик слепого да взгляд немого —

В этом хаосе на ветру,

Где обрывки ненастья вьются,

Связи рвутся и слёзы льются

На окраине, на юру.

Клок не выкроишь из раздора,

Бранным стягом не станет штора,

Дом не выглядит кораблём —

На веку только вздох пожара,

Мокрой гари душок из яра,

Да и то тишком, под углом.

Столько видано мной сумбура,

Что уже не затащишь сдуру —

И охоты, конечно, нет

В это месиво лезть крутое

И в пустые вникать устои,

Чтоб ничком выходить из бед.

Может, это мне только снится? —

Но заблудшая бьётся птица

О стекло с лезвиём листа —

Просто время теперь иное —

И утраты встают за мною,

Чтобы совесть была чиста.

16 декабря 1991

«Сомнамбулическая высь,…»

Сомнамбулическая высь,

Меланхолическая глушь, —

Куда мы, право, поднялись?

Там – рознь и песнь, здесь – тишь и сушь.

Ещё свирепствует раздор

В моём разбуженном краю —

Но я со всеми до сих пор

Краюху страха не жую.

И возвращаюсь я туда,

Где гущина и быстрина,

Лишь потому, что никогда

Свои не горбил рамена

Ни перед тем, кто славил власть,

Ни перед тем, кто правил бал,

Ни перед тем, кто – вот напасть! —

На горло песне наступал.

Но жил я так, что – видит Бог —

Не сосчитать душевных ран, —

И если шёл высокий слог,

То был он, значит, свыше дан.

А если проще пелось мне,

Дышалось легче и полней —

Хватало в мире мне вполне

Любви, и терний, и корней.

17 декабря 1991

«Уходит какая-то сила…»

Уходит какая-то сила,

И вроде бы пусто в груди, —

Так что это всё-таки было?

А впрочем, постой, погоди.

Не новую силу ли чую,

Пространства вдыхая размах?

И старые раны врачую,

Покою внимая впотьмах.

А воля – она многогранна,

Её не бывает полней, —

И, видимо, вовсе не странно,

Что тянемся издавна к ней.

В поступках своих своевольны,

Мы сдержанней стали уже —

И, участью этой довольны,

На грозном живём рубеже.

Что было – уже миновало,

Грядут снегопад, ледостав, —

И в рёве девятого вала

Нам кажется: каждый был прав.

Ещё не рванулись мы просто

Сквозь дрёмой очерченный круг,

Сквозь драму сомненья и роста

В трагедию времени, друг.

10 февраля 1992

«Выгнутая лоза…»

Выгнутая лоза,

Розовый мёрзлый куст, —

Вот и блестит слеза,

Слово слетает с уст.

Угомонись, уймись,

Выспись и встань, как встарь, —

Брезжущая ли высь,

Жертвенный ли алтарь?

Съёжившись там, внутри,

Выпрямившись извне,

Словно впервой, замри

С первым лучом в окне.

Много ли было троп,

Много ли пело труб

О беззаветном, чтоб

Нужен бывал и люб?

Вот она, весть о том,

Что впереди, в пути, —

Строки скрутив жгутом,

Выскажись и прости.

Перечитай, успей

Вникнуть, постичь, принять,

Занавесь дней посмей

Над головой поднять.

21 февраля 1992

«Я вернуться хочу туда…»

Я вернуться хочу туда,

Где окно в темноте горит,

Где журчит в тишине вода

И неведомый мир открыт.

Я вернуться туда хочу,

Где свечу иногда зажгут,

Где и ночью тепло плечу

И сомнений слабеет жгут.

Я вернуться туда бы рад,

Потому что и ключ, и речь,

И рачительный свет, и лад

Смогут душу мою сберечь.

Я вернуться бы рад туда,

Потому что и клич, и плач

Будут рядом со мной всегда,

Будет голос мой жгуч и зряч.

Будет слух тяготеть к лучу,

Будет крепнуть с минувшим связь,

Где к луне до сих пор лечу,

А над нею звезда зажглась.

Подожди меня, рай, поверь,

Что с тобою давно светло, —

Потому и могу теперь

Поднимать над бедой крыло.

21 февраля 1992

«Этот жар, не угасший в крови…»

Этот жар, не угасший в крови,

Эта ржавь лихолетья и смуты —

Наша жизнь, – и к себе призови

Всё, что с нею в родстве почему-то.

Соучастье – немалая честь,

Состраданье – нечастое чувство,

И когда соберёмся – Бог весть! —

На осколках и свалках искусства?

То, что свято, останется жить,

Станет мифом, обиженно глядя

На потомков, чтоб впредь дорожить

Всем, что пройдено чаянья ради.

Будет перечень стыть именной

На ветрах неразумных эпохи,

Где от нашей кручины земной

Дорогие останутся вздохи,

Где от нашей любви и беды,

От великой печали и силы

Только в небе найдутся следы,

Если прошлое всё-таки было,

Если это не сон, не упрёк

Поколеньям иным и народам,

Если труд наш – отнюдь не оброк

Под извечно родным небосводом.

22 февраля 1992

«Свечи не догорели,…»

Свечи не догорели,

Ночи не отцвели, —

Вправду ли мы старели,

Грезя вон там, вдали?

Брошенная отрада

Невыразимых дней!

Может, и вправду надо

Было остаться с ней?

Зову служа и праву,

Прожитое влечёт —

Что удалось на славу?

Только вода течёт.

Только года с водою

Схлынули в те места,

Где на паях с бедою

Стынет пролёт моста.

Что же мне, брат, не рваться

К тайной звезде своей?

Некуда мне деваться —

Ты-то понять сумей.

То-то гадай, откуда

Вьётся седая нить, —

А подоплёку чуда

Некому объяснить.

23 февраля 1992

«К югу – и на восток…»

К югу – и на восток,

Вкось, в киммерийский ропот,

С крыши, где водосток,

Ниже, сходя на шёпот,

Ближе, где ниши нет,

В даль, где повсюду – благо,

Вешний смелеет свет

И возрастает влага.

Всё это вдруг вкуси,

Перенеси, попробуй, —

Вьётся вокруг оси

Запах добра особый,

Старые жернова

Вслед за гончарным кругом

Сдвинутся вмиг, едва

Кто-то пойдёт за плугом.

Горы заволокло,

Гущею замутило, —

Кажется, пронесло,

Вроде бы отпустило,

Переплело, смутив,

Зрение и дыханье,

Новый вогнав мотив

В лепет и полыханье.

То-то порханья ждёт

Крыл на ветрах певучих

Тот, кто ещё войдёт

В мир на холмах и кручах,

Тот, кто придёт сюда,

Где на пороге речи

Молча стоит звезда,

Этой заждавшись встречи.

7 марта 1992

«Так в марте здесь, как в Скифии – в апреле…»

Так в марте здесь, как в Скифии – в апреле:

Рулады птичьи, почки на ветрах,

Произрастанья запахи и цвели,

С восторгом вместе – неизжитый страх,

Неловкая оглядка на былое,

На то, что душу выстудить могло,

В ночах пылая чёрною смолою,

Выкручивая хрупкое крыло.

Подумать только, всё же миновало

Удушье – и в затишье мне тепло, —

Бог миловал, чтоб снова оживало

Всё то, что встарь сквозь наледь проросло,

Чтоб нелюди не шастали, вполглаза

Приглядывая, где я побывал,

Чтоб сгинула имперская зараза,

Как хмарь, что вновь ушла за перевал.

Не так я жил, как некогда мечталось,

Да что с того! – какое дело вам

До строк моих, чья вешняя усталость

Сродни стряхнувшим зиму деревам?

Их свет ещё расплещется с листвою

В пространстве Киммерии, – а пока,

Седеющей качая головою,

Сквозящие встречаю облака.

13 марта 1992

«Вытяни руки, замри…»

Вытяни руки, замри,

Приподнимись и взлети —

Сверху на землю смотри —

Вот она, как ни крути,

Вот она, как ни кори

Этот наивный уют, —

Вот она вся, говори

Просто, как птицы поют.

Всё-то с тобою не так —

Влаги ли в поле глоток,

Страсти ли вспыхнувший знак,

Вести ли в небе виток, —

Нет, не ворчи, погоди,

Повремени, отдышись, —

Всё, что теснится в груди,

Высказать людям решись.

Выносив это давно,

Выразить это сумей, —

Пусть это с тем заодно,

Что откровенья прямей,

Пусть это с тем, что внутри

Круга, в котором заря, —

Вот оно рядом – бери,

Миру скорее даря.

28 мая 1992

«Уже не в силах чародей…»

Уже не в силах чародей

Сдержать ветвей столпотворенье —

Любви прекрасное даренье

И счастье горькое людей

Уже расплёснуты вокруг —

И в этой связи неразрывной

Звучит мелодией надрывной

Струна, которой недосуг

Прельщаться новою порой,

Надежды вырвавшей из мрака,

Сомненья вызвав, но однако

Превыше всех – единый строй.

Подумай как-нибудь потом,

Уже не мудрствуя лукаво, —

Какое выстрадано право

Судить о том, перевитом

Слоями влажными стеблей,

Лозою гибкой виноградной

Блаженном мире, где отрадной

Тропой в сплетении аллей

Бредёшь в неведомую тишь,

В такую глушь, где нет причины

Отречься разом от кручины

О том, на чём теперь стоишь.

Неужто в заговоре все —

И только ты, как гость, непрошен —

И выбор прост, и жребий брошен,

И путь проложен по росе, —

И век положенный живи,

В сплошном порыве безутешен, —

Один ты праведен иль грешен —

Таким уж, видно, и слыви, —

Один ты чувствуешь давно

Движенье общее Вселенной

К истокам сути сокровенной

Ночей, что с речью заодно.

6 июня 1992

«Эту книгу когда-нибудь молча открой…»

Эту книгу когда-нибудь молча открой,

Пролистай на досуге страницы, —

В ней почувствуешь, может, особенный строй,

Киммерийские вспомнишь зарницы.

В ней оставлено всё, что от глаз не скрывал,

Что не кажется ношей излишней, —

Разве каждый из нас на земле не бывал

Продолжением воли Всевышней?

Что за годы мы вместе с тобою прошли,

Что за вещее знали мы слово?

Понимаешь ли ты, что за жизнь мы вели?

Да и к новой едва ли готовы.

Чтобы душу в покровы пространства облечь,

Что за жертвы мы встарь приносили?

Что за тайны пытались в беде уберечь

И пощады вовек не просили?

Что за речь, отрешаясь от ржави и лжи,

На простор из груди твоей рвётся —

И откуда в тебе эта вера, скажи!

Ведь она не случайно даётся.

Не с тобою ли в мире мне стало светлей,

Где намаялись оба мы вволю?

Не о том я совсем – ни о чём не жалей,

Что нам выпадет нынче на долю?

Будешь ясной исполнена ты красоты

На краю октября, в непогоду,

Где горят, обжигая ладони, листы,

В индевелую падая воду.

Сновиденья твои переполнят цветы,

В эту явь начиная вторженье,

Где грядущего мы прозреваем черты,

Чтобы длилось любви постиженье.

11 июня 1992

«И всё же изумлению сродни…»

И всё же изумлению сродни,

Как в детстве, состояние такое, —

И весь ты – от порыва до покоя —

С возможностью изведать эти дни,

Постичь их суть, – уже накоротке, —

Почтить их память, может быть, в грядущем,

Настичь за веком, к сумеркам идущим,

Их ясный свет, – и, с розою в руке,

На краешке сознанья замереть,

Потом шагнуть растерянно и просто

Туда, где высь, где есть предвестье роста,

Туда, где глубь забвенью не стереть, —

Потом увидеть то, что лишь тебе

Дано увидеть в мире этом ныне,

Потом осмыслить это, – пусть в гордыне

От этого иным не по себе —

И поделом! – тебе не по пути

Ни с ними, ни с подобными, – вниманья

Ты ждёшь давно, ты жаждешь пониманья,

Поскольку жив ещё, как ни крути,

Поскольку зряч, – и слух распахнут вновь

Пространству, что со временем не в ссоре, —

И со слезой горючею во взоре

Верна тебе вселенская любовь.

28 июня 1992

«Навестила б сызнова меня…»

Навестила б сызнова меня

В серебре тускнеющего дня

Та, что столь желанною бывала

В те года блаженные, когда

В час, как выйдет первая звезда,

Стольких песен строки даровала!

В тишине шагреневой, сквозной,

Сберегла бы отданное мной

Всем живущим щедрыми горстями,

Подняла бы светлое лицо,

Ненароком вышла на крыльцо,

Чтобы сладить, может быть, с вестями.

Знать, немало терний и корней,

Что упрямей были и верней,

Чем роенье позднее вниманья,

С этой тканью чаянья срослись,

Где преданья нитью запаслись

Все, кто ключ отыщут к пониманью.

Застилая шумной пеленой

Этот мир, поистине иной,

Чем когда-то, в юности прекрасной,

Свежий ветер за море летит,

Всех простит – и всё-таки грустит

На краю земли огнеопасной.

Кто его, скажите мне, хмельней?

Или впрямь в раздумиях полней

Этот круг, разомкнутый однажды,

Этот лад, распахнутый всему

И спасённый только потому,

Что не скрыл ни голода, ни жажды?

Нет ему ни отдыха, ни сна —

Не такие помнит времена, —

И его за частыми слезами

Различишь, чтоб в бедах уцелеть,

Чтоб невзгоды вместе одолеть,

Постареть с открытыми глазами.

Нет мечтанью страхов или уз —

Не затеют разом девять муз

Невпопад общение с народом —

Что ему до слова моего? —

Вот и славим жизни волшебство

Под ещё родимым небосводом!

9 июля 1992

«Запела, выросла строка…»

Запела, выросла строка

Из мрака летнего и зноя —

Струенье хрупкое, сквозное, —

Зачем? – неужто на века?

На склоне призрачного дня,

За гранью памяти и ночи,

Чьи сны до чаянья охочи,

Зачем ты смотришь на меня?

Затем, наверное, дано

Всему живому в мире слово,

Что свет, с небес пришедший снова,

С землёю всюду заодно.

Побудь со мною! – что с того,

Что я так буднично немолод?

Ведь мы так празднично сквозь холод

Любви хранили торжество.

Постой! – мне вроде бы тепло

От этой дышащей устало

Волны, что ласку расплескала,

На берег рухнув тяжело.

Пойми – и всё-таки прости

За бред жестокий, многолетний

Эпохи, с просьбою последней

Способной дух перевести.

За то, что в сумерках её

Плутали часто мы вслепую,

Глотая истину скупую

Питья, а с ним и забытьё.

За то, что, выживший с трудом,

Не там, где надо, я храбрился —

О, дай мне Бог, чтоб свет продлился,

Которым издавна ведом.

14 августа 1992

«Покуда я сам не узнаю, куда…»

Покуда я сам не узнаю, куда

Уходит за памятью время,

Ночная звезда и морская вода

Со мной – но не вместе со всеми.

Покуда я сам не изведаю здесь,

Откуда берутся истоки,

Я вынесу бремя и выпрямлюсь весь

Внезапно, как свет на востоке.

Покуда я сам не открою ларцы,

Где свитки седые хранятся,

Пора не пройдёт, где волчицы сосцы

Не млеком, а кровью струятся.

Волчица степная, лихая пора,

Закатная, грозная эра!

Кого это тянет уйти со двора

Какая-то, право, химера?

Кого это ветром прибило к окну,

Засыпало солью и пылью,

Обвеяло пеплом у века в плену,

Чтоб завтра призвать к изобилью?

Кого это выдуло вихрем из нор,

Изрезало бритвами споров?

И чей это пот проступает из пор,

И чей это скалится норов?

Не всё ли равно мне? – я сам по себе —

И я не участник хаоса, —

И вовсе не тень проскользнёт по судьбе,

Но листьев круженье с откоса.

Я буду разматывать этот клубок,

Покуда не вырастет следом,

Чутьём и наитьем высок и глубок,

Тот мир, что лишь вестникам ведом.

28 августа 1992

«Отшельничая сызнова в глуши,…»

Отшельничая сызнова в глуши,

Со временем своим играя в прятки,

Всё то, что сможешь, разом разреши,

Из мглы забвенья встань – и соверши,

Но мыслей не разбрасывай в тиши —

Пути твои минувшие не гладки.

В затворничестве по сердцу пришлась

Не сгинувшая невидаль наитья —

Измаялась, но лета дождалась

И с песнею моей переплелась, —

И с осенью осознанная связь

Из непогоди вызовет открытья.

Коснувшиеся краешком чутья

Событий всех, упрямятся мгновенья,

Которым вряд ли не дали житья,

Не налили горчащего питья, —

Прибавившие сердцу колотья,

Но вынесшие к свету откровенья.

6 сентября 1992

«Не в стогу, видать, находить иглу…»

Не в стогу, видать, находить иглу,

Не во мгле отнюдь продевая нить,

Чтоб комар-мизгирь цепенел в углу,

Чтоб одних жалеть, а других винить.

И не то чтоб шёлк расстилался здесь,

До ворот Востока раскинув путь,

Но пичужий щёлк приживался весь,

Эту ткань пространства успев кольнуть.

Не пыли, дорога, у днешних стен,

Не коли, игла, золотую плоть,

Чтобы плыть ладье, испытавшей плен,

Чтобы новой сути добыть щепоть.

Чтобы жгучей соли хватило нам

До скончанья века сего на всех,

Не хоромы, братья, нужны, а храм,

Где бы общий мы отмолили грех.

Целованьем царским не всяк велик,

Толкованьем книжным не всяк спасён, —

И не ворон там пировать привык,

Где проходит осторонь вещий сон.

То не ветер сызнова крепнет, шал,

То не вечер засветло вдруг пришёл —

Небосвод высок и надменно-ал,

А земле пора отдохнуть от зол.

9 сентября 1992

«То роем пчёл, то птичьим говорком…»

То роем пчёл, то птичьим говорком,

Наречьем свищущим, щебечущим, щемящим,

На веки вечные прощаясь, точно ком

Застыл в гортани, – паводком звенящим,

Шумящим выводком, незримым локотком,

Ещё мелькающим и тающим в лазури,

Чтоб все, кто всё-таки владеют языком,

Лоскутья домыслов кроили по фигуре,

Чтоб тот, кто с кем-нибудь хоть чуточку знаком,

Хотя бы изредка здоровался когда-то,

Привык довольствоваться даже пустяком,

Вниманья требуя предвзято,

Приходит осень – всё-таки при ней,

Неумолимой и печальной,

И жесты сдержанней, и тон куда скромней,

Чем там, в наивности поры первоначальной,

В невинных опытах, ненайденных словах,

Ещё желающих принять иные формы,

Чем им положено, – а нынче дело швах,

А там обрушатся и непогодь, и штормы

На эту почву с глиной пополам,

С хрустящей россыпью по кромке самоцветной,

А там, как водится, такой пойдёт бедлам,

Что дом насупится с досадой безответной

На эту плещущую всем, что под рукой,

Куда попало, только бы попала,

Погоду, бредящую влагой день-деньской,

Бубнящую, что за ночь накропала,

В накрапе каверзном оконного стекла,

Что вряд ли выдержит всю мощь её крутую,

Всю горечь тайную, что кровью истекла,

Всю помощь странную, что всё же не впустую,

Как ни крути, но всё-таки дана

Как бы порукою за то, что завтра будет,

Приходит осень – то-то и она

Живёт, как Бог положит и рассудит.

21 сентября 1992

«И свет звезды в теснине междуречья…»

И свет звезды в теснине междуречья,

Где вывихи эпохи да увечья

Сквозь узорочье памяти прошли,

В ушко игольное втянулись нитью плотной,

Прихватывая следом дух болотный,

То рядом различаешь, то вдали.

Чей будешь ты? – да тот, кто годы прожил,

Кто помыслы рассеянные множил,

Сомненьями да вымыслами сыт

Настолько, что куда теперь скитаться! —

Ах, только бы с покоем не расстаться,

А воля пусть о прошлом голосит.

Утешит ли всё то, что оживляло

Слова твои – и в горе прославляло

То радость мирозданья, то любовь, —

Твоё неизъяснимое, родное,

Привыкшее держаться стороною,

Таившееся, влившееся в кровь?

Не время ли, как в детстве, оглядеться,

Озябнув – отдышаться, обогреться,

Привыкнув – научиться отвыкать

От бремени обыденного, чтобы

Прожить и впредь вне зависти и злобы? —

Попробуй-ка такого поискать!

26 сентября 1992

«Каждой твари – пара в подлунном мире…»

Каждой твари – пара в подлунном мире

На ковчеге том, где стол, и ложе, —

Не своими ль в доску, себя транжиря,

На чужом пиру мы стареем всё же?

По ранжиру каждый, пожалуй, может,

Перекличке вняв, у стены застынуть, —

Но какая, друже, обида гложет,

Если кто-то хочет ряды покинуть!

Нет покоя, брат, и в помине даже —

Из неволи мы, из тоски да боли,

Запоздали мы, потому-то, враже,

Ты рассыплешь вдосталь хрустящей соли.

То ли дело свет, что в себе хранили,

То ли дело дух, что несли с собою, —

Хоронили всех – а потом ценили,

Укоряли всех, кто в ладах с судьбою.

У эпохи было лицо рябое,

По приказу шла от неё зараза, —

Но куда бы нас ни вели гурьбою,

У неё на всех не хватало сглаза.

Слово «раб» изгнал я из всех законов,

Что в пути своём на ветрах воспринял, —

И знавал я столько ночей бессонных,

Что покров над всем, что живёт, раскинул.

Слово царь я тем на земле прославил,

Что на царство, может быть, венчан речью,

Потому-то всё, что воспел, оставил

На степной окраине, – там, за Сечью.

Не касайся, враже, того, что свято,

Исцеляйся, друже, всем тем, что скрыто

В стороне от смут, у черты заката,

Где от кривды есть у тебя защита.

28 сентября 1992

«Шумит над вами жёлтая листва,…»

Шумит над вами жёлтая листва,

Друзья мои, – и порознь вы, и вместе,

А всё-таки достаточно родства

И таинства – для горести и чести.

И празднества старинного черты,

Где радости нам выпало так много,

С годами точно светом налиты,

И верю я, что это вот – от Бога.

Пред утренним туманом этажи

Нам брезжили в застойные годины, —

Кто пил, как мы? – попробуй завяжи,

Когда не всё ли, в общем-то, едино!

Кто выжил – цел, но сколько вас в земле,

Друзья мои, – и с кем ни говорю я,

О вас – в толпе, в хандре, навеселе,

В беспамятстве оставленных – горюю.

И ветер налетающий, застыв,

Приветствую пред осенью свинцовой,

Немотствующий выстрадав мотив

Из лучших дней, приправленных перцовой.

Отшельничать мне, други, не впервой —

Впотьмах полынь в руках переминаю.

Седеющей качая головой,

Чтоб разом не сгустилась мгла ночная.

1 ноября 1992

Ночь киммерийская

I

Ночь киммерийская – на шаг от ворожбы,

На полдороге до крещенья, —

В поту холодном выгнутые лбы

И зрения полёт, как обращенье

К немым свидетельницам путаницы всей,

Всей несуразицы окрестной —

Высоким звёздам, – зёрна ли рассей

Над запрокинутою бездной,

Листву стряхни ли жухлую с ветвей,

Тори ли узкую тропинку

В любую сторону, прямее иль кривей,

Себе и людям не в новинку, —

Ты не отвяжешься от этой темноты

И только с мясом оторвёшься

От этой маревом раскинувшей цветы

Поры, где вряд ли отзовёшься

На чей-то голос, выгнутый струной,

Звучащий грустью осторожной,

Чтоб море выплеснуло с полною луной

Какой-то ветер невозможный,

Чтоб всё живущее напитывалось вновь

Какой-то странною тревогой,

Ещё сулящею, как некогда, любовь

Безумцу в хижине убогой.

II

Широких масел выплески в ночи,

Ворчанье чёрное чрезмерной акварели,

Гуаши ссохшейся, – и лучше не молчи,

Покуда людям мы не надоели,

Покуда ржавые звенят ещё ключи

И тени в месиво заброшены густое,

Где шарят сослепу фонарные лучи,

Как гости странные у века на постое,

По чердакам, по всяким закуткам,

Спросонья, может быть, а может, и с похмелья —

Заначки нет ли там? – и цедят по глоткам

Остатки прежнего веселья, —

Ухмылки жалкие расшатанных оград,

Обмолвки едкие изъеденных ступеней,

Задворки вязкие, которым чёрт не брат,

Сады опавшие в обрывках песнопений,

Которым врозь прожить нельзя никак,

Все вместе, сборищем, с которым сжился вроде,

Уже отринуты, – судьбы почуяв знак,

Почти невидимый, как точка в небосводе,

Глазок оттаявший, негаданный укол

Иглы цыганской с вьющеюся нитью

Событий будущих, поскольку час пришёл,

Уже доверишься наитью, —

А там и ветер южный налетит,

Желающий с размахом разгуляться,

Волчком закрутится, сквозь щели просвистит,

Тем паче некого бояться, —

И все последствия безумства на заре

Неумолимо обнажатся, —

И нет причин хандрить мне в ноябре,

И нечего на время обижаться.

III

Вода вплотную движется к ногам,

Откуда-то нахлынув, – неужели

Из чуждой киммерийским берегам

Норвежской, скандинавской колыбели? —

И, как отверженный, беседуя с душой,

Отшельник давешний, дивлюсь ещё свободе,

Своей, не чьей-нибудь, – и на уши лапшой

Тебе, единственной при этой непогоде,

Мне нечего навешивать – слова

Приходят кстати и приходят сами, —

И нет хвоста за ними – и листва

Ещё трепещет здесь, под небесами,

Которые осваивать пора

Хотя бы взглядом, —

И пусть наивен я и жду ещё добра

От этой полночи – она-то рядом, —

Всё шире круг – ноябрьское крыльцо

Ступени путает, стеная,

Тускнеет в зеркальце холодное кольцо —

И в нём лицо твоё, родная,

Светлеет сызнова – неужто от волшбы? —

Пытается воздушное теченье

Сдержать хоть нехотя дорожные столбы —

От непомерности мученья

Они как будто скручены в спираль

И рвутся выше,

И, разом создавая вертикаль,

Уйдут за крыши, —

Не выстроить чудовищную ось

Из этой смуты —

И зарево нежданное зажглось,

И почему-то

Узлом завязанная, вскрикнула туга

И замолчала, —

Как будто скатные сгустились жемчуга

Полоской узкою, скользнувшей от причала.

14–15 ноября 1992

«Когда закручен лист жгутом…»

Когда закручен лист жгутом —

И нет причины обольщаться

Всем тем, что сбудется потом,

И тени бросятся прощаться

Со всеми разом, наобум,

И, что-то важное решая,

Берутся вроде бы за ум,

Со светом встретиться мешая, —

Наверно, всё-таки пора

К тому, что медлит, приобщаться,

Чтоб там, где ждут ещё добра,

За нас не стали огорчаться.

И по-особому тепло,

Хотя и с дозою прохлады, —

И, может, изредка везло,

Но перебарщивать не надо

Ни с тем, что ночью леденит,

Ни с тем, что утром согревает, —

Пусть век наш тем и знаменит,

Что вдруг такое затевает,

Чему противится душа,

Чему препятствуют светила, —

А осень, право, хороша —

Всё поняла и всех простила.

18 ноября 1992

«Когда закручен лист жгутом…»

Чего ты ждёшь сегодня от меня,

Пора моя, пустынница седая?

Кого зовёшь, ещё не увядая,

Воспрянув от присутствия огня,

С которым в доме вроде веселей —

Не всё ль равно – печного иль свечного —

То дикого, а то почти ручного, —

Смотри на пламя, плачь и не жалей

Ни о былом, с которым сутью всей

Ты связана так прочно и незримо,

Ни о таком, чем издавна ранима,

Ни о бессонной памяти своей,

С которою так трудно совладать,

Укрыв её под ветром леденящим,

Ни – вымолвить бы мне – о настоящем,

В котором всем придётся отстрадать,

Чтоб высветлилось всё, чем жили мы,

Дышали чем, всем телом понимая,

Что ночь идёт, холодная, немая, —

Чего ещё ты хочешь средь зимы? —

Добра души и музыки тепла,

Когда звезда Рождественская близко —

И нет любви без муки и без риска,

А нежность и светла, и тяжела.

13 января 1993

«Скифские хроники: степь да туман…»

Скифские хроники: степь да туман,

Пыль да полынь, чернозём да саман,

Шорох травы да соломы.

Западный ветер – похоже, с дождём,

Дверца, забитая ржавым гвоздём,

Тополь, – ну, значит, мы дома.

Ключ полустёртый рассеянно вынь,

Разом покинь беспросветную стынь,

Молча войди, – не надейся,

Что хоть однажды, но встретят тебя,

Лишь привечая, пускай не любя, —

Печь растопи, обогрейся.

Всё, что извне, за окошком оставь,

Чувства и помыслы в сердце расплавь, —

Долго ль пришлось добираться

В эти края, где души твоей часть

С детства осталась? – на всё твоя власть,

Господи! – как разобраться

В том, что не рвётся блаженная связь,

Как бы тропа твоя в даль ни вилась,

Как бы тебя ни томили

Земли чужие, где сам ты не свой? —

Всё, чем дышал ты, доселе живой,

Ливни ночные не смыли.

Что же иглою цыганской сшивать?

Как мне, пришедшему, жить-поживать

Здесь, где покоя и воли

Столько, что хватит с избытком на всех,

Где стариною тряхнуть бы не грех,

Вышедши в чистое поле?

15 января 1993

«И вот он, приют неизведанный мой…»

И вот он, приют неизведанный мой

Меж морем и сушей, меж светом и тьмой,

На кромке прибрежного рая,

Где чайки кружат вперемешку с листвой,

Где волны у свай отдают синевой,

Следы на песке не стирая.

И здесь никуда не девалась тоска,

И грусть временами настолько близка,

Что кажется птицей ручною, —

И радость придётся ещё обрести,

Тропу проторить и мосты навести

Меж снами и явью дневною.

И что мне навёрстывать, если со мной

Сей строй небывалый всей жизни земной,

Вся невидаль мира – и тяга

Куда-то в пространство, где легче дышать,

Где что-нибудь важное можно решать,

И речи, и почве во благо!

Полынь киммерийская слаще ли, друг,

Чем скифская? – всё, что посеешь вокруг,

Пожнёшь, – и поэтому свято

Всё то, что возвысит над бездной мирской,

Спасёт от бравады её шутовской —

И встретит в грядущем, как брата.

17 января 1993

V

«К золотым ведёт островам…»

К золотым ведёт островам

Свет нежданный луны в апреле —

Ближе к тайне, к заветной цели,

К этим выдышанным словам.

Наполняет желанный гул

Сонмы раковин – и в пустотах

Стынет эхо, звеня в высотах,

Если каждый давно уснул.

Может, жемчуг в ладони мал,

Может, водорослями вьётся

Чьё-то прошлое, – как споётся

Тем, чьим песням простор внимал?

Тем, чьи судьбы разброд ломал,

Бред корёжил, тоска крутила,

Стали отзывом лишь светила.

Смолы, скалы, солёный вал.

Смели попросту быть собой,

Смыли кровь, заживили раны, —

То-то плещет светло и странно

Морем вылущенный прибой.

Стали близкими тем, кого

Не доищешься в этой шири,

В небе пристальном этом, в мире,

Продлевающем душ родство.

9 апреля 1993

«И столькое было давно по плечу…»

И столькое было давно по плечу,

Что равного днесь и не знаю —

Но я разбираться во всём не хочу,

А просто грущу, вспоминая.

Круги разойдутся по вешней воде,

До осени там доставая,

Где даже в отзывчивой вроде среде

Гнездится пора грозовая.

Ладони открой этим ливням ночным,

Прибрежным валам неуёмным,

Замашкам дикарским и просьбам ручным,

Затерянным в мире огромном.

Не только событья в горсти собери,

Но – суть их, вселенские связи,

Сплетенья наитий, – и всех примири,

Чтоб в каждой аукались фразе.

Не зря ты когда-то шагнул в эту смоль,

В алмазное это кипенье —

И чуять грядущее снова изволь,

Чтоб стало блаженнее пенье.

12 апреля 1993

«Пристрастный плещется родни…»

Пристрастный плещется родник,

Никем не виданный доселе, —

И ты растерянно приник

Не просто к бездне – но купели.

Над морем, рея в высоте,

Горит костёр необычайный,

Чтоб в каждой грезилось черте

Всё то, что впрямь считалось тайной.

Нисходит свет на всех, кто встарь

Томились цветом или звуком,

Проникшим в изморозь и хмарь,

Дохнувшим Бахом или Глюком.

И что там осторонь за грань

Топазом в пальцах ювелира

Блеснёт, чтоб вдруг разбиться всклянь

Об эту оторопь клавира?

Ты улыбнёшься: нелегко

Не отпустить, тебе во благо,

Туда, где дышит глубоко

Сомнамбулическая тяга.

Из гипнотической точки

Рванись – авось и отзовёшься

Тому, чьи образы близки,

Которых больше не коснёшься.

Как ни казни себя – пойми:

Луны никто не одолеет,

Она витает над людьми —

И с нею чудо уцелеет.

Покуда ночь к тебе добра,

Покуда сыро в мире этом,

Бреди до самого утра

Туда, где встретишься со светом.

12 апреля 1993

«Насколько чувством спаяны взаимным…»

Насколько чувством спаяны взаимным

Бываем мы, настолько же порой

Друг друга мы чуждаемся, – открой

Глаза на мир, – не в нём ли полднем зимним

Встречались мы? – когда-нибудь потом

Припомнится нам лёгкое скольженье

По льду и снегу, – жди преображенья,

Развеивайся в инее густом,

Распластывайся по ветру, лети

В разъятое пространство голубое,

Безумица, – и лучше прихвати

Кого-нибудь для верности с собою,

Кого-нибудь, – и брось его впотьмах,

Чтоб стало вдруг легко и одиноко, —

И дальше рвись, угадывая взмах,

Ниспосланный и принятый до срока,

Пусть – вызовом, пусть – зовом он бывал, —

Уже непредсказуемы, пожалуй,

Последствия, – и в тяге небывалой

Предчувствие растёт, – наворковал,

Наверно, голубь что-нибудь такое,

Накаркал ворон, – вспенится тоскою

Существованье, – с мукою мирскою

Столкнётся на берег обрушившийся вал.

14 апреля 1993

«Птахой единственной в небе пустом…»

Птахой единственной в небе пустом,

Чтобы вон там, впереди, за мостом,

С грустью смотреть на вздыхающих —

Ах, по кому же? – прохожих чудных,

Юность мелькнула – ну что ей до них,

Воздух горстями хватающих!

Нить расставанья тиха и легка —

Держит её золотая рука

Вечером, сызнова тающим, —

Чтоб не рвалась беспокойная связь,

Лица, в которые кротость вплелась,

Обращены к улетающим.

«Здравствуй!» – «Ну, здравствуй!» – Пощады не жди,

Меж берегами черту проведи,

Выйди навстречу грядущему, —

Нет никого, кто бы понял, пойми,

Как нелегко мне теперь меж людьми

Скрытничать, отклика ждущему.

Некуда спрятаться – весь на виду, —

Так вот небось и в легенду войду,

В перечень, вами же созданный,

Тех, кто для речи был к жертвам готов, —

Ах, на земле ещё вдосталь цветов

С памятью, песням не розданной!

14 мая 1993

«Разве опять вдруг подойти…»

Разве опять вдруг подойти,

Тронуть, взглянуть так,

Словно фонарь там, на пути —

Береговой знак,

Словно алтарь – там, за стеной,

Словно придёт вмиг

Всё, что и встарь было со мной,

Разве сдержать крик?

Пусть это блажь, так и реши,

Пусть это лишь сон —

Всё-таки брешь где-то в глуши

Сможет пробить он, —

Всё-таки сушь, горечь во рту,

Влага в углах глаз

Вместе с тобой в этом порту

С эхом твоих фраз.

То-то растёт, ширится звук,

Высится с ним свет,

Что-то летит прямо из рук

В морок немых лет, —

Кто-то поёт, свищет о том,

Как хорошо тем,

Вставшим гуртом там, за мостом,

За колдовством всем.

28 сентября 1993

«Смущаться посвящённым не впервой…»

Смущаться посвящённым не впервой —

И вот уже багрянцем торопливым

По склонам всей гряды береговой,

По выступам, по скалам над заливом

Сквозит октябрь – и, высветясь за ним,

Уже сутулясь там, за перевалом,

Встаёт, упрямясь, призрак новых зим

С их опытом и холодом немалым.

Теперь мы ничего не говорим

О том, что летом, скомканным бесчасьем,

Лишь отсвет был нам нехотя дарим

Того, что встарь захлёстывало счастьем, —

И вслед за ним, с полуденным теплом,

С дождём вечерним, с ветром полуночным,

Угадывался времени разлом,

Где связям вряд ли выстоять непрочным.

Нет никого, кто понял бы, зачем

Весь этот ужас, истово зовущий,

В пространство уводящий насовсем,

Хрипящий – но хранящий и поющий,

Довлеющий над нами потому,

Что слишком уж беспечными бывали

Слова, которым знаться ни к чему

С тем сном, который выразим едва ли.

1 октября 1993

«С охапками хризантем…»

С охапками хризантем,

С остатками вздохов смутных,

Повыветренных совсем

И всё же ежеминутных,

Проходят за днями дни,

Находят с прохладным взмахом

Тот край, что затих в тени

Один на один со страхом.

Таким его сам прими,

Каким он бывал в неволе,

Остаток тепла возьми

Щепоткой лежалой соли, —

У всех отшумевших лет

В запасе не только опыт,

Но прежде всего – ответ

На чей-то неясный шёпот.

Пора для себя решать,

Надолго ли темень эта,

Где руки нельзя разжать

В немом ожиданье света, —

Хотя бы намёк на знак

Почуять – и встать навстречу

Всему, что придёт и так,

Само по себе, замечу.

Ну что ж, ничего, стерпи,

Не строй из себя героя,

Опять по ночам не спи

Ненастной, глухой порою, —

Смотри в эту бездну так,

Как смотрят в пути на пламя,

Где зрелый сгорает злак,

Чтоб словом взойти над нами.

3 октября 1993

«Воссоздать неяркую красу…»

Воссоздать неяркую красу

Этих дней, где листья на весу

Всё ещё не мечутся отпето,

Что-то в мире словом оправдать —

Может, всё, что хочет отрыдать, —

Вот она, осенняя планета!

Что за прок в запасах на потом,

Что за бредни выведут гуртом

На холмы, встающие лавиной

Перед гранью, выжженной тоской,

На пороге мерзости мирской,

К берегам идущею с повинной?

Всё равно останутся пути,

Где привычней всё-таки брести,

Чем жалеть о том, что принимало

За монету чистую других, —

Ты всегда был подлиннее их —

И, пожалуй, этого немало.

19 октября 1993

«Неспешные такты мурлыча…»

Неспешные такты мурлыча,

В погоду врастаешь тайком,

Как будто бы чуя добычу,

Доволен любым пустяком.

Пускай это луч над горою,

Пробиться успевший сюда,

Где всё, что пригодно для строя,

Со мною уже навсегда.

Пускай это бред звукоряда

В потёмках октябрьской воды —

Но лучшего мне и не надо,

И я заметаю следы.

И кто я? – попробуй проведай!

Добытчик того, что во мне,

За дружеской редкой беседой

Я вечно от всех в стороне.

И вам не дано догадаться,

Пока ещё почва жива,

Куда вам вовек не добраться —

Откуда берутся слова.

Так будь же великою, тайна,

Томись на виду меж людей!

А ты, заглянувший случайно,

Державинских жди лебедей.

21 октября 1993

«К Соловьиному дню приближаясь…»

К Соловьиному дню приближаясь —

К сердцевинному дню —

В зеркалах ваших смут отражаясь,

Никого не виню

В том, что, слишком легко забывая —

Обо мне ли, в глуши

Повествующем, тон задавая,

Не смущая души,

О таком, что ищите в запасе

Золотом у любви,

Что в небесной защите – и в часе,

Прозвучавшем в крови, —

Иль о том, что, спасением вея,

Станет явным теперь,

Где стоят на песке, бронзовея,

Изваянья потерь, —

Обретенья вы цените всё же

На распутье веков,

Ощущая прощанье до дрожи

Меж сухих лепестков.

12 мая 1994

«Дерзость безрассудная в словах…»

Дерзость безрассудная в словах

(Ёмче и короче – буесловие);

Что-нибудь пожёстче, порисковее —

В байку о блаженных островах.

Живописью сельской на стекле

Станет ли просвечивать щемящее

Прошлое – зовущее, болящее,

Вещее, чуть-чуть навеселе?

В сумерках столетья, в темноте,

Станет ли заманчивей грядущее,

Где-нибудь кого-нибудь да ждущее,

Словно и сейчас на высоте?

Спешные кроятся рубежи

Ножницами ржавыми, недобрыми;

С холодом, сгустившимся меж рёбрами,

Точатся бесшумные ножи.

Можно ли замалчивать, скажи,

Всё, что нам готовит настоящее —

Нищее, зловещее, сулящее

Стражей от межи и до межи?

Ниже ли опустятся стрижи,

Пляжи ли насупятся безлюдные? —

Нити равновесия подспудные

В пору полнолуния свяжи.

23–25 мая 1994

«Меж пятой и шестой луной…»

Меж пятой и шестой луной

Ищи ответ на этот грустный

Вопрос о власти безыскусной

Непраздной музыки ночной.

Там звуки рвутся сквозь распад,

В пространстве рея и витая, —

И слышат где-нибудь в Китае

В Тавриде кличущих цикад.

Над бездной времени звеня,

Из недр незрячих прорастая,

Они трепещут, обитая

На грани звёздного огня.

Они клокочут и хрипят,

Летучей плотью обрастая,

Приют незримый обретая

В садах, где сызнова не спят.

И всем, чем грезишь, дорожа,

Всей кожей чувствуешь слиянье

С волшбой крамольной расстоянья

От рубежа до рубежа.

И вслед за мукою сплошной

Куда-то в самое сиянье

Меня ведут воспоминанья

Тропою хрусткою степной.

25–27 мая 1994

«Антифон киммерийский: стихающий хор…»

Антифон киммерийский: стихающий хор

Разделился – то море поёт упоённо,

То уже огибающий пряные склоны

Южный ветер, с разбухших стекающий гор.

С тополиной листвой, что во мгле прижилась,

В сердцевину затишья легко проникая,

Ты стоишь и стоишь, ко всему привыкая,

Для чего эта песня лилась и лилась.

Не впервой тебе знать, что не будет потом

Ни вниманья, ни отзыва, – экое дело

Эта песня, что выстоять в мире хотела, —

Для кого-то, кто выжил на месте пустом!

Не впервой тебе помнить, что нечего ждать

Состраданья – куда оно вдруг задевалось? —

Что-то вроде намёка ещё оставалось,

Но теперь и подобья не тщись увидать.

Ничего, ничего, – может, вместе с дождём

Ты ещё обретёшь это кровное право

На такие деньки, где погодка на славу, —

А к тому, что приблизит их, сами придём.

9 июня 1994

«Двор травою сорной зарос…»

Двор травою сорной зарос,

Протекла из крана вода,

Словно прошлых не было гроз

Или вдруг ушли навсегда.

Что же там, поодаль, взошло

На дрожжах жары в тишине,

Чтобы вкось блеснуло стекло

И сползала тень по стене?

Кто же здесь, поблизости, ждал —

Непонятно, впрочем, кого —

Словно что-то впрямь увидал,

Что касалось только его?

Не казалось это отнюдь,

Приходило разом само,

Чтобы рядом взять да уснуть,

Проскользнуть строкою в письмо.

Не молчи – постой, погоди,

Научи стоять на холме,

Поднимай и дальше веди

В кутерьме земной, в полутьме.

Я и сам пойму, что к чему —

Но иду на зов, ибо в нём

Что-то есть, что мне одному

Помогло бы ладить с огнём.

13 сентября 1994

«Развеялись листья, осыпались розы…»

Развеялись листья, осыпались розы

В саду беспокойном твоём,

На том берегу, где житейские грозы

Встречать вы привыкли вдвоём.

Ещё не отвыкли вы трогать спросонок

Ладонь, что струила тепло,

Но яд расставанья замедленно-тонок —

И что-то, однако, прошло.

Никто не спасёт и никто не отыщет

В жестокой вселенской глуши,

Как дождь ни бормочет и ветер ни рыщет —

А встречи и так хороши.

Никто не навяжет чего-то такого,

Что души бы ваши спасло,

Никто не обяжет легко и толково

Сказать, что и вам повезло.

Прощанье ножами по коже проводит,

Когтями скребёт по хребту —

И вам не до сна, но никто не уходит

Куда-то туда, за черту.

Разлука слоёные бусины станет

Низать на смолёную нить —

И счастье, приблизившись, разом отпрянет,

Чтоб вместе его сохранить.

15 сентября 1994

«Разметало вокруг огоньки лепестков…»

Разметало вокруг огоньки лепестков

Что-то властное – зря ли таилось

Там, где след исчезал посреди пустяков

И несметное что-то роилось?

То ли куст мне шипами впивается в грудь,

То ли память иглою калёной

Тянет нить за собой – но со мною побудь

Молодою и страстно влюблённой.

Как мне слово теперь о минувшем сказать,

Если встарь оно было не праздным?

Как мне узел смолёный суметь развязать,

Если связан он с чем-то опасным?

Не зови ты меня – я и рад бы уйти,

Но куда мне срываться отсюда,

Если, как ни крути, но встаёт на пути

Сентября молчаливое чудо?

Потому-то и медлит всё то, что цветёт,

С увяданьем, сулящим невзгоды, —

И горит в лепестках, и упрямо ведёт

В некий рай, под воздушные своды.

Лепестки эти вряд ли потом соберу

Там, где правит житейская проза, —

Бог с тобой, моя радость! – расти на ветру,

Киммерийская чёрная роза.

17 сентября 1994

«Серебряно-ртутным комком…»

Серебряно-ртутным комком

Врывается ветер с испугу

В долину, совсем незнаком

Ни с тем, что спасало округу,

Ни с тем, что питало её,

Теплу придавало отваги,

Чтоб лета продлить забытьё,

А с ним и отсутствие влаги.

Но с осенью спор не веди,

Забудь неуклюжие шутки, —

А то мимоходом дожди

Нагрянут на целые сутки,

А то ненароком туман

В окне разольётся эмалью —

И разом начнётся обман,

Как будто бы взгляд в Зазеркалье.

Забудутся шелест и хруст,

В потёмках по дому блужданье,

Но сад мой окажется пуст,

Чтоб молча стоять в ожиданье, —

И странная вскинет пора

Лицо своё сонно-хмельное,

Чтоб вымотать душу с утра

И вспомниться с новой весною.

25 сентября 1994

«Ах, шагнуть бы нынче с крыльца…»

Ах, шагнуть бы нынче с крыльца —

За щекой подушечка мятная,

За спиной подкладочка ватная

Перешитого пальтеца —

Словно в детстве, в самую глубь

Октября, в оскомину самую,

В синеву и зелень упрямую,

Что желтеет, как ни голубь.

Не шуршит в песочных часах,

Точно змейка, струйка бедовая,

Не хрустит дорожка садовая

Той листвой, что вся в небесах.

В голосах, звучащих окрест,

Хрипотца да кашель с одышкою,

Да и свет утащат под мышкою,

Только птицы снимутся с мест.

Не старей, живая душа,

Не горюй, ведь всё перемелется —

То-то ветви по ветру стелются,

И юдоль твоя хороша.

Не робей, оставь на потом

Что-нибудь, хотя бы струение

Холодка сквозь все наслоения

Серебра в окне золотом.

4 октября 1994

«Со свечой, точно встарь, – при свече…»

Со свечой, точно встарь, – при свече,

У свечи, – в киммерийском тумане,

При тумане, в забвенье, в дурмане,

Сквозь туман – с лепестком на плече,

Сгустком крови сухим, лепестком

Поздней розы – в проём за кордоном,

В лабиринт за провалом бездонным,

В зазеркалье с таким пустяком,

Как твоё отражение там,

Где пространство уже не помеха,

Где речей твоих долгое эхо

Сквозь просвет шелестит по листам.

24 октября 1994

«Разубрана – мне глаз не оторвать…»

Разубрана – мне глаз не оторвать —

Неброскими цветами на закате

Вся улица, – в реке на перекате

Вода рокочет, – как её назвать,

Прохладою готовую обнять, —

Спасительною, чистою, родною? —

Всегда отъединённая от зноя,

Томит она, – да как теперь узнать,

Куда идти? – по тропке ли, в провал

За скалами, темнеющими прямо,

Где ветер впереди облюбовал

Воздушную вместительную яму

Для лежбища глухого своего,

А может быть, для игрища ночного? —

По кромке ли, туда, где ничего

Не чувствуя поблизости дурного,

Стрекочут на весу иль на лету

Какие-то невидимые твари,

Звенящую заполнить высоту

Готовые в неслыханном угаре,

Из глуби возникающие вдруг

И там же исчезающие снова,

Как будто бы природе недосуг

Сказать о них устало хоть полслова? —

Сюда ли мне? – конечно же, сюда! —

Я к берегу шагну из окруженья

Деревьев, не бывавших никогда

В заложниках земного притяженья, —

И брошусь в эту свежесть, в эту весть

О радости, о том, животворящем

И трепетном, которого не счесть

Ни в прошлом нам нельзя, ни в настоящем.

11 августа 1995

«Дать речи вылиться – и выситься за ней…»

Дать речи вылиться – и выситься за ней

Гигантом в мареве долинном,

В пристрастьях путаясь, как в месиве корней,

По расплывающимся глинам,

По чернозёму, по солончаку,

По травам, вышедшим с повинной,

Покуда бед с избытком на веку,

Брести сквозь посвист соловьиный,

Чтоб эта летопись погибнуть не могла,

Как западающие ноты —

И нарастающая звукопись вошла

В твои высокие частоты,

В твои заветные, святейшие места,

В твои тишайшие страданья, —

Дать строю зрение – и чуять неспроста,

Что в этом – жизни оправданье.

18 июля 1996

«Вновь я свет узнаю с небес…»

Вновь я свет узнаю с небес —

Ни с того ни с сего нисходит

На холмы – и несёт, выходит,

Продолженье сплошных чудес.

Вновь я вас узнаю окрест,

Золотые глаза людские, —

Не напрасно деньки такие

Всех живущих срывают с мест.

Не подвластны они, пойми,

Никому – и не жду хвалы я,

Ну а вспомню года былые —

Так дивлюсь, что не лёг костьми.

Знать, не просто они царят,

Посреди сентября сияя, —

Но, незримую суть ваяя

Из обломков, гормя горят.

Некий образ из мглы встаёт,

Как сквозь сон, различим прекрасно,

Некий голос – я слышу ясно —

О любви мне опять поёт.

Что за грусть в нём и что за страсть! —

Словно в трансе, я это чую —

На скрещенье времён врачуя,

Он в пространстве не даст пропасть.

14 сентября 1996

«Вечерами – яблоки да чай…»

Вечерами – яблоки да чай,

Тихий жар, оставленный в печи, —

Головой тяжёлой не качай,

О былом, пожалуй, помолчи.

Что за пламя стыло над рекой —

Где-то там, в далёкие года,

Где к тому, что было под рукой,

Не вернёмся больше никогда?

Что за голос пел из облаков

Где-то там, в смятении моём,

Чтобы стаей вился мотыльков

Каждый миг, постигнутый вдвоём?

Запоздалой странницею ты

В тишине склонялась надо мной —

И теснился сгусток темноты

В стороне нехоженой лесной.

Дни пройдут – на счастье, на беду,

Прошуршат, сводящие с ума, —

Нет, не время было на виду

В этих снах, а музыка сама.

За волною новая волна

Захлестнёт где камни, где песок —

Не томит ли давняя вина? —

Серебрит затылок да висок.

Что-то к горлу вроде подошло —

Где он, вздох по далям золотым? —

Прорвалось – и встало на крыло,

Всё сбылось – так вспомним и простим.

Тихий свет увидим впереди,

Даже то, сощурясь, разглядим,

Что спасёт, – постой, не уходи! —

Не горюй, усталый нелюдим.

20–21 сентября 1996

«Она без возраста, душа…»

Она без возраста, душа,

Но так идёт ей, право слово,

Всё то, чем юность хороша, —

И молодеть она готова.

Да только зрелость – грустный рай,

В котором всякое бывает, —

И чувства, хлынув через край,

Свой тайный смысл приоткрывают.

Гостят у вечности года,

Минут позванивают звенья, —

И не постигнуть никогда

Того, чем живы откровенья.

Но что же всё-таки зовёт

Из бормотанья и камланья,

Покуда вдруг не прослывёт

Не удержавшимся за гранью?

И что за отзвук различим

В темнотах этих и просветах,

С тобою впрямь неразлучим,

Залогом песен не отпетых?

То весть, дошедшая с трудом

Из галактического плена,

Что реки будит подо льдом

И кровью вспаивает вены.

23 сентября 1996

«Размышляя о слове своём…»

Размышляя о слове своём,

Поднимаем усталые взоры мы —

И глядим за оконный проём,

В наслоенья за шторами

Пестроты, а потом – желтизны,

А потом – оголённости,

Что кругом, как нарочно, видны

При любой отдалённости.

Там холмов и хребтов на ветру

Виноватая складчина,

Там беспечность вступает в игру,

Да и всякая всячина,

С неизбежностью воли морской

И степной безымянностью,

Чтобы вдруг завершилось тоской

То, что кажется странностью.

Сторониться ли нынче хандры

Или сызнова броситься

В эту мглу, что слепа до поры? —

Только с каждого спросится,

Если выбор щедрот неширок

И сильны убеждения

В том, что нет у незримых дорог

Полосы отчуждения.

27 сентября 1996

«Любовь, зовущая туда…»

Любовь, зовущая туда,

Где с неизбежностью прощанья

Не примиряется звезда,

Над миром встав, как обещанье

Покоя с волею, когда

Уже возможно возвращенье

Всего, что было навсегда,

А с ним и позднее прощенье.

Плещась листвою на виду,

Лучась водою, причащённой

К тому, что сбудется в саду,

Что пульс почует учащённый

Того, что с горечью в ладу,

Начнётся крови очищенье

И речи, выжившей в аду,

А там и новое крещенье.

Все вещи всё-таки в труде —

Не предсказать всего, что станет

Не сном, так явью, но нигде

От Божьей длани не отпрянет, —

На смену смуте и беде

Взойдёт над родиною-степью

Сквозь россыпь зёрен в борозде

Грядущее великолепье.

27–28 мая 1997

«Звёзды мерцают над садом и кровом…»

Звёзды мерцают над садом и кровом —

Нечего ждать от юдоли

Кроме сиянья – не славы ль над словом? —

Надо бы сдержанней, что ли.

Как бы подняться и разом укрыться

Там, в этой бездне алмазной?

С кем бы обняться и где бы забыться

Здесь, в темноте безотказной?

Где безопасней и где беспокойней —

Здесь ли, где гаснет преданье?

Там ли, где явь, пусть земной и достойней,

Словно сплошное гаданье?

Некуда плыть мне и некого помнить

Там, в Океане Сварожьем, —

Надо бы сердце надеждой исполнить

Здесь, над степным бездорожьем.

Надо бы душу сберечь напоследок —

Век не ведёт к покаянью, —

Батько мой Орий, старинный мой предок,

Встань за незримою гранью!

Вряд ли когда-нибудь вновь повторится

Путь, что вдали остаётся, —

Всё, что не вправе врагам покориться,

Кровным родством отзовётся.

4 июля 1997

«Где почувствуешь: дорог вдвойне…»

Где почувствуешь: дорог вдвойне,

Хоть и мучил, бывало,

Этот отзвук – и встал в стороне,

Посредине развала

Дождевого – и врос, как тогда,

В отраженья живые

Этих песен, где всё – навсегда

И как будто впервые.

Что-то сдвинулось где-то внутри,

Под уклон покатилось,

Отряхнулось, зажгло фонари

И к тебе обратилось,

Что-то сердце иглою прожгло,

Да и горло пронзило,

Словно там, где любви не нашло,

Никому не грозило.

Позабыть бы о смутах людских

Сквозь душевную смуту,

Говорить бы ещё о таких,

Что бледны почему-то,

Продышать бы во мраке глазок,

Проторить бы тропинку

До поры, что стряхнёт на висок

Золотую крупинку.

Потому-то и медлит число

Появляться за словом,

И с луною былое взошло

Над укладом и кровом —

И в сознанье вошло, наравне,

С непогодою летней,

С этой гостьей, знакомой вполне

И отнюдь не последней.

25 июля 1997

«Жёлтым салютом листья взлетают…»

Жёлтым салютом листья взлетают,

Ну и закат – йод!

Музыка стихнет – и возрастает,

Прошлое влёт бьёт,

Вместе с тоскою где-то витает,

В небе гнездо вьёт,

За сердце, хмурясь, разом хватает,

Яд или мёд пьёт.

Что же, скажи мне, душу питает

Всем, что к судьбе льнёт,

Мысли читает, слёзы глотает,

В бедах своё гнёт?

Что за сиянье в дымке не тает,

Бездну сулит льгот?

Музыка вспыхнет – и прорастает

Ввысь – и любви ждёт.

18 мая 1998

«С песчаным таяньем…»

С песчаным таяньем,

С небесным гласом,

Почти отчаяньем

Пред каждым часом,

Почти парением

Пред мигом всяким,

С таким горением —

Навстречу знакам.

С такою верою —

Навстречу звукам

С их звёздной мерою

Всем снам и мукам,

С такою силою —

Ко всем приметам,

С височной жилою,

Звенящей светом.

27 мая 1998

«Гляди-ка в оба, да не сглазь…»

Гляди-ка в оба, да не сглазь —

Из озарений, из наитий

Она возникла, эта связь, —

Не задевай узлов да нитей.

Из бездны гибельной уйдя,

Она скрепит края столетий —

И только в трепете дождя

Её почует кто-то третий.

Не то сквозь сон она прошла,

Набухнув жилкою височной,

Не то скользнула, как игла,

В укрытье памяти бессрочной.

Песочной струйкою шурша,

Проникла в логово забвенья —

И вот, отвагою дыша,

Судеб распутывает звенья.

Водой проточною струясь,

Она размыла средостенья

И вышла, больше не таясь,

На свет, и с нею – обретенья.

За тканью времени живой

Растенья вздрогнут и воспрянут —

И вскинут вдруг над головой

Свой мир, и ждать не перестанут.

И то и дело, как ни строй

Воздушных замков очертанья,

В единый миг пчелиный рой

Сгустит былые испытанья.

И ты узнал их, видит Бог,

И вновь лицо твоё открыто, —

Они грядущего залог

И настоящего защита.

6–9 июля 1998

«Как в годы нашествий, шуршат…»

Как в годы нашествий, шуршат

Листвою сухою

Деревья – и всё ж не спешат

К хандре, к непокою,

К зиме, что прийти навсегда

Хотела бы снова,

И даже незнамо куда,

Порукою – слово.

Так что же останется здесь?

Журчание струек

Сквозь жар, обезвоженный весь,

Да ворох чешуек

В пыли, у подножья холма,

Да взгляды хозяек,

Да ветер, сводящий с ума,

Да возгласы чаек?

И что же грядёт впереди —

Безлюдье, глухое

К тому, что теснится в груди,

Что есть под рукою,

Что смотрит из каждого дня,

Томясь на безрыбье,

Входя в сердцевину огня

Гремучею сыпью?

И всё же не надо вздыхать

О том, что пропало, —

Ему не впервой полыхать,

Звучать как попало,

Вставать, наклонясь тяжело,

Быть сердцу по нраву, —

Оно никуда не ушло,

Как звёздная слава.

10 августа 1998

Хорал

I

Думаю – о былом. Нечего жить ушедшим?

Помилуйте! – настоящее слишком связано с ним,

Чтоб уходить навеки. Всё оно – в человеке.

Вместе с грядущим. Каждый тройственным чудом храним.

Чудом времён, однажды кем-то соединённых?

Свыше? Конечно. То-то вместе им жить да жить.

В этом единстве – тайна граней их, опалённых

Жгучим огнём вселенским. Надо ли в нём блажить?

Нет умиранья свету. Песня ещё не спета.

Звук, возникая где-то, речь за собой ведёт.

Ночь на дворе иль вечер – снова пылают свечи.

Утро – ещё далече, но всё равно – придёт.

С днём драгоценным слиты все, кто с пространством квиты,

Чтобы искать защиты в том, что само собой

Станет поступком, шагом, взглядом, немалым благом,

Тягой к моим бумагам, песнею и судьбой.

II

Чудо не в том, чтоб взять его, словно птенца, в ладони.

Чудо – в том, чтобы ждать его. Верить упрямо в него.

Предстать пред ним – право, непросто. Постичь его – невозможно.

Недосягаемо чудо. Поскольку в нём – волшебство.

Пусть в измереньях новых звучат потайные струны.

Пусть Бах в парике сползающем слушает вновь миры,

В которых, сквозь все каноны, иные грядут кануны,

Планеты поют и луны. Звуки к нему – добры.

Клавир земного затворника. Вселенская партитура.

Хорал киммерийский. Фуга отшельническая. В глуши

Звучит извечная музыка. Горы упрямо хмуры —

Но вот и они светлеют. Отрада – есть для души.

Тише! Впрочем, настолько сроднился Бах с тишиною,

Что лишь в ней утешенье находит от невзгод мирских. Это сон?

Это явь для него. Напевы, как деревья, стоят за стеною,

Навевая что-то родное, вне законов и вне времён.

III

О чём я? Ах, да! – О времени. Об имени этого времени.

Земного? А может, небесного? А может быть, зазеркального?

О людях этого времени. О буднях имени в темени.

О празднествах, навевающих тревогу слова печального.

Печален мир. Потому что он изначально – радостен.

Радостен мир. Потому что – позже – он слишком печален.

С этой печалью и с этой радостью – мы уходим

В плавание. Но где-нибудь – мы неизбежно причалим.

О чём я? Ах, да! – Об имени. О времени этого имени.

О знамени, на котором вышито слово «свет».

О семени, прорастающем в степи. О море. О пламени,

В душе моей оживающем. А мыслям пределов – нет.

Радостен мир. Открытия в нём сменяют события.

Рушатся и воскресают неземные устои его.

Покуда в кругу созвездий мы хороводы водим,

Приходит к нам неизменно любви земной торжество.

IV

Постой! Побудь ещё рядом. Хотя бы чуть-чуть. Немного.

Никто тебя не заменит. Кому поведать о том,

Что сердце болит недаром, что вновь тяжела дорога

Меж слов, давно уже сказанных и спрятанных на потом?

С кем скоротать мне вечер? Кого увидеть в окошке —

Идущего наконец-то – из памяти ли? – ко мне?

Желтеют густые кроны. Листва лежит на дорожке,

Шурша на ветру приморском, как будто в живом огне.

Желания то сбываются, то сызнова не сбываются.

Не сдаются годам, упрямясь, чаяния мои.

Вдали, над холмами сизыми, что-то вдруг затевается —

Летят оттуда, сгущаясь, дум бессонных рои.

Куда мне теперь деваться от нового наважденья?

Со старым ещё не справился – а это настигло вмиг.

И что в нём за знак? Откуда? Возможно – предубежденья.

Возможно – предупрежденье. Нет, просто – рожденье книг.

V

Взгляд – и чутьё. И – шаг. В никуда?

Нет, в немую бездну.

В неизведанную пучину. Без причины?

О ней – потом.

Свет – и полёт. И – речь. Ниоткуда?

Нет, из вселенной.

Из легенды былой, нетленной – в мире, вроде бы

обжитом.

Речь – и порыв. И – взгляд. Шаг – и чутьё. И – след.

Звук – и восторг. Не спят? Музыка. Звёздный свет.

Бах. При свече и звезде. Век. При своей беде.

Круг. На морской воде. Далее – и везде.

Рукопись. При свече и при звезде? Я свыкся

С ними. С ними светлее – здесь, в ледяной ночи.

Летопись. На листе белой бумаги? Верно.

Скоропись. Набело. Так ли? Тающие лучи.

Реющее пространство. Таинство. Постоянство.

Ночь волшебства. Убранство далей: смола и мел.

Клич на пути к открытью. Ключ от высот. Наитье.

Голос. Вослед за нитью. Плач. Ты сказать – сумел.

2003–2004

«В киммерийском раздолье, чей лад…»

В киммерийском раздолье, чей лад —

Сущий клад, Божий сад, рай и ад,

Больше – всё-таки рай, ибо в нём

Реже страхи да игры с огнём,

Чем в былые года, с их бедой,

С их полынной звездой над водой,

С их упрямством, достойным похвал,

Ибо выжил и связи не рвал

Ни с отчизной, ни с верой своей,

Скиф, скиталец, певец, Водолей,

Ни с любовью, что всюду права,

Ни с надеждой, чьи помню слова,

С их волшбой и мольбой на холмах,

С их разбродом в домах и в умах,

С их тоской, с карнавалом химер,

Где кошмары, мечтам не в пример,

Настигали ночами в пути,

Дабы понял, куда мне идти,

Прорываясь вперёд или ввысь,

Напрямик, сквозь авось да кабысь,

Через морось бесчасья – иглой,

В глушь, где глиной, смолой и золой

Сдобрен смысла подспудного пласт,

Где простор никого не предаст,

Где покой вслед за волей встаёт

И хорошее что-то поёт

В киммерийском укроме, в тиши,

Где спасеньем, небось для души,

Станет речь, потому что лишь с ней

Крепнет дух средь седеющих дней.

2006

«Ангельское ли пенье…»

Ангельское ли пенье

В небе ночном я слышу,

Лунною ли ступенью

Свет, уходя за крышу,

Вдруг просквозит, бледнея

От глубины бездонной,

В боль, чтоб остаться с нею,

Сжиться с тоской бессонной,

С чаяньями моими

Необъяснимо слиться,

Длиться в любви, как имя

Верности, с речью сбыться,

От высоты бескрайней

До неизбежной дали

В путь уходить, чтоб с тайной

Справились вы едва ли, —

В зимней моей пустыне,

Странно меня тревожа,

Все мои мысли ныне —

С тою, что всех дороже,

С тою, в чьей власти, знаю,

Снова моё спасенье, —

Музыка ли земная,

Ангельское ли пенье.

20 января 2009

«И судьбе твоей нет предел…»

И судьбе твоей нет предела

На вселенском вечном пути —

Ведь живую душу вселяет

Неустанно, светло и осознанно

В животворных трудах своих,

Созидательных и целительных,

И спасительных для бытия,

Где любовь расцвела твоя,

В мирозданье живое Господь,

И по воле Творца мы живы,

И поддержаны, певчие, творчеством,

И ведомы – звучащим словом,

И хранимы – небесным светом,

И едины – вселенским родством.

2011

«Здание книги. Дом. Соты пчелиные. Гнёзда…»

Здание книги. Дом. Соты пчелиные. Гнёзда

Птичьи. С каким трудом в небе сияют звёзды!

Музыка книги. Лад. Полифония. Воля.

Всё, чему нынче рад. Волны. Частоты. Поле.

Мир. Не ленись, войди! Всё – для тебя. Живи в нём.

То-то звучит в груди сердце – вселенским гимном.

Свет. Посмотри же – свет. Свет. А за ним – сиянье.

Взгляд – из минувших лет. Мыслей и слов слиянье.

Книга. Вечерний звон. Зов на рассвете. Доля.

Книга. Блаженный сон. Сгустки любви и боли.

Книга. Список утрат. Перечень обретений.

Книга. Волшебный сад. Сборище средостений.

Книга. Ключ. Или – клич. Плач. Или с плеч – обуза?

Ноша. Надежда. Спич. Пой вдохновенно, муза!

Книга. Отрада. Луч солнечный. Дух. Горенье.

Вера. Мой голос – жгуч. Всем на земле – даренье.

2012

«Мне знать о том сегодня не дано,…»

Мне знать о том сегодня не дано,

Кто книгу эту в будущем откроет,

Кто душу несговорчиво настроит

На то, что было слишком уж давно.

Подобие воздушного моста

Протянется незримо между нами —

И с новыми сомкнутся временами

Слова мои – наверно, неспроста.

Ну, здравствуй, здравствуй, – сердце отвори

Навстречу лихолетью и печали,

Где речь мою впотьмах не замечали,

Хотя она светилась изнутри.

Прислушайся к дыханию в ночи,

Вглядись туда, где больше, чем у прочих,

Кипело чувств, до шума не охочих, —

Пойми и помни, помни и молчи.

И незачем, пожалуй, объяснять,

Чего когда-то стоило всё это —

Весь этот мир, где таинства и света

Довольно, чтоб вселенную обнять.

И, светом этим издали ведом

И таинства почувствовав биенье,

Ты сам придёшь ко мне хоть на мгновенье

Сюда, где дух мой жив и прочен дом.

28 февраля 1992

Content

Владимир Алейников
Звучащий свет

I

«Откуда бы музыке взяться опять?…»

«Конечно же, это всерьёз…»

«Ставшее достоверней…»

«Для смутного времени – темень и хмарь…»

«Воображенья торжество…»

«Тирсы Вакховых спутников помню и я…»

«Для высокого строя слова не нужны…»

«Вот и вышло – ушла эпоха…»

«Курево скверное – «Ватра»…»

«Разъединённые в сумятице мирской…»

«Век не гулянье и кровь не вода…»

«Слова и чувства стольких лет…»

«Багровый, неистовый жар…»

«От разбоя и бреда вдали…»

«Тому, кто сам уже оставил впрок…»

«Что же мы видели, глядя сквозь пламя?…»

«Привыкший делать всё наоборот…»

«Как мученик, верящий в чудо…»

«Ты думаешь, наверное, о том…»

«Всё дело не в сроке – в сдвиге…»

«А чуда ни за что не рассказать…»

«Те же на сердце думы легли…»

«Выскользнув и пропав…»

«Ты, душа, влеченья не скрывала…»

«Покуда завораживаешь ты…»

«Эти выплески сгустками крови…»

«Воспоминание томит меня опять…»

«Страны разрушенной смятенные сыны…»

«Взглянуть успел и молча побрести…»

«День к хандре незаметно привык…»

«Призрак прошлого к дому бредёт…»

«От заботы великой твоей…»

«Шум дождя мне ближе иногда…»

«Где в хмельном отрешении пристальны…»

II

«Когда в провинции болеют тополя…»

«Оттого-то и дружба ясна…»

Октябрьская элегия

Прощание – встреча

Гроза издалека

«Блаженнее долю другой воспоёт…»

Элегия

«Мне вспомнилась ночью июльскою ты…»

«Стрижей не видать над рекой…»

Оттепель

Элегия

Февраля прощальная песнь

Ночные цветы

Апрельским вечером

Элегия сверчков

Роза в дожде

Светляки

Вечерняя заря

III

Там светло

Не более чем новая обитель

Облака

Ближе к вечеру

Чем слово древнее

Отрешенье

Полнолуние

Лишь в дожде

Содроганье сердца в груди

Зачем объяснять?

Не умолкли сверчки

Поэтому, наверное, и вхож

Опавшие листьями взгляды

Может, вспомнишь?

Ну вот и вечер

Имя любви

День Хлебникова

Полночь

Февральской музыке

В сумерках

Рождение гармонии

Каштаны

Акации в цвету

Есть состояние души

Есть имя

Предгрозье

После дождя

Две мелодии

Слова

К юности

Только с голоса

Когда бы

Мне ясен сон

Под шатром неизменных высот

Где сокровища речи сокрыты

Из августа

Почти колыбельная

У реки

Объяснение

Надо петь

Золотое начало света

Элегия

И вовсе не о таком

Знаки

Флоксы

Луна в сентябре

«На прибрежной скале я сорвал…»

IV

«Надо ли, чтобы слова разрастались…»

«Пусть я вам не нужен сегодня, покуда…»

«Какая-то млечная пыль…»

«И снежным запахом влекомы…»

«И ты кружишься меж держав…»

«Кто из нас в одиночку поймёт…»

«Вот холодом повеяло ночным…»

«И смысл поступков строен стал и строг…»

«В неспешных действиях, поступках и словах…»

«Я ничего не видел, кроме…»

«Широких крыл прикосновенье…»

«Твоих ли, осень, здесь владений нет…»

«Если можешь, хоть это не тронь…»

«Глаза приподняв непрошенно…»

«Распознать знакомое струенье…»

«Пространства укор и упрямства урок…»

«К вечеру потеплело…»

«Своя интонация, знаю…»

«Мне оставлено так немного …»

«Сомнамбулическая высь,…»

«Уходит какая-то сила…»

«Выгнутая лоза…»

«Я вернуться хочу туда…»

«Этот жар, не угасший в крови…»

«Свечи не догорели,…»

«К югу – и на восток…»

«Так в марте здесь, как в Скифии – в апреле…»

«Вытяни руки, замри…»

«Уже не в силах чародей…»

«Эту книгу когда-нибудь молча открой…»

«И всё же изумлению сродни…»

«Навестила б сызнова меня…»

«Запела, выросла строка…»

«Покуда я сам не узнаю, куда…»

«Отшельничая сызнова в глуши,…»

«Не в стогу, видать, находить иглу…»

«То роем пчёл, то птичьим говорком…»

«И свет звезды в теснине междуречья…»

«Каждой твари – пара в подлунном мире…»

«Шумит над вами жёлтая листва,…»

Ночь киммерийская

«Когда закручен лист жгутом…»

«Когда закручен лист жгутом…»

«Скифские хроники: степь да туман…»

«И вот он, приют неизведанный мой…»

V

«К золотым ведёт островам…»

«И столькое было давно по плечу…»

«Пристрастный плещется родни…»

«Насколько чувством спаяны взаимным…»

«Птахой единственной в небе пустом…»

«Разве опять вдруг подойти…»

«Смущаться посвящённым не впервой…»

«С охапками хризантем…»

«Воссоздать неяркую красу…»

«Неспешные такты мурлыча…»

«К Соловьиному дню приближаясь…»

«Дерзость безрассудная в словах…»

«Меж пятой и шестой луной…»

«Антифон киммерийский: стихающий хор…»

«Двор травою сорной зарос…»

«Развеялись листья, осыпались розы…»

«Разметало вокруг огоньки лепестков…»

«Серебряно-ртутным комком…»

«Ах, шагнуть бы нынче с крыльца…»

«Со свечой, точно встарь, – при свече…»

«Разубрана – мне глаз не оторвать…»

«Дать речи вылиться – и выситься за ней…»

«Вновь я свет узнаю с небес…»

«Вечерами – яблоки да чай…»

«Она без возраста, душа…»

«Размышляя о слове своём…»

«Любовь, зовущая туда…»

«Звёзды мерцают над садом и кровом…»

«Где почувствуешь: дорог вдвойне…»

«Жёлтым салютом листья взлетают…»

«С песчаным таяньем…»

«Гляди-ка в оба, да не сглазь…»

«Как в годы нашествий, шуршат…»

Хорал

«В киммерийском раздолье, чей лад…»

«Ангельское ли пенье…»

«И судьбе твоей нет предел…»

«Здание книги. Дом. Соты пчелиные. Гнёзда…»

«Мне знать о том сегодня не дано,…»