Баркова Александра

Функции "младших героев" в эпическом сюжете

Баркова А.Л.

Функции "младших героев" в эпическом сюжете

ВСТУПЛЕНИЕ

Отправной точкой для исследования послужило наблюдение над исключительными особенностями былины “Илья Муромец и Калин-царь” в русском эпосе: если все другие былины имеют достаточно определенный сюжет и в вариантах разнятся детали, то здесь перед нами практически два (или даже три) сюжета, не сводящиеся в единый. Это, во-первых, былина о ссоре Ильи с Владимиром и бое с войском Калина (Далее: [“былина о ссоре и бое”]), и, во-вторых, былина “Илья, Ермак и Калин-царь ”(Далее: [“былина о Ермаке”]), которая начинается непосредственно с военных действий. Коротко обрисуем ее сюжет.

Калин-царь отправляет посла в Киев, угрожая Владимиру, но киевские богатыри отказываются выступить на защиту города, объясняя это тем, что они устали от сражений. На битву просится Ермак, племянник Владимира или Ильи Муромца; юноше семнадцать, а чаще двенадцать лет. Далее действие переносится на богатырскую заставу, где богатыри посылают Ермака разведать численность войск Калина, а он ради собственной чести вступает в бой с врагом. Проходят сутки или трое, Илья Муромец решает остановить Ермака, причем вариантов мотиваций два: либо Илья боится, что Ермак “пересядется”, то есть надорвется, либо Илья фактически ревнует Ермака к славе: “Ты сегодня пообедал, / Дай нам хоть поужинать!”. Во всех случаях Илья налагает на Ермака “храпы”, причем подходит к богатырю сзади, иначе Ермак примет его за татарина и убьет. Теоретически от этой внезапной остановки сердце Ермака должно разорваться, однако смерть молодого героя происходит далеко не во всех былинах. Если описанный выше сюжет отличается завидной устойчивостью [Астахова. С. 463], то варианты финала крайне разнообразны, и их мы рассмотрим позже.

К былине о Ермаке примыкает сюжет ([Далее: Самсоновский вариант]), в котором рядом с Ильей Муромцем действует его дядя Самсон, а сам Илья оказывается в роли младшего богатыря. Былина начинается с посольства Калина-царя, далее Илья Муромец едет к Самсону, прося помочь, и, пока Самсон собирает богатырей, Илья бьется. Во время боя Илья попадает в последний из трех подкопов, он пленен, но срывает путы, сражается телом татарина, а вовремя подоспевшие Самсон с дружиной завершают разгром вражеского войска. В ряде записей былина начинается с того, что Илья по навету бояр посажен в погреб, Апраксья кормит его три года, затем подступает Калин-царь, Илья освобожден и едет биться.

Несмотря на то, что герой первой былины – юный Ермак, ни в одном сказании более не фигурирующий, а герой второй – Илья Муромец, “старый казак”, центральный персонаж русского эпоса, сюжеты обоих сказаний чрезвычайно сходны. В обоих случаях где-то в отдалении есть дружина, которую возглавляет дядя основного персонажа, и эта дружина почему-то бездействует (варианты мотивации мы разберем позднее, но их многообразие очевидно свидетельствует о вторичности). Бой приходится принимать одиночке. Когда ему приходится совсем туго, то дружина спешит ему на помощь; впрочем, эта помощь почти излишняя – герой-одиночка способен одолеть вражеское войско сам. Обратим внимание, что с обоими героями связана тема гибели – в первом случае Ермак гибнет от излишней заботы Ильи, во втором – промедление богатырей чуть не стоит Илье жизни, и спасают Муромца отнюдь не они, а его собственная ярость, удесятерившая силу.

Итак, за внешним несходством двух былин стоит общность сюжетных схем. Совершенно иначе обстоит дело с “былиной о ссоре и бое”. Завязка былины: Илья Муромец обливает вином подаренную Владимиром шубу, произнося при этом угрозы в адрес Калина-царя, за это богатырь посажен в погреб по навету бояр; от смерти его спасает Апраксья. Далее – бой Ильи с вражьим войском с уже упомянутым мотивом подкопов, плена, боя телом татарина. Важно отметить, что большинство сказителей сосредотачивают свое внимание на первой половине былины, а про обстоятельства боя не помнят – Илья просто разбивает татар. Причину этого невнимания к подробностям батального эпизода нам предстоит выяснить.

Принципиальная разница между этим сюжетом и двумя предыдущими состоит в том, что “былина о ссоре и бое” моногеройна. К ней не применим вопрос, почему бездействовали другие богатыри, пока Илья бился, – их отсутствие объясняется сюжетной необходимостью, выделением Ильи как единственного защитника Киева. Иное дело – бьющийся “трое суточек” богатырь, которому почему-то не спешат помогать старшие товарищи во главе с дядюшкой. Мы полагаем, что такой богатырь выступает в роли “младшего героя”, причем юный Ермак собственно “младшим героем” и является, а центральный герой русского эпоса Илья Муромец оказывается именно в роли “младшего”, не будучи им.

Термин “младший герой” не связан с возрастной оценкой персонажа, хотя подавляющее большинство таких богатырей – юноши или мальчики (почему мы и приняли этот термин). “Младший герой” – это герой, младший по статусу в богатырском сообществе (спутник, помощник, слуга) либо по роли в сюжете (нуждающийся в помощи, в частности – в спасении из заточения), нередко эти две черты сочетаются. При этом “младший герой” совершенно необязательно будет второстепенным персонажем: как мы видели на примере былины о Ермаке, такой герой является центральным в сюжете. Во всех случаях “младший герой” сопоставляется с главным, а не противопоставляется ему. Это означает, что главный и “младший” герои исходно выступают вместе, они пытаются совершить один и тот же подвиг, который и служит мерилом сопоставления их силы (как правило, они это делают по очереди). Встреча главного и “младшего” героев не описывается или выносится в отдельное сказание. В тех случаях, когда эти два героя враждебны друг другу, между ними практически никогда не происходит поединка, им приходится прибегать к достаточно сложным способам устранения соперника. Независимо от наличия или отсутствия этой враждебности “младший герой” гибнет очень часто (это достаточно надежный критерий выделения образа), не менее часто с ним связан мотив “едва-не-гибель” [Гринцер. 1974. С. 229 и др.]или “смерть с последующим воскрешением”.

Главного героя эпического сказания окружает множество персонажей, взаимоотношения с которыми и составляют, собственно, сюжет. Ряд этих персонажей давно описан в науке – это враг, героиня, конь-помощник, эпический государь. Гораздо хуже обстоит дело с образом спутника героя, или “младшего героя”. Многие ученые обрисовывают тип эпического героя вообще, не сосредотачивая внимания на том, действует ли он одиночно, или в паре. Этот подход правомерен, однако отсутствие внимания к проблеме взаимоотношения героя с его спутником обедняет анализ самого центрального персонажа, ряд важных черт его образа при этом теряется.

В настоящей работе мы попытаемся осветить эту почти неисследованную эпосоведческую проблему, попытаемся охарактеризовать различные типы “младшего героя”, выявить те сюжетные ходы и мотивы, которые с ним устойчиво связаны. Исходным материалом нам послужат русские былины; в качестве сопоставительного будут привлечены все виднейшие памятники мирового эпоса (и ряд второстепенных).

Мы полагаем, что существуют четыре различных типа “младшего героя”, не сводящиеся к единому первоисточнику. Это сильный “младший герой”, слабый “младший герой” (нередко он является заместительной жертвой), “младший герой” с чертами волшебного помощника (так же часто оказывающийся заместительной жертвой); наконец, как мы видели на примере самсоновского варианта былины, в положении “младшего героя” может оказываться центральный герой эпоса. С каждым из этих типов будет связан определенный набор функций и сравнительно устойчивые схемы комбинации мотивов. Анализу каждого из этих типов мы посвятим отдельную главу.

Глава I

ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ИНСТРУМЕНТАРИЙ

Прежде чем анализировать конкретные тексты, нам необходимо определить терминологию, которой мы будем пользоваться в нашей работе.

Исследуя мировой эпос самых разнообразных стадиальных типов и хронологических периодов, мы будем придерживаться типологического подхода. Как писал В.М. Жирмунский, “черты сходства между героическим эпосом разных народов имеют почти всегда типологический характер” [Жирмунский. 1958. С. 144].

Мы полагаем, вслед за Б.Н. Путиловым и Е.М. Мелетинским, что эпический текст представляет собою реализацию сюжетного клише, набор архетипических мотивов и образов, на которые могут наложиться некоторые исторические реалии (по преимуществу имена героев и географические названия): “Всякие подлинные мифологические события... укладываются в прокрустово ложе готовой мифологической структуры” [Мелетинский, 1976. С. 177], “эпическая история в определенном смысле противостоит истории реальной, она как бы исправляет несовершенство этой последней, освобождая ее от трагических ошибок и несправедливостей” ([Путилов. 1975. С. 164]. На примере рассматриваемой нами былины это видно особенно ярко: русские богатыри разбивают татар в первом же бою), “былинные герои – это постоянные типы... Нет никаких оснований видеть за этими типами реальных людей, некогда действовавших в истории” [Путилов.1966. Т. Х. С. 119]. Хорошо известны примеры полной противоположности исторического и эпического факта – Кралевич Марко, Сид; иногда поиск прототипа эпического героя среди исторических деятелей обречен на неудачу потому, что их называли в честь него (так обстояло дело, в частности, с Зигфридом) [Жирмунский. С. 10, 66]. В настоящее время практически нет необходимости доказывать несостоятельность взглядов исторической школы (ее критиковали А.П. Скафтымов [Скафтымов]и А.Н. Веселовский [Из лекций А.Н. Веселовского по истории эпоса (публикация В.М. Гацака). 1975. С. 300-301], а подробный разбор ее ошибок был сделан Б.Н. Путиловым [Путилов. 1975. С.164-174]); мы упоминаем это лишь потому, что в рассматриваемой нами былине фигурирует несомненно историчное имя – Ермак, которое оказалось присоединенным к герою, степень архаичности которого покажет дальнейшее рассмотрение материала.

К сожалению, в реальность русских богатырей до сих пор верят не только сказители, но и некоторые ученые. Оставляя в стороне такие научные курьезы, как анализ Б.А. Рыбаковым былины о Святогоре (былина историзирована им настолько, что приведена фотография гроба, в котором умер Святогор!) [ Рыбаков. 1963. С. 132], мы позволим себе вступить в спор с другим прославленным ученым – Д.С. Лихачевым, который рассматривал устное творчество с тех же позиций, что и письменные тексты, и доказывал, что народ не создает “сознательно... (курсив мой. – А.Б.) в былинах открыто вымышленных героев и открыто вымышленные события так, как их создают авторы литературных произведений” [ Лихачев. 1968. С. 421]. Суждение бесспорно верное, но ни в коей мере не доказывающее историчность богатырей, поскольку отсутствие сознательной установки на вымысел не является гарантией достоверного отражения исторических фактов. Далее Д.С. Лихачев пишет: “Русская литература до XVII века не знает откровенно вымышленных сюжетов и откровенно вымышленных героев... Нельзя думать, что фольклор эпохи феодализма стоял в этом отношении на более новых позициях, чем литература” [Лихачев. 1968. Левинтон. С. 333; Путилов. С. 173. С. 421]. Как видим, здесь совершенно игнорируется различие коллективного (фольклорного) и индивидуального (книжного) авторства, что и приводит к ошибке. Разумеется, былина воспринимается певцами и их слушателями как правда [Лихачев. 1968. С. 434]; [Пропп. 1976. С. 119-120], однако перцептивный аспект нельзя смешивать с генетическим. Кстати, те же ошибки присущи и такому фундаментальному труду, как книга Г.М. и Н.К. Чадвиков “Происхождение литературы” [Chadwick H.M. & N.K. 1932. V.1. P. 13-18].

Подобное смешение приводит к неразличению понятий “эпос” и “историческая песня”. Последняя, хотя и обязана своим возникновением четко определенному историческому событию, тоже поднимается на достаточно высокий уровень художественного обобщения. При описании исторического события не только эпосом, но даже и историческим преданием, важно не точное отражение фактов, а воспроизведение мифологической схемы [Байбурин, Левинтон. 1984. С. 232]; [Левинтон. 1992. Т.II. С. 333]; [Далгат. 1988. С. 91-99], из реальных событий народная память отбирает те, которые соответствуют структуре мифологического клише [Неклюдов. 1998], истинность эпоса или мифологизированного предания превосходит истинность подлинной истории [Левинтон. С. 333]; [Путилов. С. 173]. На это достаточно решительно указывал еще А.Н. Веселовский: “Эпический Владимир мог с самого зарождения эпоса отличаться от Владимира исторического” [Из лекций А.Н. Веселовского по истории эпоса. С. 300].

Итак, эпос предстает как некая квазиистория [Мелетинский. 1976. С. 276] и обладает своим особым хронотопом, то есть пространственно-временным континуумом. Мифическое время лишено протяженности [Мелетинский. 1976 С. 173], оно, по существу, является вечным настоящим [Гуревич. 1979. С. 108-110]; лишенное событий, оно как бы останавливается, и герой на протяжении многих “пустых” лет не изменяется [Гуревич. 1979. С. 145] – таковы Пенелопа, Гизельхер, Добрыня. “Пустому” времени в эпосе соответствует и “пустое” пространство – почти полное отсутствие пейзажных описаний [Гуревич. 1979. С. 74-75]. Эпические события относятся народом к глубокой старине, отделены “абсолютной эпической дистанцией”, все события полностью завершены [Гуревич. 1979. С. 25]. На эту особенность эпоса указывал еще Ф.И. Буслаев [Буслаев. 1887. С. 47]. В мифе и архаическом эпосе мифическое время – эпоха первотворения, эпоха первопредков [Мелетинский. 1976. С. 173, 269], в классическом эпосе мифическое время первотворения сменяется зарей национальной истории [Путилов. 1971. С. 32; Мелетинский. 1969. С. 434].

Как это ни странно, термины “архаический” и “классический” эпос четко не прописаны в отечественной науке. Так, в своем фундаментальном труде “Происхождение героического эпоса” Е.М. Мелетинский употребляет слова “архаический” и “догосударственный” эпос как синонимы, определяя при этом шумеро-аккадский эпос о Гильгамеше как архаический (с чем нельзя спорить) – при том, что даже самые ранние его формы не относятся к догосударственному периоду. Того же противопоставления архаического и классического эпоса как догосударственного и раннегосударственного придерживался и В.Я. Пропп. Разумеется, большинство памятников архаического эпоса относятся к догосударственному периоду, однако проводить знак равенства между общественным устройством и формой эпического повествования – неправомерно (эпос о Гильгамеше – ярчайшее тому подтверждение).

В своей более поздней работе “Введение в историческую поэтику эпоса и романа” Е.М. Мелетинский перечисляет признаки архаической эпики: сказочно-мифологический характер героики, богатырь сочетает в себе качества воина и шамана, важнейшим признаком героического характера является “строптивость”, враг предстает чудищем, в сюжете присутствуют отголоски деяний культурного героя, основные темы повествования – борьба с чудовищами, сватовство, родовая месть [Мелетинский. 1986. С. 63]. Добавим к этому, что главной составляющей того, что Е.М. Мелетинский определил “сказочно-мифологический характер героики” является анормальность, сверхъестественность образа главного героя эпоса.

Образ архаического героя наследует черты первопредка, который “объединял в себе тотемического прародителя и культурного героя” [Мелетинский. 1976. С. 208-209]. Герои-первопредки “вели себя часто не по правилам, так как правила только создавались в результате их жизнедеятельности” [Мелетинский. 1976. С. 222]. Отсюда главной отличительной чертой, более того – достоинством первопредка и образов, к нему восходящих, является анормальность в любом ее проявлении. В архаических представлениях способность к нарушению человеческих табу – показатель божественности [Гуревич . 1979. С. 77-89]; поэтому не может быть и речи о подражании деяниям первопредка или архаического героя – они лишь вызывают восхищение, граничащее с ужасом.

Анормально происхождение архаического героя: подобно первопредку, он рожден камнем (нарт Сосруко), сирота (якутский Эр-Соготох, что и переводится как “Одинокий муж”) либо у него есть только мать (финский Вяйнемейнен, армянские Санасар и Багдасар, шумеро-вавилонский Энкиду); на более позднем уровне герой “получает” одного земного родителя, другого – божественного (Геракл, Ахилл и т.д.) либо две пары родителей (ирландский Кухулин, индийские Рама, Кришна и другие аватары) [Баркова. 1994; Баркова.1996-1997].

Анормальна внешность героя – он исполин, так что его плечи подобны двум горным хребтам (алтайские богатыри), или след его колесницы оставляет глубокие рвы (Кухулин), или вместо палицы он сражается вырванным с корнем деревом (индийский Бхимасена, армянские богатыри). Отметим, что сочетание исполинских размеров и исполинской силы есть признак именно архаического героя и при переходе к классическому эпосу картина решительно меняется: возникают сюжеты типа “Победа Ильи Муромца над Идолищем”, где исполин терпит поражение от человека нормального роста. Отметим, что сходная победа Одиссея над Полифемом – поединок несколько иного рода – “не в равном... в силе и хитрости одновременно” [Шталь. С. 200-202], он более архаичен (Одиссей здесь выступает как наследник образа трикстера), в то время как Илья одолевает обжору Идолище силой. Учеными подчеркивалось [Пропп. 1955. С. 221];[ Путилов. 1971. С. 60], что в образе обжоры Идолища архаический идеал развенчивается – а для архаического героя аппетит является показателем силы (армянский Санасар съедает в семь раз больше своего брата-близнеца Багдасара – следовательно, он в семь раз сильнее его). Последнее, что мы отметим в связи с исключительной внешностью архаического героя, это его способность претерпевать гневное преображение, во время которого он чудесно-ужасным образом искажается (см. в настоящей работе).

Неуязвимость архаического героя выражается, как правило, эксплицитно (для более поздних типов героя она подразумевается: герой не гибнет, ибо он – герой). Архаические герои обладают железным (каменным, стальным, булатным) телом – якутский то ли каменно-, то ли железнотелый Нюргун Боотур Стремительный и другие персонажи олонхо, имеющие каменные или железные сердца (в прямом смысле) [Nekljubov S.Ju. 1981], нарты – булатно-стальной Батрадз, Тлепш, у которого железные ноги, и Хамыц, у которого стальные усы. В классическом эпосе неуязвимость не является природной чертой героя – она либо приобретается (например, Ахиллом – при рождении, Зигфридом – при совершении первого подвига), либо свойственна не телу героя, а его доспехам (индийский Карна, киргизский Манас). Еще более позднюю ступень развития представлений о неуязвимости героя видим в русской былине, где Илье Муромцу “смерть на бою не писана”, – то есть источник неуязвимости предельно “дематериализуется”. Оборотной стороной магической неуязвимости является мотив “ахиллесовой пяты” (наиболее ярким примером, кроме Ахилла, является Сигурд–Зигфрид).

В классическом эпосе эти черты героя уходят в подтекст, однако иногда они самым неожиданным образом проявляют себя – и вполне “человечный” богатырь вдруг оказывается сверхъестественным обжорой, или исполином, или об него ломается оружие врага (отзвук каменнотелости). Примеры подобного мы много раз встретим на страницах этой работы. Главная же черта архаического героя – его исполинская сила, дающая возможность в одиночку сокрушать чудовищ – в классическом эпосе становится общим местом, трансформируясь в способность истребить вражеское войско, и является характеристикой либо главного героя, либо вообще любого сколько-нибудь значимого персонажа.

К архаическому эпосу (и даже еще глубже – к мифам о первопредке) восходит и такой популярный мотив, как ссора эпического государя с лучшим из богатырей. В тех традициях, где образа эпического государя нет (например, в нартских сказаниях), герой ссорится с богатырским племенем (Сослан–Сосруко приходит на хасу незваным; обидевшись на нартов, он лишает их огня, и некоторые замерзают до смерти; в настоящей работе будут приведены аналогичные примеры их эпоса народов Африки). Корни этого мотива восходят к сказаниям о страхе людей перед могущественным, но не ведающим моральных законов первопредком – в конечном счете, этот страх является причиной ухода первопредка из мира людей [Мелетинский. 1976. С. 179]; [Котляр. 1984. С. 115]. Тот же страх иногда вызывает и архаический герой – якутский Нюргун, едва родившись, грозит гибелью всему миру, монгольский Хан-Харангуй может убить ни за что [Санжеев. С. 66-69, 133-141 и др.], на это же вполне способен и Зигфрид в немецких народных сказаниях [Чудесная повесть о Роговом Зигфриде // Песнь о Нибелунгах. С. 285], армянский Багдасар и другие. Даже в классическом эпосе герой способен обрушивать гнев на своих (наиболее яркий пример – Ахилл). Такой герой нередко отличается сверхъестественным происхождением или другими нечеловеческими признаками, так что мы вправе говорить, что кроме страха перед яростью, в этом мотиве присутствует и страх перед этим героем как нечеловеком, перед личностью, имеющей иномирное происхождение. На более поздних этапах, когда сверхъестественные мотивировки забываются или уходят в подтекст, причиной отторжения лучшего из героев является страх именно перед тем, что он – лучший, что он превосходит возможности обычного человека. На материале средневекового мышления это показано А.Я. Гуревичем, который писал о том, что для средневекового сознания любое отступление от стандарта (даже в лучшую сторону) подлежит наказанию [Гуревич. 1984. С. 201], доблестью считается сходство с другими [Гуревич. 1984. С. 216].

Мы не будем сейчас касаться такой важной проблемы, как трансформация архаического эпоса в классический, смена богатырских идеалов в эпоху ранней государственности – об этом подробно писали такие крупнейшие ученые, как Е.М. Мелетинский, В.Я. Пропп, Б.Н. Путилов; некоторое резюме их суждений можно найти в указанных выше моих статьях. Эта проблема лежит в стороне от темы настоящей работы, так как даже из приведенного материла видно, что выделенная нами во “Вступлении” триада мотивов (“Ссора”, “Бой с войском”, “Гибель младшего героя”) связана с наследием архаической эпики, с образом богатыря, имеющего ряд сверхъестественных черт, хотя и воспринимающегося и сказителями, и слушателями эпоса как человек, а не полубог. Несомненно, с развитием эпоса мотив враждебности героя к своим убывает – что является составной частью гармонизации морального облика героя при переходе от архаического эпоса к классическому. Заметим, что эта враждебность героя к своим выражается не только в мотивировке ссоры (точнее, в подтексте этой мотивировки), но и в вольном или невольном убийстве младшего героя. Иными словами, ссора и убийство младшего героя – это две стороны одной медали: враждебности архаического героя, имеющего черты первопредка, к своим. Второй мотив – бой с войском – есть наглядная демонстрация сверхчеловеческих качеств героя, особенно когда он претерпевает “гневное преображение”, которое в мировом эпосе изображается почти в одних и тех же формах.

Какова же судьба архаики в русском эпосе? По мнению В.Я. Проппа, в былинах от старых сюжетов остается только форма, содержание же меняется, иногда – полностью [Пропп. 1955. С. 57]. Дальнейший анализ русского эпоса на фоне мирового покажет нам, что далеко не всегда с мнением Проппа можно согласиться. Мы склонны придерживаться точки зрения Б.Н. Путилова, который писал: “Старый (то есть догосударственный – А.Б.) эпос разрушился как целое, дав жизнь новому эпосу и, как бы растворившись, оставил в нем свои многочисленные следы” [Путилов. 1971. С. 17-18]. Мы считаем, что эти следы сохранились не так уж слабо, как обычно принято считать, что архаический подтекст многих былинных мотивов можно выявить достаточно четко (В частности, былина о Святогоре сохранила черты инициатического мифа. См.: [Баркова. 1993. С. 79-80]).

“Классический славянский эпос не может быть понят... вне учета его связей с предшествующим эпическим наследием. В то же время он сам заключает в себе немалый материал для восстановления если не целостной картины, то, во всяком случае, существенных слагаемых догосударственного эпоса”, – писал Б.Н. Путилов еще тридцать лет назад [Путилов. 1971. С. 18]. Мы в настоящей работе попытаемся рассмотреть один из центральных былинных сюжетов в сравнительно-типологическом освещении, поскольку именно таким образом можно понять внутреннюю логику сюжета и законы его построения. К этому рассмотрению мы и переходим.

Глава II

СИЛЬНЫЙ “МЛАДШИЙ ГЕРОЙ”

Прежде чем заниматься непосредственным анализом этого образа, следует оговорить принципиальный момент, от которого зависит всё построение дальнейших рассуждений. Если мы сосредоточим свое внимание на собственно образе “младшего героя”, то мы получим представление о его происхождении, возрасте, отношении к вождю и дружинникам – и не более. Статичное, изолированное рассмотрение “младшего героя” нисколько не прольет света на вопрос, почему, собственно, он “младший”. И потому в центре нашего исследования будут взаимоотношения главного и “младшего” героев, то есть система мотивов, в которой действующими лицами являются эти два персонажа.

Даже беглый абрис круга былин о бое Ильи с войском Калина-царя приводит к выводу, что эти сказания строятся на трех мотивах:

- удаление главного героя от битвы (его распространенный вариант: ссора героя с эпическим государем),

- бой с войском,

- гибель “младшего героя” при попустительстве главного.

(Относительно гибели уточним: в том случае, когда в роли “младшего героя” оказывается Илья Муромец, мы имеем дело с тем, что П.А. Гринцер назвал “едва-не-гибель” героя. Впрочем, и в былине о Ермаке смерть юного богатыря не устраивает большинство сказителей. Поэтому для нас собственно трагический финал истории “младшего героя” – это лишь частный случай сюжета, где он может погибнуть. Правильнее было бы при определении мотива писать “едва-не-гибель”, однако это сделает название слишком громоздким. Поэтому мы в дальнейшем будем употреблять этот термин в тех случаях, когда гибель героя возможна, но не происходит.)

Итак, возникают вопросы: 1) сколь часто эти три мотива встречаются в мировом эпосе – как устном, так и литературном; 2) по каким законам (при каких условиях) возможно их объединение в цельный сюжет; 3) почему образ “младшего героя” устойчиво связан именно с этой триадой. Ответ на эти вопросы поможет нам выявить место былины о Ермаке в мировом эпосе.

* * *

Мы начинаем наш анализ образа “младшего героя” с Ермака. Былину о нем невольно хочется назвать “падчерицей отечественного эпосоведения”. Ее анализирует, кажется, только В.Я. Пропп [Пропп. 1955. С. 331-333] – и то не как самостоятельный текст, а как эпизод былины об Илье и Калине. И всё же В.Я. Пропп – единственным из ученых – не закрывает глаза на смерть Ермака, считая ее закономерной и даже отмечая, что гибель юного героя “подробно рисуется при описании боя” [Пропп. 1955. С. 333]. Но, несмотря на это утверждение, анализа подробной обрисовки кончины юноши у В.Я. Проппа нет, видеть в Илье Муромце хотя бы невольного убийцу Ермака ученый не желает.

Совершенно игнорирует эту былину А.М. Астахова, не упоминая ее в своей книге “Русский былинный эпос на Севере” (при том, что на материале этой былины четко видны региональные отличия – былина специфически олонецкая) и не включая ее в сборник “Илья Муромец”. В комментариях к этому сборнику былине уделена всего одна фраза – А.М. Астахова отмечает устойчивость сюжета и утверждает, что роль Муромца сводится к тому, что “он вовремя удерживает увлекшегося боем молодого богатыря” [Астахова. 1958. С. 463]. Такой подход и во времена А.М. Астаховой был не нов – еще комментатор сборника Киреевского решительно не приемлет трагический финал былины: “...Вспомним, как больше всех товарищей щадит он <Илья Муромец> всякую новую и молодую силу, как бережет и лелеет Ермака, которого, как младшего и позднейшего богатыря, творчество подводит к нему ребенком” [Кир. С. XXXV]. Близкой точки зрения придерживался и А.Н. Веселовский – в седьмом разделе своей работы “Южнорусские былины” он пишет: “Эпизод о гибели богатырей перенесся механически в соответствующее место песни о Ермаке, изнемогшем от вражьей силы” [Веселовский. С. 281-282].

Такая точка зрения ошибочна, и мы попытаемся доказать это настоящим исследованием. Былина о Ермаке является типичнейшим сказанием о “младшем герое”, своего рода эталоном такого сюжета. Но прежде чем сопоставлять былину с произведениями мирового эпоса, мы рассмотрим ее во всем многообразии вариантов.

Как мы уже указывали во “Вступлении”, завязка этой былины – отказ богатырей выступить на защиту Киева, которому грозит Калин-царь. Причина отказа – богатыри устали от сражений (Рыбн. № 120, Гильф. № 121, Сок.- Чич. № 5, № 38, № 62, № 102, Пар.- Сойм. № 132). Отметим, что, хотя подобная завязка весьма распространена в эпических сказаниях, она не логична: защитники родной земли отказываются выступить против врага. Однако подобные логические неувязки в эпосе чрезвычайно часто встречаются; кроме того, патриотизм эпических героев – черта классического эпоса [Баркова. Мифология.1998. С. 11-12], архаический герой движим личной враждебностью или местью, в противном случае он может побрататься даже с чудовищем - отголоски этого нередки даже в классическом эпосе. (Примером первого является Илья в былине о Сокольнике (богатырь щадит его как врага Руси, но затем убивает как сына, поднявшего руку на отца); примером второго – Добрыня в былине о бое со Змеем (первый бой завершается побратимством).)

Возможны и другие варианты завязки, например, причины отсутствия богатырей в Киеве неизвестны или неясны (Рыбн. № 7, Рыбн. № 39, Гильф. № 92, Гильф. № 138, Пар.– Сойм. № 20), либо Илья отправляется отвезти Калину откуп (Гильф. № 69, № 105, Кир. I, с. 58 (Здесь и далее ссылки на строки даются без буквенного указателя, на строфы – с указателем “стф.”, на страницы – с указателем “с.”.)).

Удаление богатырей служит внутренней мотивацией для выхода на битву Ермака: только в этом случае Владимир позволит биться почти мальчику, которому двенадцать лет. Следующий эпизод чрезвычайно важен для дальнейшего исследования. Выехав из Киева, Ермак едет отнюдь не в бой (Случаи, когда Ермак сразу едет биться, единичны [Гильф. № 105, Пар.– Сойм. № 20]) – он прибывает на богатырскую заставу, где богатыри посылают его подсчитать вражье воинство. Этот эпизод устойчиво связан с “младшим героем” сильного типа, который практически никогда не выполняет этот приказ, а немедленно начинает биться в одиночку (Рыбн. № 39, № 120, Гильф. № 92, № 121, № 138, Кир. I, с. 58, Пар.–Сойм. № 32, Сок.–Чич. № 5, № 62, № 131). В одном из текстов прямо указывается, что юный герой вступает в битву ради собственной чести (Сок.– Чич. № 5, 215-216).

Как мы отмечали в начальном пересказе былины, Илья Муромец и другие богатыри отнюдь не спешат на помощь Ермаку, а вступают в бой лишь тогда, когда обнаруживают угрозу их собственной славе: так, Илья стремится укротить Ермака, наложив на него “храпы”, но не вместе с юным героем одолеть врага. Особенно ярко это видно в версии Рябинина (Рыбн. № 7), где Муромец сначала посылает Алешу наложить “храпы”, Ермак их рвет, затем Илья посылает Добрыню, Ермак опять разрывает путы, – тогда сам Илья накладывает их – и Ермак умирает. Лишь после этого богатыри вступают в бой с татарами! В одной из записей Илья иносказательно г Пропп. 1955. С. 333.оворит юному герою, что тот должен поделиться с ними славой победы: “Ты сегодня пообедал, / Дай нам хоть поужинать!” (Сок.– Чич. № 131, 121-122).

Мы полагаем, что смерть молодого героя изначальна в этой былине; все прочие варианты судьбы Ермака мы склонны считать позднейшими. Однако это не устраивает большинство сказителей. В одних былинах Ермак гибнет (Рыбн. № 7, Сок.– Чич. № 38), в других – остается в живых (Рыбн. № 120, Гильф. № 69, № 105, Кир. I, с. 58, Пар.–Сойм. № 20, № 32, Сок.–Чич. № 5, № 106, № 131), в некоторых – его судьба неизвестна (Рыбн. № 39, № 74, Гильф. № 121, Сок.–Чич. № 62). Невольно напрашивается сравнение с другой былиной о смерти богатыря – “Три поездки Ильи Муромца”, которую тоже большинство сказителей не знает до конца (О том, что былина “Три поездки...” посвящена именно смерти Ильи, см.: [Баркова. “Мифология”. С.39]).

Финал былины: удар богатырей по татарам, пленение Калина-царя, которого в некоторых вариантах обязывают самого платить дань Киеву (Рыбн. № 7, № 120, Гильф. № 75, Сок.– Чич. № 5, № 106). Иногда встречаются другие варианты финала, чаще всего это сюжет “как перевелись богатыри на Руси”, где похвальба богатырей одолеть “силу небесную” воскрешает татар, причем из каждого убитого возникают двое, и богатыри гибнут в бою (Рыбн № 74, Гильф. № 121, № 138, Сок.– Чич. № 131).

Любопытно, что в двух последних случаях изо всех русских витязей уцелевает только Ермак. Редкий вариант финала, требующий отдельного разбора, это пространное описание победного пира (Сок.– Чич. № 62), куда не приглашают Илью Муромца (Сок.– Чич. № 38).

В других сборниках былина о Ермаке нам встретилась лишь единожды (Тих.– Мил. № 10): гибели молодого героя в ней не происходит, Илья вместе с Ермаком возвращаются с победой. Уникальным вариантом реализации сюжетного хода “младший богатырь бьется с вражеским войском в отсутствие Ильи Муромца” можно считать алтайскую былину (Кир. I, С. 56), где таким богатырем оказывается Савишна, жена Ильи. Она остается в живых, что, как мы видим, характерно для “младшего героя” в русском эпосе.

Основной вывод, который следует из приведенного материала, заключается в том, что Ермак – отнюдь не слабый, самонадеянный юноша, каким обрисовывал его образ В.Я. Пропп [Пропп. 1955. С. 333]. Это богатырь, вполне способный совершить тот подвиг, который в других былинах совершает Илья Муромец – в одиночку разбить татарское войско. Еще раз обратим внимание на выраженную в некоторых записях былины тему ревности Ильи к славе Ермака, хотя намерение Ильи устранить соперника ни в одной записи эксплицитно не выражено.

Последний момент будет очень важен для нас. Как мы увидим из дальнейшего материала, враждебность главного героя к “младшему” гораздо чаще подразумевается, чем выражается открыто.

Несмотря на уже отмеченное нами сходство былины о Ермаке и самсоновского варианта, мы не будем здесь анализировать последний, так как Илья Муромец не является “младшим героем”, он лишь выступает в функции “младшего героя”. Разбор подобных сюжетов нас ожидает в пятой главе, пока же мы лишь приводим одно важное для нас высказывание А.Н. Веселовского.

Суммируя результаты анализа и былин, и сказаний, ученый пишет: “1. Ермак выезжает из Киева, когда там нетбогатырей; находит их покоящимися в шатрах... сам пускается на татарское войско, богатыри являются ему на помощь; между ними главный – Илья Муромец, который в одной песне... назван его дядей. 2. Илья Муромец (выпущенный из тюрьмы) выезжает из Киева, где богатырей не случилось, просит богатырей о помощи, сам выходит против татар; богатыри выручают его; главный между ними – его дядя или крестный батюшка Самсон Самойлович... 3. Мы можем установить еще третью параллель: между этими былинными сюжетами и песней о Михайле Даниловиче [Веселовский. С. 46-47] “, А.Н. Веселовский указывает, что общие места всех этих былин “сводятся к типу юного богатыря, выезжающего самовольно на бранный подвиг и получающего помощь от старшего, ему родственного” ([Веселовский. С. 47]. Везде курсив А.Н. Веселовского).

Пока мы оставим последнее утверждение без комментария, отметим лишь, что среди приведенных А.Н. Веселовским былин нет ни одной, где бы Ермак погибал, хотя эти былины присутствуют в сборниках Рыбникова и Гильфердинга, на которые опирался ученый.

Следуя указаниям А.Н. Веселовского, мы обращаемся к былине о Михайле Даниловиче. Прежде чем анализировать ее, отметим, что все былины, так или иначе связанные с темой отражения татарских полчищ (или безымянной армии врагов, грозящей Киеву), – все эти былины обязательно содержат три мотива, выделенные в начале данной работы. Причина этого предпочтения средств описания боя с вражьей ратью, вероятно, кроется в том, что триада мотивов оказалась своего рода клише, по которому в классическом эпосе строятся все повествования подобного рода (забегая вперед, укажем, что в поле нашего зрения окажутся почти все эпические памятники Европы, составившие золотой фонд средневековой литературы).

Сюжет былины о Михайле Даниловиче отличается незначительным варьированием и выглядит примерно так. Старый богатырь Данила Игнатьевич уходит в монахи, оставляя вместо себя сына двенадцати лет от роду. Когда подступает орда, юный Михайло просит у отца благословения идти в бой, тот сначала отговаривает его, а затем благословляет. Во время боя молодой богатырь падает с коня (либо конь не одолевает последний из трех подкопов), конь вестником скачет в монастырь, а Михайло Данилович телом татарина или тележной осью побивает врагов. Тем временем на поле битвы приходит Данило Игнатьевич – но его помощь сыну уже не нужна (Кир., III, с. 38, с. 41).

Эта былина чрезвычайно широко была распространена в Архангельской губернии; в сборнике Григорьева она представлена семью записями. Отметим, что архангельские сказители практически не знали былины об Илье и Калине (две полные и две ущербные записи в том же сборнике), но чрезвычайно много пели о Василии-Пьянице (двенадцать записей, из них три ущербных – там же), то есть в их сознании татар одолевали Михайло Данилович и Василий-Пьяница, но не Илья Муромец. Этим объясняется некоторые переносы из былины об Илье и Калине в былину о Михайле (подкопы, плен, разрыв пут). Почти все архангельские былины о Михайле Даниловиче (Григ. № 231; Григ. № 289; Григ. № 293; Григ. № 343; Григ. № 344; Григ. № 385) содержат сцены с татарским послом, характерные как для былин об Илье и Калине, так и о Василии-Пьянице. Особенностью архангельской традиции можно считать причину освобождения Михайлы из плена: будучи связан и приговорен к казни, он молится – и чудесным образом разрывает путы (во всех записях, кроме Григ. № 344 и Григ. № 258 – весьма краткой и лишенной привязки к Киеву); в былине об Илье Муромце богатырь освобождается, разъярившись. Другая оригинальная деталь – конь, прибегающий на помощь к хозяину (Григ. № 231; Григ. № 258; Григ. № 289; Григ. № 293; Григ. № 343), благодаря чему бой Михайлы Даниловича с татарами предстает как в архаической форме (пеший герой сражается палицей), так и в классической (конный герой сражается мечом).

Отдельно рассмотрим взаимоотношения отца и сына в архангельских вариантах этой былины. Отправляясь на бой, двенадцати- (семнадцати-) летний богатырь сначала заезжает в монастырь попросить отцовского благословения (Григ. № 231; Григ. № 258; Григ. № 289; Григ. № 343; курьезом этот эпизод выглядит в Григ. № 293, где герой встречается с “отцом-матерью”), отец иногда советует ему добыть своего (отцовского) коня (Григ. №231; Григ. №289), а также предупреждает о подкопах (Григ. № 231; Григ. № 343). Узнав о пленении сына (неизвестно как), Данило Игнатьевич либо отправляется искать его тело (Григ. №231; Григ. № 258; Григ. № 289; Григ. № 343), либо хочет отомстить за него (Григ. № 385) – и в большинстве случаев не узнает выезжающего ему навстречу Михайлу, хочет его убить, но сын открывается отцу и всё завершается мирно (только в одном случае отец узнает сына сразу – Григ. № 289). В былине (Григ. № 293) Михайло сам приезжает к “отцу-матери” в монастырь после победы, Данило Игнатьевич принимает его за татарина, сын разубеждает его. Следует предположить, что причиной этого неузнавания было забытое сказителями переодевание Михайлы в одежду поверженного противника, какое нам известно по былине об Алеше и Тугарине.

Перед нами легко узнаваемая триада мотивов. Первый выражен в довольно редкой форме – уход отца в монастырь. Относительно второго отметим архаичное оружие Михайлы Даниловича, роднящее его и с Ильей, и с Сухманом (о нем см. ниже). Впрочем, таким же оружием побивают тьмы врагов и герои других эпических произведений, анализ которых еще впереди, – это типологически общее место мотива “бой с войском”. Теперь обратимся к анализу третьего мотива. Несмотря на то, что по тексту былины Данило Игнатьевич постоянно пытается уберечь сына от гибели, он своими действиями провоцирует ее, и Михайло Данилович вовсе не обязан отцу спасением своей жизни. Отсутствие отцовской помощи особенно ощутимо в тех вариантах былин, где Данило Игнатьевич ищет тело сына, а тот живым выезжает ему навстречу. Нам впервые встречается такая редкая форма третьего мотива как “Сын в роли младшего героя при отце” – и отец едва ни губит его. Забегая вперед, подчеркнем, что в подавляющем большинстве случаев в рамках мотива “Едва-не-смерть младшего героя при попустительстве старшего” отцы и сыновья ведут себя прямо противоположным образом: сын ни коим образом не виновен в смерти или едва-не-смерти своего отца (часто это обусловлено тем, что сын рождается после его гибели, рождается для мести), отец же вольно или невольно провоцирует гибель сына, как правило, тем, что позволяет ему отправиться на битву с сильнейшим противником. Пример подобного видим в албанской песне “Смерть Имера”, где главный герой албанского эпоса Муйи оставляет своего сына Имера одного защищать крепость – и мальчик гибнет в неравном бою, Муйи же потом мстит за его смерть (Старинные албанские сказания. М., 1971. С. 97-101).Это скрытое враждебное отношение отца к сыну – частное проявления наследия архаической эпики, где враги всегда в отдаленном (или не очень) родстве с героем, а родичи чаще враждуют, чем выступают солидарно.

Разбором различных былин о бое с Калином-царем занялся еще А.Н. Веселовский более ста лет назад. В своей работе “Южнорусские былины” он сопоставляет былину о Михайле Даниловиче с киевской легендой о Михалике и “Гисторией о киевском богатыре Михаиле сыне Даниловом”. В первом тексте Михалик – богатырь семи или двенадцати лет от роду, имеющий, несмотря на младость, недругов. Когда к Киеву подходят татары, то киевляне требуют выдачи Михалика врагам (здесь в сюжет включен ход былины о Василии-пьянице, однако опущена былинная мотивация этой выдачи). Юный богатырь выходит на битву и один побеждает всё татарское войско. После победы он, обиженный на Киев, уезжает в Царьград (или уходит в горы), увозя на копье Золотые Ворота [Веселовский. С. 12]. Второе сказание содержит те же элементы, но в другой последовательности: Михаил в одиночку одолевает татар, но затем его по навету бросают в тюрьму – Владимир не верит, что Михаил действительно совершил этот подвиг; князь посылает Илью Муромца посмотреть, побиты ли татары, и когда Илья это подтверждает, Михаила выпускают, и он уходит в монастырь.

Нельзя не отметить, что “Гистория” имеет ряд черт былин о Сухмане (см. далее) и об Илье и Калине: собственно, всё, кроме темы навета, роднит ее с былиной о Сухмане, навет же заставляет вспомнить обстоятельства заточения Ильи.

Другой патриарх отечественного эпосоведения, М.Г. Халанский, примерно в то же время провел сходное исследование. Взяв за отправную точку былину о Михайле Даниловиче, он привел несколько славянских параллелей. Это украинская дума об Ивасе Коновченке, сербская песни о Секуле и о Реле [Халанский. С. 45-49, 55]. Сюжет первых двух повествует о гибели молодого героя в бою с множеством врагов; этот герой – единственный, кто выкликается выйти против вражеского войска, так что эти сюжеты можно условно рассматривать не только как реализацию второго мотива из нашей триады (бой с войском), но и как реализацию третьего (гибель младшего героя при попустительстве старшего – здесь в роли последнего выступает бездействующее “свое” войско). В обнаруженной нами версии (“Кто лучший юнак?” // Сербский эпос. М.; Л., 1933. С. 356-358) Секула единственным из юнаков не воздает почести Арапу (ср. поведение Хонгора в некоторых песнях “Джангара”), он бьется с Арапом, и, когда Секуле грозит гибель, его спасает Марко. Песнь о Реле лишена мотива “Бой с войском”, сюжет ее таков: Реля, Марко Кралевич и Милош убегают от арапов, девка-арапка заставляет Релю обернуться и убивает его стрелою. Семантику этого сказания М. Халанский оставил без комментариев, но рассмотрение его в одном ряду с былиной о Михайле Даниловиче говорит о том, что ученый и здесь усматривает мотив гибели “младшего героя”. Нам представляется, что последняя сербская песнь структурно соответствует нартскому адыгскому сказанию о гибели Бадыноко (других вариантах – Ерыхшу). Интересующий нас эпизод таков: Челахстен, брат Агунды, к которой сватается Бадыноко, не хочет отдавать сестру за него, Челахстен вынужден скрыться в пещере, которую сторожат снаружи Сосруко и Бадыноко (и Ерыхшу в вариантах); Челахстен пытается поразить всех троих, но ему удается убить только одного Бадыноко (Ерыхшу) [Нарты. Адыгский героический эпос. С. 250-255]. Мы полагаем, что матримониальный мотив, на котором построено нартское сказание, находит параллель в гибели Рели от руки не мужчины, а женщины. Любопытно, что, хотя сюжет гибели одного из трех героев от вражеской стрелы достаточно реалистичен, он не встретится нам более ни в одном эпическом тексте, так что мы должны признать, что он опирается не на жизненную ситуацию, а на эпическую парадигму – гибель субститута главного героя эпоса (Марко и Сосруко соответственно); в сербском тексте мифологичность сюжета особенно заметна, поскольку Релю убивают после того, как он обернулся (Хрестоматийный пример – Орфей и Эвридика – является частным случаем отражения мифологемы запрета встречаться взглядом с существом из потустороннего мира (к которому типологически принадлежат и иноземные богатыри). Об этом запрете см.: Голан А. Миф и символ. С. 15).

Чрезвычайно ценны для нас выводы, сделанные М.Г. Халанским в связи с летописным рассказом о Демьяне Куденевиче [Халанский 1885. С. 50-57]. Никоновская летопись содержит два изоморфных сюжета, связанных с этим героем. В обоих Демьян оказывается единственным богатырем, способным защитить Переяславль от вражеского войска – в первом случае врагом оказывается другой русский князь, во втором – половцы; причем против соотечественников с богатырем едут еще шесть “отрок зело младых”, а против степняков он выходит биться один и – мало того! – “неимея ничто же одеяния доспешного на себе”. Оба раза богатырь заставляет вражеское войско отступить, но после второго боя умирает от ран. По ряду деталей М.Г. Халанский сопоставляет первое сказание с былиной об Илье и Калине, второе – с былиной о Сухмане, и эти сопоставления выглядят очень убедительными (мы не будем их пересказывать, поскольку общая картина достаточно ясна). Однако перед нами эпос и летопись, и неизбежен вопрос, насколько достоверно летописное свидетельство при таком сходстве с былинами. На этот вопрос М.Г. Халанский отвечает решительно (и мы с ним полностью согласны): “Как летописное сказание о Демьяне, так и соответствующие великорусские былины основаны на одном древнем эпическом мотиве. В XII веке в Переяславле он соединился с именем Демьяна Куденевича; перешедши на северо-восток Руси, он позже вошел в состав былин о Сухмане и Калине-царе” [Халанский. 1885. С. 56-57].

Этот вывод М.Г. Халанского для нас более чем важен: он свидетельствует о том, что описываемая нами сюжетная структура является продуктивной не только в пределах героического эпоса, но и вне его, что сказания об исторических личностях невольно воспроизводили общеэпическое клише.

* * *

На этом мы прервем наш анализ былин: “чистых” примеров реализации образа сильного “младшего героя” мы больше не обнаружим, а для анализа трансформированных случаев нам понадобится больший сопоставительный материал. Поэтому мы обратимся к поиску сильных “младших героев” в мировом эпосе.

* * *

Мы начнем наш анализ с “Илиады” Гомера, поскольку сопоставление Ахилла и Патрокла как главного и “младшего” героев давно признано учеными [Гринцер П.А. Указ. соч. С. 31-233]. Сюжет поэмы целиком строится на триаде обозначенных мотивов. Это ссора Ахилла с Агамемноном, служащая завязкой, гибель Патрокла как кульминационный перелом в сюжете, бой Ахилла с войском троянцев и Гектором как решающая победа. Рассмотрим эти мотивы детально.

Мы начнем не с Патрокла, а с Ахилла, поскольку для более глубокого понимания отличительных признаков главного и “младшего” героя надо определить доминирующие черты обоих. Ахилл – герой сверхъестественного происхождения по обеим линиям: его мать – морская богиня Фетида, а отец Пелей – герой-полубог (его отец Эак – сын Зевса и речной нимфы). Хотя Гомер и отрицает неуязвимость Ахилла (XXI, 568), герою присущ ряд сверхчеловеческих качеств – исключительная храбрость и дерзость (I, 286-290), “за предел выходящая гордость” (X, 629), его копье не в силах поднять никто (XVI, 140-144), он на кораблях взял двенадцать городов, а с суши – одиннадцать (IX, 315-334). Поэтому ссора Ахилла с Агамемноном – это не просто конфликт между эпическим государем и лучшим из героев, это конфликт предводителя людей с нечеловеком; данная деталь будет существенна для нас в дальнейшем.

Об иномирных чертах Ахилла говорит и характер его дружины. В работе Н.В. Брагинской “Кто такие мирмидонцы?” показано, что за этим образом не стоит какой-либо исторический или хотя бы псевдоисторический народ, что “перед нами демоны смерти, транскрибированные эпическим сознанием в воинственных мирмидонцев, в то время как “сказочное” сознание создало муравьев-мирмеков” [Брагинская. С. 248]. Исследовательница доказывает, что соотнесение мирмидонцев с муравьями – вторично, хотя оно не противоречит изначальному представлению о мирмидонцах как о хаотичном нерасчлененном множестве, вызывающем ужас (все эти значения присутствуют в словах, однокоренных или этимологически родственных слову “мирмидонцы” [Брагинская. С. 243-247]); мы можем добавить, что сам корень этого слова – это индоевропейский корень *Mr/*Nr со значением “смерть, преисподняя, черный цвет” ([Иванов, Топоров.1974. С. 179]. Здесь же мы выскажем предположение, что тот же корень присутствует и в слове “Муромец”, и это прозвище Ильи является отсылкой не к географической, а к мифологической “родине”. Об иномирных чертах в облике Ильи Муромца нам уже доводилось писать: [ Баркова А.Л. Мифология.1998. С. 37-39]). На историзированном уровне мирмидонцы – это изгнанники, пришлое население Фтии (название этой области также не является географическим, а соотносится с миром мертвых) [Брагинская. С. 231-240, 243, 251]. Всё это делает Ахилла (единственного из ахейских вождей!) предводителем дружины не вполне людей – недаром Гомер указывает, что в войско Ахилла входили мирмидонцы, эллины и ахейцы (II, 682-684) (эллины здесь – топонимическое название, ахейцы – общее [Брагинская. С. 235]). А поскольку существует мнение, что “множественная свита друзей... во всей множественности остается одновременно единичной, восходя по семантике к тотемистическому мышлению” [Фрейденберг.1935. С. 386], то мирмидонская дружина становится дополнительной характеристикой Ахилла как не просто сына богини и смертного, но как исключительного героя, имеющего сильные связи с иным миром и тем противопоставленного всем остальным ахейцам, пусть и тоже божественных кровей.

Удаление Ахилла от битвы добровольно. Его можно сравнить с отказом Ильи Муромца и других богатырей от боя в начале былины о Ермаке или в самсоновском варианте былины “Илья и Калин”. Важно отметить совершенно разные мотивации одного и того же поступка: богатыри нередко объясняют свой отказ сражаться усталостью и никакого намека на ссору нет. Здесь же обратим внимание и на другой любопытный момент: функционально ссора Ахилла с Агамемноном соответствует вполне мирному отъезду богатырей, однако по своей внешней форме она совпадает со ссорой Ильи Муромца с Владимиром, появление которой в самсоновском варианте факультативно. Обе ссоры – это конфликт эпического государя с лучшим из героев, обе разрешаются при активном или пассивном участии женщины: Илья не гибнет стараниями Апраксьи, выход Ахилла из добровольного заточения связан с возвращением Брисеиды (как будет показано ниже, роль женщины в данном мотиве немаловажна). Мы невольно задаемся вопросом, почему такой могучий богатырь, как Илья Муромец, был без труда заточен в погреб и почему он не мог выйти на свободу тем подземным ходом, которым спускалась к нему Апраксья? Ответом на этот вопрос является эпизод, где Владимир упрашивает Илью выйти из погреба в бой, а богатырь долго отказывается, прежде чем встать на защиту Киева (напр., Аст. № 12, 80-148). Этот эпизод свидетельствует о том, что по своей сути заточение Ильи – такое же добровольное, как и удаление Ахилла, недаром многие эпизоды того и другого заточения совпадают.

Итак, мы впервые сталкиваемся с тем, что ссора эпического государя с героем может быть как реализацией первого мотива триады, так и самостоятельным сюжетным ходом. К этому вопросу мы будем возвращаться неоднократно.

Важнейшим моментом (как то следует из первой же строки “Илиады”) является гнев Ахилла, обращенный на своих: он хочет поражения ахейского войска, чтобы этим доказать Агамемнону, что без него, Ахилла, им не обойтись. До некоторой степени эта черта присуща и Илье Муромцу: он отказывается выйти из погреба и его приходится уговаривать. Гнев героя-полубога, а также героя-изгнанника, обращенный на своих, его прямое или косвенное участие в истреблении собственного народа нам встретится еще не раз. Ахилл стоит в веренице “гневно-бешеных” героев, которые характеризуются “прежде всего воинственностью, вспыльчивостью, переизбытком сил и как следствие крайней необузданностью и сопутствующей этим качествам мрачностью” [Неклюдов. 1996. С. 108]; такие герои могут убивать не только врагов, но и представителей своего мира. Генетически это объясняется демоноборческим пафосом эпоса: “для успешного выполнения своей миссии – очищения земли от чудовищ – герой должен быть соизмерим с ними и даже уподоблен им” ([Неклюдов.1996. С. 111]. На более архаическом уровне мы обнаруживаем змеиные черты у змееборца. См.: [Пропп.1996. С. 276-280]).

После гибели Патрокла гнев Ахилла переносится с Агамемнона на Гектора, так что ссора оказывается исчерпанной. Агамемнон вынужден склониться перед Ахиллом так же, как князь Владимир – перед заточенным в погребе Ильей Муромцем. Строптивый герой торжествует над эпическим государем.

Итак, само первое сопоставление русских былин и греческой поэмы показало, что общим является не только мотив ссоры как завязки сюжета, но и другие темы: удаление от битвы (хотя формы и мотивации различны), враждебность героя к своим (проявляемая в большей или меньшей степени) и, наконец, признание эпическим государем своей неправоты. Что касается божественного происхождения Ахилла, то оно находит определенную параллель в сверхъестественном происхождении богатырской силы Ильи Муромца.

Мотив “Гибель младшего героя”: сражение Патрокла с троянцами. Завязка этого мотива та же, что и в былине о Ермаке: удаление самого могучего из воителей от битвы провоцирует его младшего спутника выйти на бой самому. “Младший” здесь – термин, а не обозначение возраста: как известно, Патрокл годами старше Ахилла, однако уступает ему в воинской силе; в мировом эпосе такой персонаж очень часто действительно юноша, выходящий на свой первый (нередко и последний) подвиг. Несмотря на неспособность поднять копье Ахилла, “младший герой” обрушивается на вражеское войско с невероятной мощью, сокрушая множество бойцов (XVI, 284-311, 394-507, 692-697), более того, только личное вмешательство Аполлона в бой не дает Патроклу взять Трою самому (XVI, 698-709) – точно так же, как личное вмешательство Ильи не дало Ермаку истребить всё войско Калина. Заметим, что хотя Аполлон представляет враждебную младшему герою силу, а Илья Муромец – “свою”, мотивации поступков их обоих одинаковы: воспрепятствовать тому, чтобы победу одержал “младший герой” (именно так следует понимать слова Ильи “Оставь нам хоть поужинать”). Остановить такого героя может только смерть– Патрокла последовательно поражают Аполлон, Эвфорб, Гектор (XVI, 786-823). Подчеркнем еще раз, что причиной смерти такого героя является не его слабость по отношению к главному, а его сила, которая содержит в себе угрозу для заданного хода вещей: Патрокл способен взять Трою вопреки всем пророчествам, Ермак, как отмечал В.Я. Пропп, нарушает приказ Ильи только сосчитать врагов и своевольно едет биться [Пропп.1955. С. 333]. Повторим, что очень часто именно страх перед силой “младшего героя” заставляет главного героя вольно или невольно спровоцировать его гибель.

Мотив “Бой главного героя с войском”. В целом “Илиада” представляет собой цепь поединков и мало связана с греческой реальной тактикой [Зайцев. С. 407]; мифологический мотив сражения одного героя против войска там присутствует. Так, Ахилл говорит о своей способности в одиночку обратить вспять троянцев, от которых терпят поражение греки (XVI, 71-73); дух реки Скамандр восклицает: “...скоро обитель владыки Приама / Он разгромит; устоять перед грозным трояне не могут!/ ... Он побеждает теперь и господствует в брани, как боги!” (XXI, 310-315); хотя торжество Ахилла в битве объясняется помощью ему богов, всё же мы видим картину победы героя над войском (XXI, 1-16); наконец, крайне архаичен мотив гибели троянцев от крика Ахилла (хотя и здесь смертоносная мощь крика объясняется тем, что вместе с героем кричит Афина), мифологичность этого мотива усилена тем, что от этого звука умирают только враги, но он безвреден для ахейцев (XVIII, 217-233) (Другими примерами звука, разрушающего вражеские твердыни, но безвредного для своих, являются иерихонские трубы и пение Ангирасов в ведическом мифе Вала (относительно последнего нам приходилось писать: [Баркова. Мифология. С. 18-19, 42]). Тот факт, что почти все исключительные деяния героя предстают как следствие божественного вмешательства, является элементом древнегреческой поэтики, о чем подробно писал А.Ф. Лосев [Лосев.1982. С. 320-323], и не может закрывать общеэпический уровень в трактовке мотива.

Составляющей частью этого мотива является гневное преображение героя. Его более подробное описание мы увидим в архаичных формах эпоса, однако редуцированные элементы находим и у Гомера. Ниже мы покажем, что устойчивой формой описания гневного преображения является огонь, охватывающий голову героя; именно это и происходит с Ахиллом:

Облак ему вкруг главы обвила золотой Тритогена

И кругом того облака пламень зажгла светозарный,

Словно как дым, подымаясь от града, восходит до неба <...>

В ужас впали возницы, узрев огонь неугасный,

Окрест главы благородной подобного богу Пелида

Страшно пылавший.... (XVIII, 205-207, 225-227).

Отметим, что таково описание Ахилла, поражающего троянцев криком. Возвращаясь к мотиву боя героя с войском в былинах, заметим, что, хотя гневного преображения там нет, но в отдельных случаях описывается такая ярость Ильи Муромца, что он как бы слепнет:

И сомутились у старого очи ясные,

И разгорелось у старого ретиво сердце;

Не увидел старый свету белого,

Не узнал старый ночи темныя,

И расходились у него плечи могучие

И размахнулись руки белые...

(Тих. – Мил., № 8, 261-267)

Ниже мы покажем, что в тех эпических традициях, где есть бой героя с войском, гневное преображение будет составной частью только этого мотива и никогда не будет связано с поединком.

Последнее, что следует отметить в связи с Ахиллом, это отсутствие его гибели в сюжете “Илиады”. Точно так же, как Илья Муромец (в подавляющем большинстве записей былины), Ахилл в финале поэмы – победитель.

Подведем предварительные итоги. Мы видим, что былина о Ермаке по структуре аналогична “Илиаде”. Разница между русским и древнегреческим сказаниями заключается в том, что в греческой поэме первый мотив воплощен в форме ссоры главного героя с эпическим государем, а в былине этот мотив предельно редуцирован; ссора же, будучи завязкой самсоновского варианта, с триадой мотивов не связана.

* * *

Продолжим наше рассмотрение античного эпоса и перейдем к “Одиссее”. Несмотря на то, что темой этой поэмы не является война, мы всё же находим в ней интересующий нас эпизод.

Редуцированную триаду мотивов мы видим в истории Телемаха. В отсутствие своего отца (вариант удаления главного героя) дома он противостоит женихам, затем вместе с Одиссеем бьется против них, и в ходе боя Телемах ранен в кисть руки (XXII, 277-278) – смягченная вариация гибели “младшего героя” (сам Одиссей, как и подобает главному герою, выходит из этого боя невредимым). Второй и третий триады мотивы совмещены здесь в одном сюжетном ходе, причем показательно, что третий мотив принимает вид “Едва-не-гибель младшего героя”. Повторим, что для нас важно наличие в эпосе ситуации, где “младший герой” может погибнуть, даже если тема его гибели не реализуется.

Не должно удивлять, что “Одиссея” дает гораздо менее показательный материал, чем “Илиада”, поскольку наш центральный мотив – бой героя с войском – принадлежит к числу позднейших в эпосе [Мелетинский. 1969. С. 434], а архаичность “Одиссеи” по сравнению с “Илиадой” давно доказана [Мелетинский Е.М. Введение в историческую поэтику... С. 81-82]; [Ярхо. С. 294-299]. Уточним, что, говоря об архаичности “Одиссеи”, мы подразумеваем стадиальное сопоставление ядра обоих поэм. По ряду элементов стилистической обработки “Одиссея” выглядит более поздней по отношению к “Илиаде”. Здесь нет противоречия. То же происходит, например, в русском эпосе – в былинах об Алеше Поповиче сюжетное ядро принадлежит к древнейшим слоям эпоса, а новеллистическая обработка – к позднейшим.

* * *

Абрис античного эпоса будет неполон без анализа эпоса авторского – “Энеиды” Вергилия. Написанная как “состязание с Гомером”, “Энеида” воспроизводит ряд ситуаций “Илиады” и “Одиссеи”. “Цитатными” являются такие интересующие нас эпизоды, как вылазка Ниса и Эвриала (ср. вылазку Диомеда и Одиссея), “цитатой” из сказаний о Троянской войне (из киклической поэмы “Эфиопида”, приписываемой Арктину из Милета [Тронский. С. 71]) является гибель амазонки Камиллы (ср. гибель амазонки Пентесилеи); ряд других эпизодов (гибель Палланта в частности) будет рассмотрен в следующих главах.

Прежде чем переходить к детальному анализу этих и некоторых других сцен, отметим принципиальную разницу между главными героями Гомера и Вергилия, разницу, которая оказывает решающее влияние на состав сюжетных ходов. А именно: и Ахилл, и Одиссей обладают такой важнейшей чертой эпического героя, как строптивость (проявляющейся по-разному, но в данном случае это не принципиально), эта черта их характера определяет завязку каждой из поэм (ссора Ахилла с Агамемноном, гнев Посейдона на Одиссея). Благочестивому же Энею ничего подобного не свойственно (что и противопоставляет его как героя литературного – собственно эпическим героям); завязкой “Энеиды” служит гнев Юноны – но он обращен на Энея лишь потому, что Юнона ненавидит всех троянцев. Следствием отсутствия у Энея эпической строптивости является абсолютная невозможность какой бы то ни было реализации мотива “Ссора эпического государя с лучшим из героев” – Эней и сам не ссорится, и с ним поссориться нельзя.

Строптивость эпического героя проявляется также через богатырский гнев, обращенный на врагов, то есть через боевое исступление и реализацию мотива “Бой героя с войском”. Что же мы видим в “Энеиде”? Этот мотив в поэме воплощен многократно, но он занимает совершенно иное место, нежели в “Илиаде” и “Одиссее”. Там главный герой решительно выделяется из своего окружения: хотя различные герои “Илиады” способны повергать множество врагов, отсутствие Ахилла ведет к поражению ахейцев; в “Одиссее” контраст между главным героем и его спутниками еще значительнее. В “Энеиде” же подобного контраста нет и быть не может – Эней не выделяется из ряда исключительно сильных героев.

Итак, в “Энеиде” удаление главного героя от битвы никогда не принимает форму ссоры, то есть первый мотив почти всегда редуцирован, а воплощение второго не является релевантным признаком. Зато третий мотив представлен многократно, причем в самых различных реализациях.

Во время отъезда Энея в поисках союзников против Турна бой принимают несколько “младших героев”– пара Нис и Эвриал, а также сын Энея Асканий. Первые двое – юноши, почти подростки, они самовольно решаются пробраться сквозь вражеский лагерь и предупредить Энея о нападении, и, хотя их самовольство смягчено тем, что они просят позволения на эту вылазку, всё же в их образе отчетливо проступают черты юного героя, который самовольно вступает в бой с врагом и гибнет (IX, 176-449), – ср. былинного Ермака. К тому же типу героев принадлежит и Асканий (хотя, как мы отмечали, сын достаточно редко выступает в роли “младшего героя” при отце) – в отсутствие Энея он совершает свой первый подвиг, ведя войска на соединение с отцом и едва не гибнет от копья Ретея, которого вовремя убивает Паллант (X, 399-401). Как мы видели в случае с Ермаком, гибель “младшего героя” – не непременная черта эпического сюжета, важнее само наличие ситуации, в которой эта гибель возможна.

Зеркальным отражением пары Эней и Асканий является пара Мезенций и его сын Лавс – опять сын выступает в роли “младшего героя”. Если упомянутых выше юношей следует считать “младшим героем” сильного типа лишь исходя из структуры повествования, то Лавс однозначно превосходит родителя: он бьется, невзирая на приказ отца уйти из боя; примечательно, что отец в это время отдыхает на берегу реки (X, 833-840), что чрезвычайно напоминает русских богатырей, отдыхающих в шатрах, пока бьется Ермак или Илья (в самсоновском варианте былины). И здесь мы сталкиваемся с литературным переосмыслением эпической структуры: мотив, связанный со “своими”, перенесен на врагов. Это, в свою очередь, ведет к утрате внутренней логики мотива – Мезенций гибнет, как и Лавс. То же можно сказать и о другом эпизоде “Энеиды” – о гибели Камиллы, которая выступает как “младший герой” по отношению к Турну и гибнет (XI) – но это не спасает Турна от поражения и смерти.

Завершая рассмотрение сильных “младших героев” в “Энеиде”, можно сказать следующее. Граница между традицией и авторским творчеством – очень зыбкая; недаром А. Лорд назвал свою книгу – “Сказитель” (“The Singer of Tales”), сосредоточив внимание на личности эпического певца. Эпическое произведение отличается от авторского не только последовательным воплощением словесных формул (о чем писал А. Лорд), но и реализацией образов, мотивов и тем в соответствии с законами эпоса. В “Энеиде” же, как показал наш беглый абрис, эти законы постоянно нарушаются. Именно в этом, а не в бесконечных пророчествах об эпохе Августа, и состоит, на наш взгляд, главное отличие “Энеиды” от традиционного эпоса.

* * *

Хотя “Песнь Роланде” – эпос книжный, он местами сохраняет архаичность. Достаточно указать черты чудовищ у сарацин (1213-1218, 3222-3223, 3249, 3526-3527), способность пяти героев одолеть четыре тысячи врагов, мифологические мотивы в победе Карла над Марсилием (король останавливает солнце в небе). Это – внешняя архаичность; для нас интереснее архаичность обрисовки характеров главных героев. Не только Роланду, но в отдельных случаях Оливье и Турпену присуща безудержная ярость (1351-1366, 1991-1997, 2083-2094) и архаическое понимание чести, по которому смерть со славой ценнее жизни [Гуревич.1979. С. 33-40].

Прежде чем переходить к анализу структуры поэмы, мы должны решить вопрос о ее главном герое. Памятник называется “Песнь о Роланде”, однако описание боя в Ронсевальском ущелье составляет примерно треть его объема. А. Лорд писал по этому поводу: “Хотя внимание слушателей в основном обращено на Роланда, подлинный герой песни — Карл Великий” [Лорд. С. 234]. Мы полагаем, что любой однозначный ответ на вопрос о главном герое поэмы сузит возможности анализа, и потому рассмотрим памятник с двух точек зрения: главный герой – Роланд и главный герой – Карл.

Главный герой – Роланд. В этом случае мы имеем сильно редуцированный мотив ссоры: ненависть Ганелона к Роланду может быть сопоставлена с клеветой знати на Илью Муромца (и Сида, к которому вернемся позже), однако здесь это приводит не к заточению героя, а к его выходу в битву; так что мы вторично сталкиваемся со ссорой, которая не является реализацией первого мотива триады (первый случай – заточение Ильи в былине “о ссоре и бое”).

Любопытна реализация темы невольного истребления героем своих. Ахилл губит ахейское войско своим отказом участвовать в битве, Илья Муромец готов на то же – Роланд губит своим желанием сражаться, а не благоразумно призвать Карла.

Второй мотив. Бой с войском представлен как в историзированной форме (двадцать тысяч франков против ста тысяч сарацин), так и в архаической (герой в одиночку истребляет от десятков до сотен врагов). Здесь мы сталкиваемся с тем, что таким героем является не только главный, но и его сподвижники – таковы предсмертные бои Оливье и Турпена. Еще одна деталь: с Оливье связан мотив сражения архаичным оружием – он бьется древком копья, говоря, что ему недосуг достать меч из ножен (1351-1366) – сравни Илью Муромца, сражающегося трупом татарина. Несколько удивляет, что это проявление запредельной ярости присуще благоразумному Оливье; впрочем, в его уста иногда вложены реплики, которые скорее соответствовали бы темпераменту Роланда (1701 и след.) (Впрочем, гневность – непременная черта любого героического характера, сколь бы он ни был при этом разумен. См.: [Неклюдов.1984. С. 108-111]). Это, как и способность Оливье и Турпена сокрушать в одиночку сотни врагов, дает основания полагать, что перед нами триединый образ сверхсильного и яростного героя.

Однако Оливье, в первую очередь, – разумный советчик при дерзостном главном герое (1693), подобный Патроклу при Ахилле. [Мелетинский.1993. С. 28]. Гибель Оливье была сопоставлена П.А. Гринцером с гибелью Патрокла как заместительная жертва [Гринцер. С. 231-232], с чем мы не согласны, поскольку Ахиллу в “Илиаде” гибель не грозит, а Роланда гибель Оливье не спасает. Оливье и Турпена следует рассматривать как сильный тип “младшего героя”; обратим внимание на то, что в этом случае “младшие герои” бьются рядом главным на протяжении всего сражения. Этот случай нетипичный, равно как и совместная гибель и главного, и “младших” героев.

Здесь же следует возразить двум таким авторитетным ученым, как Менендес Пидаль и А.И. Зайцев, каждый из которых считал фигуру младшего героя (Оливье и Патрокла соответственно) авторской вставкой создателей поэм, не имевшей прототипа в устной традиции [Томашевский. С. 22]; [Зайцев. С. 403]. Мы полагаем, что даже на основе приведенного материала (а основной корпус мирового эпоса будет рассмотрен ниже) видно, что тип “младшего героя”, погибающего при вольном или невольном попустительстве главного, – этот тип регулярно воспроизводим в эпосе, как народном, так и литературном.

Гибель Роланда есть следствие его дерзости, она подобна гибели русских богатырей в финале былины о Калине, называемой также “Как перевелись богатыри на Руси”. Смерть главного героя как финал его боя с войском – случай нечастный, но отнюдь не единичный.

Завершая первый этап рассмотрения “Песни о Роланде”, мы можем констатировать, что в ней присутствуют элементы всех трех мотивов, однако сами мотивы выделяются с трудом из-за текучей семантики образов. Это не должно удивлять, поскольку выше мы признали неразрешимость вопроса о главном герое поэмы. Это произведение слишком многопланово, чтобы в нем что-либо можно было выделить однозначно.

Если рассматривать структуру памятника с Карлом в качестве главного героя, то она предстает совершенно иной и гораздо более четкой. В этом случае Карл – не эпический государь, а самый могучий воитель (каким он и изображен в сражении с войском Балигана). Тогда сюжет выглядит следующим образом.

Главный герой устал от сражений (Карл ищет мира с Марсилием) и удаляется от битвы (первый мотив). Вместо него в бой вступает молодой и дерзостный “младший герой”, приходящийся, кстати, главному герою племянником. “Младший герой” погибает (третий мотив). За его гибелью следует бой главного героя и его дружины с вражеским войском и победа (второй мотив).

Как мы видим, этот сюжет идентичен былине о Ермаке. (Напомним, что Ермак – племянник либо Владимира, либо Ильи Муромца, так что совпадает даже эта деталь.) Еще одна деталь роднит “Песнь о Роланде” с другой былиной – “Илья, Самсон и Калин-царь”: Роланд трубит в рог, призывая Карла с дружиной, Илья посылает стрелу на грудь своему спящему дяде Самсону, который приезжает ему на выручку также с дружиной.

Таким образом, перед нами третье произведение, сюжет которого целиком строится на выделенных нами трех мотивах. Заметим, что два памятника – это произведения литературного эпоса, содержащие, впрочем, ряд архаических черт в обрисовке образа либо главного (Ахилл), либо “младшего” (Роланд) героя.

* * *

Богатейший материал по интересующим нас мотивам находим в другом средневековом французском памятнике – цикле сказаний о Гильоме Оранжском. Гильом – характерный “гневный герой”, он регулярно сражается не рыцарским оружием, а дубиной, палицей и т.п. (“Отрочество Гильома”, 367, “Взятие Оранжа”, 835-855, “Монашество Гильома”, 1581-1604, 4386-4390 и др.), нередко пренебрегает доспехами; он – исполин (“Монашество Гильома”, 242-243), ему присуще свойственное архаичным богатырям обжорство (“Песнь о Гильоме”, 1401-1418, “Монашество Гильома”, 272-276), он вступает в ссору то со старшими братьями, то с королем, то, уйдя в монастырь, пренебрегает уставом и т. п. Одним словом, это достаточно архаичный тип героя, богатырство которого проявляется как избыточность во всем.

“Отрочество Гильома” – это рассказ о первом выезде юного героя. Хотя Гильом является центральным персонажем песни, структурно главный герой – это его отец Эмери, а сам Гильом оказывается в роли “младшего героя”. Первый бой Гильома с сарацинами строится по уже привычной схеме: Эмери уводит всё своё войско в погоню за врагом, оставляя Гильома одного против мавров (1065-1069) (первый мотив); Гильом один сокрушает несметное множество сарацин, но попадает к ним в плен (1020-1027, 1106) (третий мотив), некий оруженосец узнаёт о пленении Гильома и привозит эту весть французам, другим вестником оказывается конь героя, прискакавший к его отцу, Эмери ведет войско на выручку сыну, а тот, видя, что освобождение близко, голыми руками убивает одного из сарацин (1243-1247), затем Эмери освобождает его.

Мы видим сюжет, фактически идентичный былине “Илья, Самсон и Калин-царь”. Различия касаются только деталей – в былине речь не идет о первом подвиге “младшего героя” (Ильи), во французской песни главный герой, оставляя “младшего” против врагов, сам бьется в другом месте. Интересно соответствие стреле Ильи, которой он посылает весть Самсону, – вестник-человек и вестник-конь, второй архаичнее и будет проанализирован позднее. Совпадает и такая деталь, как убийство пленным “младшим героем” врага голыми руками – с той лишь разницей, что Гильом не использует тело врага как оружие.

Если структурно французская песнь совпадает с былиной “Илья, Самсон и Калин-царь”, то идейно она ближе к былине о Ермаке – рассказу о первом подвиге “героя-малолетки” [Неклюдов.1974. С. 135], хотя французский герой не гибнет (впрочем, мы видели, что и Ермак уцелевает во многих вариантах былины).

Отличие “Отрочества Гильома” от былин заключается в том, что французская песнь не заканчивается с освобождением героем из плена – далее следует еще ряд эпизодов, как военных, так и свадебных.

Тема гибели “младшего героя” неоднократно воплощена в “Песни о Гильоме” (доказано, что эта песнь – древнейшая в цикле. См.: [Михайлов А.Д. Жеста Гильома. С. 501]. Это тем более важно для нас, поскольку она целиком строится на разнообразных реализациях триады мотивов), причем большинство таких героев – племянники Гильома. Первый из юных героев – Вивьен, он узнаёт о нападении сарацин и советует графу Тибо, во владениях которого находится, звать Гильома на помощь, однако Тибо отказывается и решает биться своими силами. (Редуцированный первый мотив – ничем не объясненное отсутствие Гильома.)

Между Тибо и Вивьеном происходит примечательный диалог:

“На ближний холм, Вивьен, взойдите сами

Да быстро сосчитайте, много ль рати

У Дераме на кораблях и в стане”.

Вивьен ему: “Нет, я считать не стану,

А лучше шлем на голове поправлю

Да шпоры дам и на врагов ударю,

Как поступать учил меня мой дядя” (160-166).

Как видим, поступки Вивьена аналогичны поведению Ермака (Этот мотив связан и с другими молодыми героями. См.: [Неклюдов 1974. С. 136]).

После того, как Тибо трусливо бежит, Вивьен с войском вступают в бой против стократно превосходящего врага. Отметим, что, как только исчезает контраст между Тибо и Вивьеном, юный герой предстает уже не благоразумным, а рвущимся в сражение. Вивьен и другой юный герой – Жирар – совершают многочисленные подвиги, только одним натиском уничтожив пятнадцать тысяч арабов (550-552), однако в итоге от десятитысячного войска французов остается в живых двадцать человек и Жирар, которого Вивьен посылает гонцом к Гильому. Затем и эти двадцать гибнут, и следует пространное описание последнего боя Вивьена (760-928).

Гильом спешит на бой, однако за три дня сражения лишается всех своих бойцов, за исключением Жирара и Гишара – племянника его жены (1120-1131). Мы видим, что из-под историзированных описаний сражения армий то и дело проступает более архаичная форма эпического повествования – сражение героя с несметным вражеским войском.

После гибели Жирара и Гишара Гильом вынужден отступить. Такое развитие сюжета нам встречается впервые. В дальнейшем повествовании так будут биться другие племянники Гильома – Ги, Бертран, Ренуар, причем Ги и Бертран попадают в плен (а с ними еще полдюжины племянников Гильома). Все пленники впоследствии освобождены Ренуаром – за исключением Ги, о котором в тексте больше нет упоминаний (3153-3165).

Образ Ги интересен рядом деталей. В отличие от обычного младшего героя, к которому спешит на выручку главный, Ги неоднократно сам приходит на помощь дяде (1536-1539, 1818-1819), и потому неудивительно, что Гильом и Ги постоянно ссорятся из-за права первого удара по врагу (1912-1918, 1965-1975). Здесь наиболее ярко представлена внутренняя причина того, что главный герой допускает гибель младшего: он боится соперника в его лице. (А.Д. Михайлов, как и подавляющее большинство представителей русского эпосоведения, не хочет видеть темы соперничества между главным и младшим героями: анализируя эту песнь, он рассматривает образ Вивьена и ни словом не упоминает Ги; с суждением А.Д. Михайлова о том, что Вивьен – заместительная жертва по отношению к Гильому (С. 503), мы не согласны – эти два героя ведут разные бои. Скорее в таком качестве можно рассматривать Ги – но понимая термин “заместительная жертва” чрезвычайно широко, поскольку на уровне текста нет гибели племянника вместо дяди.) Хотя прямо главный герой не выступает убийцей юного и даже на словах сокрушается о нем – враждебность к возможному сопернику читается достаточно ясно (Аналогично в былине – Илья одновременно и беспокоится о Ермаке, и губит его.). После пленения Ги (который так могуч, что его ведут в плен триста сарацин (2076)) Гильом в ярости убивает пятнадцать врагов, ранит шестьдесят – но даже не пытается освободить племянника (2086-2090).

Последнее, что следует отметить в связи с Ги, это двухмотивность его истории: дядя и племянник бьются рядом, но прославленный воитель не приходит на помощь юноше. Забегая вперед, укажем, что это нам неоднократно встретится в индийском эпосе.

Пленение Ги заставляет Гильома отступить. Эти перерывы в ходе сражения фактически разбивают песнь на четыре сюжета, в каждом из которых свой центральный герой – очередной племянник или родич Гильома. В последней части это “кухонный мальчик” Ренуар, младший брат его жены, как выясняется в финале. Это герой-помощник, о нем будет речь в четвертой главе.

* * *

Пожалуй, самым архаичным произведением в западноевропейской эпике является ирландское сказание “Похищение Быка из Куальнге”. В нем мы обнаруживаем множество интересующих нас примеров; но прежде их разбора стоит обратить внимание на то, что эта сага не только самая большая во всём ирландском эпосе, но и центральная в цикле Кухулина – главного ирландского героя. При этом она – единственная (!), строящаяся на нашей триаде мотивов. Это обусловлено тем, что архаическая фантастика ирландского эпоса здесь не является содержанием саги, посвященной чисто воинским деяниям. (То же можно сказать и о месте былин о бое с Калином-царем в русском эпосе.)

Рассмотрим содержание саги в целом. Пока улады лежат, сраженные сверхъестественным недугом, войска Коннахта вторгаются в их земли, и на их пути встает только семнадцатилетний Кухулин, не подверженный недугу уладов. Он поражает как войска, так и отдельных героев Коннахта, пока не оказывается тяжко изранен в бою с Фер Диадом. Тогда на помощь Кухулину приходит ряд иномирных героев, которые поочередно гибнут. Затем истекает срок недуга уладов, следует сражение, в которое на самом последнем этапе вступает и Кухулин, несмотря на свои раны, – и Улад побеждает.

То, что мы видим, чрезвычайно напоминает нам как былину о Ермаке, так и “Песнь о Роланде”. Хотя Кухулин – центральный герой саги, структурно он здесь – “младший герой” (кстати, с Ермаком его роднит возраст – семнадцать лет). В роли старшего героя выступает всё войско Улада во главе с эпическим государем Конхобаром (ср. Карла с армией, Илью Муромца с дружиной), родственные отношения главного и “младшего” героя традиционны: дядя и племянник. Заметим, что возраст Кухулина актуален только в этой саге, где Фергус подробно рассказывает о его детских подвигах (С.150-153). Напомним еще раз, что “младший герой” совершенно не обязательно – герой эпизодический: и Кухулин, и Ермак, и Роланд находятся в центре повествования.

С Кухулином связан и такой характерный для “младшего героя” мотив, как подсчет вражеских войск. Правда, реализуется он иначе, чем в случае с Ермаком и Вивьеном: если тех посылают считать численность врага, а они отказываются это делать и вместо этого вступают в бой, то Кухулина, напротив, никто не посылает и он легко определяет количество отрядов в войске Медб, причем весьма точно (С. 141) [Похищение Быка из Куальнге. М., 1985].

Следующий эпизод, знакомый нам по былине “Илья, Самсон и Калин-царь” и по французским сказаниям – израненный “младший герой” посылает вестника к главному герою и дружине. Здесь вестником служит “земной” отец Кухулина Суалтайм, который рассказывает Конхобару, в каком ужасном состоянии находится Кухулин (С. 290). Любопытно, что главный друид Катбад считает речь Суалтайма дерзкой и на призыв спасти Кухулина от смерти отвечает отказом – то есть мотив гибели “младшего героя” едва ни реализуется (потом Конхобар всё же посылает войска).

Хотя в ирландском эпосе переход героя из одного лагеря в другой – нормальное явление, не чисто ирландской, а общеэпической чертой является предложение Медб Кухулину перейти на сторону Коннахта, причем юному герою это предлагают дважды (С. 183, 187) – ср. Илью в плену Калина. Важно отметить, что Муромцу это предлагают в то время, когда он пленен, и примеры подобного нам еще встретятся в миром эпосе; Кухулин же в плен не попадает, и предложение измены в данном случае – едва ли ни уникальный сюжетный ход.

Еще одна общая деталь у ирландской саги с былиной – загадочные “храпы”, которые налагают на Ермака, дабы унять его ярость. В случае с Кухулином эта деталь выглядит существенно конкретнее: “скинул с себя Кухулин двадцать семь рубах, навощенных и твердых, что ремнями и веревками привязывал он к телу, дабы не помутиться в уме от приступов ярости” (С. 185); в другом месте говорится о том, что израненный Кухулин “стянут деревянными обручами, ремнями и путами” (С. 313).

Впоследствии, когда в бой против Улада вступает Фергус, Кухулин, будучи единственным, кто способен остановить его, разрывает эти обручи и путы, голыми руками убивает двух женщин, ложно горюющих о нем, и, взяв вместо оружия колесницу, начинает сражаться ею как палицей (С. 321). Мы опять видим почти текстуальное совпадение с описанием Ильи в плену Калина – собственно, отличие только в том, что Кухулин не находится во вражеском плену. В таком случае, путы, или “храпы”, можно интерпретироваться следующим образом: их назначение – сдерживать безумную ярость “младшего героя”, причем безразлично, кто это делает – свои или враги (Ермак связан своими, Илья – врагами). Если герой пленен, связывание мотивируется рационалистически; если герой не способен разорвать путы, он гибнет (Ермак), если способен – остается в живых (Илья, Гильом, Кухулин), после чего следует (во всех трех случаях!) убийство врага голыми руками и бой функциональным аналогом дубины.

Итак, общий сюжет “Похищения Быка из Куальнге” находит прямые соответствия в былинах о “младшем герое” и даже позволяет прояснить некоторые детали русских сказаний. Кухулин имеет ряд общих черт и с Ермаком, и с Ильей, но, поскольку Кухулин – центральный герой эпоса, то по отношению к другим ирландским героям он будет выступать как главный. Рассмотрим образ Кухулина как главного героя.

В этом случае у него обнаруживается ряд общих черт с Ахиллом. Во-первых, происхождение – он сын верховного ирландского бога Луга. Во-вторых, их характеристики во многом сходны. Вот что говорит Фергус о Кухулине: “Средь волков не найти там более кровожадного... ни среди героев дерзейшего, ни средь его одногодков того, кто хоть на треть или на четверть сравнялся б с Кухулином в ратных деяниях... Никого не сыскать, кто бы померился с ним... обликом грозным... ратным искусством и храбростью, стойкостью, даром набега и приступа... быстротой и жестокостью...” (С. 149). В-третьих, Кухулин прославлен своим “гневным преображением” (см. выше элементы “гневного преображения” у Ахилла); мы не будем приводить описание того, как искажалось его тело, процитируем только то, что касается пламени, охватывающего голову героя: “Факелы богинь войны, ядовитые тучи и огненные искры виднелись в воздухе и в облаках над его головой, да кипение грозного гнева, поднимавшееся над Кухулином”, “Геройское сияние исходило со лба Кухулина, длинное и широкое, будто точильный камень воина. Будто мачта огромного корабля был высокий, прямой... поток темной крови, что вздымался над его макушкой и расходился магическим темным туманом, словно над домом струящийся дым, когда зимним вечером останавливается там король” (С. 220-221). Буквальное понимание пламенной ярости находим и в другом месте “Похищения”: “Велик был воинский пыл Кухулина и такой жар шел от его тела, что растаял снег на тридцать шагов вокруг, и невмоготу стало вознице сидеть близ него, ибо велики были ярость и пыл воина, и страшный жар испускало его тело” (С. 185). В-четвертых, оба героя способны поражать врага криком, причем с Кухулином это связывается трижды (С. 214, 243, 313), в первых двух случаях вместе с ним кричат боги войны и духи, от этого крика умирает сотня врагов. Напрашивается сравнение этого запредельного крика с призывным звуком Олифанта, но трудно сказать, насколько оно правомочно, поскольку звук Роландова рога не убивает врагов. Более близко другое сравнение – с эпизодом из царьградской версии былины “Илья Муромец и Идолище”, где Илья, переодевшись нищим, просит милостыню таким громким голосом, что палаты шатаются (Гильф. № 232, 149-155; Кир. IV. С. 22) – здесь крик устрашает врага, но не поражает его. В-пятых, Кухулина с Ахиллом роднит ненасытность до женщин: завязкой греческой поэмы служит история, как у Ахилла отобрали наложницу, Кухулин впервые появляется в тексте “Похищения” спешащим на свидание, которое для него важнее обороны рубежей (С. 137), в дальнейшем он согласен прекратить бой с Коннахтом, если ему отдадут в наложницы всех (!) женщин (С. 183).

Таков образ главного героя. Как видим, он достаточно архаичен. Конфликт мира людей с этим героем неудивителен – вспомним попытку Катбада погубить Кухулина. Хотя этот сюжетный ход не развернут, мы узнаем уже встречавшуюся нам схему: бой главного героя с войском, гибель “младших героев” (о них см. ниже), ссора эпического государя с главным героем–победителем. Такова в общем виде былина Логинова (Сок.– Чич. № 38) и “Песнь о Гильоме”.

Бой Кухулина с войском Коннахта предстает двояко: как сражение с армией (каждую ночь Кухулин убивает сто человек (С. 184)) и как бесчисленные поединки с героями. Сверхъестественно не только количество павших от руки Кухулина, но и срок этой битвы “с понедельника перед Самайном (Первое ноября) до пятницы после весеннего равноденствия” (С. 215). Дважды за это время Кухулин вынужден прервать бой, будучи крайне израненным. Сходная версия первого мотива нам встречалась в былине о Ермаке: Илья и другие богатыри жалуются, что устали от сражений. Сцена освобождена для выхода совершенно иных “младших героев”.

“Похищение Быка из Куальнге” являет собою многоступенчатый вариант сказания о “младшем герое”: сам Кухулин является “младшим героем” по отношению к Конхобару, но когда он лежит израненный, в бой выходит несколько весьма интересных персонажей, которые относятся либо к слабому типу “младшего героя”, либо имеют черты сверхъестественных помощников. Напомним, что сходная ступенчатая иерархия героев встречалась нам в “Песни о Роланде”.

* * *

Переходим к “Старшей Эдде”. Самым ярким из имеющихся примеров является эпизод из “Речей Хамдира”: сыновья Гудрун и Йонакра, отправляясь по воле матери мстить Ёрмунрёкку, по пути встречают своего сводного брата Эрпа, сына Йонакра от наложницы, он заявляет о своем намерении помочь им в осуществлении мести – и они, оскорбленные его дерзостью (он посягает на присоединение к подвигу, к героической гибели, к посмертной славе), убивают Эрпа (“Речи Хамдира”, стф. 12-15). Последствием этого убийства было то, что братья не смогли убить Ёрмунрёкка и сами погибли в бою с его воинами. В рамках скандинавской традиции этот сюжет трактуется как саморазрушение, сознательное стремление не столько к победе, сколько к смерти со славой.

С точки зрения триады мотивов мы видим очень яркую реализацию третьего: гибель сильного “младшего героя” по вине главных. Здесь как нельзя более четко выражена внутренняя причина этой гибели: жадность главного героя до славы, нежелание делиться ею с кем бы то ни было. Относительно второго мотива в этой песни отметим, что мы видим редкое для главного героя сознательное стремление навстречу смерти, а не победе (впрочем, здесь это чисто скандинавская черта) – и, как следствие, его гибель в финале.

Другой эддический сюжет, где присутствуют те же мотивы, – это гибель Гуннара и Хёгни от рук воинов Атли. Именно этот эпизод послужил А.Я. Гуревичу основой для его формулировки идеи “смерть–становление” как ядра эддической поэтики [Гуревич 1979. С. 41]. Поступки героев суть не что иное, как саморазрушение [Гуревич 1979. С. 49], цель которого – неслыханная смерть, слава о которой будет жить веками. В этом смысле гибель Хёгни по воле Гуннара (он сам требует казни брата, и тому заживо вырывают сердце (“Гренландская песнь об Атли”, стф. 21-25)) выглядит совершенно иначе, чем убийство Эрпа братьями, – Гуннар не предает его, а, напротив, обеспечивает ему ту смерть, к которой они оба стремились [Гуревич 1979, с. 26, 33 и др.]. Иными словами, в пределах “Эдды” мотивация убийства Эрпа и Хёгни противоположна: первого убивают, чтобы лишить его славы, второго обрекают на смерть, дабы он обрел славу.

Но на уровне структуры разницы между этими убийствами нет – это гибель сильного “младшего героя”, на которую его сознательно обрекает старший брат (братья). Отличие двух эпизодов только в том, с кем связан второй мотив, – в случае Гуннара и Хёгни сражается только “младший герой”, а о сопротивлении Гуннара нет ни слова (“Гренландская песнь об Атли”, стф. 19).

Отметим принципиальную для нас особенность эддической поэтики. Поскольку целью всех героев является саморазрушение, то для гибели “младшего героя” нет необходимости в удалении главного – в рассмотренных эпизодах первый мотив отсутствует совершенно. Главный герой, вместо того, чтобы одерживать решающую победу, гибнет следом за “младшим”.

* * *

Переосмыслением древних германских сюжетов является “Песнь о Нибелунгах” [Хойслер. С. 51-124]. Диаметральные изменения в сюжете не могли не сказаться и на интересующих нас эпизодах, причем в этих случаях, как и во многих других, внутренняя семантика была утрачена. Ярче всего это проявилось в истории гибели Гунтера и Хагена, которую мы рассмотрим в четвертой главе.

Из “младших героев” сильного типа особо следует отметить братьев Гунтера – Гернота и Гизельхера, поскольку с ними связана такая архаическая тема, как сражение с родичем, – Рюдегером, отцом невесты Гизельхера. Два брата являют различное отношение к бою с родичем: Гизельхер уклоняется от схватки (стф. 2171-2172, 2208), а Гернот вступает в поединок с Рюдегером, поражая маркграфа мечом, который тот подарил Герноту, и сам падает убитый Рюдегером (стф. 2216-2220).

Но и Рюдегер, в свою очередь, играет роль “младшего героя” при Дитрихе – А. Хойслер настойчиво подчеркивает это, называя Рюдегера его “Патроклом”: гибель бехларенского маркграфа заставляет Дитриха вступить в бой [Хойслер. С. 115, 170, 201, 422]. Важно отметить, что Хойслер объясняет это сближение с “Илиадой” чисто типологически: “Конечно, Гомер даже косвенным образом не был ему <австрийскому поэту > известен” [Хойслер. С. 115].

Другой реализацией третьего мотива является гибель дружины одного из “младших героев” – Данкварта. Если применительно к победителю Дитриху гибель его дружины – это однозначно заместительная жертва (стф. 2235 и след.), то применительно к “младшему герою” смерть его двенадцати вассалов и девяти тысяч воинов (стф. 1936-1937) можно рассматривать как “поэтапное умерщвление”, несмертельную рану. Сам Данкварт погибает в финале (стф. 2291).

Реализацией второго мотива является всё сражение во дворце Этцеля, где практически все поименно обозначенные персонажи убивают несчетное множество простых воинов, так что после только одного дня боя из зала выносят семь тысяч мертвых. Особо интересен эпизод, где лишь вид стоящих на страже Хагена и Фолькера отпугивает четыреста гуннов (стф. 1799) – своеобразный вариант бескровной победы над противником.

Что же касается первого мотива, то, как и в “Эдде”, он отсутствует, хотя тема стремления навстречу смерти выражена только в образе Хагена (стф. 1791). Причина этого отсутствия – преемственность по отношению к более древним формам сказания, где герои искали гибели, а не были жертвой обмана.

* * *

Сюжет якутского олонхо строится на многократном повторении нашего третьего мотива в специфической редакции: на помощь слабейшему спешит сильный, причем совершенно не объясняется, почему богатырь вступает в бой один, а спаситель (спасительница) появляется позже. Если богатырь, терпящий поражение, – главный герой, то к нему на помощь спешит герой-помощник; если, напротив, главный герой приходит на выручку второстепенному, то мы имеем дело с образом ложного героя. О многочисленных воплощениях этих образов речь пойдет в следующих главах. Единственный случай, отдаленно напоминающий сюжет с участием сильного "младшего героя", это попеременный бой Кулун Куллустуура и его жены с абаасы (№ 27, с.123-124) (Номера и страницы приведены по: [Емельянов]): там спаситель медлит потому, что был изранен прежде героя (сравни начальное удаление богатырей в былине о Ермаке).

Вот этот эпизод. Возродившийся противник Кулун Куллустуура нападает на него, и, когда герой изранен в бою, его заменяет жена, а когда она изнемогает – то ее сменяет муж. Внешне поведение супругов совершенно нелогично: почему бы им ни напасть на врага вдвоем, вместо того чтобы проявлять взаимовыручку? – тем более, что бой одного с несколькими противниками в олонхо встречается. Мы полагаем, что объяснением странного поведения супругов является воспроизведение мотива "едва-не-гибель" героя, сознательное оттягивание сказителем победы, стойкость того, что мы выделили как наш третий мотив. Здесь супруги поочередно оказываются в роли "младшего героя" по отношению друг к другу.

Героям олонхо, также как и персонажам всех других архаических сказаний народов Сибири, присуще гневное преображение. О нем мы уже упоминали в связи с Кухулином и Ахиллом; сейчас подчеркнем, что в западноевропейском эпосе подобные случаи единичны, в то время как в архаическом эпосе описание гневного преображения относится к числу общих мест. С другой стороны, в классическом эпосе описание гневного преображения является составляющей мотива "бой героя с войском", а в олонхо и стадиально-близких ему эпических произведениях гневное преображение будет, разумеется, связано с поединком.

Описание преображения Нюргун Боотура Стремительного текстуально совпадает с описанием гневного преображения Кухулина. Мы не будем приводить здесь полный список совпадений, он имеется в другой нашей работе [Баркова. 1997. С. 59], отметим лишь, что немаловажное место в описании трансформации героя занимает упоминание различных огней, которые охватывают его волосы, слетают со скул, сыплются из глаз, самый большой из этих огней пляшет над головой [Нюргун Боотур Стремительный. С. 38, 130, 192, 412]. Как видим, эта огненная природа героического гнева настойчиво подчеркивается сказителями от Гомера до П. Ойунского, от Греции до Сибири. Типологически родственным нам представляется зримое изображение пламени гнева на буддийских иконах-тханках, представляющих докшитов – гневных защитников буддийского учения [Баркова. 2001. С. 120].

* * *

Следующим предметом нашего рассмотрения будет эпос монгольских народов "Джангар" и его стадиальные предшественники, которые в высшей степени тщательно проанализированы А.Ш. Кичиковым в его книге "Героический эпос "Джангар". Сравнительно-типологическое исследование памятника". Ученый подробно обрисовывает структуру тууль-улигера, обозначая этим словом "эпические произведения, стадиально предшествующие героическому эпосу типа калмыцкого "Джангара" и повествующие о подвигах чудеснорожденного богатыря (его женитьба на "суженой"... истребление чудовищ-мангусов, освобождение народа от насильников и установление мира на земле)" [Кичиков. С. 11]. В целом в тууль-улигере взаимоотношения "отцов и детей" строятся по принципу нарастания силы от поколения к поколению (поэтому с детёнышем мангуса способен справиться только сын героя) [Кичиков. С. 86]. Доминирование этого сюжетного принципа приводит к отсутствию темы враждебности к юному богатырю, однако уже на этой стадии встречаются намеки на героев типа Ермака, гибнущих при совершении первого подвига.

О мифологическом значении первого подвига в судьбе героя А.Ш. Кичиков пишет в связи с обретением героем "взрослого" имени: "Акт переименования несет в себе мифологический подтекст. Юный безымянный герой, совершивший первый подвиг, – это герой, совершивший... поход в иной мир, что равнозначно воскресению из мертвых" [Кичиков. С. 49], иными словами, первый подвиг соответствует инициации. Теперь нам становится понятна необъяснимая доселе жестокость главного героя, который посылает "младшего героя" (не только структурно младшего, но и юного!) на верную смерть – перед нами трансформированные инициатические представления. Однако это объяснение отнюдь не снимает упомянутую ранее тему ревности к силе юного героя и страха перед этой силой. Хорошо видное в классическом эпосе, оно уже намечено в архаике и присутствует, например, в бурятской сказке о Джангаре: Жагар-хан страшится силы своего чудесного сына Эдир-Сумуна и ссылает его в глухую тайгу [Кичиков. С. 103]. Дальнейшие события этой сказки соответствуют структуре тууль-улигера: это свадебная поездка Эдир-Сумуна и спасение им отца из плена – то есть мы видим здесь архаичную форму "Ссоры" (отец в роли "эпического государя", сын в роли лучшего богатыря, изгнанного за то, что он – лучший).

Сюжеты большинства монгольских сказаний "Джангара" содержат один и тот же сюжетный ход: один из богатырей Джангара (как правило, Хонгор) в одиночку выходит биться против враждебного хана, причем Джангар дает ему свое оружие и коня; герой возвращается с победой. Затем Джангар спрашивает, кто готов отправиться на бой с мангусом, и, когда вызывается тот же богатырь, хан отказывает ему в своем оружии и скакуне. Герой отправляется биться своим оружием на своем коне; терпит поражение, попадает в плен. Джангар едет на его поиски, бьется с мангусом, однако у Джангара ломается пика и хан вынужден спуститься к чудесному кузнецу, который и чинит оружие. Джангар снова вступает в бой, одерживает победу и освобождает плененного героя. Помощь Джангару оказывает некий "плохонький мальчик", причем в различных версиях этого сюжета он участвует либо в первом, либо во втором бою Джангара (Пересказы этих песней см. [Кичиков. С. 105-112]).

На первый взгляд, поведение Джангара здесь крайне нелогично: неясно, почему он оказывается дать Хонгору свое оружие, если сам же предлагает ему выйти на бой. Мы полагаем, что в данном случае ответ на этот вопрос не следует искать в "психологии" героев – поступок Джангара следует признать немотивированным, точнее, его мотивация находится в подтексте сказания. Мы можем предложить два варианта объяснения, дополняющие друг друга. Первый: всевластие структуры – мотив "Едва-не-гибель младшего героя" настолько широко представлен в тюрко-монгольском эпосе, что для вступления Джангара в бой просто необходимо, чтобы кто-то из его богатырей предварительно потерпел поражение, а поскольку этот богатырь могуч, то его необходимо искусственно ослабить (этим ослаблением певец как бы оправдывает поражение Хонгора). Второй вариант объяснения: Хонгор не просто терпит поражение, его утаскивают в преисподнюю и там подвергают пыткам – то есть в пленении Хонгора отчетливо проступают черты инициации; в этом случае Джангара действительно можно рассматривать как сознательно обрекающего Хонгора на гибель – но на гибель временную, на инициатическую трансформацию. Никакого соперничества между главным героем, каким здесь выступает Джангар, и "младшим героем", каким оказывается Хонгор, здесь нет.

Ту же внешнюю нелогичность (при полном отсутствии враждебности между богатырями) и ту же мотивацию на уровне подтекста обнаруживаем в калмыцком сказании "О том, как Прекраснейший в мире Мингьян пригнал Джангару табун золотистых скакунов Тюрк Алтан-хана" (Овла, VI) [Здесь и далее мы используем следующие сокращения: Овла – Джангар, М., 1990; Малодербет. – Джангар. Малодербетская версия. Элиста, 1999.]: Савар и Хонгор оставляют Мингьяна одного биться с врагом, хотя они обещали помочь, и вступают в бой только после того, как Мингьян попадает в плен. Эксплицитная мотивировка их поступка – они задержались из-за пира!

В калмыцкой "Джангариаде" мотив "Едва-не-гибель младшего героя" является одним их сюжетообразующих, поэтому мы охарактеризуем сказания в общем виде. Самый яркий пример находим в сказании "О победе Джангара над мангасовым Уту-Цаганом", во второй части которого в бой одним за другим вступают всё более сильные богатыри после того, как противник (с каждой стороны) сразил предыдущего, финал боя – поединок предводителей, которые мыслятся сильнейшими из воинов (Малодербет. I, 560-624). Этот сюжет открывает нам не внутреннюю, связанную с мифологическим подтекстом, а внешнюю причину популярности мотива "Едва-не-гибель младшего героя" – эта причина связана не с текстом, не со сказителем, а со слушателями сказителя, с проблемой восприятия эпоса – появление второстепенных героев служит своеобразной подготовкой к выходу на сцену основных персонажей.

В этом же сказании и Хонгор фигурирует в роли "младшего героя": когда Джангар возвращается с копьем, починенным после поломки в первом бою, он видит, что Хонгор бьется один в окружении, – и спешит к нему на помощь (Малодербет. I, 676-679). Такая ситуация может быть названа типовой, она встречается нам в "Победе Алого Хонгора над Мангна-ханом" (здесь она связана и с Хонгором, и с Саваром) (Овла, IV), "Пленении Алым Хонгором богатыря Аля Монхля" (поражение терпят Савар и Санал, в роли главного героя выступает Хонгор) (Овла, V), "Покорении Саналом Смуглолицым Строгим страны мангасов..." (вовремя прибывший Джангар спасает Санала) (Овла, VIII), "О пленении Хонгором Шара Мангас-хана" (Джангар и Хонгор) (Овла. С. 416-417) [так мы обозначаем пересказы песней "Джангара", не входящих в репертуар Ээлян Овла, но опубликованные в том же издании.], "О поражении свирепого хана мангасов Хара Киняса" (Джангар и Савар) (Овла. С. 418), "О битве Джангара и богатырей с ханом мангасов Аля Монхля" (поражение терпят Хонгор и Алтан Чэджи) (Овла. С. 421), "Об угоне скакуна Зэрде вражеским богатырем Аля Монхля) (Джангар приходит на помощь отцу и сыну заточенного Хонгора) (Овла. С. 422), "Об угоне Хонгором табуна хана мангасов Шара Бирмена" (Джангар и Хонгор) (Овла. С. 424). В этот список мы не включили сказания, где наш третий мотив осложнен мотивом "Заточение героя в подземелье", – иначе на пришлось бы перечислить практические все калмыцкие сказания о Джангаре и его витязях!

Относительно мотива "Бой героя с войском" и говорить нечего – он является общим местом сказаний о Джангаре и его богатырях. Нередко составляющей этого мотива оказывается "боевое исступление", в котором богатырь сражается дубиной (стволом дерева; напр. (Овла, XI, 460-464)) и ее сюжетными аналогами – вплоть до нагайки [Кичиков. С. 187].

Сопоставление версий "Джангара", возможное благодаря фундаментальным исследованиям А.Ш. Кичикова, дает замечательную возможность проследить, какую форму имел один и тот же мотив в тууль-улигере, в архаическом сказании и в эпопее в ее классической форме. Особенно это касается инициатической мотивации едва-не-гибели "младшего героя" – эта мотивация четко выражена в древнейших сказаниях, а в эпопее уходит в подтекст повествования. Говоря словами Б.Н. Путилова, архаическая традиция "давая жизнь новым фольклорным системам... может... быть поглощенной ими и продолжать жить в виде различных следов и элементов, по-разному трансформированных и усвоенных новым" [Путилов. 1976. С. 184-185].

* * *

Кратко коснемся эпоса о Гесере, который по праву именуют "Илиадой" Центральной Азии (Ссылки приводятся по: [Гесериада]). "Младший герой" сильного типа в "Гесериаде" встречается реже, чем в других произведениях тюрко-монгольского эпоса. В нескольких случаях в роли "младшего героя" оказывается сам Гесер при своем старшем брате (изредка – дяде) Дзаса-Шикире. Наиболее ярким примером является монгольское сказание о победе Гесера над черно-пестрым тигром (Это сказание отсутствует в тибетской версии "Гесериады", оно возникло у монголов и от них перешло к бурятам. См.: [Неклюдов С.Ю. Героический эпос... С. 182-184]), где герои выходят против чудовищного тигра, который, "согласно книжной традиции... является "воплощением мангуса Севера"" [Неклюдов.1996. С. 184], он затягивает Гесера себе в пасть, Дзаса разрывает тигра снаружи, а Гесер рассекает его изнутри [О победе над гневно-бешеным черно-пестрым тигром. С. 17-18]. Мы отчетливо видим инициатический сюжет, где брат (племянник) играет роль "младшего героя", что полностью согласуется с мифологическим подтекстом. Еще один пример находим в повествовании о детских подвигах Гесера: Цотон хочет погубить его и отправляет в местность, где бесчинствуют разбойники-демоны; Гесер усмиряет их, а Дзаса, поздно спохватившись, сокрушается о гибели брата, едет мстить за него, но обнаруживает, что тот жив (С. 59-61). Схватка изгнанника с разбойниками подобна аналогичному эпизоду из жесты Гильома Оранжского [Песнь "Монашество Гильома" (1504-1604)] (вспомним и первую из трех поездок Ильи Муромца, но там этот мотив находится в совершенно ином окружении), а сюжет в целом находит параллель в сербской песне о Марко и его брате (см. ниже).

Как мы уже убедились, образ "младшего героя" ярче всего проявляется в характерном для классического эпоса эпизоде боя с войском. Такой битвой предстает центральное сказание "Гесериады" – война с шарайголами, где гибнет всё войско Гесера. Мотивация отсутствия предводителя логически выверена: он опоен напитком забвения и не знает, что творится у него дома.

Временная гибель двух героев – Дзаса-Шикира и Нанцона – стоит особняком. Последний – пятнадцатилетний богатырь – отправляется сразить одного из врагов и угнать табун коней, но этого ему кажется мало, он вступает в бой с другим противником, получает рану, от которой умирает (С. 156-159); впоследствии его оживляют, и он снова гибнет вместе со всеми своими товарищами. Перед нами персонаж, очень близкий к былинному Ермаку – юноша, гибнущий из-за нарушения запрета. Заметим, что типичный для "младшего героя" подсчет вражеских войск (оборачивающийся на деле битвой в отсутствии государя и гибелью) также связан с началом шарайгольской войны – посчитать армию врагов выезжают Дзаса-Шикир, Нанцон и Шумир, гибнут же в итоге все. Решающая роль в принятии решения – ждать Гесера или атаковать самим – принадлежит опять же пылкому Нанцону, так что дерзкого юношу вполне можно сопоставить с Роландом или Вивьеном по типу героя и месту в сюжете.

В связи с сопоставлением "Гесериады" и "Песни о Роланде" нельзя не упомянуть такую деталь, как "громогласный лук Гесера" (С. 79), от звука которого в страхе бежит его дядя, предатель Цотон. Как мы уже отмечали, звуки, подобные крику Ахилла, реву Олифанта и т.п. опасны исключительно для врагов.

Композиционно выделена гибель Дзаса-Шикира (С. 166-169). Одолеть Дзаса-Шикира в обычном бою шарайголам не удается: они отрубают ему голову лишь тогда, когда он невольно напивается крови из реки, хмелеет от крови и падает без чувств. (Отождествление крови с вином и другими хмельными напитками – не редкость в мировой мифологии. Для примера укажем лишь скандинавского Квасира, кровь которого становится медом поэзии, и египетскую богиню Сохмет, принявшую пиво за кровь, напившуюся до бесчувствия и тем прекратившую истребление людей (см.: Матье М.Э. Мифы Древнего Египта. Л., 1940. С. 74-76).)

Отрешившийся от забвения Гесер в несколько этапов одолевает шарайголов (прибегая при этом к различным магическим приемам, основной из которых – пребывание в образе Ольчжибая-найдёныша) и воскрешает своих богатырей. Как мы могли убедиться, воскрешение сильного "младшего героя" – достаточно редкий сюжетный ход. Впрочем, в дальнейшем эти богатыри не ведут боев.

Несмотря на то, что во многих своих версиях "Гесериада" – это книжный эпос, он по своей структуре достаточно архаичен. В первую очередь, это проявляется в моногеройности: кроме Гесера, его "положительного" брата Дзаса-Шикира и "отрицательного" дяди Цотона ярко очерченных персонажей больше нет. К "Гесериаде" можно отнести слова, сказанные о другой эпической традиции, но отражающие общеэпическую ситуацию: "В отличие от архаических сказаний... в которых ни один персонаж кроме главного не имел права на самостоятельную "жизнь", и потому практически ничего нельзя сказать ни о сподвижниках эпического героя, ни о людях, его окружающих, средневековые сказания содержат ряд эпизодов, дающих возможность представить окружение главного героя" [Садокова. С. 228]. Однако, как мы видим, и средневековый эпос может быть архаичен, даже невзирая на книжное происхождение.

* * *

В сравнительно небольших по объему эпических сказаниях казахов [Орлов] встречаем несколько интересующих нас персонажей. Так, например, в одном из сказаний о Кобланды фигурирует Ер-Саин, который по отношению к Кобланды играет роль младшего героя. Ер-Саин – герой, младший не только по месту в сюжете, но и по возрасту: сын стариков, он готов уйти с Кобланды в семилетнем возрасте, но его отец выпрашивает отсрочку на три года, чтобы женить сына. Когда этот срок истекает, богатыри, взяв с собой дружины, отправляются в поход на калмыков.

Дальнейшее чрезвычайно напоминает "Песнь о Роланде". Вместо того, чтобы биться с врагом, Кобланды хочет повернуть назад (ср. отход Карла; в казахской песни это мотивировано дурными предзнаменованиями); Ер-Саин в самых решительных выражениях отказывается отступить, объясняя это, в частности, тем, что иначе он будет навек опозорен. Тогда Кобланды со своей тысячей джигитов отступает, а Ер-Саин со своими сорока – едет в бой (ср. соотношение войск Карла и Роланда). Французского и казахского героев родит и мотив громового крика, хотя сюжетная роль этих кличей различна: Роланд трубит в рог в конце боя, зовя на помощь, Ер-Саин кричит в начале боя, устрашая калмыков (ср. также Ахилла – тот же громовой крик перед боем с врагом). Наконец, оба героя гибнут; Ер-Саина, в одиночку одолевшего всех врагов, сгубила недостаточная набожность (ср. былину "Как перевелись богатыри на Руси"); впрочем, потом его оживляет жена.

Одним из самых популярных среди казахов А.С. Орлов называет сказание о Ер-Тархыне. Эта песнь состоит из многих сюжетных ходов, и в ее начале мы находим интересующий нас эпизод, напоминающий рассмотренный выше. Акша-хан осаждает вражескую крепость, но безуспешно и уже готов снять осаду, когда внезапно прибывает Ер-Тархын, врывается в цитадель врага и обеспечивает победу. Как видим, Ер-Тархын является "младшим героем" сильного типа, способным на "дерзкие" поступки (он независимо атакует врага). В другом эпизоде он ведет себя подобно Ахиллу: на страну Ханзада-хана нападают калмыки, хан и весь народ просят Ер-Тархына о помощи, он колеблется, но потом выходит на бой с исполином и семитысячным войском. Когда герой побеждает, хан обещает отдать ему в жены свою дочь, но затем отказывает, мотивируя это незнатностью Ер-Тархына. Богатырь уезжает в гневе и собирается мстить оскорбителю, так что Ханзада-хану приходится умилостивлять его богатыми дарами. Мы легко распознаем ряд сюжетных ходов "Илиады", причинно-следственные связи между которыми – иные: отказ героя биться, затем бой с войском и исполином-предводителем, нарушенное ханом обещание отдать замуж свою дочь можно сопоставить с уводом Брисеиды, за этим следует гнев и готовность уничтожить тех, кого только что защищал, наконец, примирение сопровождается обильным одариванием. Всё это – составляющие элементы мотива "Ссора эпического государя с лучшим из героев".

* * *

Обращаясь к нартскому эпосу осетин, обнаруживаем его характерную особенность: “младший герой”, как правило, герой-младенец, обладающий чудесным происхождением и другими сверхъестественными качествами, оказывается в ссоре с нартами, и эта ссора очень часто приводит к гибели юного героя. Перед нами чрезвычайно распространенная ситуация – гибель “младшего героя” сильного типа; причина его вольного или невольного убийства – ревность к его воинской силе.

Таков конфликт нартов с рожденным вдалеке Арахдзау: этого героя-малолетку нарты хотят погубить, но он выдерживает испытания, не поддается на хитрости – и всё кончается миром. Дважды примечательно описание скачки Арахдзау: во-первых, тем, что оно дословно совпадает с описанием приближающихся героев ирландского эпоса (только у нартов – всадник, а у ирландцев – колесница); во-вторых, точно также описывается приближение Тотрадза, о котором речь далее. Это описание таково: пар изо рта коня все принимают за туман, комья земли, летящие из-под копыт, – за стаи птиц, блеск оружие – за сверкание солнца и т.д. Подъезжающий подобным образом Тотрадз – это враг (Любопытно, что сходный пример имеется и в былине: таково описание поездки Сокольника (Рыбн. 5, 73-74; Рыбн.177, 45-46; Онч. 1, 65-66; Григ. 308, 25-28; Григ. 417, 119-120; Аст. 2, 37-43; Аст. 11, 40-51; Аст. 87, 32-35)), его шесть братьев и отец убиты Сосланом, и герой-младенец едет мстить за них. Чрезвычайно редкий случай! – “младший герой”, богатырь-младенец, удовлетворяющий всем требованиям героического характера, является врагом. Заметим, что при переходе нартского эпоса к другим кавказским народам Тотрадз (Тотреш) лишается этих черт, присущих герою, но не врагу, и становится обычным богатырем.

Остановимся на сказании о смерти Сослана. Нарты, и в первую очередь Сырдон, настроены враждебно к Сослану, они выведывают его уязвимое место (колени) и подговаривают мифическое существо – Колесо Балсага – убить его, и после нескольких неудачных попыток Колесо перерезает колени Сослана. Мы видим достаточно типичную ссору героического племени с лучшим из богатырей, причем этот богатырь обладает не только сверхъестественной силой, но и чудесным происхождением (Сослан – сын камня; так и переводится его имя). О подобной мотивации ссоры мы уже писали в связи с Ахиллом.

Даже похороненный, Сослан еще не вполне мертв – из могилы он застреливает глумящегося над ним Сырдона. Но главный убийца – Колесо Балсага – недосягаем для героя. И тут в сюжете возникает некий безымянный племянник Сослана (степень родства тем более любопытна, что у Сослана нет не только родных братьев и сестер, но и названных), этот племянник долго преследует Колесо, наконец, настигает и разрубает пополам, установив две его половины у гробницы Сослана как памятник. Мы видим здесь реализацию мотива “месть за отца”, изначальной версией этого мотива было посмертное спасение отца из мира мертвых (в данном сказании вместо отца – дядя, что более архаично). Обратим внимание на специфическую особенность реализации первого мотива в связи с “младшими героями” – как безымянным племянником Сослана, так и Тотрадзом: их отец или дядя мертв.

Итак, в нартском эпосе с “младшим героем” сильного типа связаны два не сводящихся друг к другу сюжета: месть за родича и ссора малолетки с богатырским племенем. Оба эти сюжета практически не реализуют триаду мотивов: мститель выходит на битву после главного героя (Ермак, Патрокл и др. выходят до него), нет боя с войском, мститель не обязательно обречен; что же касается ссоры с богатырским племенем, то здесь нашей триады вообще нет – противостояние происходит в мирное время, а не на фоне вражеского вторжения. Отметим наличие этого сюжета в архаичной “Эдде” (гибель Эрпа); в классическом эпосе (в том числе и в былинах), мы его видим сильно трансформированным и редуцированным.

* * *

Размеры “Махабхараты” столь грандиозны, а количество вставных историй в ней столь велико, что это дало основание М. Винтерницу назвать ее “литературным чудовищем” [Winternitz. P. 286]. Будучи не в силах проанализировать весь текст “Махабхараты”, мы ограничимся только ее основной сюжетной канвой.

Эпизоды, содержащие мотив гибели сильного “младшего героя” присутствуют в изобилии при описании битвы на Курукшетре. В качестве примера гибели “младшего героя” можно привести историю Абхиманью, сына Арджуны от Субхадры. Юноша проникает внутрь построения вражеских колесниц, однако не может выбраться из него, а Юдхиштхира, зная о его бедственном положении, не в силах придти ему на помощь. Обращает на себя внимание, что здесь “младший герой” приходится племянником старшему, губящему его, – а взаимоотношения дяди и племянника в архаических памятниках нередко бывают антагонистическими [Мелетинский. 1993. С. 24]. Соперничество дяди и племянника стадиально старше соперничества отца и сына (первое восходит к матрилокальному браку, второе – к патрилокальному). Здесь же заметим, что следует отличать гибель “младшего героя” (в том числе и племянника) от убийства героем своего сына: если в поединке с сыном главный герой выступает как представитель мира людей, убивающий чужака, невзирая на родство, то в нашем случае главный герой выступает как персонаж, относительно враждебный герою мира людей, хотя и сражающийся против общего врага.

Абхиманью является сильным “младшим героем”, и имплицитной причиной того, что Юдхиштхира допускает его гибель, можно предположить ревность к воинским достоинствам юноши – это роднит его с Ермаком и Патроклом.

Единственный герой “Махабхараты”, вступающий в битву не самого ее начала, – это Карна. Удаление Карны от боя П.А. Гринцер сопоставляет с удалением Ахилла, поскольку ряд обстоятельств совпадает. А именно, перед битвой Карна ссорится с Бхишмой и говорит, что не выйдет на поле, пока предводитель воинства Кауравов жив. Со смертью Бхишмы ссора оказывается исчерпанной, и Карна идет биться, сознательно устремляясь навстречу смерти, почти дословно повторяя речи Ахилла о том, что долгая и бесславная жизнь хуже жизни краткой, но наполненной подвигами [Гринцер. С. 301]. П.А. Гринцер указывает и на такую общую деталь, как плачущие кони [Гринцер. С. 319]; мы к этому можем добавить гибель обоих героев через ноги – в сцене смерти Карны этот общеэпический мотив выражен как обездвиживание: в решающий момент земля поглощает колесо колесницы героя.

На первый взгляд, сходство между Карной и Ахиллом действительно очень сильное. Однако, если всмотреться внимательно, то окажется, что большинство точек соприкосновения являются общими местами героического эпоса. Не говоря о теме ссоры, приводящей к удалению героя-полубога, это и стремление к героической гибели (“саморазрушение” по А.Я. Гуревичу), и смерть через ноги, и даже плачущие кони – вариант вещего коня, предсказывающего герою его скорую гибель. Несомненно, Карну и Ахилла сближает сходный набор общеэпических мотивов, однако, будучи схожи на внешнем уровне, эти герои противоположны на уровне структурном.

Начнем с обстоятельств ссоры. Как мы уже указывали в самом начале этой главы, Ахилл – единственный из героев “Илиады”, кто является полубогом (строго говоря, даже более чем “полу-”, поскольку его отец тоже отчасти божественного происхождения). Все другие герои “Илиады” тоже имеют примесь божественной крови (иначе и быть не может, поскольку герой – это медиатор между миром богов и миром людей; “генеалогические” формы выражения этой медиации см. в нашей работе “Отличительные черты...”.), но их “отчасти божественность” не акцентируется, и конфликт “Илиады” – это конфликт полубога с людьми. В “Махабхарате” дело обстоит совершенно иначе: Карна – сын бога солнца Сурьи, однако его соперники Пандавы – тоже дети богов, а Бхишма даже более “божествен”, чем Карна (он не только сын богини Ганги, но еще и сам воплощение бога неба Дьяуса). Напомним, что и Дурьодхана, которому служит Карна, – это воплощение змея Калии; так что Карна занимает нейтральное место среди множества полубогов и воплощенных богов.

В “Илиаде” роли участников ссоры четко разграничены: эпический государь – Агамемнон, главный герой – Ахилл, младший герой – Патрокл. В “Махабхарате” такой ясной структуры нет – государем и Бхишмы, и Карны является Дурьодхана (строго говоря, даже не он, а его слепой отец Дхритараштра), а оба военачальника выступают по отношению к Дурьодхане как “младшие герои” (см. в следующей главе), при этом у Карны никакого “Патрокла” нет. Из этого вытекает важнейшее отличие Карны от Ахилла – “Илиада” заканчивается победой Ахилла, а Карна гибнет, как и положено “младшему герою”.

Это противопоставление “Илиады” и “Махабхараты” показывает нам чрезвычайно важную вещь: взаимопроникновение выделенных нами мотивов, “вложение” одного из них в другой – в данном случае “Ссора и удаление от битвы” оказывается составной частью “Гибели младшего героя”. На примере “Песни о Роланде” и “Похищения Быка” мы убедились в том, что один и тот же персонаж может в различных сюжетных контекстах выступать то как главный герой, то как младший. То же мы обнаруживаем и в данном примере из “Махабхараты”; кроме того, Бхишма здесь выступает одновременно и в роли “младшего героя” (по отношению к Дурьодхане), и в роли эпического государя – предводителя войска (по отношению к Карне).

Так “вложение мотивов” неизбежно приводит к трансформации одного из них: погибает военачальник, поссорившийся с лучшим героем (обычно он лишь признает свою неправоту).

* * *

В заключение рассмотрим былину о Сухмане. Несмотря на то, что она моногеройна, в ней реализованы уже знакомые нам мотивы. Сюжет былины отличается чрезвычайной устойчивостью, так что представление о нем можно составить по любой полной записи (например, Рыбн. № 148, Гильф. № 63, Марков № 11, Григ. № 332.). Богатырь Сухман обещает князю Владимиру привезти живую лебедь и уезжает за ней к реке. Однако у реки он видит вражеское войско, вступает с ним в бой, убивает всех врагов, но и сам получает три раны. Вернувшись к Владимиру, он рассказывает ему о битве, но князь не верит, бросает Сухмана в погреб и посылает Добрыню проверить его слова. Добрыня подтверждает речи Сухмана, тогда Владимир освобождает богатыря, но тот, оскорбленный неверием князя, вынимает листочки из своих ран и умирает, а из его крови течет река.

Общий трагический колорит былины невольно заставляет сопоставить эту лебедь, охота на которую заканчивается для Сухмана гибелью, с лебедью из “Калевалы”, на которую столь же безуспешно охотился Лемминкяйнен. Финская лебедь однозначно выступает как мифологический персонаж, представитель мира смерти. Относительно лебеди в данной былине можно предположить нечто подобное, поскольку река, к которой приезжает Сухман, имеет признаки границы между мирами (вражеское войско не смеет ее перейти). Относительно русского представления о лебеди как о птице смерти нам уже приходилось писать: Баркова А.Л. Мифология. С. 34.

На первый взгляд странно, почему мы рассматриваем моногеройный сюжет. Однако есть одна тонкость. Хотя внимание сказителя былины сосредоточено на конфликте богатыря и князя, а не на боевом эпизоде, всё же нельзя не заметить, что Сухман уничтожает войско, грозящее Киеву, то есть оказывается в ситуации “младшего героя”, посланного на разведку и вступившего в бой, вместо того, чтобы сообщить главным героям о силах врага. В этом смысле можно сопоставить Сухмана с Ермаком.

Обратим внимание и еще на один момент. С точки зрения триады мотивов тут, на первый взгляд, всё просто – перед нами очень четкие реализации “Ссоры” и “Боя с войском”, с той лишь разницей, что их взаиморасположение – обратное относительно привычного: ссора эпического государя с лучшим из героев является следствием боя с войском. Подобное нам встретится в дальнейшем – таков Ренуар из жесты Гильома Оранжского (см. четвертую главу), который представляет собой другой тип “младшего героя”.

Таким образом, и структура сюжета, и отчасти идейная коллизия былины о Сухмане соответствует сказаниям о “младшем герое”. При этом устойчивость сюжета былины не позволяет предполагать, что из повествования “выпал” какой-либо другой богатырь: здесь клише, связанное с сильным “младшим героем”, служит основой для рассказа о конфликте князя и богатыря.

Глава III

СЛАБЫЙ "МЛАДШИЙ ГЕРОЙ"

Рассмотренные в предыдущей главе "младшие герои" были и силой, и ролью в сюжете соизмеримы с главным. Однако так бывает далеко не всегда. Гораздо чаще в повествование вводится персонаж, сюжетная функция которого - оттенить силу главного героя. Такой персонаж (его иногда даже нельзя назвать собственно "героем") в принципе не способен совершить подвиг, на который выходит главный богатырь. В тех случаях, когда он всё же пытается сделать это и терпит неудачу, мы будем говорить о нем как о ложном герое. В тех случаях, когда он гибнет вместо главного героя, мы будем говорить о нем как о заместительной жертве. Разумеется, ложный герой может быть заместительной жертвой, хотя это и не обязательно. Однако всё многообразие слабых "младших героев" отнюдь не сводится к этим типам.

Начнем с богатырей-неудачников. В этой роли могут выступать как периферийные персонажи эпоса, так и центральные, например, Добрыня. Появление его в столь непривлекательной эпизодической роли не умаляет собственных достоинств богатыря - оно лишь подчеркивает трудность задачи, выпавшей Илье Муромцу. Сюда как нельзя более подходят слова Ю.А. Новикова о былинных богатырях: "В момент исполнения былины для певца словно не существует... других богатырей - всё внимание сконцентрировано на деяниях главного героя данной песни, ему отдан приоритет во всем... Свою задачу он <сказитель> видит в том, чтобы прославить героя этой конкретной старины" [Новиков. С. 62-63]. (Кстати, то же отмечено и относительно могущества ведических богов - в каждом гимне бог, которому этот гимн посвящен, выступает как сильнейший изо всех. См.: [Елизаренкова. С. 665]).

Ярким примером этого является завязка былины о Сокольнике. В подавляющем большинстве записей песни начинается с того, что на заставе стоят несколько богатырей и, когда ночью границу нарушает неизвестный витязь (Сокольник), Илья Муромец долго выбирает, кого послать вдогон нарушителю. Выбор падает на Добрыню, причем в некоторых вариантах его посылают одолеть незнакомца, а в других - только выяснить, кто он. Практически во всех случаях миссия Добрыни оканчивается неудачно.

Основные варианты этого сюжета таковы. Сокольник требует поединщика, Илья посылает Добрыню, но от крика врага у Добрыни падает конь (Рыбн. № 80, 49-61; Рыбн. № 199, 14-16; Григ. № 2, 44-91). Иногда сказители прямо-таки беспощадны к Добрыне - подробно описывается, как Сокольник отлупил его (Онч. № 1, 163-187; Аст. № 2, 85-150; Аст. № 57, 72-89; Аст. № 70, 47-65; Аст. № 87, 92-103). Иногда, напротив, спасая честь Добрыни, сказители обрекают на позорное поражение Алешу или некоего Микиту (Григ. № 8, 12-40; Аст. №79, 34-54). В большинстве архангельских былин Добрыню (иногда прежде него - Алешу) Илья посылает не биться, а выяснить, кто нарушил границу и с какой целью (Григ. № 288, 200-245; Григ. №299, 125-142; Григ. № 308, 41-138; Григ. № 320; Григ. №336; Григ. № 368, 96-156; Григ. № 392, 62-91; Григ. № 396, 32-100; Григ. № 417, 77-146, то же в Аст. № 40). Однако для нас важнее те варианты, где конь богатыря уцелевает и Добрыня спасается бегством (Рыбн. № 5, 53-76; Гильф. № 77; Гильф. № 246, 13-47; Аст. № 11, 165-177; Аст. № 20, 60-67) - иногда прежде него отступает Алеша. Еще показательнее те записи, когда Добрыня вообще не решается выйти на бой (Рыбн. № 177, 50-63; Гильф. № 219; Гильф. № 226; Гильф. № 233), говоря, что этот богатырь "не мне чета и не мне верста", "что его храбра поездка молодецкая" (Рыбн. № 177, 59). На наш взгляд, последний вариант наиболее ярко подчеркивает неспособность Добрыни одолеть Сокольника - богатырь даже не пытается вступить в схватку, а это хуже, чем потерпеть поражение. Так Добрыня предстает в этой былине однозначно слабым героем.

К былине близко казахское сказание о Кобланды, который попадает в плен по вине своего спутника Карамана. Тот охранял сон спящего героя (подобно русским богатырям на заставе), вступил в единоборство с прибывшим врагом и проиграл поединок. Бой "младшего героя" во время сна главного - типичный сюжетный ход; здесь мы опять сталкиваемся с тем, что "младший герой" оказывается ложным и терпит поражение. (Кстати, Караман не только в этом эпизоде выступает как ложный герой при Кобланды - так, он претендует на их спасительницу, царевну Карылгу, но легко соглашается сменять ее на двух служанок.)

Итак, для слабого "младшего героя" чрезвычайно характерен страх, причем это не обязательно означает, что богатырь вообще труслив. Так, тот же Добрыня в посвященной ему былине не испытывает ужаса перед Змеем; для того, чтобы здесь оттенить чудовищность врага, некоторые сказители (Гильф. № 59; Гильф. № 64) вводят в повествование слугу Добрыни, бегущего в панике. Введение этого персонажа преследует двоякую цель: не только оттенить героизм Добрыни, но и объяснить, почему богатырь лишен оружия и вынужден сражаться "шапкой земли греческой".

Двойную функцию несет на себе еще один слабый "младший герой" - Старчище Иванище в былине "Илья и Идолище": это не просто струсивший силач, это еще и вестник. Перед нами богатырь совершенно иного типа: обладая архаической силой, он не способен совершить подвиг. Задержимся на этом образе подробнее. Для архаического героя его сила, рост и аппетит - в равной степени показатели героизма (Так, нарт Бадыноко превосходит великанов в обжорстве и потому легко разбивает в бою [Нарты. С. 183]), однако в классическом эпосе возникают сказания о победе как слабейшего над сильнейшим, так и героя со скромным аппетитом над обжорой [Пропп 1955. С. 221];[Шталь. С.208]. И то, и другое реализовано в этой былине: Старчище Иванище сильнее Ильи, Идолище - прожорливее, однако богатырь превосходит обоих. Однако в других былинах сам Муромец предстает как обладатель этих архаических качеств (он способен сокрушить войско, он пьет вино в безмерных количествах). Следовательно, в данной былине мы имеем дело с перенесением характерных черт самого Ильи на его врага и слабого "младшего героя"; при этом можно говорить и об индукции признаков между Старчищем и Идолищем.

На этом примере четко видно, что слабость такого героя - не обязательно слабость физическая. Герои сопоставляются не по мощи рук, а по силе духа. (Забегая вперед, заметим, что у Гомера нет указаний на то, что Одиссей физически сильнее своих спутников, так что причина их гибели - отнюдь не в физической слабости.)

Говоря о страхе как о релевантном признаке слабого "младшего героя", следует отличать его страх от страха, присущего главному герою. Различие очевидно: главный герой, "приужахнувшись", едет биться, "младший герой" - поворачивает назад.

В одной из записей былины о бое с Калином (Аст. № 33) мы встречаемся с ситуацией, зеркальной относительно былины о Ермаке: в роли "младшего героя" оказывается Самсон, крестный отец Ильи. Битва с войском Калина там описана так: оставив богатырей на заставе, Илья Муромец и Самсон вдвоем бьют татар, затем Самсон устает, Илья отправляет его отдохнуть, а сам сражается уже вместе с дружиной. Однако когда богатыри возвращаются с победой, оказывается, что за это время Самсон умер (видимо, следует понимать, что он всё же надорвался в битве). Мы называем Самсона "младшим героем" по статусу, а не по возрасту - его роль в сюжете аналогична роли Ермака, однако он лишен дерзости юноши; Самсон здесь - бесспорно слабый герой.

В своей работе "Южнославянские сказания о Кралевиче Марке в связи с произведениями русского былевого эпоса" М.Г. Халанский приводит большое количество текстов интересующей нас структуры ([Сербский эпос. 1916]; [Сербский эпос. 1933]. Мы будем ссылаться на более раннее издание в тех случаях, когда текст присутствует в обоих сборниках). Мотив гибели "младшего героя" особенно ярко представлен в различных вариантах сербской песни о гибели Андрея, брата Марко Кралевича. В ряде вариантов Андрей - "младший герой" слабого типа, он освобожден своим братом из плена, но не желает признать себя слабейшим и предлагает Марко состязаться. Проиграв состязание, он отправляется в корчму, презрев совет Марко не входить туда, так как там скрываются разбойники. Разбойники убивают Андрея, Марко мстит за брата, убив шестьдесят разбойников [Сербский эпос. 1933. С. 441-445]; [Сербские народные песни и сказки из собрания Вука Стефановича Караджича. С. 228-229], а затем (в некоторых из вариантов) он требует от корчмаря оживить Андрея, что тот и делает. [Халанский. 1893-1895. С. 563-568]. Данный пример чрезвычайно показателен во многих отношениях. Во-первых, мы видим чистый образец "младшего героя" слабого типа, не являющегося при этом заместительной жертвой (Марко легко справляется с разбойниками, погубившими Андрея). Во-вторых, этого героя оживляют в финале - черта, очень существенная именно для этого типа "младшего героя": поскольку он слаб, то он не соперник главному герою и нет необходимости в его гибели (ср. индийского Лакшману). В-третьих, здесь сохранено древнейшее отношение между героями-соперниками: они братья. Можно достаточно уверенно утверждать, что образ "младшего героя" (любого типа) восходит не только к герою, выезжающему на первый подвиг, но и к брату-сопернику, что мотив гибели "младшего героя" есть эпическая трансформация близнечного мифа (вспомним и сказочную трансформацию этого мифа - брат, безуспешно пытающийся повторить деяния главного героя). Наконец, на этом примере хорошо видна тема ревности между братьями, причем здесь ревность заставляет не главного героя погубить своего брата (вспомним Хамдира и Эрпа), а наоборот - толкает "младшего героя" на безрассудство и гибель. (Сопоставление сербского и исландского сказаний служит ярким примером того, как может различаться семантика текстов, обладающих общей сюжетной структурой, архаический источник которой четко прослеживается. Ср. высказывание О.М. Фрейденберг: "Новых форм нет, своеобразие - это сочетание новых содержаний с видоизмененными формами" (Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. Л., 1936. С. 15).) Впрочем, песнь, построенная на ревности Марко к Андрею, тоже существует: братья ссорятся из-за добычи и Марко убивает Андрея, а тот перед смертью великодушно просит брата о двух вещах: не говорить матери о случившемся и выкрикнуть имя Андрея, когда на Марко нападут враги, - те разбегутся в страхе [Халанский. 1893-1895. С. 571]. В этой песне внешняя мотивация братоубийства - добыча, однако слова Андрея о том, что одно его имя способно разогнать врагов, с которыми не сможет справиться Марко, говорит о том, что перед нами "младший герой" сильного типа, убитый братом из ревности к его мощи.

М.Г. Халанский приводит также два изоморфных сюжета, отличающие друг от друга лишь тем, что в одном Марко Кралевич фигурирует в роли главного героя, а в другом - "младшего". Это "Марко и Лютица" и "Милош Обилич". В первом Реля и Милош пленены Лютицей, тогда Марко одолевает двенадцать воевод Лютицы - и следует обмен пленными [Халанский. 1893-1895. С. 161-162]; [Сербский эпос. 1916. С. 170-173]. Во втором Милош сватается к дочери иноземного короля и после ряда сюжетных ходов оказывается в темнице у него; Марко едет его вызволять и попадает туда же. Тогда Милан Топлица берет в плен королевича, следует обмен и свадьба Милоша [Халанский. 1893-1895.С. 533]. Отметим не встречавшийся нам ранее способ освобождения слабых "младших" героев из плена - обмен. Мы обнаружили другой вариант этой песни ("Марко Кралевич и Вуча генерал" // Сербский эпос. 1916. С. 195-204): Милош, Милан Топлица и еще один юнак находятся в темнице Вучи, куда они попали, кажется, пытаясь освободить "старого Топлицу", то есть отца Милана. Марко освобождает всех, взяв в плен Вучу и обменяв его на юнаков.

* * *

В русском эпосе богатыри гибнут крайне редко, поэтому мы не найдем воплощения образа заместительной жертвы. На мировом материале таких примеров мы встретим множество, однако заранее следует оговориться, что мы не считаем заместительной жертвой тех одиночных или групповых "младших героев", гибель которых не спасает главного героя от смерти. Это возможно в двух случаях: когда главному герою гибель не грозит (например, Ахиллу в сюжете "Илиады") или когда он всё равно гибнет в том же самом бою (самый яркий пример - Роланд).

* * *

Безусловно, классическим примером заместительной жертвы являются спутники Одиссея. (Сходным образом можно интерпретировать гибель дружины Гунтера в "Песни о Нибелунгах", поскольку во время сражения во дворце Этцеля Гунтер уцелевает (его смерть от руки сестры вынесена за пределы битвы).) Это персонаж групповой: во время столкновения с лестригонами Одиссей бросает одиннадцать кораблей, спасаясь сам на двенадцатом (Х), а при встрече со Скиллой гибнут все остальные спутники (XII). Далее, этот тип героя - пассивный: нередко он погибает случайно; такова смерть не только спутников как единого целого, но и Эльпенора перед спуском Одиссея в Аид (Х). Заметим, что все странствия Одиссея имеют инициатический характер, так что смерть спутников может быть соотнесена как с гибелью некоторых посвящаемых во время обряда [Пропп. 1996. С. 89], так и с ритуальным жертвоприношением, долженствующим заменить посвящаемого. Особенно это относится к Эльпенору, так как в его случае нисхождение в мир смерти выражено эксплицитно.

Несмотря на цитатность "Энеиды" по отношению к "Одиссее", катабасис в ней развернут совершенно иначе. Мотива жертвы перед нисхождением в преисподнюю нет; смерть Анхиза нельзя считать таковой, поскольку эта кончина является мотивацией катабасиса: Эней спускается к умершему отцу. Подробнее этот эпизод мы разберем ниже.

Любопытно, что и другой "цитатный" герой выглядит у Вергилия отличным от его гомеровского прототипа. Речь идет о Палланте. В поединке против Турна он бессилен - его копье едва задевает врага, и Турн поражает его первым же ударом (X, 474 и след.). Следовательно, Паллант, в отличие от Патрокла, "младший герой" не сильного, а слабого типа. Отметим мотивацию отсутствия Энея во время этого боя - он уехал искать союзников (ср. отъезд богатырей в русской былине). Чрезвычайно редкий случай: со слабым "младшим героем" связана триада мотивов, которая, как мы показали, формирует образ сильного "младшего героя". Это, вероятно, объясняется тем, что "Энеида" - эпос авторский, в котором многие традиционные схемы предстают переосмысленными. Паллант - типичный ложный герой, стремящийся совершить подвиг, но не способный на него.

* * *

Возвращаясь к теме заместительной жертвы, обратимся к первой части "Беовульфа" (бой с чудовищем Гренделем и его матерью). Собственно бой предварен гибелью спящего Эскхере в зубах Гренделя (740-746). Вот что писал об этом эпизоде А. Лорд: "У Беовульфа... есть сходство в ряде деталей с сюжетной схемой Ахилла и Патрокла. Есть основание полагать, что Эскхере выступает в роли Патрокла, т.е. близкого друга героя, который гибнет до встречи самого героя с врагом. Действительно, если смерть Эскхере не интерпретировать таким образом, ее вообще трудно понять, так как Беовульф явно присутствует при гибели Эскхере и не делает ничего, чтобы его спасти (курсив мой. - А.Б.)... Мифологические герои этого типа могут гибнуть "посредством замены", то есть символически, когда вместо них гибнет кто-то другой, или претерпевая "почти смерть", то есть едва избежав гибели. Это, видимо, относится и к Беовульфу, который, подобно Ахиллу, еще до эпизода с драконом дважды или даже трижды переживает смерть. Прежде всего, само его путешествие в страну Хродгара - это поездка в иной мир; замена в смерти происходит, когда вместо него умирает Эскхере; затем он едва не гибнет в бою с матерью Гренделя, напоминающем бой Ахилла с рекой" [Лорд. С. 226]. Итак, с Эскхере связан мотив заместительной жертвы, причем важно отметить, что он персонаж настолько пассивный, что его трудно назвать даже "младшим героем" слабого типа - Эскхере не проявляет себя как герой, он просто гибнет.

Однако мы не можем согласиться с точкой зрения А. Лорда, равно как и П.А. Гринцера [Гринцер. С. 31-233], которые полагают, что Патрокл является заместительной жертвой при Ахилле: во-первых, в тексте "Илиады" Ахиллу гибель не грозит, а во-вторых, герой, имеющий черты заместительной жертвы - это сравнительно пассивный персонаж (забегая вперед, отметим, что пассивное принятие смерти - отличительная черта не только слабого "младшего героя" в роли заместительной жертвы, но и сверхсильного героя-помощника.), смерть которого случайна (Эльпенор падает с крыши, Эскхере убит во сне). Ничего общего с дерзостным Патроклом, готового взять Трою наперекор пророчествам, эти герои не имеют.

Во второй части "Беовульфа" (бой с драконом) в роли группового ложного героя оказывается струсившая дружина Беовульфа. Подобное поведение дружины - не редкость в мировом эпосе. Для примера укажем дружину Ер-Саина в казахском сказании, устремившуюся в бегство при виде врага. Кстати, в этой песни находим и одиночного ложного героя: в бой с калмыками вступают чудесно выросшие сыновья Ер-Саина, и один из них во время штурма калмыцких укреплений падает вместе с конем в ров, но Кобланды вытаскивает его из потока вражьей крови. Все остальные богатыри, включая и Ер-Саина, перескочили ров благополучно. Параллели с былиной об Илье и Калине очевидны. Сын богатыря является "младшим героем" слабого типа.

* * *

В "Похищении Быка из Куальнге" на помощь израненному Кухулину приходят несколько отрядов из Улада. Первым из них предводительствует Фолломайн, сына Конхобара. Хотя в этом отряде трижды пятьдесят юношей, отряд действует как единый персонаж - поражает втрое больше врагов и гибнет. Когда Кухулин приходит в себя, он узнает о гибели юношей и сожалеет о ней (С. 215-216).

Аналогичен групповой образ отрядов Финтана, Менда и возниц - вступив в битву после боя Кухулина с Фер Диадом, они так же одолевают втрое больше противников и гибнут все, за исключением предводителей (С. 280-282). Мы видим образ, аналогичный спутникам Одиссея - групповой "младший герой", являющийся заместительной жертвой (хотя последнее эксплицитно не выражено). Впрочем, здесь есть существенное отличие: ирландские отряды являются еще и групповым ложным героем - они пытаются задержать войска Коннахта, как это делал Кухулин. (Последнее относится и к центральному сказанию в монгольской "Гэсэриаде" - гибели оживлению богатырей Гесэра, павших в войне с шарайголами. Войско Гесэра здесь предстает групповым "младшим героем" слабого типа - несмотря на то, что каждый из тридцати богатырей в своем последнем бою истребляет врагов тысячами и десятками тысяч.)

Последний "младший герой", гибель которого ведет за собой общее наступление Улада, - это Суалтайм, "земной" отец Кухулина. Мы снова (ср. былину (Аст. I № 33), где в роли "младшего героя" оказывается Самсон - крестный отец Ильи Муромца. Также нам это встречалось и в "Энеиде") видим, что отец (пусть номинальный) выступает по отношению к сыну как "младший герой". Гибель его тоже своеобразна: когда Катбад отвечает отказом на призыв Суалтайма придти на помощь Кухулину, то щит Суалтайма падает из его рук и краем отрубает ему голову, мертвая голова повторяет призыв - и Конхобар приказывает войскам выступать (С. 289-291).

* * *

Не только отец может играть роль заместительной жертвы при сыне, но и наоборот. Так, в нартском эпосе осетин существует несколько версий сказания, как в отместку были убиты сыновья Сырдона - в этом случае пассивные сыновья оказываются заместительной жертвой. Сходный эпизод обнаруживается и в эддических сказаниях о богах: когда асы собираются казнить Локи, они убивают одного из его сыновей и связывают отца кишками сына [Старшая Эдда. М., Л. 1963. С. 60]. О сходстве образов Локи и Сырдона написано чрезвычайно много (См., например: [Мелетинский Е.М. Происхождение героического эпоса. С. 173-175]; [Дюмезиль Ж. Скифы и нарты. М., 1990].

* * *

Рассматривая якутские олонхо, мы находим большое количество интересующих нас примеров. Поскольку в нашем распоряжении есть фундаментальный свод сюжетов Н.В. Емельянова, то представляется целесообразным не анализировать каждое олонхо по отдельности, а представить результаты общего анализа.

Однако перед этим следует сделать одну существенную оговорку. Хотя спасение одного богатыря другим является одним из основных сюжетных ходов олонхо, нам подчас трудно определить, к какому типу героя относить спасенного: то ли это слабый "младший герой", которого выручает главный, то ли это главный герой, на помощь которому вовремя прибывает герой-помощник. Другая особенность спасения якутского героя: за его гибелью всегда следует воскрешение - либо другим богатырем, либо небесными шаманками. Поэтому сюжетно нет разницы, отправился богатырь на помощь сражающемуся герою или вступил в бой после его смерти - это совершенно не влияет на счастливый финал. Такое снятие противопоставления жизни и смерти возможно и в рамках текста (временная смерть индийского Лакшманы), и в рамках традиции (судьба былинного Ермака, который у одних сказителей гибнет, а у других - нет) (Об отсутствии противопоставления Живой/Мертвый в мифологическом мышлении см.: [Леви-Брюль. 1994. С. 243, 267-275]; [Байбурин. 1993. С. 39] и др.).

Итак, вместо гибели "младшего героя" мы видим то, что П.А. Гринцер назвал "едва-не-смерть" (относя сюда и гибель с последующим воскрешением), а мотив приобретает вид "спасение младшего героя старшим" или "спасение главного героя героем-помощником". Спасение это в олонхо бывает двояким: либо герой нуждается в помощи во время боя, либо его надо вызволять из темницы Нижнего Мира, в последнем случае часто - мертвого. Представляет определенный интерес показать, кто именно спасает героя, поскольку в подавляющем большинстве случаев это различные родственники.

В целом "спасение слабого младшего героя главным" в якутском олонхо выглядит следующим образом. Далее анализируются следующие олонхо: № 3 "Сын лошади Дыырай Бёгё", № 4 "Сын лошади Дыырай Бэргэн", № 5 "Сын лошади Дыырай Богатырь", № 13 "Кыыс Туйгун", № 15 "Кылааннаах Кыыс Туйгун богатырка", № 20 "Эр Соготох", № 24 "Эрэйдээх-Буруйдаах Эр Соготох", № 29 "Кёгюл Бёгё", № 30 "Илэ Хара и Ала Хара", № 32 "Ёлюю Юёдюлбэ богатырь", № 33 "Басымньы Баатыр и Эрбэхтэй Бэргэн", № 36 "Тёбёт Мэник", № 38 "Эрбехчин Мэргэн", № 39 "Кюн Мёнгюрюен старик и Кюн Тэйгэл старуха", № 44 "Джуларытта Дохсун", № 46 "Сююлэлджин Боотур", № 49 "Кюрэстээни Бэргэн", № 50 Тамаллаайы Бэргэн", № 51"Кёнтёстей Бёгё", № 53 "Молуо Даадар", № 54 "Эрэбил Бэргэн", № 55 "Бэрриэт Бэргэн", № 57 "Уол Туралыма богатырь", № 59 "Айыы Дугуйдаах", № 60 "Юёлэн Хардааччы", № 61 "Богатыри Тюмэн Тююрэй и Киндили Хаадыат", № 62 "Алаатыыр Ала Туйгун", № 64 "Джуларыттар Бэргэн", № 66 "Нюргун Боотур Стремительный", № 67 "Нюргун Боотур Стремительный", № 68 "Нюргун Боотур Стремительный", № 69 "Нюргун Боотур", № 70 "Кыыс Нюргустай Куо", № 75 "Мюлджюёт Бёгё".

Специфический для олонхо сюжет - богатырь молит главного героя защитить его от преследования чудища-абаасы, обещая в награду отдать сестру в жены (№ 3, с. 23; № 4, с. 33; № 5, с.36; № 20, с.97; № 30, с. 131; № 33, с. 136; № 38, с. 152-154; № 44, с. 167-170; № 49, с. 189, 190; № 50, с.199; № 51, с.203; № 53, с.212; № 55, с.219-220; №59, с.229-231; №60, с. 236; № 61, с. 237; № 64, с. 250). С подобным мы не встречались: герой сам ставит себя в положение "младшего", признавая свою беспомощность. Такого героя не стоит называть ложным, поскольку он сам сознаётся в своей неспособности одолеть врага. Несколько особняком стоят те случаи, когда главный герой спасает брата будущей жены из темницы Нижнего Мира (№ 36, 149; № 67, 268).

Также и богатырка - невеста главного героя - может признавать свою неспособность освободить героиню (№ 57, с. 223).

Возможна и обратная ситуация: невеста спасает жениха (№ 39, с. 157; № 46, с. 181) или сестра-богатырка спасает брата (№ 13, с. 66; № 15, с. 69).

Часто в роли ложного героя оказывается старший родич: отец (№ 24, с. 112; № 29, с. 129; № 39, с. 157) или брат (№ 30, с. 130; № 54, с. 217). Случай спасения отцом сына - единичен (№ 31, с. 134).

В других олонхо главный герой спасает из Нижнего Мира неродного богатыря (№ 4, с.35; № 32, с. 135; № 49, с. 189; № 51, с. 203; № 53, с. 214; № 59, с.230; № 62, с.240; № 75, с. 293); иногда главный герой спасает слабых героев в бою (№ 53, с. 212-213). Мы акцентируем внимание на том, в какой именно ситуации главный герой спасает "младшего", поскольку, как будет видно в дальнейшем, спасение из Нижнего мира - это самостоятельный мотив, который может накладываться на мотив "Едва-не-гибель младшего героя".

Вереница слабых младших героев предстает в разных вариантах олонхо "Нюргун Боотур Стремительный", сюжет которого сводится к тому, что богатырь разъезжает по свету, спасая и родных и чужих (№ 66, с. 262-263; № 68, с.269; № 69, с. 271). То же мы видим и в олонхо о богатырках-защитницах (№ 70, с. 272).

* * *

Анализируя великую индийскую эпопею "Рамаяна", П.А. Гринцер особо заостряет внимание на образе субститута главного героя, функция которого - "смерть за героя в обстоятельствах, по логике которых смерть в первую очередь угрожает самому герою" [Гринцер. С. 231-232]. Ученый выделяет два основных субститута Рамы - это Лакшмана и Хануман. Самый яркий эпизод, связанный с Лакшманой - его временная смерть в бою с Кумбхакарной. Это чистая реализация мотива "гибель младшего героя". Поскольку на этот бой должен был выйти Рама и яд оружия Кумбхакарны предназначался ему, то Лакшмана выступает здесь как "младший герой" слабого типа и как заместительная жертва - нет и намека на тему ревности старшего брата к силе или славе младшего. Именно слабого "младшего героя" часто оживляют - это и происходит с Лакшманой, которого возвращают к жизни Джамбаван и Хануман. Образ Ханумана мы разберем в следующей главе.

В "Махабхарате" тема заместительной жертвы присутствует неоднократно: это и гибель нищенки и ее сыновей в смоляном доме, и истребление спящего войска Пандавов Ащваттхаманом (в последнем эпизоде особо следует отметить гибель пяти сыновей Пандавов и Драупади - каждый сын гибнет вместо своего отца).

* * *

Сравнительно редкую реализацию образа слабого "младшего героя" обнаруживаем в африканском эпосе - в малийских сказаниях о Сундьяте. В описании его борьбы с Сумаоро интересующие нас персонажи принадлежат к стану врагов - это сам Сумаоро и его сын Сосо Балла. Сундьята (во главе войска) сначала разбивает войско Сосо, а затем сражается с войском Сумаоро и выясняет, что его главный враг неуязвим и к тому же может принимать шестьдесят девять обличий [Котляр. С. 149]. Использование мотива "Едва-не-смерть младшего героя" (потерпев поражение, Сосо не гибнет) здесь обусловлено чисто повествовательными целями: силы противников Сундьяты должны возрастать (ср. сказания о Джангаре). Заметим, что в жертву этому приносится логическая обоснованность поступка Сумаоро: непонятно, зачем отец, будучи неуязвимым, посылает на бой сына.

* * *

Последнее сказание необычно тем, что отец изображен более сильным, чем сын. В подавляющем числе произведений мирового эпоса дело обстоит наоборот. Так, в "Энеиде" родители Энея являются заместительной жертвой по отношению к нему: на мифологическом уровне гибель Креусы дает возможность Энею и его спутникам вырваться из разрушаемой Трои (II, 730-794), а смерть Анхиза обеспечивает благополучное прибытие в Италию (III, 692-718). Кроме того, смерть Анхиза сюжетно оправдывает нисхождение Энея в Аид, где мертвый отец пророчит сыну. Несмотря на цитатность, литературность и политическую тенденциозность этого эпизода, в нем воплощены чрезвычайно архаические моменты. Это "Вызволение сыном отца из преисподней" (сюжет архаического эпоса) и "Видения мира мертвых" (сюжет, возникший еще в Шумере, о чем см. ниже). Эти мотивы мы проанализируем на собственно эпическом, а не литературном материале.

Обращаясь к теме спасения сыном своего отца, мы вновь погружаемся в безбрежное море тюрко-монгольского эпоса, и на сей раз предметом нашего рассмотрения будет "Джангар". Из двенадцати пунктов типовой композиционной структуры тууль-улигера, выделенной А.Ш. Кичиковым, нас будет интересовать одиннадцатый: "Поход в страну мангусов (захватчиков) за угнанными в плен родителями (народом)" [Кичиков. С.12]. Перед нами уже знакомый сюжетный ход, где отец главного персонажа выступает в роли "младшего героя" слабого типа или пассивного персонажа, которого надлежит спасать. Такой пассивный отец фигурирует в тууль-улигерах, реконструированных Г.И. Михайловым [Михайлов. С.156-179; 202-230], состоящих из трех сюжетных ходов - рождение и возмужание героя, брачная поездка, поиск и возвращение угнанных в плен родителей.

Сразу же напрашивается параллель с волшебной сказкой, однако разница очевидна: в сказке "второе вредительство" направлено нагероя (у него похищают невесту и добытые чудесные предметы), в эпосе - наегородных, которых постигает беда, пока он в отъезде. Также виден и путь к историзации данного мотива - замена слабого отца родителями и народом превращает "младшего героя" в групповой персонаж, создает условия для сюжетной замены семейного конфликта общегосударственным.

Возникший в недрах архаического эпоса, этот сюжетный ход дожил и до стадии классики и встречается не только в монгольском эпосе, но и в таких эпопеях, как "Алпамыш" и "Одиссея" [Кичиков. С. 91]. В "Алпамыше" эта тема дважды выражена во втором ходе повествования: тесть Алпамыша бедствует в стране калмыков (после отъезда оттуда Алпамыша и Барчин), а отъезд Алпамыша ему на помощь приводит к бедствиям родителей, сестры и супруги Алпамыша у него на родине. В "Одиссее" в этом аспекте важны лишения, которые терпит престарелый Лаэрт, отец Одиссея. Оба эти сюжета реализуют мотив "муж на свадьбе своей жены", страдания родителей находятся на периферии повествования, и то же мы можем сказать и о русской былине "Добрыня и Алеша". На фоне приведенных примеров становится ясна архаичность мотивации финального поступка Добрыни: явившись неузнанным на свадьбу своей жены с Алешей Поповичем, он, открывшись, наказывает Алешу не за то, что тот хотел жениться на его жене, а за обман своей матери, которой Алеша принес ложную весть о смерти Добрыни (например, Рыбн. № 26, 304-325). Вспомним, что мать Одиссея в подобной ситуации умерла, не дождавшись возвращения сына. Важно отметить, что в памятниках классического эпоса мы выходим за пределы мотива "Гибель младшего героя"- и мать, и отец в данном случае являются персонажами в равной степени пассивными, к собственно героям их причислить нельзя.

Однако вернемся к эпосу монгольских народов. Мы не будем приводить здесь многочисленные примеры реализации описанного выше мотива, лишь упомянем, что они встречаются в калмыцких сказаниях о Хара-Кюкюле, о Бамбал-хане, Дамбин-Улане, Эрийн-Сайн-Сеняке [Кичиков. С. 72, 77-81].

Сюда же можно отнести и седьмую песнь монгольской "Гесериады" - сказание о том, как Гесер вызволил из преисподней свою земную мать, - оно аналогично другим эпическим произведениям, где герой возвращает к жизни погибшего отца (см. ниже). Основное различие касается описательной, а не сюжетной стороны: в монгольском сказании нет "видений ада", а повествование сильно окрашено буддийскими мотивами. Вероятно, в сфере истории религии (а не истории эпоса) лежит и ответ на вопрос, почему герой освобождает из преисподней мать, а не отца - ведь у Гесера отец есть (даже два - земной и небесный). Мы полагаем, что это объясняется буддийским влиянием - широкой известностью повести о том, как вывел мать из преисподней Будда Шакьямуни (О буддийском влиянии на "Гесериаду" см.:[Рерих]).

* * *

В одном из олонхо (№ 68) мы находим рассказ о судьбе потомков Нюргуна - его дочери-богатырки и ее сына. Далее анализируются следующие олонхо: № 4 "Сын лошади Дыырай Бэргэн", № 14 "Кыйдааннаах Кыыс богатырка", № 24 "Эрэйдээх-Буруйдаах Эр Соготох", № 39 "Кюн Мёнгюрюен старик и Кюн Тэйгэл старуха", № 41 "Бэрт Хара", № 43 "Улкумню Уолан", № 68 "Нюргун Боотур Стремительный", № 69 "Нюргун Боотур ", № 71 "Кыыс Нюргун Туйгун", № 74"Кыыс Джуурайа богатырка". Зять Нюргун Боотура оказывается бледной личностью, он гибнет в бою, и родившийся после его смерти сын добывает его тело, оживляет и вместе с отцом карает убийцу. Отца как "младшего героя" при сыне мы уже встречали в ирландском эпосе (Кухулин и Суалтайм); в олонхо такая ситуация - не редкость. Отца спасают как мертвым (заточение в темнице Нижнего Мира есть временная смерть (№ 4, с. 35; № 14, с. 68; № 41, с. 162; № 43, с. 167; № 69, с. 271; № 74, с. 287)), так и живым, причем некоторые случаи, обозначенные нами как помощь в бою, таковыми являются весьма относительно: сын находит отца изможденным после битвы, отвозит домой, где его выхаживает мать (№ 24, с. 112; № 39, с. 157). На вопрос, почему в олонхо отец и сын почти никогда не бьются спина к спине, ответить несложно: во-первых, спасение сыном отца (точнее, его тела) из преисподней есть реализация общемирового сюжета "месть сына за погибшего отца" - с той разницей, что в олонхо отец всегда воскрешен; во-вторых, в олонхо, как и в других тюрко-монгольских сказаниях, появление сына-богатыря возможно только при уходе отца из сюжета. Отметим, что этот закон не распространяется на специфически якутский образ девы-богатырки: Кыыс Нюргун помогает отцу во время поединка (№ 71, с. 274).

* * *

Продолжая тему спасения сыном тела погибшего отца из преисподней, выйдем за пределы Евразии и обратимся к замечательному памятнику индейцев киче (майя) - "Книге народа" ("Пополь Вух"). В ней собраны разнородные по происхождению мифы, в том числе два цикла о героях-близнецах Хун-Ахпу и Шбаланке. В первом цикле об их происхождении не сообщается ничего, во втором, напротив, история их предков разработана весьма тщательно. Она и будет нас интересовать.

Детьми Создательницы и Творца были Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу - тоже, видимо, близнецы, действующие как один персонаж (неразличение единичности и двоичности в их образах доходит до такой степени, что о них говорят то в единственном, то во множественном числе (II, глава 14)). Они играли в мяч на дороге, ведущей в Шибальбу (преисподнюю), и эта игра была такой, что вся преисподняя сотрясалась (ср. якутских богатырей, которые боем едва ни разрушают мир). Владыки Шибальбы решили завладеть снаряжением для игры в мяч, и для этого они пригласили Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу сыграть с ними (II, глава 1). Спустившись в преисподнюю, Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу нарушили все запреты поведения живых в царстве мертвых [Пропп 1996. С. 67-69], поэтому они проиграли и погибли (II, глава 2). Череп Хун-Хун-Ахпу повесили на дерево, этот череп плюнул в руку девушки из преисподней - Шкик - и она зачала главных героев, которые в дальнейшем будут называться детьми Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу (хотя череп был один) (II, глава 3). Шкик поднимается в Средний Мир, рождает Хун-Ахпу и Шбаланке, которые после ряда приключений тоже начинают играть в мяч на дороге в Шибальбу (II, глава 7). Владыки Шибальбы приглашают и их, но в отличие от своих отцов герои не нарушают запретов и побеждают (II, главы 8 - 13). Хун-Ахпу и Шбаланке принуждают владык Шибальбы выдать им тела отцов, разговаривают с ними, воздают почести телу отца (см. выше о неразличении единичности и двоичности) - и затем Хун-Ахпу и Шбаланке возносятся на небо, на Солнце и Луну (II, глава 14).

Поскольку Хун-Ахпу и Шбаланке - главные герои первой и второй частей "Пополь Вух", то нам кажется возможным рассмотреть образ их отцов не только как "младшего героя" слабого типа, но и как заместительную жертву (ср. Эльпенора в "Одиссее") - ведь в центре внимания находится не судьба отцов, а подробный рассказ об испытаниях Хун-Ахпу и Шбаланке в преисподней.

Как видим, архаические сказания о добывании сыном тела погибшего отца из преисподней структурно сходны у народов разных полушарий. Отметим также, что эпос киче более архаичен, чем якутский - в нем всё решают магические поединки, а воинская тематика отсутствует полностью.

* * *

Ряд сюжетных ходов рассмотренной нами второй части "Пополь Вух" находит соответствие в нартском эпосе осетин [Осетинский нартский эпос. Дзауджикау, 1948]. В частности, это касается параллели Шкик - Дзерасса. А именно: Дзерасса, дочь подводного владыки Донбеттыра, становится женой нарта Ахсартага, спустившегося к ней на дно моря. У Ахсартага есть брат-близнец Ахсар, с которым они неразличимы. И потому, когда Ахсартаг с женой поднимаются на землю и Дзерасса вместо мужа встречается с Ахсаром, она принимает его за своего супруга. И, хотя Ахсар блюдет честь брата, Ахсартаг из ревности убивает его, а затем казнит и себя. Овдовевшая Дзерасса рождает близнецов - Урызмага и Хамыца, которые являются героями многочисленных сказаний.

Сходство с мифом киче очень сильно: две пары близнецом, причем старшие с почти одинаковыми именами (Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу, Ахсар и Ахсартаг); сыновья - дети то ли одного, то ли двоих; мать - дочь владыки Нижнего Мира, она, чтобы родить сыновей, поднимается в Средний Мир; сыновья рождаются после смерти отца (отцов). На фоне таких сближений тем более значимо, что образ "младшего героя" реализуется в этих эпизодах совершенно по-разному. В "Пополь Вух", как мы уже отмечали, видим архаическую форму мести за умершего отца - сын спасает отца или его тело из преисподней (отец выступает в роли "младшего героя" при сыне). В нартском сказании перед нами не помощь, а ревность, приводящая к братоубийству; при этом несколько неожиданно, что убийство совершает сильнейший из братьев (в предыдущих эпизодах превосходство Ахсартага над Ахсаром проявляется достаточно ясно: на страже Ахсартаг не спит, а Ахсар засыпает, Ахсартаг способен спуститься на морское дно, а Ахсар просто его ждет). Мотивация убийства "младшего героя" слабого типа понятна: это не воинская, это супружеская ревность.

Продолжая проводить параллели между "Пополь Вух" и нартским эпосом, мы находим два сказания о нисхождении Сослана в преисподнюю. Есть искушение предположить, что некогда эти сказания были одним, но впоследствии распались и "обросли" дополнительными сюжетными ходами. Это "Спасение Сосланом Шатаны из озера ада" и "Женитьба Сослана на Ацырухс". В первом сказании катабасис практически не развернут - собственно нисхождение нарта в преисподнюю является финальным эпизодом; владыка мертвых легко отдает ему его мать. Во втором сказании сюжет "видений ада" занимает его основную часть, будучи очень слабо связан с сюжетом - достать росток дерева Нижнего Мира; фактически, для добывания этого ростка Сослану нет необходимости задавать своей умершей жене Бедохе вопросы о значении казней или овеществленных пророчеств, которые он видел по дороге. Оба эти сказания содержат периферийные реализации третьего мотива: "освобождении матери из преисподней" синонимично "освобождению мертвого отца" (у Сослана отца нет, приходится освобождать мать); во втором сказании умершая Бедоха является, вероятно, "заместительной жертвой" по отношению к Сослану: ее любовь оберегает его от бед и, в частности, помогает выбраться из страны мертвых.

* * *

Однако вернемся к русскому фольклору. Былина "Братья Сбродовичи" представлена единичными записями (Гильф. №247, № 252), она принадлежит к так называемому "позднему воинскому эпосу". Герой былины находит в шатре раненого богатыря, от которого узнает об идущем на Русь вражьем войске. Тогда главный герой отправляется биться, сначала он сражается обычным оружием, а когда оно всё приходит в негодность, то хватает тело врага и бьется им. Избив вражью рать, он возвращается умирающему, тот открывает ему, что они родные братья и испускает дух. Можно предположить, что из этой былины выпало начальное звено: главный герой отправляется на поиски пропавшего брата. В таком случае былина оказывается достаточно близка к тем сюжетам, где герой ищет погибшего отца и возвращает его к жизни, одолев богатырей Нижнего мира (вместо воскрешения в былине - узнавание, но это тоже своеобразное воссоединение родичей).

В связи с этой былиной обратим внимание на параллель, проведенную Ю.А. Новиковым и совершенно неприемлемую для нас (это, разумеется, не означает, что параллель не верна - речь идет о рассмотрении материала с разных точек зрения). Ю.А. Новиков ставит эту былину в один ряд с "Козарином" и "Королевичами из Крякова" как сказания "о случайных встречах близких родственников, разлученных татарами" [Новиков. С. 136-137]. Не говоря о том, что никаких татар в "Королевичах из Крякова" мы не обнаружили, для нас "Королевичи" и "Сбродовичи" это отнюдь не сходные сюжеты, хотя встреча неузнанных братьев присутствует в обоих. Встреча королевичей напоминает, скорее, бой отца с сыном (герои сражаются, один из них одолевает другого, спрашивает об имени - и узнает в нем брата (Рыбн. № 21; Гильф. № 87, Гильф. № 147, Гильф. № 182, Гильф. № 200, Гильф. № 302)); в "Сбродовичах" же вражды между героями нет. Выше мы отмечали, что бой отца с сыном не относится к нашей теме - нас интересует не прямое военное столкновение родичей, а их скрытое или явное противостояние; к тому же бой отца с сыном (равно как и поединок королевичей из Крякова) - это бой с врагом, о котором не известно, что он родственник, а все интересующие нас примеры ни коим образом не содержат элемента узнавания.

Глава IV

ГЕРОЙ-ПОМОЩНИК

Чрезвычайно архаичен другой тип "младшего героя" – герой-помощник. Насколько слабый "младший герой" уступает в своих богатырских качествах главному, настолько этот превосходит его. Однако он остается только помощником, слугою, спутником, почему мы и определяем его как "младшего героя", то есть младший по статусу. Нередко он имеет сверхъестественные черты.

В данной главе мы отступим от принципа, согласно которому мы сначала анализировали былины, и разберем наиболее характерные воплощения образа героя-помощника в мировом эпосе, чтобы затем иметь возможность более глубоко взглянуть на былинных персонажей.

В якутском олонхо "Богатырь Басымньылаан" (№ 52),богатырь, по имени которого названо олонхо, отнюдь не является главным героем ни по сюжету, ни по структуре. С ним связан лишь один эпизод: не вняв совету брата, он допускает похищение своей жены, а отправившись выручать ее, погибает. Брат героя, Эт Нээлэй, пускается в путь за ним следом (видимо, уже после его смерти), побеждает его убийцу и воскрешает Басымньылаана.

Эт Нээлэй – личность примечательная. Он отмечен магическим уродством: в начале олонхо он обрисован как получеловек–полулягушка, а на помощь племяннику приходит в виде шестилетней девочки. Иными словами, за образом героя-спасителя мы различаем черты волшебного помощника. Еще ярче это проявляется в другом олонхо "Богатырь Одун Чуураа" (№ 47), где герой во время боя призывает на помощь коня, а тот зовет еще одного коня.

Именно как волшебный помощник выступает Эт Нээлэй по отношению к своему племяннику Айыы Тайма, сначала освобождая его из темницы, а затем придя на помощь в бою.

Поскольку в первой части олонхо Эт Нээлэй функционирует как волшебный помощник брата и его сына, то этим снимается вопрос о том, почему он не появляется раньше, чем они попадут в безвыходное положение, – как известно, в сказках волшебный помощник ведет себя именно так ["Иван-царевич и Серый Волк" и др. сказки]. Но во второй части Эт Нээлэй начинает действовать по-другому: он ищет себе спутника для военного похода, вступает в бой со своей будущей супругой и т.п. Из волшебного помощника он превращается в героя, и чрезвычайно показательно, что здесь в тексте изменяется его имя: из Эт Нээлэя он становится Кюн Джюлюном. Айыы Тайма, ранее спасенный им, теперь сам оказывается спасителем дяди, причем он прилетает освободить его из подземной темницы, превратившись в птицу, – функционально дядя и племянник меняются местами.

Впрочем, Эт Нээлэй–Кюн Джюлюн и сам пока не теряет своих магических способностей – с одним из противников он сражается, превратившись в быка. Но одолеть в одиночку трех напавших на него абаасы ему не под силу, и к нему на помощь приходят богатырка и ее конь (опять конь-помощник). В финале Эт Нээлэя–Кюн Джюлюна выручает его сын, заменяя отца уже не в групповой схватке, а в поединке. Любопытно, что на протяжении олонхо магическая сила Эт Нээлэя–Кюн Джюлюна как бы ослабевает, причем постепенно, а не скачкообразно, как в других текстах, где герой лишается богатырства с появлением в сюжете сына (например, Кулун Куллустуур).

Мы используем термин "волшебный помощник" – термин, взятый из сказковедения. Разумеется, в эпосе не может быть героя сказочного типа в чистом виде: то, что закономерно в сказке, в эпосе выглядит как исключение, а потому такой персонаж вызывает страх и недоверие. Так что неудивительно, что в следующем олонхо – "Бэриэт Бэргэн" (№ 65) – будущего героя-помощника родители выбрасывают в мусорную яму, так как он родился недоношенным и уродливым (опять магическое уродство). Этот герой – Ёттюк Молждой – воспитан рабыней-скотницей.

Он приходит на помощь своим родным только в крайней ситуации: младшая сестра похищена абаасы, старший брат – в темнице похитителя, двоюродный брат, поехавший их спасать, сам изнемогает в поединке и просит своего дядю, отца Ёттюк Молждоя и Бэриэт Бэргэна, сообщить о беде в Верхний Мир. Бывшего изгнанника теперь благословляют быть главой богатырей Среднего Мира.

Это не может не напомнить коллизию былины об Илье Муромце и Калине-царе: изгнание лучшего богатыря, пока всё спокойно, и обращение к нему, когда больше помощи ждать неоткуда (ср. также и историю осады Парижа из "Монашества Гильома"). Во всех этих случаях призвать несправедливо обиженного должен тот, кто его изгнал, – здесь это его отец.

Насколько олонхо может напоминать былину, настолько сходен дальнейший бой в якутском и русском эпосе. Ёттюк Молждой бьется один против двоих (редкий случай в олонхо, это почти "Бой с войском"), одолевает одного абаасы, но сестра врага во время боя прибегает к магии, превращается в змею, оплетает героя и тащит на север (ср. пленение Ильи татарами). Ёттюк Молждой разрывает змею, подобно тому, как Илья разрывает путы, и убивает ее (абаасы чрезвычайно живучи, за один раз их убить почти невозможно).

Совершив этот подвиг, Ёттюк Молждой исчезает из сюжета и появляется только тогда, когда его старший брат Бэриэт Бэргэн во время своей свадебной поездки вступает в неравный бой с двумя абаасы, убивает одного, но стоит на грани поражения от другого. Ёттюк Молждой прибывает только через шесть дней, поскольку он сражался с очередным похитителем сестры, – это одна из немногих мотиваций того, почему герой-помощник не спешит на выручку главному герою. Несмотря на то, что Ёттюк Молждой весь изранен в недавнем бою, он быстро побеждает врага и мчится сразиться с новым похитителем сестры.

Еще одно олонхо, строящееся по сходной схеме – "Богатыри Тюмэн Тююрэй и Киндили Хаадыат" (№ 61). Тюмэн Тююрэй – старший брат – в начале посылает Киндили Хаадыата на подвиг, советуя позвать его на помощь, если будет тяжело. Почему Тюмэн Тююрэй не может сам поехать или сразу отправиться с братом – из текста неизвестно.

Во время своей поездки Киндили Хаадыат попадает в ловушку, зовет брата, и тот освобождает его; затем Киндили Хаадыата вызывает на состязание шурин, герой побеждает шурина, но не может одолеть магию тунгусского богатыря, пришедшего шурину на помощь; Киндили Хаадыат проваливается в Нижний Мир, откуда его достает обернувшийся орлом Тюмэн Тююрэй, который оживляет и его, и шурина. На этом олонхо заканчивает. В нашем пересказе мы опустили ряд боев, где Киндили Хаадыат повергает врага в одиночку.

"Строптивый Кулун Куллустуур"(№ 27). Олонхо начинается с того, что главный герой отказывается жениться на суженой богатырке и сражается с ней. Невеста, чтобы усмирить его, дважды низвергает Кулун Куллустуура в Нижний мир, где ему приходится сражаться с абаасы. Из первого боя герой выходит победителем, а второй бой оказывается настолько яростен, что противники проваливаются всё ниже и ниже, пока ни попадают на остров посреди Огненного моря, предназначенный для поединков, которые могли бы разрушить и Средний, и Нижний Миры. Продолжая биться там, израненные богатыри взывают о помощи – сначала абаасы призывает мать-шаманку, потом Кулун Куллустуур – тетку-шаманку, после чего побеждает.

Остановимся на одной детали: противники обрисованы сюжетно одинаково, хотя один из них принадлежит к подземным чудовищам абаасы, а другой – небесный богатырь айыы. Это характерно для якутского эпоса – в ряде случаев айыы и абаасы четко дифференцированы и по внешнему виду, и по функциям, в ряде случаев наоборот – весьма похожи. (Отсутствие противопоставления айыы и абаасы в ряде случаев полное: богатырь может звать на помощь богатыря абаасы (№ 54); богатырка делает абаасы своим рабом, но потом выходит за него замуж (№ 13), герой принимает облик абаасы и в таком виде служит своей будущей жене (№ 12); некоторые персонажи названы потомками айыы и абаасы (№ 1, с. 20; № 16, с. 74; № 30, с. 132).)

Кулун Куллустуур вступает в поединок со своей невестой и поражает ее, однако она перед смертью призывает шаманов, которые чарами воскрешают ее и умерщвляют героя. Далее следует регулярно встречающийся в олонхо мотив "посмертного усмирения": чрезмерно яростного героя или героиню рассекают и все его пороки выскакивают в виде змей, лягушек, червей и т.п. Здесь это совершается над Кулун Куллустууром, затем невеста воскрешает его и они женятся.

Когда Кулун Куллустуур вступает во второй бой, его жена летит на небо к верховному божеству и просит его прислать помощь. Тот посылает двух богатырей, которые одолевают абаасы и берут его в плен. Этот эпизод идентичен былине об Илье Муромце, где богатырь посылает стрелу (неодушевленный вестник) к Самсону, а тот прибывает на помощь с дружиной. Такой сюжетный ход в олонхо не редкость, причем в роли вестника обычно выступает конь ("Мюгюлю Бёгё" (№ 9, с. 56); "Богатырь Одун Чуураа" (№ 47, с. 183-184)). (Конь в роли вестника известен и русскому эпосу – таков чудесный конь Дюка, без всадника скачущий из Киева к Дюку на родину с письмом хозяина.)

Этим эпическая биография Кулун Куллустуура исчерпывается и далее олонхо повествует о судьбе трех его сыновей и внучки. Старший сын обладает магическим уродством (он хром) (О значении магического уродства см.: [Неклюдов. 1979]) и является шаманом, средний и младший – богатыри, причем младший – с чрезвычайно дурным характером. Он постоянно ссорится с невестами своих старших братьев, так что прежде миролюбиво настроенные женщины разъяряются – и оба раза средний и младший братья оказываются спасены только благодарю своевременному чудесному появлению старшего.

Поскольку средний брат – наименее яркая личность, то он оказывается женат первым, чтобы уступить свое место в сюжете своей дочери-шаманке. Она помогает своим дядьям в их брачных поездках.

Итак, даже этого краткого пересказа нескольких олонхо достаточно, чтобы выделить различные типы героя с чертами волшебного помощника. Наиболее мифологическим типом является конь героя, однако этот помощник сам по себе героем быть не может. Героя нередко спасают сверхъестественные родичи, живущие на небе (сестры-шаманки и т.п.) – эти персонажи тоже не имеют собственной эпической биографии. Таких персонажей следует определять как волшебных помощников, противопоставляя их собственно героям-помощникам. Такой герой, спасающий другого героя, либо обладает магическими способностями (Эт Нээлэй), либо нет (сын Эт Нээлэя). Именно об этих богатырях речь пойдет далее.

Теперь мы обобщим наши данные по другим олонхо. (Далее анализируются следующие олонхо: № 1 "Потомки Юрюнг Айыы Тойона"; № 5 "Сын лошади Дыырай Богатырь"; № 7 "Нэриэн Мюлгю"; № 8 "Сиджи Босхонг Богатырь"; № 9 "Мюгюлю Бёгё"; № 10 "Кылааннаах Кыыс богатырка"; № 13 "Кыыс Туйгун"; № 15 "Кылааннаах Кыыс Туйгун богатырка"; № 20 "Эр Соготох"; № 22 "Эр Соготох"; № 24 "Эрэйдээх-Буруйдаах Эр Соготох"; № 29 "Кёгюл Бёгё"; № 30 "Илэ Хара и Ала Хара"; № 31 "Богатырь Мас Батыйа"; № 33 "Басымньы Баатыр и Эрбэхтэй Бэргэн"; № 34 "Элик Боотур и Ньыгыл Боотур"; № 38 "Эрбехчин Мэргэн"; № 39 "Кюн Мёнгюрюен старик и Кюн Тэйгэл старуха"; № 41 "Бэрт Хара"; № 44 "Джуларытта Дохсун"; № 45 "Бэриэт Мэргэн"; № 46 "Сююлэлджин Боотур"; № 47 "Богатырь Одун Чуураа"; № 50 "Тамаллаайы Бэргэн"; № 53 "Молуо Даадар"; № 54 "Эрэбил Бэргэн"; № 55 "Бэриэт Бэргэн"; № 56 "Нюргун Бёгё"; № 57 "Уол Туралыма богатырь"; № 58 "Орунча Боотур"; № 59 "Айыы Дугуйдаах"; № 60 "Юёлэн Хардааччы"; № 62 "Алаатыыр Ала Туйгун"; № 63 "Харалаан Мохсогол"; № 64 "Джуларыттар Бэргэн"; № 66 "Нюргун Боотур Стремительный"; № 67 "Нюргун Боотур Стремительный"; № 68 "Нюргун Боотур Стремительный"; № 71 "Кыыс Нюргун Туйгун"; № 72 "Кыыс Дэбэлийэ"; № 74 "Кыыс Джуурайа богатырка"; № 75 "Мюлджюёт Бёгё". Как видно из этого перечня, герой-помощник фигурирует примерно в трех олонхо из четырех.)

Их удобнее всего представить в виде таблицы, поскольку появление в критический момент героя-помощника является типовой ситуацией для якутского эпоса. В роли волшебных помощников выступают указанные в конце таблицы звери и божества.

помощь в бою

спаситель

освобождение из темницы

№ 60, с. 235;

мать

№ 60, с. 234

№ 63, с. 242

отец

№ 1, с. 19; № 62, с. 241; № 63, с. 242; № 75, с. 293-294

сын

№ 71, с. 274

дочь

№ 33, с. 137; № 72, с. 280

старший брат

№ 8, с. 51; № 63, с. 245-246

№ 33, с. 137, 138; № 34, с. 139-142; № 41 , с. 161; № 54, с. 217

младший брат

№ 74, с. 286

№ 56, с. 221; № 59, с. 230; № 67, с. 268; № 68, с. 269

брат

двоюродный брат

№ 29, с. 130

№ 63, с. 244, 246; № 66, с. 259; № 67, с. 266

сестра

№ 7, с. 46; № 39, с. 157; № 57, с. 223; № 68, с. 270

№ 1, с. 20

дядя

№ 9, с. 57; № 75, с. 293

племянник

№ 54, с. 219; № 74, с. 287

№ 34, с. 143

жена

невеста

№ 39, с. 157

№ 39, с. 157-158

муж сестры

№ 20, с. 95

№ 15, с. 70; № 56, с. 221; № 58, с. 228; № 63, с. 242; № 64, с.250; № 67, с. 266; № 72, с. 281-282

неродной герой (героиня)

№ 10, с. 58

раб

№ 13, с. 66

№ 8, с. 49; № 39, с. 156; № 46, с. 181; № 47, с. 185; № 50, с. 192-193; № 55, с. 220

конь

№ 5, с. 37

орел, сокол

№ 45, с. 176; № 67, с. 268

№ 13, с. 67; № 54, с. 218, 219

абаасы

№ 54, с. 218; № 58, с. 226

хищные звери

¹ 10, с. 58; ¹ 13, с. 66; ¹ 20, с. 96; ¹ 22, с.104; ¹ 24, с.114; ¹ 30, с.132; ¹ 31, с. 134; ¹33, с. 137; ¹ 34, с.143; ¹ 38, с. 155; ¹ 44, с.170; ¹ 45, с. 173, 177; ¹ 46, с. 180; ¹ 53, с. 212; ¹ 58, с. 227; ¹ 62, с. 240; ¹ 63, с. 243; ¹ 75, с. 294

божество

№ 22, с. 106; № 35, с. 145

Отметим, что нам встретился лишь один случай, где бы отец приходил на помощь сыну, зато сын отца спасает регулярно (то, что обозначено нами как единственная помощь отца сыну в бою (№ 63, с. 242) внесено в таблицу дважды: это бой отца и сына против девяти абаасы.); также и дядя, хотя бывает спасителем, чаще оказывается спасенным; наконец, спасительницей героя может быть его мать. Последний случай объясняет причины именно такого состава спасающих родственников – это отражение следов матрилокального брака.

Герой, не являющийся родственником, практически никогда не спасает другого из темницы, то же касается вмешательства небесных сил в судьбу героя. Божественное вмешательство в поединок не всегда бывает помощью – часто айыы разъединяют богатырей или даже заточают обоих, поскольку они своей схваткой чуть ни разрушили Средний Мир (№ 20, с. 95; № 34, с. 143).

Завершая абрис якутского олонхо, подчеркнем, что характерным признаком выделения образа "младшего героя"- помощника является не наличие у него сверхъестественных черт, а то, что он чудесным образом спасает героя в самый критический момент. Сверхъестественные черты в таком образе изначальны, но с их утратой герой-помощник не исчезает из эпоса.

* * *

Бегло коснемся эпоса народов Африки, стадиально близкого якутскому. С этой целью мы воспользуемся обзорной статьей Е.С. Котляр "Эпические традиции Черной Африки" и ее монографией "Эпос народов Африки южнее Сахары". В наиболее архаичной форме африканского фольклора, называемой Е.С. Котляр "героической сказкой", мы встречаем уже знакомую нам по олонхо пару "герой и чудесный помощник", причем последний приходит на помощь только в крайнем случае, иногда он лишь предупреждает героя об опасности и этого оказывается достаточно [Котляр. 1996. С. 239]. Как мы установили на примере олонхо, архаический волшебный помощник может трансформироваться во второго героя.

В цикле сказаний монго (бассейн Конго) о Лианжа и Нсонго – брате и сестре, эпическая биография которых достаточно архаична – роль Нсонго при ее брате варьируется в различных версиях, и в некоторых она предстает как чудесный помощник – ей Лианжа обязан воскрешением после его гибели на небе (Нсонго помогают магические животные) [Котляр. 1985. С. 80-81]. В данном случае Нсонго чрезвычайно напоминает нам сестер-шаманок из олонхо, которые предотвращают гибель героя в Нижнем мире.

В различных произведениях об историческом лице, ставшем фольклорным персонажем, – зулусском "Черном Наполеоне" Чаке (ок. 1787 – 1828) – в роли героя-помощника выступает Дингисвайо – правитель, который приютил у себя изгнанного Чаку и его мать и сделал Чаку своим военачальником. В войне Чаки за возвращение себе престола (или за захват престола – в зависимости от версии сказания) Дингисвайо гибнет, попав в ловушку. Затем с тем же противником бьется Чака – и побеждает, начав свой победоносный путь к трону [Котляр. 1996. С. 248]. Невзирая на то, что перед нами исторические личности, описание событий четко укладывается в эпическую схему взаимоотношений наставника и героя как вольных или невольных противников (достаточно вспомнить бой Пандавов со всеми своими учителями). Здесь реализованы два мотива – скрытая враждебность учителя и ученика, приводящая к гибели учителя, и мотив "заместительной жертвы", поскольку на уровне структуры сюжета именно гибель Дингисвайо обуславливает дальнейшие победы Чаки. Отметим, что превращение помощника в заместительную жертву – достаточно распространенный сюжетный ход.

В малийских сказаниях о Сундьяте также есть интересующий нас эпизод: герой ссорится со своим верным сподвижником Факоли, который, кстати, приходился племянником злейшему врагу Сундьяты [Котляр. 1996. С.248] Причиной этой ссоры является "зависть к воинской славе наделенного сверхъестественными способностями Факоли, вызвавшая впоследствии его изгнание" [Котляр. 1996. С. 271] (курсив мой. – А.Б.). Мы видим здесь чрезвычайно архаичную мотивацию ссоры. Иномирность героя-помощника реализована как на мифологическом уровне (маг), так и на историзированном (родич врага).

* * *

Теперь мы рассмотрим знаменитый письменный эпос, стадиально близкий "Пополь Вух", – "О всё видавшем", вавилонскую поэму о Гильгамеше. И поэма Син-лике-уннинни, и двенадцатая таблица, содержащая перевод шумерского текста, строятся на той же теме, что и вторая книга "Пополь Вух" – нисхождение героя в потусторонний мир, смерть и поиск бессмертия [Баркова. Гильгамеш. 1998. С. 112-113]. В индейском эпосе причиной этого нисхождения была гибель отцов героев, в вавилонском – гибель Энкиду, спутника Гильгамеша. Учеными давно отмечено, что Энкиду играет роль заместительной жертвы при главном герое ([Гринцер. С. 232], см. также: [Мелетинский. 1969. С. 404-418]); из самого текста поэмы следует, что боги убивают Энкиду, чтобы оставить в живых Гильгамеша:

Эллиль промолвил: "Пусть умрет Энкиду,

Но Гильгамеш умереть не должен!" (С. 156) [Ссылки на текст эпоса приводятся по изданию: "Я открою тебе сокровенное слово". Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981].

Именно благодаря Энкиду оказывается возможной победа над Хумбабой и Быком. Сочетание признаков героя-помощника и заместительной жертвы в одном образе – достаточно частый случай. Другой чертой волшебного помощника в его образе является чудесное происхождение (сын богини земли, которого сначала надо "очеловечить" (табл. I, стлб. IV, 16-30)). Это совместное совершение подвигов главным и "младшим" героями ближе к сказке, где волшебный помощник всегда рядом, а не к уже рассмотренным формам эпоса. Разумеется, эти отличия объясняются степенью архаичности "Гильгамеша".

Итак, Энкиду гибнет. Гильгамеш бежит в пустыню, а затем начинает долгие поиски бессмертия, странствуя за пределы мира, посещая сад камней, общаясь с избежавшим потопа Ут-Напиштимом (табл. IX, стлб. V, 47-51; табл. X). Мы ясно видим структурное тождество поэмы Син-лике-уннинни и второй части "Пополь Вух": нисхождение главного героя в преисподнюю после гибели "младшего". Однако Гильгамеш ищет не воскрешения для Энкиду (как Хун-Ахпу и Шбаланке для отцов), а бессмертия для людей и лично для себя – то есть здесь на архаичную сюжетную схему (о глубине архаики свидетельствует сближение эпоса вавилонян и индейцев) накладывается авторская философская проблематика – поиски Гильгамеша заканчиваются неудачей, что в эпосе встречается крайне редко [Дьяконов. С. 308-310]. Даже не зная имени Син-лике-уннинни, мы распознаем авторскую обработку сказаний (С.Н. Крамер подробно писал о шумерских сказаниях о Гильгамеше, их отличии от вавилонской поэмы: История начинается в Шумере. М., 1991. С. 193-198).

Впрочем, сюжетные расхождения между "Пополь Вух" и поэмой о Гильгамеше можно объяснить и иначе: в индейском сказании герои спускаются в преисподнюю из-за слабого "младшего героя", которого, как мы убедились, воскрешают сравнительно часто; в то время как гибель героя-помощника всегда имеет черты заместительной жертвы, и его воскрешение невозможно. Точнее сформулировать так: герой-помощник не всегда гибнет, но если гибнет – то всегда как заместительная жертва.

К поэме Син-лике-уннинни примыкает шумерское сказание, сюжетно не связанное с поэмой, однако объединенное с ней идейно и, как мы увидим, реализующее ту же схему. Это повествование о том, как Энкиду отправился в Нижний Мир за утраченными Гильгамешем барабаном и палочками, нарушил запреты пребывания там живых и, погибнув, вышел к Гильгамешу тенью [Крамер. С. 199-202]. Хотя основное содержание сказания составляет описание преисподней, о которой мертвый Энкиду рассказывает своему господину, для нас важно, что и здесь он выступает как заместительная жертва и младший герой одновременно, а картины "видений ада" опять же сближают это сказание со второй книгой "Пополь Вух".

* * *

С Энкиду схож индийский Хануман. Анализируя его образ, П.А. Гринцер приходит к следующим выводам: Хануман – наследник волшебного помощника, имеющего зооморфные черты, а его путешествие на Ланку (обитель смерти) до Рамы и отчасти вместо Рамы может быть сопоставлено с обрядовым умерщвлением животного вместо человека [Гринцер. С. 233]. На Ланке Хануман едва ни гибнет, схваченный ракшасами; кроме того, путь на Ланку имеет явные признаки путешествия через Воды Смерти. Черты "младшего героя" в образе Ханумана дополняются чертами советчика главного героя; в отличие от Лакшманы, который выходит на бой вместо Рамы (то есть Рама вполне мог бы выйти на этот бой сам), Хануман совершает то, что Рама совершить никак не может, – он отправляется на Ланку как разведчик, на мифологическом уровне снимая границу между иным и Средним миром. Всё это характерно для героя-помощника.

Сходство Энкиду с Хануманом выявляет сюжетную ситуацию, в которой герой-помощник особенно нужен главному: это путешествие в потусторонний мир. Независимо от того, гибнет помощник или нет, он добывает для главного героя важнейшие сведения о запредельной стране.

Любопытно, что в народных версиях "Рамаяны" роль Ханумана существенно более значима: в сингальском, монгольском, малайском, китайском сказаниях именно Хануман возвращает Раме Ситу; кроме того, Хануману приписывается решающая роль в победе Рамы над Раваной – он разбивает сосуд, где хранится душа царя ракшасов (сиамское и малайское сказания), особым образом затачивает меч Рамы (филиппинское сказание), находит уязвимое место Раваны (китайское и монгольское сказания) [Гринцер. 1996. С. 82-83]. Отголоски этого есть и в "Рамаяне" Вальмики – Хануман предлагает Сите бежать, но она объясняет причины, почему ее побег с Хануманом невозможен.

Вводя термин "едва-не-смерть" героя, П.А. Гринцер понимает под этим и гибель субститута (Энкиду при Гильгамеше), и несостоявшуюся гибель субститута (Хануман и Лакшмана при Раме), и несостоявшуюся гибель самого героя (как правило, герой всё же гибнет, но затем его воскрешают) [Гринцер. 1974. С. 229-233, 285] – такова гибель Рамы и Лакшманы от стрел Индраджита. Это отождествление гибели "младшего героя" и гибели главного героя обусловлено вниманием ученого не к сюжетной стороне, а к мифологической семантике – к различным формам реализации мотива временной смерти.

В "Махабхарате" в роли героя-помощника оказывается Гхатоткача – сын Бхимасены от ракшаси. Полуракшас, появляющийся на поле битвы по призыву своего отца и истребляющий вражеское войско не оружием, а когтями и зубами, он отчасти напоминает "косматых" Ханумана и Энкиду (О значимости косматости в их образах см. [Гринцер. 1974. С. 233]). Их роднит нечто большее, чем внешняя полу-зооморфность: все трое выступают в роли заместительной жертвы (Хануман – несостоявшейся). Любопытно, что Гхатоткача своей гибелью спасает не отца, а дядю (см. выше о дяде и племяннике): никто не может одолеть полуракшаса и тогда Карна поражает его волшебным дротиком, который он приберегал для Арджуны (по этому поводу ликует Кришна – сын Бхимасены погиб, значит, Арджуна спасен).

Весь ход битвы на Курукшетре может быть сопоставлен с "Песнью о Гильоме": Дурьодхана, будучи старшим из Кауравов и фактическим главой войска, не возглавляет армию лично, но назначает одного за другим Бхишму, Дрону, Карну и Шалью – каждого после смерти предыдущего, а сам остается в живых до конца сражения и бежит. Таким образом, битву мы можем рассматривать как бой главного героя и его помощников бок о бок, причем то, что Дурьодхана назначает их предводителями своего войска, их и губит – Пандавы убивают их одного за другим не потому, что желают им гибели, а из-за того, что они возглавляют войско Кауравов. Таким образом, мы вправе усматривать в образе воевод Дурьодханы черты заместительной жертвы. Любопытно, что этим "Махабхарата" противоположна "Похищению Быка": в ирландском эпосе сражается либо Кухулин, либо вереница "младших героев", либо Конхобар во главе всего войска, в индийском же все герои вступают в битву одновременно.

Это встречается и в европейском эпосе – таков Фергус, сражающийся против войск родного ему Улада, таков бой Гернота (Гизельхера) с Рюдегером. В "Махабхарате" (в "Бхагаватгите") готовность сражаться даже с родичем объясняется долгом кшатрия и принципом "незаинтересованного деяния", но сходство с европейскими памятниками заставляет нас объяснить этот сюжетный ход иначе: на архаическую враждебность героя к родичам накладывается относительно поздняя гуманистичность, смягчение яростного нрава – и это приводит к конфликту между долгом бойца и привязанностями человека. В этом смысле Кришна, произносящий "Бхагавадгиту" в оправдание боя против своих, менее человек, нежели Арджуна, не находящий в себе сил поднять оружие на родичей и учителей. Однако сюжет берет свое – и Арджуна бьется. Заметим здесь же, что пары Фергус и Кухулин – Бхишма и Арджуна чрезвычайно сходны, и если Кухулин отступает перед своим наставником по его просьбе, то Арджуна оказывает последние услуги умирающему Бхишме.

В одной из последних книг "Махабхараты" – в "Ащвамедха-парве" – речь идет о совершении обряда жертвоприношения коня, обряда, знаменующего, что Юдхиштхира стал не просто царем, а царем царей. Суть обряда сводится к тому, что священный белый конь проходит по всем царствам и их владыки должны признать Юдхиштхиру своим властелином – добровольно или вынужденные к тому войском, которое сопровождает коня. Хотя формально обряд совершает Юдхиштхира как старший из Пандавов, войско, следующее за конем, возглавляет Арджуна, замещающий брата и выступающий в роли героя-помощника (в данном случае – при совершенно пассивном главном герое, ср. олонхо). Одним из царей, не желающих подчиниться, оказывается собственный сын Арджуны Вабхрувахана, который номинально не считается его сыном, так как рожден в результате совершения обряда путрика (зачатие от другого мужчины, если муж умер, не оставив потомства, или если он не способен к продолжению рода; именно так появились на свет Пандавы и Кауравы). Бой отца с сыном – широчайше распространенный мотив, но он всегда оканчивается гибелью сына, здесь же погибает отец (впрочем, Арджуну потом воскрешает дочь царя нагов). Почему исход боя столь необычен, становится ясно, если учесть, что в "Ащвамедха-парве" Арджуна играет роль "младшего героя" по отношению к Юдхиштхире.

В целом этот эпизод может быть рассмотрен как пример "вложения мотивов": бой отца с сыном оказывается реализацией мотива "гибель младшего героя". Любопытно, что вложение приводит к трансформации одного из мотивов: погибает отец в бою с сыном, хотя обычно дело обстоит наоборот.

* * *

Индийского Гхатоткачу чрезвычайно напоминает герой французской "Песни о Гильоме" – Ренуар, брат супруги Гильома. Ростом он с пятерых вилланов (3491-3492), он отказывается от рыцарского оружия, предпочитая сражаться коромыслом (2666-2668), которое едва могут поднять двое (2713-2714), его одежда – рваньё (2649-2650), он пешком способен обогнать всадников (2767-2768), укладываясь спать, он берет вместо подушки труп убитого им человека (2893-2895), он сдвигает с места корабль, который под силу стронуть лишь семистам (3059-3065). Всё это позволяет видеть в образе Ренуара получеловека–получудовище, что на внутреннем уровне подтверждается тем, что он брат Гибор – крещеной сарацинки, а сарацины в эпосе имеют, как мы отмечали выше, черты чудовищ. В бою Ренуар походя убивает семьсот врагов (3024-3025), он своей жердью поражает тех, кто неуязвим для копья Гильома (3180-3199); другие противники Ренуара вооружены архаическим оружием – гигантским кнутом (Деталь, не свойственная европейскому эпосу, но чрезвычайно распространенная в Азии. См.: [Липец. С. 81]) и молотом, причем один из них – его дядя-сарацин; Ренуар их убивает (3209-3302). Под конец Ренуар истребляет две тысячи сарацин (3341-3342).

После всех этих подвигов Ренуара не зовут на победный пир. Композиционная роль этого весьма любопытного сюжетного хода будет проанализирована ниже, сейчас рассмотрим детали.

Гильом забывает позвать на пир Ренуара (3351), и тот грозится перейти на сторону сарацин и посылает Гильому вызов (3363-3377); Гильом вслед Ренуару отправляет дворян, чтобы уговорить его вернуться, но после того, как один из них грозит юноше заточением в случае неповиновения, Ренуар их избивает (3422-3449). Ярость Ренуара способна унять только Гибор (3460-3467), после чего происходит всеобщее примирение.

Мы видим, что у этого сюжета много общего с обеими версиями ссоры Ильи Муромца с князем Владимиром: герой оскорблен тем, что его не зовут на пир, он становится врагом того, что доселе защищал (Илья крушит Киев, стреляя по маковкам церквей), к нему отправляют посольство, далее следует заточение или угроза его, а примирение героя с эпическим государем происходит после вмешательства супруги государя (Апраксья не только спасает заточенного Илью от голодной смерти, но и уговаривает выйти из подземелья).

Здесь же отметим, что если мы рассмотрим структуру "Песни о Гильоме" в целом, то аналогом ей будет уникальный авторский вариант былины. Итак: гибель сильного "младшего героя" (во французской песни – многократно повторенная) – бой с войском – ссора не званного на пир героя с эпическим государем. Такова композиция былины № 38 из сборника Соколовых (сказитель – П.А. Логинов из Пудоги): бой и гибель Ермака – победа Ильи Муромца – пир, куда не зовут Илью, далее пир с голями, посольство Добрыни к Илье и примирение с Владимиром. Подчеркнем, что такой вариант былины единичен; тем более ценно для нас, что крайне редкий способ сочетания трех мотивов одинаково реализуется во французской песни XII века и русской былине начала XX.

* * *

Сходен с Ренуаром малолетний помощник Джангара – "плохонький мальчик" Магнай (один из вариантов его имени): он чудесным образом приходит в трудную минуту на выручку герою. Однако мы не можем согласиться с А.Ш. Кичиковым, что этот мальчик "является типичным "помощником" богатыря" [Кичиков. С. 115] – хотя он имеет такие чудесные черты, как происхождение от небесной девы [Поппе. С. 49, 87] и сверхъестественный возраст (он семьдесят или даже триста лет пасет скакуна Джангара) с ним связана и несвойственная "помощнику" тема обиды: он трудится для Джангара, но забыт всеми, и потому он иногда даже угрожает расправой Джангару и его богатырям (не приводя, впрочем, угрозу в исполнение); наконец, он отличается от волшебного помощника и тем, что в итоге получает награду – его зовут на пир. Как видим, всё это роднит его с Ренуаром. С таким юным героем, как мы убедились, связан мотив "Ссоры...", которая быстро сменяется примирением. (Кстати, в одной из синьцзян-ойратских песней о Джангаре в роли такого мальчика оказывается малолетний Хонгор [Кичиков. С. 133], то же и в калмыцкой песни о пленении Джангара отцом Хонгора (Овла, I, 1-12)).

Продолжая тему сближения "Джангара" и жесты Гильома, нельзя не отметить поразительное сходство песни о Хара-Сойо [Жамцарано. С. CXXIII – CLV] с "Песней о Гильоме". Сначала в страну Джангара вторгается сын Хара-Сойо, его войско разбивают, а самого – разрубают пополам, тогда на Джангара нападает мстящий отец (редкий случай: сын – "младший герой" при отце) – во французской песни эта завязка вынесена в подтекст: Дераме мстит за поражения своих предшественников. Хара-Сойо одолевает богатырей Джангара одного за другим – племянники Гильома гибнут один за другим. В бой вступает сам Джангар, но у него ломается пика и он отступает – в бой вступает сам Гильом, но он вынужден бежать. На помощь Джангару приходит мальчик Боролзой, Джангару выковывают меч-самосек, которым он одолевает врага, – на помощь Гильому приходит Ренуар, вместе с которым французы одолевают врага. Как видим, различия касаются деталей, из которых важнейшая – чудесное оружие Джангара (во французском эпосе, ушедшем от архаики достаточно далеко, подобному нет места). Даже пренебрежение Ренуаром после победы находит свою параллель в монгольском сказании: Джангар ссорится с Боролзоем, а затем, привезя его к себе, забывает о нем – правда, этот сюжетный ход является не финальным, а начальным, то есть ссора главного героя с "помощником" свободно присоединяется к началу или к концу "боевой" части сюжета. Это поразительное сходство французского и монгольского сказания является одним из наилучших примеров того, сколь продуктивна обрисованная нами схема.

* * *

Кратко коснемся других героев-помощников в западноевропейском эпосе. В сказании о Беовульфе драконоборческий эпизод строится совершенно. иначе, чем бой с Гренделем. Здесь Беовульф уже не свидетель чужой гибели, здесь он сам нуждается в помощи в бою с чудищем; и эта помощь приходит.

Обстоятельства боя таковы. Во время сражения с драконом дружина Беовульфа обращается в бегство, но один из воинов – Виглаф – устремляется на помощь объятому пламенем конунгу и повергает дракона, раненого умирающим Беовульфом (2591-2705). Заметим, что Виглаф, по сути, совершает подвиг вместо Беовульфа, и при этом он – юный герой, вышедший на бой впервые (2694-2696), то есть персонаж, родственный французскому Ренуару и его монгольским "собратьям". Еще одна любопытная деталь связана с Виглафом: драконов огонь не причиняет ему вреда – правда, это рационалистически объяснено наличием железного доспеха. И всё же за этим объяснением просматривается мифологический подтекст: неуязвимый герой-малолетка, очень вовремя приходящий на помощь главному герою и сражающийся, фактически, не рядом с ним, а вместо него.

В "Похищении Быка из Куальнге" на помощь израненному Кухулину приходят не только отряды, о которых мы писали в предыдущей главе, но и герои – Кетерн (С. 272-280) и Илиах (С. 284-286). Они имеют ряд сверхъестественных черт. Оба вступают в бой обнаженными, оба сражаются архаическим оружием: Кетерн – железным прутом, а Илиах – камнями всех размеров, вплоть до огромных плит. Оба, будучи тяжело израненными, обращаются с просьбой к представителям Коннахта: Кетерн просит прислать лекаря (правда, исцеляет его всё же лекарь из Улада, а затем Кетерн гибнет в бою со множеством врагов), а Илиах просит друга своего сына убить его, Илиаха. Мотив сознательного стремления "младшего героя" навстречу смерти в образе Илиаха выражен непосредственно, в образе Кетерна – предполагается. Почему они обращаются к Коннахту, а не к Уладу, хотя защищают последний? Возможно, причиной этого является из имплицитная иномирность, а Коннахт обладает рядом черт потустороннего мира. Добровольная смерть героев – черта заместительной жертвы.

В "Песни о Нибелунгах" в этом отношении нас интересуют два героя. Первый из них оказывается в функции героя-помощника, хотя является одним из главных героев, второй на протяжении всей "Песни" выступает в роли помощника. Это Зигфрид и Хаген; первый – в сватовстве Гунтера к Брунгильде, где он выдерживает все свадебные испытания вместо Гунтера (VII, строфы 431-466), а также укрощает невесту на брачном ложе (X, строфы 631 - 680). Замещение жениха помощником – чрезвычайно распространенный сюжет, отчасти находящий параллели со свадебным обрядом.

Диаметральные изменения в сюжете "Песни о Нибелунгах" по сравнению со "Старшей Эддой" коснулись роли Хагена. А именно: в финале Кримхильда выспрашивает Хагена о кладе, тот обещает рассказать, когда узнает о смерти Гунтера, – и Кримхильда обезглавливает своего брата; то есть Хаген и Гунтер меняются местами по сравнению с героями "Эдды". Но к чему приводит эта перемена? Гунтер – король, а Хаген, согласно "Песни о Нибелунгах", – его вассал, а по другим версиям – сводный брат, рожденный от черного альва [Хойслер. С. 54, 88, 131, 195-196, 261], то есть типичный помощник отчасти сверхъестественной природы. Смерть Гунтера по слову Хагена выглядит нарушением структуры, поскольку по отношению ко всем остальным воителям Гунтер выступает как главный герой, а отнюдь не "младший". Это нарушение древней эпической композиции А. Хойслер объясняет так: поскольку вся история "Песни о Нибелунгах" – это путь трансформации сказания о сестре, мстящей мужу за братьев, в сказание о жене, мстящей братьям за мужа, то постепенно с Гунтера снимается вся "ответственность" за убийство Зигфрида (он даже пытается отговорить Хагена от совершения этого злодеяния), а Хаген становится зачинщиком и единственным исполнителем убийства; поэтому возникает необходимость композиционно выделить именно Хагена [Хойслер. С. 191-192]. Говоря словами Хойслера, "Хаген вознесен над Гунтером... это последнее вмешательство связано с основным новшеством, с переходом от мести за брата к мести за мужа" [Хойслер. С. 97].

Именно такие персонажи выступали в "Похищении Быка из Куальнге" помощниками израненного Кухулина, бившимися и погибнувшими за него. В самой "Песни о Нибелунгах" к этому типу максимально близок скрипач Фолькер (О связи музыки с потусторонним миром нам уже приходилось писать: [Баркова А.Л. Мифология. С. 19]), гибнущий одним из последних (стф. 2287).

* * *

Несколько особняком стоит образ героя-помощника в нартском эпосе осетин, так как там, практически, произошло слияние "младшего героя" сильного типа и героя-помощника: и тот и другой – это малолетка, которого убивают или пытаются убить свои же. Так, в истории женитьбы Сослана на Бедохе основную часть сказания занимает война с отцом Бедохи – Челахсартагом, и решающую роль в этой войне играет спутник Сослана – безымянный младенец, который отправляется в поход сразу из колыбели и сражается, фактически, вместо Сослана: он заваливает вражескую крепость камнями, зная, что Челахсартаг поразит его магической стрелой, и просит Сослана не класть его, мертвого младенца, на землю, поскольку не коснувшись земли он сможет воскреснуть. Однако Сослан невольно губит своего помощника. Почему такой персонаж гибнет? Тому есть два объяснения. Первое связано с упомянутыми выше особенностями образа героя-младенца в осетинском эпосе. Второе – общеэпическое: помощник – существо иномирное, и он должен удалиться обратно в иной мир после совершения подвига.

Похожий младенец является главным героем сказания "Безымянный сын Урызмага". Его история такова: нарт Урызмаг, гостя у владыки вод Донбеттыра, нечаянно убивает мальчика и потом узнаёт, что это был его сын, родившийся в то время, пока Урызмаг был в походе. Мальчика хоронят, но не справляют поминок, и тогда он отпрашивается у владыки мертвых на землю, неузнанным является к отцу, совершает вместе с ним набег на вражескую страну, причем во время этого набега Урызмаг является, по сути, лишь его пассивным спутником. Затем, деля добычу, мальчик открывается отцу, просит справить поминки и навсегда уходит в мир мертвых.

В этом сказании мы сталкиваемся с весьма любопытным фактом: превращением финала в завязку. Урызмаг ревнует своего юного спутника к его сверхъестественной силе, и можно предположить, что эта ревность является скрытой мотивацией убийства мальчика. Подчеркнем, что убийство Урызмагом своего сына и Сосланом своего помощника являются нормой для осетинского нартского эпоса.

В сказаниях о Батрадзе эти две темы (герой-малолетка и враждебность нартов к нему) разнесены: подвиги младенца Батрадза не порождают неприязни к нему, но затем нарты убивают Хамыца из ненависти к его неуязвимому сыну, и начинается вражда Батрадза сначала с нартами, а потом с небожителями; в битве с дуагами (богами) герой гибнет.

В цикле Батрадза спасение им именитых нартов является типовой ситуацией: он освобождает Урызмага, плененного Бората, Урызмага и Хамыца, пленных уаигами (великанами), Урызмага, Хамыца и Сослана, плененных уаигами, Сослана, плененного кадзиями (демонами преисподней). Некоторые обстоятельства, связанные с рождением Батрадза, позволяют сопоставить его с Ахиллом: матери обоих – морские девы, обоих героев необходимо выманить в мир людей. Кстати, младенец Батрадз, когда выходит из моря, держит в каждой руке по быку – этот случай чрезвычайно показателен как пример игнорирования эпическим сознанием соотношения размеров персонажей: ведь здесь Батрадз – младенец не только возрастом, но и ростом, однако его руки способны обхватить по быку. (Это – общеэпическая черта: об исполинских размерах богатыря сказитель то вспоминает, то забывает. Яркий пример – Илья Муромец и Святогор.)

Кажется, единственным исключением является Айсана: он воспитывается у богов и прибывает в селение натров, когда оно захвачено враждебным народом; мальчик освобождает селение, а затем добывает себе жену. Возвратившиеся домой нарты радостно принимают его.

* * *

Вражда нартов со сверхсильным младенцем находит определенную параллель в южнославянских песнях. Например, в различных вариантах сказания о "дете Дукадинче" – семилетнем богатыре исполинской силы, о котором Марко узнаёт от своего вещего коня. Марко вызывает мальчика на состязание, проигрывает ему, поит вином в знак примирения – и затем убивает в спину [Халанский. 1893-1895. С. 683-691]. Это откровенное убийство из зависти. Сравнивая это сказание с упомянутым ранее убийством Эрпа, мы обнаруживаем, что в эддическом тексте тема зависти к силе младшего героя скрыта другой внешней мотивацией (Эрп – сын наложницы, кроме того, братья его убивают за то, что он предложил им свою помощь, то есть посягнул на их славу) и само убийство составляет лишь часть сюжета. Сербская же песнь – едва ли ни единственный случай, где убийство одного героя другим выступает изолированно. Удивительно не то, что больше таких текстов нам не встретилось, а то, что существует этот, – ведь, хотя главный герой любого эпоса, как правило, далек от идеала [Гуревич. 1979. С. 41-49], всё же он в целом воспринимается как персонаж "положительный" и откровенно аморальных поступков совершать не должен. Излишне оговаривать, что термин "положительный" может быть применен к эпосу весьма условно, а степень аморальности поступков героя оценивается исходя из мировоззрения сказителей и слушателей эпоса, а не современного человека. В этом смысле убийство Эрпа братьями не является аморальным.

* * *

Еще одно эпическое произведение, анализ которого важен для нас – это казахское сказание о Едиге. В данном случае в эпическую схему оказались вовлечены подлинные события, так что сказание довольно далеко ушло от исторического первоисточника [Орлов. С. 128-147] и является прекрасным примером того, как именно идет трансформация реальной истории в эпический сюжет. Мы не будем сейчас освещать этот вопрос – это увело бы нас далеко в сторону; нас интересует сказание о Едиге как текст вне связи с его исторической основой.

В этом сказании фигурируют две пары "отец и сын". Первая пара – сам Едиге и Нуралин, вторая – Тохтамыш (то друг, то враг Едиге) и его сын Кадырберди; взаимоотношения между этими парами очень близки к схеме, описанной А.Ш. Кичиковым (сына врага может одолеть только сын героя), однако примечательно, что в этом сказании мстителем за отца выступает враг. Интересующие нас эпизоды выглядят так: Едиге едет мстить Тохтамышу за прошлые обиды, и тот бежит из своей страны. Сын Едиге Нуралин отправляется в погоню и убивает Тохтамыша, невзирая на завет отца ("Если он выступит бесстрашно готовым к единоборству, сохрани ему жизнь") [Орлов. С. 142]. Спустя годы возмужал Кадырберди, он опозорил Едиге (перескочил через него на коне), так что Едиге и Нуралин от позора умерли. Кадырберди воцарился в стране своего отца.

Обращает на себя внимание ряд моментов. Что же касается Кадырберди, мстящего за отца, то образ успешно действующего врага-мстителя объясняется просто: исторический Идигу действительно был убит сыном Тохтамыша Кадырберди. Для нас важнее Нуралин. Он фигурирует в роли героя-помощника при своем отце: совершает месть вместо него, хотя Едиге славный воин и ничто не мешает ему самому расквитаться с Тохтамышем; сын здесь вообще неотделим от отца – как иначе объяснить смерть их обоих от позора, которому подвергся только Едиге? При этом образ Нуралина лишен сверхъестественных черт.

* * *

В русских былинах герой-помощник в большинстве случаев не обладает мифологическими чертами. Таков Добрыня в былине о Дунае и в былине о Василии Казимировиче, Илья и Добрыня в былине о Потыке, Еким в былине об Алеше.

Роль Добрыни в былине о сватовстве Дуная может быть различной – от героя, сопоставимого с главным по значимости его деяний, до эпизодического лица, несущего на себе одну-единственную сюжетную функцию: отвезти в Киев Апраксью, когда Дунай остается биться с Настасьей (примеры последнего: Григ. № 18; Григ. № 217; Григ. № 282; Григ. № 298; Григ. № 362; Аст. № 34; Аст. № 38; Аст. № 45; Аст. № 110, а также контаминированный вариант Рыбн. № 9; Гильф. № 81). Наиболее распространенный вариант сюжета таков: Дунай, рассказав Владимиру об Апраксье, просит отпустить с ним в Литву Добрыню, затем по приезде оставляет друга во дворе сторожить коней и предупреждает, чтобы тот стал биться с татарами (отождествление Литвы и Орды чрезвычайно распространено в былинах), как только услышит шум в палатах (или как только Дунай ему закричит). Именно так и происходит: литовский король отказывает Дунаю в сватовстве, Дунай, разъярившись, расшибает стол и иногда крушит палаты, а Добрыня тем временем избивает татар во дворе, чем принуждает литовского короля подчиниться и отдать им Апраксью (Рыбн. № 42; Рыбн. № 70; Гильф. № 94; Гильф. № 102; Гильф. № 139; Тих. - Мил. № 36; Григ. № 367; Аст. № 185; Аст. Прилож. I, № 3; сюжет несколько видоизменен: Гильф. № 272). Отметим также региональную дистрибуцию вариантов этой былины: вариант с пассивным Добрыней распространен в архангельских сказаниях, второй вариант – в онежских.

В таком варианте сюжета нет логических неувязок. Очевидно, что Дунай предполагает отказ короля, но для начала хочет попытаться решить дело миром; когда же это оказывается невозможно, то в дело вступает Добрыня. Однако в другом варианте былины мы имеем дело с нарушением логики поступков героев: главный герой сознательно ослабляет себя, чтобы герой-помощник поспел к нему в самое последнее мгновение. В мировом эпосе подобное нам неоднократно встречалось. В данном случае Дунай оставляет Добрыню (нередко – еще и Алешу или Илью) в поле при подъезде к Литве (былинная Литва – несомненно, город, а не страна), предупреждая их, чтобы они поспешили к нему на помощь, когда он закричит. Богатыри успевают в критическую минуту, когда Дуная уже ведут казнить и т.п. (Онч. № 86; Григ. № 37; Григ. № 284 – зд. Добрыня остается во дворе, а не в поле). Подчеркнем еще раз, что такой нелогичный поворот сюжета – излюбленный повествовательный прием в тех случаях, когда надо подчеркнуть значимость деяний героя-помощника.

Во всех этих случаях сюжетные функции Дуная и его спутников четко разграничены. Но существует множество записей былины, где либо герои бьются рядом, либо вообще они увозят Апраксью без боя (первый случай: Рыбн. № 83; Гильф. № 34; Гильф. № 108; Григ. № 33; второй случай: Онч. № 45; Григ. № 220; Григ. № 420; Аст. № 27).

В одном случае вместо героя-помощника сказитель вводит волшебного помощника богатыря: его коня (Григ. № 349), причем богатырь этот – Добрыня. Между богатырем и конем происходит тот же разговор, что обычно бывает между Дунаем и Добрыней, и когда Добрыня оказывается связанным, то конь разрывает его путы – и далее Добрыня крушит вражеское (зд.: греческое!) войско.

Не во всех вариантах былины о Дунае роль Добрыни ограничивается этими двумя эпизодами. В архангельских былинах типовым началом повествования является освобождение Дуная из темницы Владимира, куда богатырь угодил по неизвестной причине. На пиру, когда Владимир спрашивает, кто из богатырей мог бы найти ему невесту, Добрыня говорит, что невесту способен найти заточенный Дунай, – и князь повелевает освободить витязя (Тих. - Мил. № 32; Григ. № 217; Григ. № 282; Григ. № 284; Григ. № 298; Григ. № 362; Григ. № 367; Григ. № 377; Григ. № 403; Григ. № 420; Аст. № 3; Аст. № 38; Аст. № 45). В некоторых записях Добрыня грустит на пиру и на вопрос князя о причине грусти отвечает, что печалится о своем заточенном друге (напр. Григ. № 227).

Если бы предварительное заточение Дуная нам встретилось в одной-двух былинах, то это легко можно было бы объяснить ошибкой сказителей, беспричинной контаминацией с былиной об Илье. Однако популярность такой завязки нуждается в ином объяснении. Мы полагаем, что возможны две причины предварительного заточения Дуная, одна – связанная с образом героя, вторая – с законами нарратива. В первом случае мы должны рассматривать Дуная как героя-чужака: он более связан с Литвой, нежели с Киевом, и потому былина о нем заканчивается его гибелью, он заточен не за конкретную вину, а за то, что он – чужак. Во втором случае мы имеем дело с дублированием мотива заточения Дуная: в начале былины он находится в тюрьме Владимира, в середине былины его собирается заточить литовский король, а в одном тексте даже берет в плен (Григ. № 284). О сюжетообразующей роли дупликации см. в шестой главе.

* * *

Былина "Добрыня и Василий Казимирович" отличается существенно меньшей вариативностью, как, впрочем, и популярностью. В ней повествует о поездке Василия Казимировича в сопровождении Добрыни в Орду, причем вместо того, чтобы отвезти туда дань, богатыри состязаются с царем Орды, побеждают во всех состязаниях и принуждают татарского царя самого платить дань Киеву. Примечательно распределение ролей между героями: хотя во главе посольства отправлен Василий Казимирович, он практически пассивен, а все состязания выигрывает его спутник Добрыня. Наиболее вариативен финал былины: третье состязание – борьба – переходит в общую схватку богатырей с татарами, причем один из киевских витязей бьется тележной осью или телом татарина (как видно из приведенного выше материала, герой-помощник предпочитает архаическое оружие – оглоблю, дубину, кнут, труп врага.); в некоторых записях таким богатырем оказывается Добрыня (Григ. № 352; Григ. № 358) или он и их третий спутник (Рыбн. № 8; Гильф. № 82), и лишь в одном случае это делает сам Василий Казимирович (Тих. - Мил. № 37). В целом эта былина дает нам чрезвычайно интересный образ героя-помощника, который делает за главного героя буквально всё. Это не может не вызвать ассоциации с волшебным помощником сказки, а также с персонажами архаического эпоса типа Эт Нээлея или Энкиду.

Былина о Потыке известна с XVII века (прозаический пересказ с сохранением ритмической основы – "Повесть о князе Владимире Киевском, и о богатырях Киевских, и о Михайле Потоке Ивановиче и о царе Кащею Залатой Арды" (Тих. - Мил. С. 25-31)). К сожалению, в этой рукописи отсутствуют несколько листов, в том числе в интересующем нас эпизоде. Впрочем, дошедший до нас текст чрезвычайно близок к записям онежских былин, а также к другим рукописным версиям, относящимся к середине XVIII века. Сейчас мы не будем останавливаться на первой части былины, содержащей историю женитьбы Потыка на Марье Лебеди Белой и их ухода в могилу (мы сделаем это позже); для нас важна вторая часть – бегство Марьи в Литву и ее попытки извести Потыка, последовавшего за ней.

Общая линия сюжета едина во всех рукописных вариантах: история начинается с того, что Владимир посылает Илью, Добрыню (или Алешу) и Потыка с различными поручениями и первые двое возвращаются в Киев только тогда, когда Потык уже уехал в Литву за бежавшей женой. Они отправляются помочь товарищу и, прибыв в Литву, обнаруживают, что Потык обращен Марьей в камень. Далее версии сюжета расходятся: в одном случае (Тих. - Мил. С. 32-39) у камня стоит калика, который велит богатырям бросить этот камень через себя, у них обоих это не получается, тогда калика бросает камень сам – и Потык превращается в человека; в другой рукописи (Тих. - Мил. С. 39-46) никакого калики нет, Алеша тщится поднять камень, Илья легко перебрасывает через себя – и Потык обретает человеческий облик.

Превращение Потыка в камень и его чудесное расколдовывание – один из самых устойчивых былинных эпизодов. Его нет лишь в однозначно ущербных текстах. Однако обе рукописные версии вызывают недоумение. В первом случае неясно, почему калика ждет прибытия богатырей, чтобы самому освободить Потыка, во втором – Илье приписываются совершенно несвойственные ему магические способности. Чтобы восстановить логику этого мифологического эпизода, нам следует обратиться к текстам, записанным спустя столетие, но более аккуратно воспроизводящих сюжет. Мы имеем в виду сборники онежских былин.

В этих песнях Илья и Добрыня прибегают к хитрости: они переодеваются каликами, прибывают в Литву, где им встречается Старчище-Пилигримище, они втроем просят милостыни у Марьи и ее нового супруга; затем, придя к камню, в который превращен Потык, Старчище начинает делить милостыню, однако не на три, а на четыре части; на вопрос, кому четвертая доля, он отвечает повелением богатырям перекинуть через себя этот камень. Богатыри с этим не справляются, Старчище делает это сам, возвращая Потыку человеческий облик (Рыбн. № 28; Рыбн. № 113; Рыбн. № 166; Рыбн. № 196; Гильф. № 6; Гильф. №52; Гильф. № 150).

С точки зрения мифологической семантики этот эпизод безупречен. Литва является функциональным аналогом Нижнего Мира, где всевластна магия. Старчище – чрезвычайно популярный мифологический персонаж, сверхъестественный странник, наследник языческого образа Владыки Дорог [Успенский]. Этот спаситель является и к Садко, и к сидню-Илье (несколько калик). Собственно героем он не является, поскольку он никогда не стоит в центре сюжета, кроме того, он не удовлетворяет основному требованию к герою: быть медиатором, посредником между двумя мирами. Этот персонаж, подобно сестрам-шаманкам в олонхо, однозначно принадлежит к потустороннему миру.

Почему он не может спасти Потыка сам? Зачем вводить в сюжет Илью и Добрыню? – ведь в былинах об исцелении Ильи и о Садко такие калики появлялись сами по себе. Ответ, вероятно, заключается в том, что в указанных двух былинах вмешательство сверхъестественных сил было обусловлено реальной угрозой людям (Морской Царь топит корабли, русская земля ждет прихода Ильи Муромца), здесь же угрозы такого масштаба нет. Следовательно, перед богатырями, отправившимися спасать Потыка, стоит задача найти того, кто сможет его расколдовать, поскольку сами богатыри магической силой не обладают (О противопоставлении богатырской силы и силы магической нам уже приходилось писать: [ Баркова А.Л. Мифология. С. 10-12]).

В архангельских былинах этой стройной мифологической структуры нет, и Потык своим спасением обязан некоему "крестовому брату" или "стар матер человеку", который перекидывает камень через себя (Григ. № 333; Григ. № 374).

Итак, в онежских былинах в роли героя-помощника Потыка оказываются Илья и Добрыня (Алеша), заслуга которых заключается в том, что они находят чудесного спасителя для своего друга. По силе они безусловно превосходят Потыка, что, как мы убедились, типично для героя-помощника. Их "своевременное" возвращение в Киев (согласно рукописным версиям) – также неотъемлемая черта этого функционального типа героя.

Завершая абрис версий сказания о Потыке, обратимся к одному чрезвычайно оригинальному варианту, где каноническая схема видоизменена (Григ. № 413). Сюжет этой былины чисто брачный: Потык добывает Марью себе в жены, однако не может провести с ней ночь, поскольку она обращает его то в сокола, то в волка, то в горностая. Жалея товарища, на ночь с Марьей остается Добрыня, который укрощает ее железными прутьями.

Нельзя не отметить очевидное сходство этого сюжета с соответствующим местом "Песни о Нибелунгах": укрощение Брунгильды Зигфридом после ее издевательств над Гунтером. Мифологичность этого сюжета очевидна: лишение девственности приравнивается к лишению магической силы, и совершить это способен не сам жених, а его заместитель. Подобно тому, как Зигфрид играет роль помощника в истории сватовства Гунтера, Добрыня оказывается магическим помощником Потыка.

Завершая абрис былин, где в роли героя-помощника фигурирует Добрыня, отметим, что, кажется, его "амплуа" в русском эпосе – быть спутником героев. Разумеется, он – главный герой трех популярных былин ("Бой Добрыни со Змеем", "Добрыня в отъезде", "Добрыня и Маринка") и двух малораспространенных ("Бой Добрыни с Дунаем", "Бой Добрыни с Ильей Муромцем"), однако не в меньшем количестве сказаний он выступает как персонаж второго ряда. Кроме разобранных, назовем "Дюка", "Ссору Ильи с Владимиром", где богатыря также посылают с дипломатическими поручениями. Сказительница Н.С. Богданова высказалась по этому поводу весьма экспрессивно: "Опять Добрыня, в кажду петлю Добрыня!" (Аст. № 110).

В былине об Алеше Поповиче и Тугарине фигурирует Еким, спутник Алеши – личность нечетко прописанная, так что обрисовать его образ довольно сложно. (Впрочем, это объясняется тем, что и былина в целом не принадлежит к числу популярных.) Устойчивый сюжетный ход, связанный с Екимом, – он ловит нож, который Тугарин кидает в Алешу, и спрашивает богатыря, кому из них поразить врага; на это Алеша отвечает запретом биться в палатах князя и далее действие переносится в поле (КД 20; Рыбн. № 27, 37-45; Онч. № 64, 81; Онч. № 85, 108-127; Тих. - Мил. № 29, 71-75; Гул. № 40). В одной записи герои меняются местами (Тих.- Мил. №28, 121-129), причем не только в этом эпизоде, но и в дальнейшем бою – Тугарина поражает Еким, призвав для этого тучу. Любопытно, что в этой записи Еким перед боем говорит Алеше: "Ежели через два часа не буду, беги на выручку" (Тих.- Мил. №28, 143), то есть фактически он ставит Алешу в положение героя-помощника.

На сопоставительном материале мы убедились в том, что между героем и его помощником может быть скрытая вражда. Это мы видим и в этой былине. Так, Алеша, приехав на помощь Екиму, в темноте невольно вступает с ним в бой, едва не убив его (Тих. - Мил. №28). В прозаическом пересказе былины (Тих. - Мил. С. 282-283) на помощь спешит Еким – и, не разглядев, вступает в бой с Алешей. В версии Кирши Данилова Алеша, одолев Тугарина, переодевается в его одежду, так что Еким принимает его за врага и поражает, хотя и не насмерть (КД № 20, 121-146). Видимо, эта версия должна быть признана древнейшей, а две другие представляют собой ее искаженные варианты. И хотя переодевание во вражеское платье является отголоском архаического обычая, нас сейчас интересует только сам факт возможного поединка героя и его помощника.

Нам следует признать Екима предельно демифилогизированным вариантом помощника, на что есть прямое указание в одной из былин (Онч. № 85, 126-127). Алеша говорит спутнику:

"Да я сам пойду, да не тебя пошлю,

Да силы у тя дак есть ведь с два меня".

Эта загадочная реплика Алеши вызвала небольшую дискуссию. Вот что пишет об этом Ю.А. Новиков: "Ю.И. Смирнов и В.Г. Смолицкий сочли явным алогизмом "отказ Алеши Екиму идти в бой из-за того, что у Екима силы вдвое больше" [Добрыня Никитич и Алеша Попович / Изд. подгот. Ю.А. Смирнов и В.Г. Смолицкий. М., 1974. С. 401]. На наш взгляд, дело здесь не в порче текста: сказитель не допел (или не знал) формулу до конца. Всё становится ясно, если обратиться к записям "Ильи и Идолища"... (Кир., IV, 18)...: "Есть у тя силы с дву меня, А смелости-ухватки половинки нет" (Рыбн., № 118) [Новиков Ю.А. Указ. соч. С. 89.] ". Мы полагаем, что печорский сказитель сознательно не пропел строку о смелости, поскольку в трусости заподозрить Екима невозможно. Дело в другом: он сильнее Алеши, но не обладает его хитростью (фактически, магическими способностями), и потому не сможет справиться с Тугарином. В этом кроется несоответствие между героями: главный герой оказывается здесь более мифологизированным, чем его помощник.

Глава V

ГЕРОЙ В ЗАТОЧЕНИИ

Наш абрис реализаций образа "младшего героя" завершен. Однако существует достаточно распространенный тип сюжета, близкий к повествованию о сильном "младшем герое". Отправной точкой нам послужит самсоновский вариант былины об Илье и Калине.

Сюжет былины "Илья, Самсон и Калин-царь" чрезвычайно напоминает былину о Ермаке, с той лишь разницей, что вместо юного богатыря татар побивает главный герой русского эпоса, а на помощь ему спешит Самсон с дружиной (в обоих случаях богатырь-одиночка в помощи не очень-то и нуждается). В сибирской былине на месте Самсона оказывается Алеша, однако в целом сюжет хорошо сохранен (Сиб. № 68), в былине Кривополеновой Самсон не выделен среди стоящей на заставе дружины (Крив. С. 27). Рассмотрим записи самсоновского варианта детально.

В ряде текстов сюжет начинается с того, что Илья по навету бояр посажен в погреб (в вариантах Гильфердинга эта мотивация отсутствует), Апраксья или дочь Владимира кормит его три года, затем подступает Калин-царь и после уговоров Илья выходит из погреба (Гильф. № 57; Гильф. № 75; Сок.- Чич. № 77, 637-835; И.Ряб.- Андр. № 1; Карел. № 6, 340-470). Далее Илья Муромец едет к Самсону, прося помочь, и, пока Самсон собирает богатырей, Илья бьется. Затем следует мотив подкопов, пленения Ильи и избиения им вражеского войска телом татарина, потом Илья посылает стрелу на грудь спящему Самсону, тот приезжает во главе двенадцати богатырей и они вместе разбивают Калина (Рыбн. № 141; Гильф. № 304). В былине Кривополеновой (Озар. 27, Григ. № 111) и некоторых других (Онч. № 26, Марков № 81, № 94, Аст. № 44) к этому добавлен сюжетный ход "Как перевелись богатыри на Руси", Илья Муромец уцелевает; в одной из былин (Аст. № 33) гибнут все.

Тот факт, что роль Ильи в этой былине сопоставима с ролью сильного "младшего героя", подтверждается и текстуально - Калин-царь обращается к нему так:

Ай ты старыя казак да Илья Муромец,

Молодой щенок да напустил на силу на великую!

(Гильф. № 75, 465-466).

Отметим сочетание инерционного употребления формулы "старыя казак Илья Муромец" и характеристики его поступка: "молодой щенок".

Несомненно, структурная основа как былины о Ермаке, так и самсоновского варианта одна и та же, однако Илья Муромец ни коим образом не является "младшим героем" - дело не столько в том, что он главный герой былевого эпоса, сколько в особенности сюжета самсоновского варианта: Илья не сопоставляется по силе с каким-либо другим богатырем (особенно показателен в этом отношении вариант (Кир. IV, с. 38), где в финальном бою Илья одолевает татар один, без Самсона). При этом сюжеты обеих былин чрезвычайно устойчивы; это свидетельствует о том, что оба сказания возникли независимо и не были трансформированы. Важнейшее отличие их сюжетов - пленение Ильи татарами, которое не находит параллели в истории Ермака. Это - ключ к пониманию места самсоновского варианта в мировом эпосе. Как мы увидим из приводимого ниже перечня, тексты подобной структуры немногочисленны, но однотипны.

В жесте Гильома Оранжского таковы сказания "Взятие Оранжа" и эпизод "Заточение у Синагона" из "Монашества Гильома". (Сходный по сюжету эпизод есть в "Отрочестве Гильома" (см. главу 2), однако там Гильом выступает в роли "младшего героя" при своем отце.)

Покинув монастырь, Гильом строит себе скит, где на него нападают посланные царем Синагоном сарацины. Гильом сражается с ними колом, убивая несколько десятков врагов (3079-3135, 3194), однако он взят в плен.

Гильом брошен в подземелье "почти без пропитанья" (3204-3210), однако не умирает и даже чудесным образом прибавляет в весе (3563-3566) - сравни Илью Муромца (русский богатырь в темнице "не старится да лучше ставится" (И. Ряб.- Андр. № 1, 38)). Заточение двух героев объединяет и такая деталь, как отросшие волосы (3286-3288) (Об отросших волосах Ильи см.: [Пропп 1955. С. 322]). Спустя семь лет Синагон провоцирует поход французов ради освобождения Гильома (3468-3481) и, терпя от них поражение, предлагает Гильому перейти на его сторону, на что тот отвечает гневным отказом (3946-3969). Гильом снова заточен, и, чтобы его освободить, французы несут большие потери (4084-4087). Сражение сменяется многомесячной осадой, пока наконец Гильом ни вышибает дверь темницы и, вооружившись алебардой (наиболее цивилизованный вариант архаической дубины), избивает сарацин (4341-4390). После победы Гильом возвращается в свой скит.

Мы уже отметили ряд совпадений заточения Гильома с заточением Ильи. Добавим к этому сходство французского героя с Ахиллом - он не спешит выйти из заточения, хотя его соотечественники гибнут. Общая структура сюжета такова: герой пленен, к эпическому государю приходит весть об этом пленении, он спешит на помощь, герой тем временем освобождается и вместе со "своим" войском завершает разгром врага. Таким образом, сюжет изоморфен самсоновскому варианту былины (с совпадением не только пленения, но и такой детали, как предложение вражеского царя герою перейти на его сторону). Особо выделим сходство заточения Гильома врагом и заточения Ильи князем Владимиром. Отчетливо видно, как в былине составляющие этого мотива распределяются между двумя эпизодами: заточение своими и вражеский плен.

Песнь "Взятие Оранжа" мы подробно разберем в следующей главе, сейчас нас будет интересовать только ее финал. Итак, Гильом тайно находится в сарацинском Оранже, привлеченный туда красотой Орабль. Пасынок Орабль застает свою мачеху играющей в шахматы с ним и бросает в подземелье всех троих (включая второго спутника Гильома - его племянника). За этим следует важный для нас эпизод: король сарацин приказывает привести к нему Гильома и его племянника. Представ перед ним, пленники приходят в ярость, племянник Гильома голыми руками убивает одного из знатных сарацин, а затем срывает со стены топор, Гильом же бьется жердью - любимым оружием архаического героя, черты которого присущи Гильому. К этому времени подходит французское войско - и песнь завершается победой. Ряд не названных эпизодов усиливает сходство этой песни самсоновским вариантом, с его первой, факультативной частью - героиня спасает заточенного в подземелье героя от голодной смерти, спустившись к нему подземным ходом.

Обратимся к нартскому эпосу осетин. С Урызмагом связан аналогичный сюжет, параллели с "Заточением у Синагона" - очевидны. Герои обоих сказаний - прославленные воины, достигшие преклонных лет и помышляющие уже не о подвигах, а об уходе от мира: Гильом уходит в скит, Урызмаг просит положить его в ящик и бросить в реку (ср. чудесного младенца; см. выше). Река выносит Урызмага во владения его злейшего врага, который бросает нарта в темницу. Далее следует разговор между пленившим и пленником, здесь этот разговор спровоцирован Урызмагом, который измыслил хитрый план освобождения. Результат разговора и во французском, и в осетинском эпосе один и тот же - родное войско идет спасать героя. Отметим еще раз эту примечательнейшую черту: враг сам провоцирует нападение войска на свою страну (причины этого мы разберем в следующей главе; в нартском эпосе это мотивируется недогадливостью врага, которого перехитрил Урызмаг). Далее во французском эпосе враг предлагает герою перейти на его сторону; эта тема отчасти присутствует и в нартском сказании: Урызмаг дает "дружеские" советы своему пленителю, говоря, что это не войско, а несметные стада, и им навстречу следует ехать безоружным. Финал - пленный герой убивает врага и выходит навстречу родному войску - опять же совпадает. Сходство сюжетной схемы обоих сказаний говорит о продуктивности описанной нами структуры. Напоследок заметим, что на уровне не сюжета, а текста центр тяжести нартского сказания лежит не столько на заточении Урызмага, сколько на его загадке, которую не смогли отгадать ни враг, ни нарты, и лишь благодаря мудрости Шатаны выяснилось, что имел ввиду Урызмаг. Он просил в качестве выкупа прислать сотню однорогих, сотню двурогих, сотню трехрогих, сотню четырехрогих и сотню пятирогих быков, подразумевая под этим различные виды воинов - от пехотинца до тяжелого конника.

Может возникнуть вопрос, почему мы рассматриваем эти сказания как особый тип, а не определяем войско, идущее на выручку Илье, Гильому, Урызмагу как групповой тип героя-помощника (возможен же групповой ложный герой). Ответом на этот вопрос являются эпизоды всех трех сказаний, где пленный герой сам освобождается, убивая врага голыми руками. Войско только помогает герою, но освобождает он себя сам.

Обращаясь к сербским сказаниям в пересказе М. Халанского, видим сюжет "Марко и Черный Арап" и сходные с ним (Халанский М. Г. Южнославянские сказания... С. 503-504, 530-532. В просмотренных нами переводных сборниках мы не обнаружили этих сказаний. Единственная близкая версия - "Марко и дочь арапского короля" (Сербский эпос. 1916. С. 249-251), где Марко в конце убивает вызволившую его из тюрьмы арапку, так как не хочет на ней жениться; никакого спасения героя юнаками нет). Враг либо поит Марко допьяна (ср. далее с Алпамышем), либо захватывает его спящим, бросает в темницу, где, как говорится в первой из этих песней, живет голодная змея, которую Марко убивает (образ "змеиного рва"). Сербка-рабыня кормит героя два года. Арап идет войной на Сербию, проигрывает эту войну, его осаждают сербы; в это время рабыня сообщает, что Марко жив, Арап отправляет Марко биться против своих, но тот присоединяется к сербам и убивает Арапа. Нет необходимости прописывать все сближения этой песни с "Заточением Гильома у Синагона". В двух других сказаниях темы спасения Марко от голодной смерти нет, зато присутствует тема вестника - дочь врага извещает побратимов героя о том, где он заточен, прибывают юнаки (в одном из вариантов - в день казни Марко), освобождают его и истребляют врагов.

Глава VI

ФАКУЛЬТАТИВНЫЕ РЕАЛИЗАЦИИ

МОТИВОВ, ВХОДЯЩИХ В ТРИАДУ

Рассматривая различные типы "младшего героя", мы нередко сталкивались с темой заточения героя либо в подземной темнице, либо в Нижнем мире. Как ярко показал анализ якутского эпоса, такая форма временного поражения (временной смерти) является, наряду с ранением в бою, одной из двух вариаций мотива "Едва-не-гибель героя". Заметим, что заточение в подземелье (так мы будем обозначать и "человеческую" темницу и адскую бездну) может быть как временным поражением главного героя, так и несостоявшейся гибелью "младшего"; в ряде случаев мы вообще не в состоянии описать эпический сюжет с привлечением этих терминов. Самый яркий пример этого – узбекский "Алпамыш" и его алтайские праформы.

Речь идет о пленении Алпамыша во время его поездки на выручку тестя в страну калмыков. Навстречу Алпамышу и его воинам выходит старуха Сурхайиль и сорок девушек, они опаивают джигитов вином и убивают всех, за исключением неуязвимого Алпамыша, которого сбрасывают на дно глубокой ямы. Этот эпизод можно рассматривать как реализацию третьего выделенного нами мотива – гибель группового "младшего героя" как заместительная жертва. Однако доселе мы не встречались с напрасной заместительной жертвой – ведь гибель джигитов не спасает Алпамыша от заточения (предвижу возражения: Алпамыш заточен, но жив – значит, заместительная жертва не напрасна. Однако, как мы покажем далее, заточение есть форма временной смерти, от которой заместительная жертва не спасает). Итак, логика трехмотивной структуры здесь нарушена, хотя внешние признаки третьего мотива сохранены.

Будучи заточенным в яме, Алпамыш отказывается принять помощь своего побратима Караджана, видя в этом уязвление своей гордости, но соглашается быть спасенным калмыцкой царевной Тавка-аим. Отметим эту нелогичность поведения Алпамыша; объяснение ей будет дано ниже. По приказу царевны в темницу прокладывают подземный ход, по которому Тавка-аим спускается к Алпамышу. Однако она спасает его не через этот ход, а приманив к яме коня Алпамыша, хвост которого чудесным образом удлинился и герой выбрался по нему.

Разбору последней логической неувязки (прорытый к яме подземный ход, которым пользуются для общения, но не для спасения; конский хвост как средство спасения) С.Ю. Неклюдов посвятил отдельную статью [Неклюдов.1977. С. 193-228], где данный эпизод рассмотрен на фоне многочисленных эпических и даже литературных параллелей (вплоть до "Кавказского пленника" Л.Н. Толстого). Выводы, сделанные С.Ю. Неклюдовым, вкратце таковы.

Яма, подземная темница и т.п. представляют собой реализацию мифологемы преисподней; заточение в ней есть форма временной смерти героя – когда его освобождают из подземелья, его приходится оживлять. Сама поездка, в ходе которой герой попадает в подземелье, – изначально (на уровне богатырской сказки) совершается ради исполнения трудных задач тестя, и в этом случае наличие героини-спасительницы обусловлено матримониальной ситуацией. Мы к этому можем добавить и другое объяснение, не исключающее первого: на уровне мифологических универсалий женское начало соотносится с Нижним миром (достаточно вспомнить китайский принцип инь), поэтому именно героиня (генетически – владычица преисподней) способна освободить героя. Особую роль в сюжете играет веревка как волшебный предмет, посредством которой можно выбраться из подземелья (особую значимость приобретает здесь "нить Ариадны" (О чертах преисподней в образе Критского Лабиринта см.: [Лосев.1957. С. 212-218]) – широко распространенный мифологический образ). Наконец, в статье прописаны три группы персонажей сюжета, не считая самого героя, – тесть (прямая или косвенная причина заточения), спутник (от помощника до вредителя) и женщина (сестра-спасительница, невеста, редко – ведьма).

Выводы этой статьи послужат для нас отправной точкой при анализе мотива заточения героя в уже рассмотренных текстах. Мы начнем с эпоса народов Азии, так как там этот мотив претерпел меньше трансформаций.

* * *

Несмотря на архаичность якутского эпоса и распространенность в нем темы спасения героя из подземелья, мы почти не встречаем в олонхо рассказа о спасении в его архаической форме со всеми действующими лицами. Наиболее близкий к архаическому клише эпизод находим в олонхо "Богатырь Одун Чураа": спящего богатыря его враг спускает в паучье болото, конь, узнав об этом, обращается к жене героя, та свивает из волос коня веревку длиной три тысячи саженей, отдает ее коню (sic!), и тот вытаскивает хозяина (№ 47, с. 184). [Здесь, как и в предыдущей главе, номера и страницы приводятся по книге Н.В. Емельянова "Сюжеты якутских олонхо". М., 1980.] Как видим, здесь сохранен архаический способ спасения (женщина–конь–веревка [Неклюдов. 1977. С. 216-221]), но отсутствует свадебная тематика – героиня уже является женой героя, и враг не посягает на нее. Отсутствие взаимосвязи темы спасения героя из подземелья с матримониальной ситуацией – обычное явление в олонхо; для примера укажем сказания "Богатырь Басымньылаан" (№ 52, с. 204-205, с. 207-208), "Богатыри Тюмэн Тююрэй и Киндили Хаадыат" (№ 61, с. 239). В этих и многих других случаях герой низвергнут в Нижний мир врагом во время боя и спасен братом или племянником, то есть женщина вообще не фигурирует в этом эпизоде (даже если врагом оказывается богатырка абаасы, это ничего не меняет). Любопытную реализацию этого сюжетного хода обнаруживаем в одном из сказаний о Нюргун Боотуре Стремительном (№ 68, с. 270): во время боя богатырь падает в Огненное озеро (одна из форм Нижнего мира), дух озера превращается в быка и Нюргун умирает на его рогах; затем богатыря оживляет сестра-шаманка. (Бык – кажется, общеевразийский образ владыки Нижнего мира, о чем нам уже приходилось писать: Баркова А.Л. Мифологические универсалии в тибетской иконографии // Человек и природа в культурной традиции Востока (там же библиография вопроса).)

Вообще в олонхо существует три типа героинь, действующих в мотиве "заточение героя в подземелье": 1) родственницы (по преимуществу, сестры), спасающие его; 2) враждебные шаманки, низвергающие его в бездну; 3) специфически якутский тип героини – строптивая невеста-богатырка, скидывающая женихов в Нижний мир. Относительно последнего типа героини отметим, что здесь возможно упоминание о полном поражении героев (говорится, что богатырка сбрасывает в Нижний мир всех, кто сватается к ней; подобный сюжетный ход известен и русскому эпосу: такова королевна в былине "Три поездки Ильи Муромца" (см. Неклюдов С.Ю. О функционально-семантической природе знака... С. 202-203).) и даже, в единичных случаях, эксплицитное выражение этого (олонхо "Кыыс Нюргун Туйгун", где героиня совершает ряд действий, вследствие которых ее незадачливый жених и его мать не смогут выбраться из преисподней (№ 71, с. 274)). Другая редкая реализация этого мотива: жених сам предлагает строптивой невесте биться на острове посреди Огненного моря (то есть в Нижнем мире), они оба там погибают и их оживляет племянник героя (№ 54, с. 219).

Итак, в якутском олонхо мотив "Заточение героя в подземелье" реализуется в двух основных вариантах: связанный с матримониальной ситуацией и не связанный с ней. В первом случае это бой со строптивой невестой, героя спасает из преисподней его родич (как правило, это его брат или племянник), реже – родственница. Во втором случае героя низвергает в Нижний мир его враг – богатырь абаасы или шаманка абаасы; в этом случае спасти героя может кто угодно. Спасение жениха невестой – редчайшие случаи в олонхо, оно не стоит в центре сюжета (героиня спасает брата и заодно – будущего мужа (№ 21, с. 100-101; № 39, с. 157)). Архаическая схема спасения благодаря коню нам встретилась лишь единожды.

С.Ю. Неклюдов в своей статье отмечает особую мифологическую значимость веревки – она не только утилитарное средство спасения, она – "нить жизни". К этому мы можем добавить, что в олонхо одна из распространенных форм поединка такова: герой и его противник спускаются к Огненному морю, над которым натянута черная веревка, богатыри бьются сидя на этой веревке – до тех пор, пока один из них не свалится с нее. Столь оригинальный способ боя, безусловно, объясняется именно реализацией мифологемы "нить жизни".

На примере олонхо хорошо видно, что освобождение героя из темницы Нижнего мира может совершаться, условно говоря, по сказочно-архаической или эпико-героической модели. Под сказочно-архаической (термин "сказочный" мы используем в том же значении, в котором его использовал В.М. Жирмунский, говоря о богатырской сказке) моделью мы понимаем спасение благодаря волшебному помощнику (в олонхо это, как правило, сестра-шаманка); под эпико-героической моделью мы понимаем спасение благодаря другому богатырю, то есть реализацию трехмотивной структуры. Заметим также, что в олонхо матримониальная ситуация оказывается связанной как раз с эпико-героической моделью, а не со сказочно-архаической – оживление героя, погибшего в поединке с богатырской девой. Наконец, в единичных случаях герой способен выбраться из Нижнего мира сам – таков Нюргун Боотур (№ 67, с. 270), то есть функция помощника сводится к нулю. Эту модель мы назовем позднеэпической, она свидетельствует о забвении архаической схемы. В дальнейшем рассмотрении мирового эпоса мы встретим воплощение всех трех моделей. Как будет видно из дальнейшего исследования, спутник-помощник встречается в повествовании достаточно редко, чаще герой своим спасением обязан не ему, а женщине, причем с ней не обязательно будет связана матримониальная ситуация (см. выше о помощи сестры якутскому богатырю). Здесь же следует оговорить, что мы не можем соотнести с героиней ведьму, как это делает С.Ю. Неклюдов; по нашему мнению, ведьма – это реализация образа первого персонажа (причина заточения) и ее женский пол здесь вторичен.

* * *

В "Джангаре" мотив "Герой в подземелье" нам встречается многократно, причем он может быть как центральным сюжетным ходом повествования, так и рядовым эпизодом. Именно таким оказывается падение Хонгора в море в сказании о женитьбе богатыря (Овла, II, 864-889); для нас этот эпизод интересен тем, что в нем представлена архаичная форма спасения – конь вытаскивает Хонгора своим хвостом. В данном случае сказочно-архаическая форма реализации мотива находится вне связи с общей брачной тематикой сказания.

С Хонгором же связана и самая яркая реализация этого мотива. Мы имеем в виду эпизод из сказания о рождении и подвигах сына Джангара Шовшура (Малодербет., III). Хонгор бьется против войск Шара-Гюргея, шулмусы ранят его, берут в плен и утаскивают в преисподнюю, где подвергают пыткам. В тексте сочетаются два разностадиальных представления о том, что происходит с Хонгором в Нижнем Мире: согласно более архаическому, богатырь пребывает в состоянии временной смерти, покрывшись плесенью (отголоском того, что состояние героя это именно смерть является тот факт, что Джангару приходится оживлять его); согласно более позднему, возникшему, вероятно, не без буддийского влияния (Об образах адских пыток в буддийской иконографии см.: [Баркова 2001. С. 170-171]), шулмусы всячески терзают Хонгора. Мотив "герой в преисподней" в этом сказании дублирован: Джангар, отправившийся спасать Хонгора, и сам падает в бездонную яму, причем он ломает себе бедро, что имеет достаточно четко прослеживающуюся мифологическую семантику [Неклюдов 1979. С. 135-140]. О роли дублирования мотива в эпическом повествовании см. ниже.

Не задерживая внимания на типовом упоминании ям, отверстий в Нижний Мир, которые находятся во дворце практически каждого демонического или просто вражеского властелина, и тому подобных эпизодических случаях попадания в преисподнюю, разберем два сказания, где в заточении оказывается сам Джангар. В первом из них ("Покорение Саваром Тяжелоруким Килган-хана... (Овла, IX)) Джангар и его богатыри разбиты Килган-ханом, заточены им в пещеру, и Савару, одолевшему врага, приходится их затем оживлять. В другом ("О победе Джангара над мангасовым Кюрюл-Эрдэни-ханом" (Малодербет., II) вражеский хан во время поединка уносит Джангара на небо (sic!), где Богдо подвергают тем же пыткам, что и Хонгора в преисподней. Это отождествление Верхнего и Нижнего Мира не должно нас удивлять, оно является следствием мифологического тождества противоположностей [Баркова А.Л. Мифология. С. 3-4]. Кстати, этому калмыцкому сказанию аналогично африканское: герой монго Лианжа гибнет на небе, но его воскрешает его сестра Нсонго, или умерший отец, или колдун [Котляр. 1996. С. 256].

Однако вернемся к обстоятельствам спасения Джангара. Скованный цепью, он освобождает один палец, играет на некоем музыкальном инструменте, его слышит дочь Солнца, она разрезает его оковы, зовет его коня, который рвет свои путы, прибегает к хозяину и они возвращаются на землю. Детали этого спасения мы вспомним при анализе эддических сказаний, пока же отметим сходство с "Алпамышем", но сходство неполное: мы видим героиню-спасительницу, однако конь играет чисто вспомогательную роль, лишенную мифологических элементов.

Наш анализ реализаций мотива "Герой в подземелье" в "Джангариаде" мы завершим рассмотрением эпизодов, где общеэпические схемы нарушены, однако сохранен ряд достаточно архаических моментов – не конь спасает героя, а герой коня. Мы полагаем, что такая зеркальная трансформация мотива явилась отражением той роли, которую играет конь в реальной жизни кочевников [Липец]. Спасение коня, заточенного в темнице Нижнего Мира, встречается в "Джангаре" неоднократно. Обычно спасают Зэрдэ – чудесного скакуна Джангара (см. пример выше), хотя этот мотив может быть связан и с другими конями: например, в сказании о Шовшуре из заточения дважды вырывается конь Хонгора. Впрочем, образ заточенного коня может быть и групповым – таков табун, который возвращает Джангару Савар и пришедший последнему на помощь Хонгор (Овла, XI). В этом сказании одно спасение из преисподней накладывается на другое – Савар гонит табун через бушующее море подземного мира, но он сам не может выбраться оттуда без помощи вовремя подоспевшего Хонгора. (Это довольно редкий случай – табун претерпевает испытания, которые обычно выпадают на долю персонажу, человек ли он, или конь. Обычно табун фигурирует как имущество, чем он противоположен эпическому коню, который всегда – персонаж.)

* * *

Еще дальше от схемы богатырской сказки оказывается двенадцатая таблица эпоса о Гильгамеше. Сюжет ее таков. По просьбе богини Инанны Гильгамеш изгоняет из дерева хулуппу демонов и делает из этого дерева ложе для Инанны, а из остатков – волшебный барабан и палочки, под звук которых всё мужское население Урука беспрестанно пляшет. Жены проклинают эти "гусли-самогуды", и чудесный барабан и палочки проваливаются в преисподнюю. Вместо Гильгамеша за ними спускается Энкиду, он нарушает запреты поведения живых в царстве мертвых и гибнет; однако дух умершего Энкиду поднимается к Гильгамешу и повествует ему о различных формах пребывания в преисподней. Как видим, здесь спутник играет настолько большую роль, что подменяет собой героя, а матримониальная ситуация предстает в обращенном виде – жены спасают своих мужей в Среднем, а не в Нижнем мире.

В предыдущих главах мы рассматривали сказание о Гильгамеше в одном ряду со стадиально близким ему эпосом индейцев киче "Пополь Вух". Мы не станем разъединять их и здесь, однако перед тем, как анализировать "Книгу народа", мы выйдем за пределы сказаний о героях и рассмотрим шумерский миф о богах – "Рождение Сина, бога Луны".

Содержание мифа вкратце следующее. Бог Энлиль осужден богами за насилие над юной богиней Нинлиль и должен отправиться в изгнание в преисподнюю. Нинлиль, беременная их сыном Сином, следует за Энлилем. Это грозит нарушением миропорядка – бог Луны останется в преисподней! – поэтому Энлилю приходится прибегать к ряду магических уловок, благодаря которым в преисподней родятся три бога, которые станут выкупом за Энлиля, Нинлиль и Сина [Крамер. С. 98-101]. Хотя фабула этого мифа не слишком похожа на рассмотренные эпические тексты (что неудивительно), структура данного сказания нам хорошо знакома. Мы легко распознаём и матримониальную ситуацию, и основных персонажей: собрание богов в роди изгоняющего, Нинлиль как героиню, имеющую черты пассивной спасительницы (чтобы выбраться из преисподней, Энлиль должен принять обличья стражей мира мертвых и в таком виде трижды оплодотворить Нинлиль), наконец, Син с некоторой натяжкой может быть рассмотрен как спутник. Поскольку помощь Нинлиль мужу скорее косвенна, то можно сказать, что Энлиль выбирается самостоятельно, то есть мы видим реализацию позднеэпической модели (несмотря на архаику!).

Мы рассмотрели этот миф, поскольку в нем затронута проблема "отцов и детей", на которой строится вторая часть "Пополь Вух". Основное различие между шумерским и индейским сюжетом – в том, что действия Энлиля направлены на спасение себя, а также жены и сына, а Хун-Ахпу и Шбаланке действуют исключительно альтруистически – ради спасения своих отцов. В индейском сказании совершенно отсутствует персонаж, являющийся причиной заточения, – Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу спускаются в Шибальбу на роковой для них матч добровольно. Героиня – Шкик – в общих чертах соответствует тому, что предписывает ей сюжетное амплуа: хотя она не пользуется подземным ходом, однако она способна подняться в Средний мир (будучи беременной главными героями). Обращает на себя внимание такая деталь (которая встретилась нам только в шумерском мифе и в "Пополь Вух"), как соитие в преисподней, служащее способом спасения, – в обоих случаях в результате рождаются те, благодаря кому заточенные герои смогут выбраться наверх (в шумерском мифе Нинлиль рождает трех подземных богов, в эпосе киче – Шкик рождает Хун-Ахпу и Шбаланке). Что же касается образа спутника, то здесь (как и в двенадцатой таблице "Гильгамеша") он разработан настолько, что оказывается главным героем, – вторая часть "Пополь Вух" посвящена приключениям Хун-Ахпу и Шбаланке, которые по отношению к своим отцам играют роль спутника-спасителя.

Как видим, шумерские мифы и эпос киче находятся в одинаковой оппозиции к схеме, сформулированной на материале, по преимуществу, архаических азиатских сказаний. Обращает на себя внимание, что и шумерские, и индейские тексты являются письменными памятниками высоких цивилизаций, сохранивших, однако, достаточно архаичные эпические структуры.

* * *

Слегка коснемся африканских сказаний. Самый яркий пример – герой народа суахили Лионго Фумо, заточенный в подземной темнице жителями города Шанга. Спасен он был следующим образом: рабыня носила ему еду, а он непрестанно пел песни, смысл которых понимала только она и его мать, и именно такой песней он попросил их принести ему напильники в большом пресном хлебе. Затем горожане захотели убить Лионго, а он, заявив, что он хочет с ними попрощаться, велел раздать им музыкальные инструменты и научил, как играть. Пока они играли и пели, он перепилил свои оковы и бежал, убивая всех, кто попадался ему на пути. [Котляр. 1996. С. 277-281].

Как видим, здесь фигурируют две женщины-спасительницы, хотя матримониальная ситуация отсутствует, так что этот сюжет можно считать реализацией сказочно-архаичной модели. Однако особое значение для нас имеют обстоятельства побега Лионго – его пение и игра горожан на музыкальных инструментах. Несмотря на рациональное объяснение этого, мы обнаруживаем здесь воспроизведение мифологемы "Музыка как открытие врат потустороннего мира" [Баркова А.Л. Мифология. С. 18-19, 32]. Мы вспомним об этом африканском "концерте" при рассмотрении заточения Гуннара в змеином рву.

* * *

Наш анализ мотива "герой в подземелье" в западноевропейском эпосе мы начнем с "Калевалы". До сих пор в настоящей работе этот эпос не фигурировал, и тому есть очевидное объяснение: общеизвестно, что проблематика "Калевалы" не воинская, а магическая [Мелетинский. 1969. С. 95 и след.]; как мы писали ранее [Баркова. "Калевала": слово заменяет действие. С. 3-5]; [Баркова. Калевала. С. 219-220], ряд рун вообще фактически лишен действия, поскольку в центре внимания и сказителей, и слушателей находится знание "о вещей происхожденьи". Всё это приводит к тому, что в "Калевале" почти нет сражений и, следовательно, невозможно соперничество или взаимовыручка главного и младшего героя. Однако мотив "герой в подземелье" в карело-финском эпосе присутствует.

Следствием "невоинственности" финского эпоса будет выход на первый план матримониальной ситуации (подчеркнем, что это следствие именно "невоинственности", а не архаики) – речь идет о третьем, решающем испытании Лемминкяйнена, сватающего дочь иномирной хозяйки. Героя посылают добыть лебедь, плавающую в потоке, который отделяет Маналу (мир смерти) от остальных миров. Там героя убивает колдун, рассекает его тело и сбрасывает в поток. Узнав о смерти Лемминкяйнена, его матушка спешит на помощь, собирает куски его тела и, после долгих трудов, оживляет.

Этот пример очень близок схеме, обрисованной в статье С.Ю. Неклюдова, – мы видим смерть и воскресение во время выполнения трудных задач тестя (здесь – тещи); достаточно четко выражен первый тип персонажа – теща и колдун-губитель, несколько сложнее с третьим – с одной стороны это матушка-спасительница, с другой – находящаяся на периферии повествования несостоявшаяся невеста героя. Образ спутника отсутствует и здесь. В целом это сказание является реализацией сказочно-архаической модели.

Анализируя финское сказание, мы заметили, что причиной хорошей сохранности мотива "герой в подземелье" является "невоинственность" эпоса, а не его архаичность. Чтобы подтвердить это, рассмотрим эддические тексты, степень архаичности которых достаточно велика (это, пожалуй, самый архаичный после "Калевалы" эпос в Европе), однако и степень воинственности – тоже.

* * *

В скандинавском эпосе многие традиционные мифологические схемы предстают сильно трансформированными из-за доминирования мотива "смерть-становление". Нам уже доводилось разбирать принципы этой трансформации на примере превращения инициатического мифа в героическую смерть – речь идет о гибели Гуннара в змеином рву, обстоятельства которой детально совпадают с инициацией осетинского нарта Батрадза [Баркова А.Л. Мифология. С. 31-32]. Напомним вкратце сюжеты обоих сказаний.

Гуннар, не желающий выдать Атли тайну клада Нифлунгов, приговорен им к страшной казни: его заживо ввергают в змеиный ров, связав герою руки. Однако вместе с ним в ров опускают и его арфу, и Гуннар играет на ней пальцами ног. В некоторых песнях "Эдды" этот поступок Гуннара ничем не мотивирован, в других мотивации приводятся, но они кажутся вторичными – например, Гуннар играет, чтобы усыпить змей, но одна гадюка не засыпает, жалит его в печень и он умирает.

Прежде чем переходить к нартскому сказанию, отметим, что музицирование героя в подземелье нам уже встречалось. (Подчеркнем еще раз, что внешние мотивации того, зачем заточенный герой играет на музыкальном инструменте или поет, совершенно не похожи одна на другую, ибо вторичны. Глубинная же мотивация такова: музыка есть средство открытия врат потустороннего мира). Это и африканский Лионго Фумо, и калмыцкий Джангар, и узбекский Алпамыш, с которого мы начали рассмотрение этого мотива. С последним тема музыки в подземелье связана следующим образом: сидя в яме, он делает из костей барана губную гармошку, Тавка-аим слышит его чудесную игру, влюбляется в него – и затем спасает. В одной из версий эддического сказания Гуннар играет именно затем, чтобы звуками арфы подать весть влюбленной в него Оддрун, – впрочем, спасти исландского героя не удается.

Этот же мотив есть и в "Гесериаде": жена-изменница хочет сгубить Ольчжибая, справедливо подозревая в нем Гесера – и героя бросают в змеиный ров. Однако он окропляет змей молоком черной орлицы (sic), они умирают, а Ольчжибай поет песню, которая уверяет врагов, что он – не Гесер, и его извлекают из ямы [Гесериада. С. 201-202]. Здесь роль женщины противоположна рассмотренным выше примерам: не невеста спасает героя, а жена ввергает в змеиный ров.

В отличие от Алпамыша, Джангара, Лионго Фумо, Гуннара, Гесера – Батрадза спасать не надо. Интересующий нас сюжет связан с его инициацией. Булатно-стальной Батрадз хочет закалиться и приходит к божественному кузнецу Курдалагону. Тот кладет героя в горнило и закаляет в течение нескольких месяцев, однако Батрадз жалуется, что ему холодно и от скуки просит арфу (фандыр) поиграть. Чтобы закалить героя, необходим особый уголь – пережженные змеи. Когда Батрадз и Курдалагон добывают этот уголь в достаточных количествах, они вновь закаляют Батрадза, на сей раз успешно, и он, раскаленный, бросается в море, чтобы остыть – но воды всего моря не достало остудить его, и печень героя осталась уязвимой (через нее он потом гибнет).

Типологическое сходство шести рассмотренных сюжетов несомненно. Однако исландское и осетинское сказание роднит ряд деталей, а именно: герой окружен змеями (Гуннар – живыми, Батрадз – жжеными), герой гибнет через печень, наконец, оба героя играют на одном и том же музыкальном инструменте – на арфе. Мы полагаем, что здесь можно говорить не только о типологическом сходстве, но и о том, что имело место заимствование – через готское посредство. О готах как посредниках между аланами и предками скандинавов писал В.И. Абаев (Избранные труды: Религия. Философия, Литература. Владикавказ. 1990. С. 205), ссылаясь на работы исландца Б. Гудмунссона и норвежца Г. Моргенштерна; М. Ростовцев отмечал, что скандинавское искусство нельзя понять без знания скифского звериного стиля (M. Rostovtzeff. Iranis & Greeks in South Russia. Oxford. 1922. P. 207).

Но несмотря на происхождение этого эпизода, он уже в своей эддической форме реализует клише "герой в подземелье" – в версии, приведенной в "Плаче Оддрун", где причиной казни Гуннара оказывается его любовь к Оддрун – сестре Атли, а гадюкой, ужалившей Гуннара в печень, – мать Оддрун и Атли. Мы полагаем, что здесь имело место позднейшее наложение матримониальной ситуации на уже существовавшую версию гибели героя – это наложение объясняется тем, что инициатическая мотивация была утрачена и возникла потребность в новой.

Поскольку Гуннар стремится к смерти, то в истории его гибели нет и не может спутника-помощника – Хёгни, брат Гуннара, приехавший с ним к Атли, убит до ввержения Гуннара в змеиный ров. Спутник выпадает и из другого скандинавского сюжета, где присутствует мотив "герой в преисподней", – убийства Сигурдом Фафнира.

Прежде чем переходить к его анализу, отметим, что оба скандинавских сказания так или иначе связывают яму, где находится герой, со змеями. Архаичность этих представлений несомненна: они воплощают древнейшую мифологему "мир мертвых как чрево змея", о чем подробнейшим образом писал В.Я. Пропп [Пропп В.Я. 1996. С. 225-242].

Как и история заключения Алпамыша в яме, в истории убийства Фафнира всё построено на внешней алогичности: непонятно, почему змей Фафнир не заметил яму, вырытую на его тропе, и тем более непонятно, как Сигурд не захлебнулся в змеиной крови, когда пронзил снизу мечом исполинское тело Фафнира. Однако на знаковом уровне мы обнаруживаем несомненное сходство гибели Гуннара и убийства Фафнира: в обоих случаях герой находится в яме и эта яма так или иначе связана со змеями. Инициатические черты главного подвига Сигурда несомненны – здесь яма представляет собой трансформацию образа чрева змея-поглотителя (это объяснение снимает внешнюю нелогичность обстоятельств убийства); об инициатических чертах гибели Гуннара мы упоминали выше. В обоих случаях матримониальная ситуация присоединяется к мотиву "герой в подземелье", но не входит в него – Сигурд после убийства Фафнира встречается с валькирией (Сигрдривой или Брюнхильд), о Гуннаре и Оддрун см. выше. Наконец, в обоих сказаниях четко выражен первый персонаж, по вине или совету которого герой оказывается вверженным в подземелье: при Сигурде это Регин, его учитель и враг, при Гуннаре это Атли и его мать (в "Плаче Оддрун").

Впрочем, несмотря на наличие ряда формальных признаков мотива "герой в подземелье", в скандинавском эпосе этот мотив лишен самой своей проблематики: и перед Гуннаром, и перед Сигурдом не стоит задачи выбраться из ямы – один ищет не спасения, а смерти, а для второго это не составляет никакого труда. Поэтому скандинавские примеры мы не можем отнести даже к позднеэпическому типу реализации этого мотива. Совершенно иную картину видим в цикле Гильома Оранжского, несмотря на то, что он уступает "Эдде" и в архаичности, и в древности.

* * *

Мы вернемся к эпизоду из "Монашества Гильома" – "Заточение Гильома у Синагона", но рассмотрим его в другом ракурсе.

При описании темницы, куда заточен Гильом, настойчиво подчеркивается ее сверхъестественная отвратительность:

...тюрьмы подземной, Холодной, грязной, непроглядно мрачной,

Где стаи крыс прожорливых шныряли,

Кишели гады, пауки и жабы.

Вплоть до немецких стран тюрьмы нет гаже

(3204-3208; см. также 3511-3512)

Так образ темницы из реального узилища превращается в воплощение мифологемы Нижнего мира. Заметим, что пребывание в этом подземелье в течение семи лет не сказывается отрицательно на Гильоме – он прибавляет в весе.

События этого эпизода развиваются так: с великим трудом пленив Гильома, Синагон держит его в подземелье семь лет, а затем требует от его родича Ландри, чтобы тот призвал Людовика и французов к походу на него, Синагона. Когда же французы приходят, осаждают сарацинского короля и положение Синагона становится отчаянным, он предлагает Гильому перейти на его сторону, тот отказывается, и его заточают в башню. В решительный момент боя французов с сарацинами Гильом вышибает дверь, в одиночку сражает множество врагов и вместе с соотечественниками завершает разгром Синагона.

Возникает закономерный вопрос: зачем Синагону понадобилось провоцировать поход французов против него? Если он хочет биться с Людовиком, то почему не нападет сам? Мы полагаем, что ответ лежит в мифологическом подтексте данного эпизода. А именно: поскольку темница, куда Синагон заточает Гильома, имеет ярко выраженные черты Нижнего мира, то и сам Синагон может рассматриваться как персонаж, генетически восходящий к образу владыки преисподней, который, как известно, тождествен своим владениям ([Пропп 1996. С. 235 и др.] Ср. также в греческой мифологии "Аид" – и название мира мертвых, и имя его владыки) и не может их покинуть.

Синагон и Ландри – персонажи, четко соответствующие своим ролям в архаической схеме мотива "герой в подземелье", – с той лишь разницей, что из-за полного отсутствия не только матримониальной ситуации, но и вообще женщин в этом эпизоде, Синагон никак не может быть тестем. В роли спутника-помощника выступает не только Ландри, но и всё французское войско – ситуация, уже встречавшаяся нам в "Джангаре". В целом "Заточение Гильома у Синагона" можно считать одним из наиболее показательных воплощений эпико-героической модели реализации мотива "герой в подземелье".

Другая, еще более колоритная реализация этого мотива – песнь "Взятие Оранжа". Ее сюжет сводится к следующему. Гильом и Орабль, супруга сарацинского короля, заочно влюблены друг в друга. Чтобы увидеться с ней, Гильом в сопровождении двоих спутников проникает переодетым в Оранж, где правит пасынок Орабль. Орабль благосклонно встречает влюбленного француза, однако сарацины опознают Гильома и нападают на него. Безоружный, он бьется жердью, пока Орабль ни достает ему и его спутникам доспехи. Эти трое и Орабль запираются во дворце, который сарацины вынуждены штурмовать. После безуспешного штурма враги проникают во дворец через подземный ход, одолевают Гильома числом и бросают его вместе со спутниками в темницу. (Здесь мы встречаемся с первой логической неувязкой: совершенно непонятно, как трое могут держать круговую оборону дворца. Объяснить эту неувязку просто: автору необходимо ввести тему подземного хода, хорошо знакомую нам по другим сказаниям и играющую важную роль в этом сюжете.)

Итак, Гильом – в подземелье. Далее события развиваются по ожидаемой схеме: Орабль спускается к нему, тайно выводит его и спутников во дворец, кормит их – любопытно, что никто при этом не замечает Гильома. Далее они создают весьма оригинальный план спасения: один из спутников Гильома должен выйти подземным ходом и сообщить французам, что Гильом в плену; а чтобы этот вестник не заблудился в подземном ходе, Гильом и Орабль провожают его до половины дороги (sic!). Мотивация столь алогичного поведения Гильома проясняется при сравнении с "Алпамышем" и близкими по сюжету сказаниями: герой никогда не бежит из подземелья через подземный ход, кроме того, он как правило не принимает свободу непосредственно из рук героини, помощь которой в деле освобождения героя должна быть только косвенной. Тот факт, что до отправления вестника Гильом пребывает во дворце незамеченным, объясняется инерцией сюжетного клише: как мы знаем, героиня обычно кормит героя в подземелье, и подъем во дворец в данном тексте – не более чем неудачная трансформация клише.

Гильом должен быть освобожден французами, и он, ожидая спасителей, играет в шахматы с Орабль. Попытаемся разрешить вопрос, почему он не может воспользоваться подземным ходом (также как и Алпамыш, и Илья Муромец, о котором речь пойдет далее). Для этого нам нужно понять, что из себя этот подземный ход представляет. Как мы отметили, вестник Гильома боится заблудиться в этом ходе. Это драгоценная деталь: она свидетельствует, что перед нами не реальный тайный выход наружу, а нечто вроде лабиринта. Ранее мы ссылались на суждение А.Ф. Лосева о том, что Критский Лабиринт – не реальное сооружение, а мифологический образ, воплощающий запутанность и безысходность Нижнего мира. Сарацины, легко находящие дорогу в этом подземном ходе (собственно, даже не ищущие, а просто знающие ее) – это наследники образа мифологических врагов, обитателей преисподней. Орабль – тоже сарацинка (хотя и хочет принять крещение, что делает ее положительным, а не демоническим персонажем), кроме того, она – женщина, то есть пока всецело принадлежит Нижнему миру, а потому властвует над путями преисподней (она во всём типологически тождественна Ариадне). Иными словами, подземный ход, прорытый к темнице героя, – это один из путей внутри Нижнего мира, им легко пользуется иномирная героиня, но вывести героя в мир людей этот ход не может. Герой ждет помощи сверху (Алпамыш – в буквальном смысле слова; Гильом ждет помощи от соотечественников, типологически – существ Среднего мира). А пока что он играет в шахматы с Орабль.

И тут в действие вступают законы не клише, а данного сюжета. Ведь французское войско идет освобождать Гильома! – значит, он должен снова оказаться в темнице. Что и происходит. Далее следует уже упомянутый эпизод с предложением перейти на сторону врага и бой Гильома с сарацинами. Одновременно подходят французы, но здесь символика структуры сказания нарушается: они проникают во дворец по подземному ходу (видимо, автор жесты слишком увлечен этим образом). Песнь завершается победой французов, крещением Орабль под именем Гибор и свадьбой.

Как видим, перед нами сказание, чрезвычайно близкое ко второй части "Алпамыша" и подобных ей эпических произведений. Так, героиня казахского сказания о Кобланды, дочь калмыцкого хана Карылга тайно мечтает стать мусульманкой, она освобождает Кобланды и его спутника Карамана, причем Караман соглашается на побег немедленно, а Кобланды – далеко не сразу; во время погони Карылга рассказывает Кобланды об уязвимом месте в доспехе ее отца, которого герой поражает. В финале Карылга выходит замуж за Кобланды. Затруднительно определить однозначно, реализацией какой именно модели мотива "герой в подземелье" оно является – оно имеет черты всех трех. Четко разграничены функции персонажей: причина заточения – сарацинский король (пасынок героини), вестник – спутник, помощью которого герой не пользуется (Гильом не бежит через подземный ход), и героиня, помогающая будущему супругу. В роли спасителя здесь, как и в предыдущем сказании о Гильоме, выступает войско "мира людей".

Нет необходимости указывать на очевидное сходство обоих сказаний жесты Гильома с былиной об Илье и Калине. Более того, ряд моментов во французских песнях проясняет символику отдельных былинных эпизодов. Однако наша былина принципиально отличается ото всех рассмотренных выше эпических произведений – тем, что в ней мотив заточения присутствует дважды, причем формы воплощения этого мотива несхожи и по составу персонажей, и по стадиальности.

* * *

Первая часть былины – заточение Ильи Муромца в погребе. Мы видим сюжет, уже ставший привычным, отсутствует только спутник-помощник в какой бы то ни было форме. В роли архаического тестя опять оказывается правитель, в данном случае не вражеский (как в жесте Гильома), а свой – князь Владимир. Заметим, что в рассмотренных нами текстах первый персонаж ни разу не был тестем или будущим тестем героя ("Калевала" является относительным исключением) – как правило, это вражеский царь, иногда оказывающийся родичем героини. Подобное расхождение с выводами С.Ю. Неклюдова объясняется тем, что его статья написана с привлечением сказочного материала, мы же рассматриваем только эпос.

Причину заточения Ильи Муромца надо рассмотреть особо. Хотя пир Ильи с голями кабацкими существует в форме отдельной былины, ряд ее элементов проникает в тему ссоры с князем в былине об Илье и Калине. А именно: Муромец, волоча княжескую шубу и приговаривая, что так бы он расквитался с Калином-царем, обливает эту шубу вином (Григ. № 402 и др.); в другом варианте говорится, что голи кабацкие по просьбе Апраксьи прокладывают подземный ход в темницу, где сидит Илья. Почему для нас важен мотив опьянения Ильи и его связи с голями кабацкими? Сравним его с опаиванием Алпамыша с его джигитов старухой Сурхайиль. В былине вино является косвенной причиной заточения героя, в узбекском сказании – прямым средством, то есть в обоих случаях вино оказывается в роли мифологического "ключа" к подземелью. Как известно, вино наряду с другими хмельными и галлюциногенными напитками использовалось в культовой практике именно для этой цели – для символического (и психологического!) открытия врат потустороннего мира (на материале шаманизма см.: Элиаде М. Шаманизм: Архаические техники экстаза. Киев. 1998. С. 158, 174-175; на материале дионисийства см.: Лосев А.Ф. Указ. соч. С. 149-155; на материале индийской культовой практики см. Елизаренкова Т.Я. "Ригведа" – великое начало индийской литературы и культуры // Ригведа. Мандалы I -IV. М., 1989. С. 479). Поэтому важно, что Сурхайиль именно опаивает Алпамыша вином, а не насылает, например, сонные чары; что Илья Муромец не просто произносит угрозы, но опять же льет вино на княжескую шубу.

Теперь о голях. Как прекрасно показано А.К. Байбуриным, голи кабацкие, то есть люди, выпавшие из социальной системы, наряду со всеми типами нищих относились (не в текстах, а в живом мировосприятии русского человека вплоть до двадцатого века) к потустороннему миру. Так, например, на похоронах одежду умершего отдавали нищему, чтобы тот замолвил словечко за покойного и ему на том свете было бы хорошо [Байбурин. 1993. С. 114]. Поэтому обращение Апраксьи к голям с просьбой прорыть ход в подземелье оказывается внутренне логичным: иномирные существа должны проложить путь в Нижнем мире.

Относительно Апраксьи заметим, что она выступает не только как спасительница Ильи Муромца (она кормит его), но и как советчица князя Владимира, чем подтверждает, что "роль женщины в героических сказаниях – предвидеть трагические последствия необдуманных поступков своих мужей" [Хэтто. С. 168]. В этом смысле нам кажется, что замена Апраксьи безымянной дочерью Владимира – это позднейшее привнесение в былину, нарушающее ее внутреннюю структуру (незамужняя дочь, с которой не связано никакой матримониальной ситуации!).

В тех вариантах былины, где Апраксья не фигурирует, Илья Муромец проводит в подземелье без еды и питья несколько лет, однако не гибнет. Это мы уже встречали в сказании о Гильоме. Возможное объяснение этой детали таково: поскольку (как это показано в статье С.Ю. Неклюдова и как мы видели на примере "Джангара") герой, будучи в Нижнем мире, находится в состоянии временной смерти, то пища ему не нужна; когда же временная смерть сменяется заточением, то эпическая традиция, еще помня об иномирных чертах подземелья, специально акцентирует, что герой не ест пищу в Нижнем мире [Пропп. 1996. С. 67]; когда же представления о подземелье полностью демифилогизируются, то героиня-спасительница не только помогает герою выбраться наверх, но и кормит его. В этом смысле кормление героя героиней противоположно сказочному кормлению героя бабой-ягой: герой сказки ест пищу мертвых, чтобы войти в потусторонний мир; герой эпоса должен из темницы (Нижнего мира) выйти.

Анализируя жесту Гильома, мы выяснили, почему герой не может бежать подземным ходом; теперь, обращаясь к внутренней логике былины, ответим на вопрос, почему Илья Муромец не хочет этого делать. Почему он позволяет посадить себя в погреб? Ведь он не находится в беспамятстве, как Алпамыш, не задавлен числом врагов, как Гильом, не изранен, как Хонгор. Ответ находим в нартском эпосе осетин, цикле Батрадза. Этот герой после совершения каждого своего подвига уходит на небо, откуда спускается при угрозе людям со стороны очередного чудовища. Мы полагаем, что в теме заточения Муромца контаминированы сразу несколько мотивов: 1) добровольный временный уход героя в иной мир, пока миру людей не угрожает опасность; 2) заточение в подземелье; 3) ссора эпического государя с лучшим из богатырей, имеющая изначально мифологический подтекст, на который затем накладывается социальный. Кроме того, эпический герой по закону жанра не способен к собственно бунту, решительному ослушанию государя – иначе такой богатырь переходит в стан врагов. На уровне подтекста эпический государь – воплощение блага, как бы ни был он на уровне повествования далек от идеала.

Наконец, освобождение. Его формы не могут быть соотнесены ни с одной из описанных в начале этой главы моделей: героя освобождает тот, кто его заточил. Такая исключительная форма развязки неудивительна – мы впервые встречаемся с заточением, которое составляет лишь половину сюжета, кроме того, мы еще не рассматривали случаи, где героя заточают представители "своего" мира.

К какой модели можно отнести первую половину былины об Илье и Калине? Мы полагаем, что (с оговорками) к сказочно-архаической, поскольку главную роль в спасении Ильи играет Апраксья, и от нее князь Владимир узнаёт о том, что Илья Муромец жив, – то есть роль женщины здесь та же, что и в архаических сказаниях Сибири и Средней Азии.

Вторая часть былины. Как мы уже отмечали, детальное описание боя (три подкопа, пленение татарами, разговор с Калином-царем, ярость Муромца, бьющегося телом татарина, и освобождение) присутствует далеко не во всех вариантах. Здесь мифологическая форма мотива "герой в подземелье" предельно историзирована; почти никто из сказителей не соотносит татар и подкоп с Нижним миром.

А между тем, текстуально этот эпизод весьма любопытен. Ни в одной из записей былины не говорится о том, что, когда Илья Муромец попал в подкоп, то татары, чтобы связать его, спустились туда или, напротив, вытащили Илью наверх. Нет! Судя по отсутствию вертикального перемещения татар и провалившегося в яму Ильи, его связывают и приводят к Калину-царю прямо в яме. Что совершенно неудивительно на фоне рассмотренных примеров мирового эпоса. Другое дело, что сказители едва ли осознают, что отсутствие вертикального перемещения значимо, а не опущено. Впрочем, мы имеем один текст, где вертикаль активизирована:

Поехали, он два окопа перескочил,

А в третий пал.

Конь выскочил и убежал.

Говорят в Киеве:

"Видно, нет Ильи Муромца в живых,

Что конь один прибежал".

А Илье татары ноги сковали, руки связали.

Ну, Илья лежит и думает:

"А ведь смерть мне-ка на бою не сказана".

Стал сподлоба поглядывать, отмуриваться.

Развязал себе руки,

Развязал себе ноги, ну и вышел из ямы.

Взял татарина позавесистей, позаплечистей,

Стал по силушке похаживать,

Стал по силушке помахивать

(Карел., № 6, 447-463).

Как видим, хотя бой происходит "наверху", Илью связывают "внизу".

У некоторых сказителей пленного Илью Муромца приводят к Калину-царю (например, Кир., IV, с. 38; П. Ряб.- Андр., № 1), Калин предлагает богатырю перейти на его сторону, тот отказывается. Аналогичный эпизод мы встречали в сказаниях о Гильоме – с той разницей, что там для такого разговора героя выводят из темницы. Вообще сходство между русской былиной в ее второй вариации (с заточением и участием в битве Самсона) и песни "Взятие Оранжа" очень сильно: одинаково реализуется мотив "герой в подземелье" в первой части обоих произведений, затем следует повторное заточение, разговор с вражеским царем, избиение врагов архаическим оружием и освобождение вовремя подошедшим "своим" войском. Однако едва ли здесь имеет место влияние французского текста на русскую былину или наоборот (это влияние невозможно исторически), к тому же в жесте говорится об одном заточении, в былине – о двух, причем мы показали ранее, что первая и вторая части вполне могут обходиться друг без друга.

Вторую часть былины об Илье и Калине, видимо, следует считать воплощением позднеэпической формы мотива "герой в подземелье", поскольку освобождением из подкопа Муромец обязан исключительно собственной ярости, а Самсон с дружиной только довершают разгром врага. Но четко провести здесь грань между эпико-героической и позднеэпической формой реализации этого мотива затруднительно.

Существенно более архаична былина о Потыке, в первой части которой герой должен идти в могилу вместе со своей умершей (мнимо умершей) женой Марьей Лебедью Белой. Там богатырь вступает в поединок с некоей змеей, которую принуждает оживить свою супругу. После этого он выбирается вместе с ней на землю, причем в некоторых записях он должен дернуть за веревку колокола, чтобы другие богатыри вытащили их (Аст. № 150, 40-42). Перед нами позднеэпическая модель, хотя она содержит ряд архаичных моментов (бой со змеем из-за женщины, нить жизни).

Итак, наш абрис воплощения мотива "герой в подземелье" показал, что он может накладываться на все три мотива, выделенные во вступлении и во второй главе, – и временная пассивность героя, и бой с войском, и едва-не-гибель "младшего героя" могут быть связаны с заточением героя в подземелье. Однако мотив "герой в подземелье" совершенно необязательно будет реализован через эти три мотива (см. "Алпамыш"), равно как и они не обязательно будут реализованы через него (см. античный, ирландский эпос). Перед нами как бы два силовых поля, частично перекрывающиеся.

* * *

Как мы убедились на материале былин об Илье Муромце, первый мотив триады ("Удаление главного героя от битвы") может быть реализован в форме ссоры героя с эпическим государем. Разумеется, "Ссора" может быть и самостоятельным сюжетным ходом, не связанным с триадой мотивов и образом "младшего героя". Наиболее яркий пример подобного в русском эпосе – былина "Василий-пьяница" ("Василий Игнатьевич"). Она настолько близка к былине об Илье и Калине, что это дало Б.Н. Путилову основание утверждать, что она возникла как отчасти пародия на былину о Муромце [Путилов.1993]. К этим рассуждениям Путилова мы вернемся позже, пока же отметим, что вполне вероятно, что былина о Василии-пьянице сформировалась под влиянием былин об Илье; и еще более важна для нас взаимосвязь этих двух былин в народной традиции – настолько тесная, что отчасти они находятся в отношении дополнительной дистрибуции. Здесь нет противоречия. Еще Н.С. Трубецкой писал, что противопоставлять можно только очень близкие явления, а не "чернильницу и свободу воли" [Трубецкой. С. 72].

Сюжет былины мы рассмотрим подробно. Татарский царь (Кудреванко, Батыга и т.д.) посылает в Киев посла, требуя сдачи; в городе либо нет богатырей, либо они пугаются (Григ. № 214) и указывают на засевшего в кабаке Василия как на единственного возможного защитника. Князь Владимир бежит в кабак, опохмеляет пропившего всё имущество Василия, снаряжает его на битву. Следующий эпизод присутствует далеко не во всех вариантах былины: Василий-пьяница со стены видит знатного татарина (Рыбн. № 174, № 196; Тих. – Мил. № 38) или даже самого Кудреванко-царя (Григ. № 105; № 192) и, выстрелив из лука, убивает его. За это либо татары требуют его выдачи, и киевские бояре исполняют их волю (Рыбн. № 174, № 196; Тих. – Мил. № 38; Григ. № 192), либо сами богатыри изгоняют Василия (Григ. № 105). Такого нам доселе не встречалось: богатыря изгоняют за то, что он убил врага, изгоняют те, кого он защитил. На внешнем уровне это действительно редкость, однако на уровне глубинной структуры мы обнаруживаем "удаление для битвы", структурно изоморфное "удалению от битвы" (подробнее см. ниже в связи с "Песнью о Сиде"). Далее мы опять имеем дело с вариативностью сюжета: либо Василий, как и ожидается, нападает на татар и одолевает их (в тех вариантах, где нет темы выдачи Василия, он просто едет на битву) (Григ. № 219, № 314, № 319, № 324; Онч. № 18), либо ему, изгнанному своими, татары предлагают перейти на их сторону. И здесь мы тоже встречаем два варианта развития дальнейших событий: либо Василий-пьяница, подобно пленному Илье, гневно отказывается изменить Киеву и избивает татар (Рыбн. № 174, № 196; Григ. № 105), либо он, движимый ненавистью к изгнавшим его, вместе с татарами нападает на Киев – но при этом подчеркивается, что они убивают и грабят исключительно бояр; после боя татары обходят Василия при дележе добычи – тогда он избивает татар (Григ. № 192, № 363, № 369; Марков № 77; Онч. № 4, № 17). Компромиссом между двумя вариациями былины являются записи № 18 в сборнике Ончукова и № 38 в сборнике Тихонравова–Миллера. В первой из них сюжетные ходы "изменнической" былины переставлены местами: Василий одолевает татар, возвращается в Киев, бояре хотят его изгнать – и он убивает бояр; во второй былине измена Василия-пьяницы – мнимая: попросив у Батыги сорок тысяч войска, Василий уезжает с ними и избивает их, после чего Батыга отступает.

Из нашего пересказа сюжета видно, что вариативность этой былины существенно отличается от вариативности былины о бое с Калином: если там мы имели дело фактически с тремя былинами, то здесь – с двумя основными вариациями одной, а именно "изменническим" и не содержащим темы измены. Но и эти две версии не противоречат друг другу (потому мы и берем термин "изменнический" в кавычки): Василий-пьяница в обоих выступает не как враг Киева, он враг лишь боярам, против которых и ведет татарское войско; подчеркнем, что финал былины в обеих вариациях – победа Василия Игнатьевича над татарами. Тема вражды богатыря с боярами присутствует и в былине об Илье Муромце – в погреб он попадает по боярскому навету (см. Вступление); можно сказать, что эта тема была намечена в былине об Илье и развита в былине о Василии-пьянице.

Теперь о дистрибутивных отношениях между этими былинами (их контаминация встречается крайне редко – нам удалось ее обнаружить лишь единожды, а именно в сборнике Кирши Данилова (КД, № 25)). Начнем с имен действующих лиц, точнее, с имени татарского царя. В былине о Василии-пьянице оно варьируется (Кудреванко, Батыга, Баканище и т.п.), но никогда враг не именуется Калином-царем. При этом обратное взаимопроникновение возможно: враг Ильи Муромца может быть назван Кудреванищем (напр., Григ. № 402). Далее, тема "богатырь в кабаке, богатырь и голи" связана как с Ильей, так и с Василием, причем, выходя за пределы цикла былин об отражении татарского нашествия, отметим, что ассоциативная связь Ильи Муромца и голей кабацких такова, что в былине о Дюке они могут быть взаимозаменяемы – либо Илья, либо голи выступают поручителями Дюка в его споре с Чурилой (Рыбн. № 181, 354-356). Откуда эта тесная связь? Илья воспринимается Владимиром и некоторыми богатырями примерно так же, как Ахилл – Агамемноном, то есть как не вполне человек [Баркова. Отличительные черты... С. 63-65]; [Баркова. Четыре поколения... С. 61]; Илья Муромец – герой, то есть медиатор между миром людей и иным миром. Голи кабацкие тоже, как было показано выше, выполняют посредническую функцию между мирами. Поэтому во взаимосвязи Муромца и голей нет ничего удивительного; более того, мы полагаем, что мифологический и структурный план этой связи глубже и старше социального – это легко доказать тем, что и Илья Муромец, и голи поддерживают чудесного богача Дюка, в то время как его противника Чурилу поддерживает князь Владимир. (Заметим, что в былине о Василии-пьянице социальный аспект взаимосвязи богатыря и голей выступает гораздо отчетливее.)

Однако вернемся к сопоставлению. Пришло время ответить на вопрос, почему пир Ильи Муромца с голями существует в народной традиции в форме отдельной былины, хотя в книжной его упорно считают первой частью былины о ссоре и бое. Изолированность пира с голями от былины о Калине-царе хорошо видна в тех случаях, когда сказитель знает обе версии ссоры Ильи с Владимиром – см. "былину на десять верст" Ф.А. Конашкова (Сок.– Чич. № 77), в которую пир с голями не вошел, а был спет отдельно (Сок.– Чич. № 78) хотя все остальные былины об Илье Муромце были объединены сказителем в сводную. Итак, почему?

Во-первых, потому, что образ богатыря, который перед татарским нашествием "засел" в кабаке, реализован в другой былине – это Василий-пьяница. Во-вторых, кабак, место обитания голей, которые, как мы показали, воспринимаются "не вполне людьми", может быть условно сопоставлен с "дырой" в Нижний мир в пределах Среднего, а пребывание богатыря там – с тем, что П.А. Гринцер назвал "вынужденной (временной) пассивностью героя", относя сюда и удаление Ахилла от битвы (ссора лучшего из героев с эпическим государем), и изгнание Пандавов в леса (временная бесстатусность), и заточение в подземной темнице [Гринцер 1974. С. 320]. Относительно последнего заметим, что Б.Н. Путилов прямо сопоставляет заточение Ильи Муромца в подземелье и беспробудное пьянство Василия Игнатьевича в кабаке [Путилов. 1993. С. 107], так что структурно пребывание и Ильи, и Василия в кабаке соответствует всем другим формам "временной пассивности", в том числе и заточению в подземелье. В конце этой главы мы покажем, что в русском эпосе тема или мотив может удваиваться, но не утраиваться, – а объединение пира Муромца с голями, заточения в подземелье и боя с войском Калина, во время которого богатырь попадает в подкоп, это утроение мотива "герой в подземелье". Также легко понять, почему в книжных вариантах очень часто избирается не свойственная устной традиции форма ссоры как завязка былины о Калине-царе: авторы сборников и изложений былины просто используют ту версию ссоры, которая выглядит красочнее и богаче.

И Илье Муромцу, и Василию-пьянице татарский царь предлагает перейти на его сторону – этот общий для двух былин ход оказывается в совершенно различном сюжетном окружении. Как мы помним, Илья в этот момент пленен, провалившись в третий из подкопов, он от слов татарского царя впадает в гневное исступление; Василий приезжает к татарам сам, будучи изгнанным (есть и такие варианты, где он приезжает добровольно (Марков № 77, Онч. № 4, Тих.– Мил. № 38 и др.)), он охотно возглавляет вражеское войско. (Те варианты, где он отказывается это сделать, мы считаем позднейшими, развившимися под влиянием былин об Илье Муромце. Тенденция "обелить" богатыря, не допустить его до предательства – вполне понятна.) По нашему мнению, здесь тоже можно говорить о дистрибутивном распределении форм боя и реализаций мотива "возможная измена": с Василием-пьяницей никогда (!) не бывает связан мотив подкопов, а Илья Муромец никогда не выступает во главе татарского войска. Взаимосвязь между этими элементами сюжетов нам представляется следующей. На уровне глубинной структуры потенциальный предатель должен быть до некоторой степени причастен к миру врагов, то есть к Нижнему миру. В былине об Илье Муромце это приобщение реализуется пространственно – богатырь падает в подкоп; в былине о Василии Игнатьевиче оно реализуется социально: герой – пьяница, он – один из голей кабацких, о связи которых с Нижним миром говорилось неоднократно. Но поскольку приобщение Ильи к Нижнему миру – чисто внешнее, то он не предает (можно сказать и наоборот: поскольку Муромец как герой неспособен предать, то его приобщение к Нижнему миру может быть лишь внешним), Василий-пьяница принадлежит к Нижнему миру в большей степени, поэтому он возглавляет татарское войско – впрочем, против бояр, а не Киева в целом.

Таким образом, можно уверенно утверждать, что былины об Илье Муромце и Василии-пьянице существуют в традиции взаимосвязанно и их дистрибутивные отношения достаточно глубоко ощущались сказителями. Еще одним доказательством в пользу последнего утверждения является упомянутая работа Б.Н. Путилова, посвященная пародийным отношениям между этими двумя былинами. Основные положения ее следующие.

Особенность былины о Василии Игнатьевиче заключается в том, что пародийное начало в ней органично слито с серьезным и распространяется не на весь текст (не говоря уж о высоко патетичном запеве о турах), а лишь на некоторые его части, особенно в начале: княгиня в обеих былинах наводит Владимира на мысль о единственном спасителе Киева, только один заточен в погребе, а другой пьянствует; описание Владимира, бегущего к богатырю, дается почти одними и теми же словами, что в случае с Василием-пьяницей звучит в высшей степени комично. Описания богатыря, заточенного в подполе, и богатыря, "заточенного" в кабаке, даются по сходной схеме, так что у слушателя былины о Василии-пьянице невольно "вторым планом" встает текст былины об Илье. Чтобы стать в состоянии выйти на бой, Василию нужно опохмелиться, и князь подносит ему чару, что само по себе комично, но при этом еще и является пародийным вариантом обретения силы Ильей. Измену Василия Б.Н. Путилов считает мнимой и отмечает перекличку с былиной об Илье и Калине, а также с былиной о пире Ильи с голями (тема бунта против князя и бояр). Свои наблюдения ученый резюмирует следующим образом: "Взгляд на Василия как на пародийного двойника Ильи Муромца имеет достаточно оснований, и это необходимо иметь в виду, читая былину. Одновременно Василий выступает и как "настоящий" двойник первого русского богатыря. Его богатырство одновременно и истинное, и вывернутое" [Путилов. 1993. С. 105-106]. Далее ученый приводит высказывание Ю.Н. Тынянова о пародийности как "дерзком смешении семантических рядов" [Тынянов. С. 433, 455], что мы и видим в этой былине.

М.Г. Халанский, рассматривая славянские параллели к былине об Илье и Калине, приводит в их числе несколько сюжетов, строящихся на мотиве "Ссоры", которая принимает форму заточения главного героя. Такова сербская песнь о Деяне [Халанский. 1893-1895. Т. III. С. 522-524]: царь заточает младенца Деяна в подземелье, где его кормит вила, через три года вилы дают ему коня и оружие, – и юный герой убивает триста царских воинов, но затем всё же мирится с царем. Перед нами весьма интересное сочетание сказочно-архаической формы мотива "Заточение в подземелье" (особо отметим одаривание героя богинями) и не менее архаичной формы ссоры: царь гневается на младенца.

"Марко Кралевич и Муса" [Халанский 1893-1895. С. 499-501]; [Сербский эпос. 1916. С. 265-273]. Марко заточен стамбульским царем (sic) неизвестно за что; далее нападает Муса, Марко освобождают из темницы, четыре месяца откармливают – и он выходит на бой с Мусой. Обстоятельства этого боя достаточно мифологичны (у Мусы три сердца), но не они являются предметом нашего разбора. Параллели с былиной очевидны. Болгарская версия сказания напоминает былину о Василии-пьянице: она начинается с того, что Марко веселится в харчевне, затем его призывают на бой с Мусой (Песни южных славян. М., 1976. С. 173-179).

Еще одно произведение, поставленное М.Г. Халанским в тот же ряд, – "Повесть об Акире Премудром" [Халанский 1893-1895. С. 511-512]. Мудрец Акир оклеветан своим племянником и брошен царем в тюрьму. На царя нападает Фараон, и царь в отчаянье – но тут он узнаёт, что Акир жив, освобождает его, и Акир отгадывает загадки Фараона, чем спасает свою страну. Племянника казнят. Это сказание – пример выхода чисто эпических мотивов за пределы эпоса: сюжет строится по эпическим законам, но форма его – не воинская (Акир – мудрец, а не витязь). Любопытно, что здесь "Ссора" осложнена клеветой, причем клевещет племянник (архаичность противопоставления дяди и племянника мы отмечали неоднократно).

* * *

Чрезвычайно показательно сопоставление былины об Илье и Калине с "Песнью о Сиде". История "Песни о Сиде" как литературного памятника драматична: созданная около 1140 года, она дошла до нас в единственной рукописи 1307 года, в которой не хватает трех листов, включая начальный [Томашевский. С. 14], поэтому из текста "Песни" мы ничего не узнаём о причинах ссоры короля Альфонса с Родриго Диасом (Сидом). Исследователи "Песни" используют для восполнения пропусков тексты испанских хроник XIII–XIV веков, которые содержат прозаический пересказ этого памятника, достаточно близкий к стихотворному оригиналу [Смирнов. С. 623], в частности, завязка восстанавливается по "Хронике двадцати королей" и предстает в следующем виде.

Сид сражается против объединенного войска христиан и мавров, напавших на земли одного из данников короля Альфонса, и возвращается с победой к королю. Это вызывает зависть знати. Затем Сид заболевает и потому не может участвовать в походе короля против мавров. В отсутствие короля и его войска другая армия мавров штурмует замок Гормас, однако Сид "своевременно" выздоравливает и сокрушает мавров. Это вызывает новый всплеск зависти к нему, вельможи оговаривают его перед королем – и Альфонс изгоняет Сида [Из "Хроники двадцати королей" // Песнь о Сиде. С. 133-135].

Мы легко распознаём составляющие первого мотива триады: удаление главного героя от битвы (болезнь Сида), его готовность выйти против врага именно тогда, когда все остальные воители в отъезде (Сид выздоравливает, оставшись единственным военачальником в Кастилии), зависть и клевета знати, приводящие к ссоре эпического государя с главным героем. В таком обобщенном виде эти элементы нам встречались как в "Илиаде", так и в былине о Калине-царе, причем тема зависти проработана в испанском и русском эпосе чрезвычайно сходно: вельможи представляют победы Сида над маврами как провокацию, грозящую королю гибелью [Смирнов. С. 625]; Илья Муромец угрожает расправиться с Калином, а бояре говорят Владимиру об угрозах богатыря в адрес князя. Сходство составляющих этого мотива в трех эпосах тем более ценно для нас, что в испанском их последовательность иная, нежели в русском и греческом.

В былине: клевета – ссора – удаление от боя – выход в качестве единственного воина.

В "Илиаде": ссора – удаление от боя – выход в качестве единственного воина.

В "Песни о Сиде": зависть – удаление от боя – выход в качестве единственного воина – клевета – ссора.

Более того, если в былине и "Илиаде" бой главного героя с войском следует за первым мотивом, то в "Песни о Сиде" бой с войском служит композиционным обрамлением его: причиной зависти знати является грандиозная победа Сида [Смирнов. С. 624], а, будучи изгнанным, герой продолжает сокрушать мавров во славу короля Альфонса. В этом – особенность Сида как эпического героя: будучи изгнанным, он продолжает служить своему государю верой и правдой.

Всё это показывает стойкость структуры эпического текста: на внешнем уровне необузданный Ахилл, желающий гибели ахейцам, прямо противоположен благородному Сиду, обладающему прямо-таки сверхъестественной верностью государю, – а на уровне внутреннем сказания о том и о другом строятся из одних и тех же элементов, лишь сгруппированных в разной последовательности, связь между которыми мотивируется разным образом. Особо отметим, что в этих трех памятниках представлены различные воплощения образа "младшего героя": в "Илиаде" ссора главного героя приводит к выходу "младшего" в битву, в былине главный герой оказывается в положении "младшего", а в "Песни о Сиде" никакого "младшего героя" нет.

В сказании "Нимская телега" из жесты Гильома Оранжского в центре повествования – тема "троянского коня", проникновение рыцарей в город Ним внутри бочек, однако и здесь мы находим интересующий нас мотив. Завязка песни – ссора Гильома с королем Людовиком: король оделил землями всех вассалов, за исключением Гильома, хотя и обязан ему своей короной; гневный Гильом готов сразить в поединке всех французских пэров, которых король назвал ровней ему, и даже самого Людовика (278-291), – ср. разрушения, которые учиняет в Киеве оскорбленный князем Илья Муромец. В итоге Гильом требует себе в лен испанские города, находящиеся во власти сарацин, – и Людовик дает согласие на то, чтобы герой захватил, но без помощи войск короля (580-588). Гильом собирает свою рать и отбывает к Ниму.

Всё это напоминает "Песнь о Сиде" – с той только разницей, что неприязнь короля здесь обусловлена не клеветой, а причинами, не мотивированными внешне. Мы полагаем, что это та же внутренняя причина, что и у ссоры Ахилла с Агамемноном – неприятие лучшего героя, имеющего явные сверхчеловеческие черты.

Ссора эпического государя с лучшим героем приводит к удалению последнего, но это не удаление Ахилла, а выход в бой, подобно Сиду. Отметим популярность такого сюжета во франко-испанском эпосе.

Последняя песнь из цикла Гильома, о которой мы упомянем, – "Монашество Гильома" (тема совершения последних подвигов богатырем, ушедшим в монастырь, известна и русскому эпосу. Кроме Данилы Игнатьевича, это Илья Муромец – правда, не в общерусской традиции, а в новообразовании Марфы Крюковой: после принятия схимы Илья, узнав о нападении вражеского войска, вновь надевает латы, выезжает на битву и побеждает (Крюкова. Т. 1, № 16)), точнее, ее первая и третья части: "Ловля рыбы" и "Осада Парижа". Завязка первого сюжета – страх монахов перед Гильомом, постригшемся в их монастыре: исполин и обжора им кажется бесом, Вельзевулом (106-110) и они решают погубить его (ср. "Нимскую телегу", "Песнь о Сиде" – в данном случае хорошо видна архаическая, а не социальная мотивировка этого страха). Гильома посылают ловить рыбу в местность, где бесчинствует шайка разбойников, при этом ему запрещают, ссылаясь на устав, брать с собой оружие, так что он избивает грабителей архаическим "подручными средствами" – лошадиной ногой и суком дерева (1581-1604); второй мотив содержит здесь еще несколько архаических черт – ослепляющая героя ярость и убийство врага голыми руками (1504-1515). Далее следует возвращение Гильома в монастырь и сражение с монахами, которые пытаются его убить (1959-1979), – продолжение ссоры: истребление своих, перенесенное из начала сюжета в конец.

Итак, особенностями композиции этого сюжета является то, что ссора приводит не к заточению героя, а к изгнанию, оно же – выход на бой; и наконец, мы впервые видим, что герой ссорится не с эпическим государем или богатырским племенем, а с обычными людьми (что не противоречит внутренней логике, поскольку эпический государь представляет интересы именно мира людей и потому страшится героя, обладающего иномирными чертами [Баркова. Четыре поколения... С. 61-62]).

Третье сказание в "Монашестве Гильома" – история осады Парижа. Очередной король сарацин берет город в осаду, и Людовик горько сожалеет об отсутствии Гильома (4725-4731), при этом выясняется, что в Париже вообще нет лучших рыцарей, – они разъехались, не стерпев притеснений, чинимых королем (4880-4888). Такая завязка напоминает отсутствие в Киеве богатырей из-за заточения Ильи Муромца. Далее следует посольство к Гильому, он иносказательно говорит о том же недостатке короля, вынуждая его раскаяться (5000-5150), затем едет сражаться – всё это аналогично былине. Когда Гильом приезжает к Парижу, его никто не узнаёт и привратник отказывается впускать его в город (5550-5555). В этом можно видеть другую вариацию мотива изгнания лучшего. Невзирая на то, что в Париж его так и не впустили, Гильом одолевает исполина – короля сарацин (6074-6169) и навсегда удаляется в скит. Так мы видим в одном сказании две формы "Ссоры" – более архаическую и историзированную.

В "Похищении Быка из Куальнге" нас будет интересовать место Фергуса в саге. Здесь мы имеем своеобразную реализацию мотива "Ссоры", ее особенность в том, что эта реализация – обоюдная: Фергус находится в ссоре с государями обоих королевств. Изгнанный из Улада после убийства Конхобаром сыновей Уснеха, поручителем которых был Фергус (С. 134), он переходит на службу к Коннахту, но между ним и королем Айлилем вспыхивает вражда после того, как Айлиль застал его с Медб (С. 229). Несмотря на эту вражду, именно Фергус предводительствует войсками Коннахта (С. 135), хотя душой он на стороне своего приемного сына Кухулина (С. 225). Поэтому Фергус сначала уговаривает Кухулина отступить перед ним (С. 229), пообещав, что, когда Кухулину будет это крайне необходимо, он сам отступит перед ним, а следом за Фергусом – все войска Коннахта, что и происходит, когда израненный Кухулин вновь вступает в бой (С. 321-322). С мотивом "двойной враждебности" мы неоднократно встречаемся в "Махабхарате"; отметим, что с Фергусом связана такая составная часть мотива "Ссоры", как истребление своих, причем и уладов (С. 318-320) и коннахтов (С. 322), то есть в этом случае элемент мотива "Ссоры" одновременно является реализацией мотива "Бой с войском".

В сказаниях о Джангаре ссора богатырей с Джангаром, равно как и Джангара с богатырями, – мотив не столь всеохватный, как "Едва-не-гибель младшего героя", но тоже очень распространенный. С Джангаром ссорится Савар, покидает ставку, и его отъезд приводит к разорению Бумбы, пленению Джангара и богатырей, которых спасает возвратившийся Савар (Овла, IХ); заметим, что удаление Савара в этом сказании аналогично "удалению от битвы" Ахилла – отказываясь защищать Бумбу, он тем самым провоцирует нашествие врагов. С Джангаром ссорится и Хонгор, возмущенный тем, что его государь готов согласиться на унизительные требования врага (Овла. С. 427) – разъяренный Хонгор отправляется в ставку хана мангасов, которого привозит Джангару пленным; это чистое "удаление для битвы". Наконец, завязкой сказания о подвигах юного Шовшура служит беспричинная ссора Джангара со всеми его богатырями – государь не желает открывать им причину своей печали, и богатыри бросают его службу, а сам Джангар отбывает неизвестно куда (из дальнейшего выясняется, что причина печали Джангара – отсутствие у него наследника и уезжает он искать супругу, способную родить ему сына), отъезд богатырей и государя приводят к тому, что один Хонгор встречает врагов, напавших на беззащитную Бумбу (Малодербет., III, 2219-228) – здесь, как и в случае с Саваром, мы имеем дело с "удалением от битвы", причем если обычно удаляется один герой (Савар, Ахилл), а все остальные неспособны противостоять врагу, то в данном сказании эта ситуация зеркальна – удаляются все, кроме одного, а Хонгор, подобно Кухулину, должен биться один за всех, пока не падет израненным.

В киргизской эпопее "Манас" интересующий нас мотив воплощается многократно, и особенно ярко виден в сказаниях о сыне Манаса Семетее. [Мы пользуемся пересказом, приведенным в книге В.М. Жирмунского "Тюркский героический эпос" (Л., 1974), так как "Семетей" не переведен с киргизского.] Юный герой постоянно находится в конфликте с дружиной своего отца – он берет дружинников в плен во время междоусобной войны, затем дружина дважды пытается перейти от Семетея к заклятому врагу Манаса – Конурбаю, и это вторичное предательство оказывается для дружины последним – застигнув их на Тянь-Шане, Семетей убивает их всех, включая четверых своих родичей. "Рассказ об избиении Семетеем отцовской дружины прочно укоренился в народном сознании", – отмечает В.М. Жирмунский [Жирмунский. С. 101].

Мы полагаем, что это – чрезвычайно архаичная форма реализации первого мотива, это ссора не с эпическим государем, а с богатырским племенем, и здесь отчетливо проявляется враждебность эпического героя к своим – черта, идущая от образа первопредка [Мелетинский. 1969. С. 442 и др.]. Аналогичный пример можно найти в нартском эпосе адыгов (заметим, что у адыгов и кабардинцев нартский эпос подвергся вторичной архаизации): Сосруко лишает нартов огня, и, пока он ездит к великану добыть новый огонь, многие нарты умирают от холода [Нарты. Адыгский героический эпос. С. 200-205]. В начале этой главы мы цитировали суждение О.М. Фрейденберг о том, что множественная свита архаичнее единичного персонажа; это тем более применимо к сравнительной хронологии образов эпического племени и эпического государя.

В "Рамаяне" мотив "Ссоры" приобретает форму "Изгнание лучшего" и воплощен как лишение Рамы царского венца и изгнание его в леса по воле царицы Кайкейи. Обращает на себя внимание инвертированная роль женщины в этом сюжетном ходе: обычно инициатором изгнания главного героя является мужчина, а его супруга, если она фигурирует в сюжете, убеждает его не делать этого (наиболее яркий пример – князь Владимир и Апраксья), здесь же дело обстоит наоборот – Кайкейи требует изгнания Рамы, а царь Дашаратха молит ее отказаться от этого желания. Этим обусловлен и уникальный финал данного эпизода: государь, изгнавший главного героя, гибнет – Дашаратха умирает от тоски в разлуке с сыном. Разумеется, инвертированной роль Кайкейи оказывается только в сопоставлении с эпическими памятниками: в сказке преследование героя мачехой – типовой сюжет.

Переходя в область африканских эпико-исторических преданий, мы вновь сталкиваемся с мотивом "Ссоры...", причем в формах, относительно близких к европейскому эпосу. (Биография реальных исторических деятелей нередко включает ряд событий, присущих биографии эпического героя. Это, разумеется, облегчает процесс превращения исторического лица в легендарного героя. Об этом см.: [Неклюдов С.Ю. "Событийные сценарии"...].) В преданиях бамана о Буакариджане (историческая личность, жил в к. XVIII – н. XIX века) мы обнаруживаем противопоставление низкого по рождению Буакариджана и правителя Да; Буакариджан совершает ряд чудесных подвигов и при этом держится с Да "независимо, "дерзко", не поступаясь перед ним своей гордостью, чем вызывает недовольство Да, Буакариджан не позволяет никому – даже Да и его сыну – оскорблять себя" [Котляр 1996. С. 243]. Мы легко распознаем знаменитую строптивость эпического героя, а "низкое" социальное происхождение Буакариджана может быть соотнесено с безродностью и изначальной нищетой эпического героя чудесного происхождения, что присутствует в фольклоре всех народов, в том числе и африканском.

В том же эпическом цикле мы встречаемся с образом сына, спасающего отца от "едва-не-смерти": когда Буакариджан совершает свой основной подвиг и одолевает сверхъестественного врага, у героя отнимается правая половина тела и сын Буакариджана заставляет Да излечить отца. Эта реализация мотива достаточно экзотична для эпоса: как правило, сын сам спасает живого отца или возвращает жизнь мертвому, здесь же он выступает как посредник, причем целителем оказывается государь – мифологема, широко распространенная в народном сознании, но доселе не встречавшаяся нам в эпосе. Впрочем, эпические мотивы в этом повествовании отмечены значительной рационализацией.

Этот же мотив встречаем и в последнем из описанных Е.С. Котляр эпических циклов – о герое суахили Лионго Фумо. После ряда конфликтов с жителями города Шанга, где он жил, он бежал, но был схвачен жителями и брошен в подземную темницу. Однако с помощью матери и рабыни ему удалось бежать (обстоятельства побега мы рассмотрим ниже), и он вновь стал убивать жителей Шанга. Они подослали к нему его сына (или племянника), чтобы тот выведал уязвимое место Лионго, и тот открыл ему, хотя знал, что это его погубит. Но и мертвый, Лионго еще три дня наводил ужас на жителей города [Котляр 1985. С. 200-201].

Обстоятельства заточения Лионго чрезвычайно напоминают заточение Ильи Муромца – с той лишь разницей, что русский богатырь открыто враждебен лишь части киевлян (боярам), а Лионго – всем жителям Шанга. Так мы видим, что в глубокой архаике основой ссоры с лучшим из героев является страх перед его беспричинной, хаотичной, беспредельной жестокостью [Баркова А.Л. Отличительные черты... С. 65]. Затем же этот страх уходит в подтекст мотива.

Е.С. Котляр отмечает, что в африканской "героической сказке" "люди пытаются убить героя – из зависти или страха перед его сверхъестественными качествами, или из мести — за то, что он поранил кого-то, когда разрезал убитое чудовище, чтобы выпустить проглоченных" [Котляр 1996. С. 238-239]. Как мы показали на материале многих эпических традиций (самым ярким примером по-прежнему остается "Илиада"), если обрисовывается происхождение героя, с которым связан мотив "Ссоры...", то этот герой имеет сверхъестественные черты, так что в подтексте этого мотива лежит конфликт людей с нечеловеком.

Относительно строптивости героя также заметим, что в наиболее архаичных повествовательных формах, которые еще нельзя назвать эпосом, эта строптивость принимает вид нарушения героем родовых, матриархальных норм, и она осуждается [Котляр. 1996. С. 240; Никулин. С. 202].

* * *

Мы неоднократно отмечали, что в двух вариантах былины об Илье Муромце и Калине-царе (Самсоновском и былине о ссоре и бое) тема заточения Муромца в подземелье фигурирует дважды. С другой стороны, в былине о Ермаке мы видим два боя с войском Калина – сначала бьется Ермак, потом Илья Муромец и дружина. Так мы сталкиваемся с проблемой дублирования темы, мотива, сюжетного хода в эпическом произведении.

О чрезвычайно важном значении дупликации, которая "является структурообразующим элементом эпического сюжета" [Гринцер. 1974. С. 222], писали такие крупнейшие исследователи устной мифологической и эпической традиции, как К. Леви-Стросс [Levi-Strauss. P.65 ff.] и А. Лорд [Lord. P. 18 ff.; Лорд. Сказитель. С. 164 и след.], рассматривая миф и эпос как цепочку структурно однотипных звеньев, наложение которых друг на друга является основой устного повествования. О том же применительно к архаическому эпосу писал и В.Я. Пропп [Пропп. 1955. С. 58]. От себя мы можем добавить, что примером подобного дублирования может служить "Похищение Быка из Куальнге" (ряд поединков, затем ряд схваток групповых младших героев). Такой тип дупликации можно назвать нанизывающим.

Но на материале былин мы не встречаемся с подобным "нанизыванием" – исключительно потому, что сравнительно небольшой объем былины не способен вместить в себя больше двух однотипных эпизодов. Итак, вместо нанизывающего дублирования мы будем иметь дело с парным. Где же именно?

Классическим примером парного дублирования является былина "Добрыня и Змей". Ученые выдвигали различные объяснения того, почему сюжет былины бинарен: В. Я. Пропп писал о том, что эта былина не была изначально входящей в киевский цикл и второй бой – это оригинальный способ привязки подвига к Киеву [Пропп. 1955. С. 196-198], А.Н. Робинсон считал удвоение следствием контаминации языческого и христианского сюжетов змееборства [Робинсон], Б.Н. Путилов отмечал объединение в образе русского Горыныча двух змеев – хозяина источника и похитителя женщин [Путилов. 1971. С. 45], наконец, автор этих строк попыталась в свое время объяснить структуру этой былины законами "архаического поединка" (о нем см. ниже) [Баркова А.Л. Структура архаического поединка… С. 67]. В настоящее время мы полагаем, что ни одно из упомянутых объяснений не исключает другого – все эти процессы имели место, однако ни один из них не привел бы к результату, если бы почвой для контаминирования двух сюжетов не был закон бинарной структуры – частный случай закона дупликации.

На дублировании могут строиться и другие былинные сюжеты, а также отдельные вариации былин, представленные одной записью. Пример последнего – былина "Алеша и Тугарин" в сборнике Кирши Данилова, где первый бой с Тугарином происходит в палатах князя Владимира, а второй – в поле (КД, № 20) (На это, кстати, обращал внимание и Баура: [Bowra. P. 317]). Пример построения сюжета на бинарной структуре – былина о Потыке, в первой части которой богатырь должен отбить жену у подземной змеи, а во второй – у чужеземного властителя (Это неоднократно отмечалось учеными. См.: [Пропп. 1955.С. 111]; [Гринцер. 1974 С. 198-199]).

Как видим, в русских былинах дублируются бои, причем постоянным остается либо противник (Змей Горыныч, Тугарин, в былине о Ермаке Калин-царь), либо объект сражения (Марья-Лебедь-Белая в былине о Потыке). Дублирование заточения в подземелье (в двух вариантах былины об Илье и Калине) выглядит на этом фоне исключением.

В предыдущих главах мы показали, как мотивы "бой отца с сыном" и "герой в подземелье" могут накладываться на триаду выделенных нами мотивов. То же можно сказать и относительно "архаического поединка" и бинарной структуры.

Термин "архаический поединок" был введен нами для обозначения боя жестко заданной структуры: первый этап – герой поражает чудовище с расстояния, чем достигает неполной победы; второй этап – герой, сойдясь с врагом в контактном бою, убивает чудовище; третий этап (факультативный) – герой истребляет "змеёнышей" [Баркова. "Архаический поединок"... С. 67]. Как показал анализ мирового эпоса, так проходит либо первый, либо главный бой эпического героя. В русском эпосе примером "архаического поединка" является бой Ильи Муромца с Соловьем-Разбойником, Добрыни со Змеем, Алеши с Тугарином; причем о дублировании мы можем говорить только в случае с Добрыней, в двух других былинах это именно два этапа (Илья сначала ранит Соловья стрелой, а затем срубает ему голову; Алеша молит тучу смочить крылья коня Тугарина, а затем, когда тот падает на землю, убивает врага мечом). На этих примерах хорошо видно, что "архаический поединок" не является частным случаем дублирования сюжетного хода, но частично пересекается с ним.

Если рассматривать мотив "Бой с войском" как основное звено эпического сюжета, то окажется, что сюжеты с участием "младшего героя" построены по принципу дублирования. Если же встать на точку зрения П.А. Гринцера и не делать разницы между сильным и слабым типами "младшего героя", рассматривая гибель любого из них как заместительную жертву главного героя [Гринцер. 1974. С. 231-233], то в этом случае любой сюжет, где вместо главного героя гибнет (или "едва-не-гибнет") его субститут, может рассматриваться как форма архаического поединка, то есть гибель субститута или поражение главного героя в равной степени есть форма временного поражения (c точки зрения П.А. Гринцера это именно так – он не делает разницы между "едва-не-смертью" героя и его субститута (Древнеиндийский эпос. С. 288), однако для наших целей такой подход неприемлем.), которое – лишь отсрочка и предвосхищение победы. Это еще раз подтверждает, что "архаический поединок" и дупликация мотива – это два взаимопересекающихся поля.

В заключение приведем несколько примеров дублирования темы, мотива, сюжетного хода в мировом эпосе. Так, у Гомера это два гнева, являющиеся завязкой "Илиады" (гнев Аполлона и гнев Ахилла) [Гринцер. 1974. С. 262], это два поединка, которые должны решить судьбу войны (Париса с Менелаем и Гектора с Аяксом)[ A Companion to Homer. P. 53-54]; [Beye Ch. R. P. 991], это два пребывания Одиссея у волшебницы (Кирки и Калипсо) [Bowra. P. 319]; [A Companion to Homer. P. 53]; в эпосе о Гильгамеше это два совета Ут-Напиштима, как достичь бессмертия (не спать и добыть цветок) ([Гринцер 1974. С. 106] Однако некоторые ученые полагают, что способов достижения бессмертия было три; см.: [Дьяконов. С. 308]); в сказании об Алпамыше это две поездки героя в страну калмыков (сватовство и помощь тестю), это два замужества Барчин (второе, подневольное, не состоялось); в "Гесериаде" это два добывания Гесером Рогмо-гоа (сватовство и затем освобождение ее из шарайгольского плена); в "Рамаяне" то же (добывание и освобождение Ситы; дублирование сватовства освобождением жены из плена встречается в эпосе очень часто), две версии освобождения Ситы (Хануманом и Рамой) [Гринцер 1974. С. 233], два уничтожения Ланки (пожаром и битвой), два боя героя с повелителем Ланки (Лакшманы с Кумбхакарной и Рамы с Раваной), а также бесконечное повторение темы разлуки, в угоду которой даже нарушается логика сюжета (Рама отказывается от спасенной Ситы) [Гринцер. С. 335 и след.]; в "Махабхарате" это две игры в кости, два боя Пандавов с Кауравами (из-за стад Вираты и на Курукшетре) [Гринцер. С. 210] и т.д. На этом фоне становится ясно, почему вавилонские авторы присоединили к логически выверенной поэме Син-лике-унинни о Гильгамеше перевод шумерского сказания "Гильгамеш, Энкиду и подземное царство", не связанный с поэмой общим сюжетом, – дублирование темы смерти Энкиду им показалось важнее соблюдения композиционной стройности [Дьяконов. С. 303].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

"МЛАДШИЙ ГЕРОЙ"

СРЕДИ ДРУГИХ ЭПИЧЕСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ

Настал черед подводить итоги. Проанализированный выше материал увел нас довольно далеко от изначальных посылок, хотя, разумеется, не опроверг их. В ходе работы было сделано немало выводов, и теперь нам необходимо свести их воедино. Но перед этим нам следует систематизировать результаты рассмотрения конкретных эпических текстов.

Даже бегло обобщив наши наблюдения над мировым эпосом, приходим к совершенно неожиданному выводу: практически во всех (!) многоходовых сказаниях важное (а иногда и центральное) место занимает образ "младшего героя". Для введения этого персонажа в сюжет необходимо удаление главного героя под любым предлогом (и предлоги эти весьма разнообразны); сильный "младший герой" способен в одиночку повергать вражеское войско, в то время как главный этой способностью отличается не всегда (финальный бой может быть сражением между двумя армиями). Таким образом, мы можем утверждать, что сюжетное клише былины о Ермаке (или "Илиады", более прославленной, а потому более пригодной в качестве эталона) является ядром воинского эпоса. На этом сюжетном клише (то есть на выделенной нами триаде мотивов) строятся такие классические произведения, как "Песнь о Роланде", "Песнь о Гильоме", "Похищение Быка из Куальнге", "Беовульф", большинство сказаний монгольского и калмыцкого "Джангара" (в том числе и наиболее значительное как по объему, так и по месту в эпопее - "Рождение Шовшура"), центральное сказание "Гесериады" - "Война с шарайголами", сюда же отнесем "Махабхарату" и "Манас" (они столь велики по объему, что мы сосредотачиваем внимание только на центральном сюжетном ходе: битва на Курукшетре, два сказания о походах на Бейджин (Манаса и Семетея)); в других эпических текстах триада мотивов воплощена в отдельном эпизоде: таковы "Одиссея" (бой с женихами), "Энеида" (отдельные сцены в войне с Турном), "Отрочество Гильома" (начальный эпизод), "Песнь о Нибелунгах" (сцены боя во дворце Этцеля); в тех традициях, где эпос существует в форме малых песней, на триаде мотивов строятся отдельные сказания: ряд песней "Старшей Эдды" (гибель Гуннара и Хёгни, убийство Эрпа), былины (кроме былины о Ермаке и Самсоновского варианта былины о об Илье и Калине, это "Михайло Данилович"), юнацкие песни ("Гибель Секулы", "Гибель Рели", "Гибель Андрея, брата Марко",), нартские сказания ("Смерть Сослана" и ряд сказаний о подвигах чудесных младенцев, в том числе Батрадза; из не-осетинских укажем "Сватовство к Агунде"), якутские олонхо, эпические поэмы казахов (о Ер-Саине, Ер-Тархыне). Во всех перечисленных выше случаях мы имеем дело именно с триадой мотивов, то есть с неразрывным сюжетным единством, которое и формирует образ "младшего героя" сильного типа.

Формой воплощения мотива "Временная пассивность героя" может быть самостоятельный мотив "Ссора главного героя с эпическим государем". Таковы ссора Ильи с Владимиром, Ахилла с Агамемноном, Савара с Джангаром, Джангара с богатырями ("Рождение Шовшура") - во всех этих случаях удаление героя (или дружины) провоцирует нападение врагов; ссора Карны с Бхишмой (просто удаление от битвы). Отметим также, что "Ссора" как форма "Временной пассивности" нам ни разу не встретилась в текстах архаического эпоса, зато она фигурирует в "Илиаде" и "Махабхарате", которые представляют собой эпос, перешедший из устного состояние в литературное. Это неудивительно, поскольку ссора с государем не может присутствовать в догосударственном эпосе, там мы видим лишь стадиально предшествующий мотив "Ссора героя с богатырским племенем"

Можем ли мы на этом основании утверждать, что реализация мотива "Временная пассивность героя" в форме "Ссоры" есть явление позднее? Для ответа на этот вопрос необходимо вернуться к генезису мотива "Ссоры". Подчеркнем еще раз, что генетически причиной конфликта между эпическим государем (или богатырским племенем) и лучшим из богатырей является страх перед его необузданной исполинской силой, а также свойственная подлинному герою "дерзость"; эти мотивы восходят к страху людей перед могущественным, но не ведающим законов героем-первопредком, сеющим доброе и злое хаотично, стихийно (что хорошо видно на приведенном африканском материале). Мы уже подчеркивали [Баркова А.Л. Отличительные черты... С. 64-65], что и "Ссора", и такая реализация ее, как "Заточение в подземелье", генетически могут восходить к теме "Уход первопредка", который нередко мотивируется враждебным отношением людей к первопредку. Добавим к этому, что большинство рассмотренных нами героев, с которыми связан мотив "Ссоры", - это либо полубоги, либо чудеснорожденные герои, то есть не вполне люди.

Следовательно, наиболее архаичные реализации мотива "Ссоры" мы видим в африканских сказаниях и в нартском эпосе осетин (гибель героев-младенцев). Архаична, но нестандартна ссора Семетея с дружиной Манаса - обычно собрание богатырей уничтожает героя, здесь же - наоборот. Любую связь "Ссоры" с воинской тематикой (как "удаление от битвы", так и "удаление для битвы") следует признать поздней, поскольку изначально "Ссора" - это трагический финал биографии героя. Вероятно, случай Сида ("удаление для битвы") - стадиально более поздний, чем случай Ахилла ("удаление от битвы"): первый герой столь благороден, что и гонимый служит своей стране, второй наследует архаическую ярость и враждебность к своим; кстати, Сид начисто лишен чудесных качеств, а Ахилл - полубог.

Несколько особняком стоит самсоновский вариант былины о бое с Калином: здесь Владимир ссорится с тем героем, который потом всё же выходит на битву. Эта ситуация действительно крайне нелогична, и сказители разрешают ее одним из двух способов. Первый, более простой: "Ссора" выпадает из сюжета, былина начинается непосредственно с прихода Калина с войском. Второй, более громоздкий - дупликация мотива "Ссоры": оскорбившись за посаженного в погреб Илью, другие богатыри ссорятся с Владимиром и покидают Киев. Есть искушение предположить, что этот вариант сюжета - позднейший, возникший как контаминация первого варианта "Самсоновской" былины и былины о "ссоре и бое". Две "Ссоры" в одном сюжете - это уже избыточность.

Кроме того, в самсоновском варианте "Ссора" является одновременно реализацией мотива "Герой в подземелье". Как мы убедились на многочисленных примерах, заточение в подземелье может быть как формой реализации третьего мотива (герой во вражеском плену и его освобождают), так и первого (герой заточен своим государем, далее события развиваются как в былине об Илье и Калине). Этот момент для нас очень важен - он свидетельствует, во-первых, о том, что былинная "Ссора" принадлежит к числу общеэпических реализаций как первого мотива из триады, так и мотива "Герой в подземелье", а, во-вторых, как нам кажется, славянский материал позволяет нам предположить динамику распространения мотива "Герой в подземелье": будучи изначально связанным с образом героя, плененного будущим тестем, затем - с образом "младшего героя", пленного врагом и освобожденного товарищем, на поздних этапах этот мотив соединяется с темой ссоры героя с государем и - одновременно - выходит за пределы эпоса (ср. "Повесть об Акире Премудром").

* * *

Мы позволим себе прервать наше обобщение материала мирового эпоса и задержаться на анализе трех основных вариантов былины о бое с Калином: былины о Ермаке, полном самсоновском варианте и былины "о ссоре и бое". Начнем с поднятой во "Вступлении" проблемы неустойчивости сюжета в былине "о ссоре и бое". Рассмотрев ее в свете типологических параллелей, мы выяснили, что ее первая часть - заточение богатыря в темницу и спасение от смерти благодаря женщине, срединный эпизод - освобождение, вторая часть - бой с вражеским войском, пленение как следствие падения в подкоп, освобождение своими силами и победа над врагом. Таким образом, мы видим сюжетную однотипность первой и второй части - и та и другая строятся на заточении и освобождении, причем заточение (пленение) связано со сферой низа - подземелье, падение в подкоп. Так в одной былине дважды реализуется сюжетно-функциональная последовательность, сформулированная в работе С.Ю. Неклюдова, причем в первой части былины реализация сказочно-архаическая, во второй - позднеэпическая, лишенная всех своих мифологических деталей, кроме способности богатыря одолеть войско.

Нам представляется, что одна из причин шаткости текста былины "о ссоре и бое" - это сюжетная избыточность полного варианта былины: сказители удерживают в сознании либо первый плен, либо второй. Другая причина, несомненно, заключается в том, что из второй части былины выпадает структурно необходимый персонаж - "спутник-помощник" [Неклюдов. 1977. С. 222], освобождающий героя из плена. В рассмотренных нами эпических текстах героя освобождало из темницы войско, что мы встречаем и в чрезвычайноустойчивом самсоновском варианте былины; в былине "о ссоре и бое" никакого помощника нет, и это нарушение структуры приводит к тому, что пленение Ильи Калином нередко выпадает из повествования. У нас есть все основания предположить, что былина "о ссоре и бое" возникла как редукция самсоновского варианта.

Теперь вернемся к былине о Ермаке. Причина игнорирования Ермака и его имплицитно выраженного конфликта с Ильей заключается в необъяснимом нежелании эпосоведов замечать образ "младшего героя". Это беда не только данной былины - выше мы отмечали, что и Патрокла, и Оливье считают персонажами авторскими, устному эпосу не свойственными. Кстати, эта тенденция сказывается и на восприятии самсоновского варианта былины - весьма показательно, что А.М. Астахова отбирает для сборника "Илья Муромец" тексты типа (Кир. IV C. 38), где роль Ильи Муромца усилена, а структура нарушена (ИМ № 12). Исследовательнице не важно, что в таких случаях былинный сюжет почти лишен логики: неясно, почему все богатыри вместе, включая Илью, рубились 12 дней, если Муромец потом одолевает всех врагов один.

"Младшего героя" считают героем поздним (как в уже цитированном высказывании комментатора сборника Киреевского). Единственным возражением этому мнению является суждение М.Г. Халанского о древности сюжетного клише былины о Сухмане и переяславльского сказания о Демьяне Куденевиче. Впрочем, М.Г. Халанский не видит в этих сказаниях образа "младшего героя", и потому его мнение является лишь косвенным подтверждением древности этого образа.

И последнее, что хочется сказать "в защиту" незаслуженно обойденной исследователями былины о Ермаке: ее изоморфность виднейшим памятникам мирового эпоса не позволяет считать былину поздней (это не относится к проникновению в эпос самого имени "Ермак"). Напротив, в ней просматривается крайне архаичный мотив враждебности богатыря к своему племяннику. Устойчивость структуры этой былины свидетельствует не только о том, что в ее основе лежит универсальное (и очень продуктивное) клише, но и о хорошем знании этой былины сказителями, а следовательно - о ее популярности в свое время. То же можно сказать и об изоморфном ей Самсоновском варианте былины об Илье и Калине - та же устойчивость основной части сюжета и легкая отделимость избыточного эпизода ссоры Ильи с Владимиром.

Возможно, еще одна причина невнимания к образу "младшего героя" заключается в ошибочном убеждении ученых, что в эпическом тексте двухмотивность всегда моложе одномотивности [Новиков. С. 51-52]. В ряде случаев это суждение верно, но, на наш взгляд, его нельзя абсолютизировать - поскольку иначе абсолютно одинаковое соединение мотивов в эпосе самых разных народов следовало бы признать случайным. Однако, как мы видели, существует ряд многоходовых сюжетов, воплощающихся в разных уголках мира независимо друг от друга. По существу, мы подходим к новой эпосоведческой проблеме (разрешением которой, сколько нам известно, еще никто не занимался) - к проблеме типологии на уровне сложных сюжетов, а не отдельных образов и мотивов.

В известном смысле, для этого отечественной науке нужно вернуться на сто лет назад, и мы не видим в этом ничего дурного, поскольку в советское время былины привлекались для сопоставительного анализа только специалистами по мировому эпосу (которым они служили лишь вспомогательным материалом). Со времен Ф.И. Буслаева и А.Н. Веселовского замер обратный процесс - рассмотрение былин на общеэпическом фоне. В работах А.М. Астаховой это декларировалось едва ли ни как достоинство советского эпосоведения [Астахова. С. 3-10]. Относительным исключением из этого прискорбного правила были лишь работы Б.Н. Путилова, но в них былины сравнивались, как правило, только с юнацкими песнями.

* * *

Возвращаемся к прерванному анализу триады мотивов. Рассмотрев детально "Ссору эпического государя с лучшим из богатырей" и как форму "Временной пассивности героя", и как самостоятельный мотив, мы перейдем к анализу других форм "Временной пассивности". Прежде, чем их перечислять, отметим, что они почти никогда не разворачиваются в самостоятельные сюжеты, подобно "Ссоре", они - лишь вскользь упомянутая мотивация. Более того, возможна и редукция: главный герой отсутствует, а почему - неизвестно. Нам удалось обнаружить следующие причины пассивности главного героя:

усталость от боев - русские богатыри, Карл;

болезнь (а также тяжкие раны) - улады, Кухулин, герои олонхо;

отъезд в дальнюю страну на битву - Одиссей, Сид, Сослан (в истории освобождения матери из ада), Гесер, герои тууль-улигеров в истории освобождения родителей из плена;

починка оружия - Джангар;

пребывание в плену - Алпамыш, Кобланды;

отступление - Кобланды ("Сказание о Ер-Саине"), Акша-хан ("Сказание о Ер-Тархыне");

отъезд в дальнюю страну ради обретения наследника -Джангар;

уход в монастырь - Данило Игнатьевич, Гильом;

кроме того, причиной того, что главный герой не приходит на помощь "младшему", может быть бой (герой бьется в другом месте) - Гильом, герои олонхо, герои "Махабхараты".

Разумеется, некоторые мотивировки можно объединить. Так, "болезнь" и "уход в монастырь" - это форма "усталости от боев", отъезд героя в дальнюю страну (а также заточение) независимо от причин приводит к одним и тем же последствиям. В целом все эти мотивировки сюжетно равнозначны; мы сейчас сосредоточили внимание на формальной стороне, поскольку функциональное тождество уже доказано. На этом наш анализ первого мотива триады завершен.

Кратко коснемся второго мотива триады. Относительно "Боя героя с войском" следует признать, что он в большинстве случаев играет дополнительную роль в сюжете (так, даже в цикле былин об Илье Муромце он встречается не единожды), или вообще не является релевантным признаком (в нартском эпосе практически нет разницы между боем с чудовищем, группой чудовищ или вражеским войском; в "Махабхарате" и других эпопеях способностью поражать войско наделены все сколько-нибудь значимые персонажи).

Суммируем всё, что нам удалось выяснить относительно образа "младшего героя".

Нами было установлено, что существуют четыре типа "младших героев", а именно: сильный "младший герой", который по своим воинским качествам не уступает главному или даже превосходит его; такого героя, как правило, пытаются погубить свои же и часто преуспевают в этом; слабый"младший герой", также называемый "ложным героем" - он безуспешно пытается сравниться с главным, которому решительно уступает; эта попытка нередко оканчивается трагически, но за смертью может следовать воскрешение, поскольку такой герой не вызывает ревности, он может выступать в роли заместительной жертвы, (особенно это касается групповых персонажей), заместительная жертва подчас собственно героем не является - персонаж погибает, не успев ничего совершить; герой-помощник, нередко обладающий сверхъестественными чертами или даже некоторой зооморфностью, он всегда превосходит главного героя по своим качествам, но это почти никогда не вызывает зависти; герой-помощник может быть заместительной жертвой, причем смерть он принимает столь же пассивно, как и слабый герой; последний случай - "главный герой в функции младшего" - реализуется в тех ситуациях, когда главный герой нуждается в помощи, находясь в плену; такой герой никогда не гибнет.

Теперь рассмотрим эти четыре типа подробнее.

Сильный "младший герой" встречается нам настолько часто, что воплощения этого образа удобнее обобщить в виде таблицы. Еще раз обратим внимание, что среди перечисленных персонажей одни имеют исторический прототип, другие - нет. Это наглядно свидетельствует о том, что эпические сказания "приурочивают мотив к историческим именам и придают ему жизненные краски" (Потебня А.А. Объяснения малорусских и сродных народных песен. Варшава. 1883-1887. Т .II. С. 510).

герой

возраст

степень родства с главным героем

место подвига

в эпической

биографии

финал

Ермак

мальчик или юноша

племянник или крестник

первый и единственный

погибает или уцелевает

Михайло Данилович

юноша

сын

первый

пленен, затем побеждает

Андрей

зрелый муж

старший брат

последний

убит братом

Патрокл

старше главного героя

друг

единственный, о котором детально известно

гибнет

Телемах

юноша

сын

первый и единственный

уцелевает

Роланд

юноша

племянник

основной

гибнет

Оливье и Турпен

старше главного героя

друзья

единственный, о котором детально известно

гибнут

Гильом

(в песни "Отрочество Гильома")

юноша

сын

первый

плен и освобождение

Вивьен, Ги

юноша

племянник

первый

гибнет

Кухулин

юноша

племянник

основной

едва-не-гибель

Эрп

юноша

брат, (сводный брат)

не успел совершить подвиг

убит братьями

Хёгни

зрелый муж

брат

единственный, о котором детально известно

гибнет по воле брата

Гернот

зрелый муж

брат

единственный, о котором детально известно

гибнет

Гизельхер

юноша

брат

первый

гибнет

Рюдегер

зрелый муж

неродной

единственный, о котором детально известно

гибнет

Хонгор

зрелый муж

неродной

ряд подвигов

едва-не-гибель

Нанцон

юноша

неродной

первый

дважды гибнет и воскрешен

Дзаса-Шикир

зрелый муж

старший брат

последний

гибнет и воскрешен

Гесер

(в сказаниях о победе над черно-пестрым тигром и разбойниками)

мальчик или юноша

младший брат

одни из многих

побеждает или едва-не-гибель

Кульчоро

юноша

друг

ряд подвигов

побеждает

Ер-Саин

мальчик

неродной

первый

гибнет

Ер-Тархын

юноша

неродной

первый

побеждает

безымянный мститель за Сослана

юноша

племянник

единственный

уцелевает

Абхиманью

мальчик

племянник

первый

гибнет

Бхишма

старик

двоюродный дед

последний

гибнет

Дрона, Шалья

зрелый муж

наставник, друг

единственный, о котором детально известно

гибнет

Карна

юноша

друг

последний

гибнет

Слабый "младший герой" встречается едва ли не чаще. Он бывает как одиночным, так и групповым. Это Добрыня в былине о Сокольнике, спутник Добрыни в былине о Змее, Старчище Иванище в былине об Идолище, Самсон, Марко Кралевич в некоторых песнях, Андрей (брат Марко Кралевича), Ахсар, Караман ("Кобланды"), Лакшмана, братья невест и другие персонажи олонхо, Сосо ("Сказание о Сундьяте"); отряды Фолломайна, Финтана, Менда и возниц ("Похищение Быка из Куальнге"), дружина Беовульфа (бой с драконом), сыновья Сырдона, богатыри Джангара, богатыри Гесера, сыновья знаменитых отцов ("Семетей"). Особняком стоят отцы, которые терпят лишения в отсутствие сыновей: Лаэрт, отцы героев олонхо, Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу ("Пополь Вух"), по роли в сюжете с ними сходны пассивные персонажи - мать Добрыни, мать Сослана (нартские сказания), мать Гесера, родители Алпамыша, родители Кобланды. Заместительной жертвой являются спутники Одиссея, Эльпенор ("жертва" перед нисхождением в Аид), Суалтайм, Эскхере ("Беовульф"), сыновья Пандавов и Драупади.

Герой-помощник во многом подобен сильному "младшему герою", так что мы продолжим предыдущую таблицу.

герой

возраст

степень родства с главным героем

место подвига

в эпической

биографии

финал

Ренуар

юноша

брат жены

первый

побеждает

Кетерн и Илиах

зрелые мужи

неродные

единственный, о котором известно

гибнут

Виглаф

юноша

неродной

единственный

побеждает

Хаген

зрелый муж

неродной (сводный брат)

последний

пленен

Эт Нээлэй

вне возраста

брат, дядя

ряд подвигов

побеждает

Айыы Тайма

юноша

племянник

очередной

побеждает

Ёттюк Молждой

вне возраста

брат

ряд подвигов

побеждает

Тюмэн Тююрэй

вне возраста

старший брат

ряд подвигов

побеждает

Энкиду

вне возраста

неродной

ряд подвигов

гибнет

Нуралин

юноша

сын

основной

побеждает

безымянный спутник Сослана

младенец

неродной

первый

гибнет

безымянный сын Урызмага

младенец

сын

первый

заранее убит отцом

Магнай, Боролзой

мальчики

неродной

единственный

побеждает

Хануман

вне возраста

неродной

один из многих

едва-не-гибель

Гхатоткача

вне возраста

племянник

первый

гибнет

Арджуна

(в "Ащвамеддха-парве".)

зрелый муж

брат

один из многих

едва-не-гибель

Дингисвайо

зрелый муж

неродной

последний

гибнет

Факоли

вне возраста

неродной

ряд подвигов

изгнан

Добрыня

юноша

неродной

ряд подвигов

побеждает

Еким

юноша

неродной

первый

едва-не-гибель

Сразу обращает на себя внимание, что такой герой совершает, как правило, не один, а несколько подвигов, возможность его гибели - меньше, чем у сильного "младшего героя".

"Главный герой в функции младшего" - это Илья Муромец в самсоновском варианте былины, Гильом во "Взятии Оранжа" и "Заточении у Синагона", Урызмаг ("Последний поход"), Марко Кралевич ("Марко и Черный Арап" и др. сказания).

Говоря об образе слабого "младшего героя", мы отнесли сюда и все случаи вызволения родителей из преисподней, а также освобождения их из плена. Почему мы рассматриваем эти сюжеты с точки зрения детей? Не только потому, что сыновья - главные герои эпоса. Другая причина заключается в том, что освобождение слабого "младшего героя" из темницы, из плена - сюжетный ход, хорошо известный якутскому олонхо, а там эти спасенные часто не только не приходятся герою родителями, но и вообще не состоят с ним в родстве. Поэтому тема "Освобождение из плена" оказывается разнесенной по двум разным реализациям: одно дело, когда сын освобождает пассивного отца-неудачника, другое - когда войско спешит на помощь богатырю, а тот, не дожидаясь спасителей, рвет путы сам и крушит врагов телом одного из них.

Вернемся к анализу вызволения родителей из преисподней или из плена. Здесь довольно трудно провести границу между одним мотивом, переходящим в другой. А именно: в некоторых случаях заточенный в преисподней отец является "младшим героем", ложным героем, то есть он пытается совершать подвиги, терпит крах, погибает, и сын его вызволяет и воскрешает (олонхо, "Пополь Вух"). Однако в других случаях необходимо вызволять пассивного отца, угнанного в плен во время дальнего похода сына, причем здесь вместе с отцом герой может вызволять мать, а также подданных и скот. Иными словами, пассивный отец, мать, другие родичи, а также скот и имущество выступают как единый объект похищения и добывания. Отец в данном случае - не герой, а просто персонаж. Однако на практике противопоставлять слабого отца и пассивного отца не так-то просто: неясно, куда, например, отнести Лаэрта, который в последних строках "Одиссеи" вооружается, встает вместе с сыном плечом к плечу и только вмешательство Афины предотвращает битву и участие Лаэрта в ней. Параллели с "Алпамышем" убеждают нас в том, что Лаэрт - "пассивный" отец, а финал "Одиссеи" позволяет видеть в нем образ "слабого".

Противопоставить эти два типа отцов нас заставили те сюжеты, где герой освобождает из Нижнего мира свою мать - она, разумеется, героем не является. Мать героя, в отличие от его сестры и супруги, никогда не предстает богатыркой и "младшим героем" не при каких обстоятельствах быть не может. Исходя из этого возможно и различение "слабого" и "пассивного" отца: второй легко может быть заменен матерью героя, первый - нет.

При этом структурно нет никакой разницы между сюжетом "Поход героя во вражескую страну за угнанными родителями (народом)" и "Нисхождение героя в преисподнюю ради вызволения умершего отца (матери)". Тождество структуры этих двух сюжетов очевидно: ведь в архаическом эпосе вражеская страна отчетливо имеет черты Нижнего Мира, а в классическом эпосе эти черты уходят в подтекст, но иногда проявляются. В обоих случаях первый мотив реализуется как "Удаление героя в поход". Любопытно, что в этих сюжетах второй мотив (шире - боевой мотив) факультативен: освобождая родителей из преисподней, герой, как правило, не бьется (победа Хун-Ахпу и Шбаланке над владыками Шибальбы не является победой в бою; собственно битва присутствует, кажется, только в олонхо); угнанных в плен родителей могут освобождать и без боя. В том случае, когда они терпят лишения дома, бой также факультативен - Одиссей бьется с женихами, Кобланды также сражается с многочисленными сторонниками врага, притесняющего его семью, а Алпамыш карает предателя, но собственно боя (тем более - боя с войском) нет. Так на уровне структуры. Но на уровне повествования эти сюжеты могут быть решительно непохожи: во втором из них может быть реализован мотив "Заточение героя в подземелье" (но не обязательно, см. сказания о Сослане и Гесере, вызволяющих своих матерей из ада), а также добавлено пространное описание загробного мира. Первый же сюжет в классическом эпосе может быть редуцирован: это смерть (или "едва-не-смерть") родителей в разлуке с давно уехавшим на битву сыном.

И всё же "младший герой" это, в первую очередь, герой молодой. Часто он предстает как герой-малолетка, и его возраст может быть объяснен (помимо всех приведенных выше вариантов трактовки) и "предварительной недооценкой" (термин Скафтымова). Характеристики такого героя суммированы С.Ю. Неклюдовым в его статье "Героическое детство в эпосе Востока и Запада" [Неклюдов 1974]. Мы возьмем на себя смелость уточнить некоторые ее положения.

Наши исследования показали, что существуют два разных, подчас противоположных типа героя-малолетки, отличающихся друг от друга и ролью в сюжете, и даже внешними признаками. Первый - это наш "младший герой", в том эпизоде, где он действует, он находится в центре повествования (так, мы говорим "былина о Ермаке", хотя там фигурирует и Илья), юный возраст этого героя, в общем, не выходит за грань реальности - мы можем себе представить и двенадцатилетнего Ермака, и семнадцатилетнего Кухулина (достаточно вспомнить возраст Александра Невского во время его битв - 20 и 22 года). Такой герой может быть и сильным (тогда главный герой страшится его силы), и слабым (например, Лакшмана в сравнении с Рамой, - такой не "конкурент" главному герою). Сюжет, связанный с этим героем, сохраняет черты инициатического: первая поездка юного героя, которого главный герой посылает на временную смерть, на инициатическое испытание. Таков первый образ юного богатыря - "младшего" героя сильного или слабого типа. Второй образ - это, например, монгольский Магнай или французский Ренуар. Монгольский малолетка - мальчик, а не юноша, но при этом он, забытый всеми, уже триста лет пасет скакуна Джангара! - дважды сверхъестественный возраст. Если Ермак, Лакшмана, Кухулин и другие выходили на бой раньше Ильи, Рамы, Конхобара, то Магнай и Ренуар вступают в битву после Джангара и Гильома, вступают в нее тогда, когда главный герой близок к поражению, с ними связан мотив "Бессилие главного героя и своевременная помощь". Примечательно, что к силе этого героя зависти не возникает, - это легко объяснить тем, что такой герой наследует образу волшебного помощника, который есть не что иное, как отделенные от героя его магические способности, и потому его сила, равно как и помощь в трудный час воспринимается героем как должное. Если для первого героя его юный возраст - принципиальная черта, генетически восходящая к инициатическому мифу, то для второго - просто одна из его сверхъестественный черт, что опять же хорошо видно на примере трехсотлетнего мальчика Магная. Единственным ярким исключением из этого правила являются осетинские малолетки, разламывающие колыбель, чтобы ехать на битву, - они, как правило, являются "младшим героем" сильного типа; кроме того, такие богатыри-младенцы почти все гибнут. Мы полагаем, что этот образ можно признать специфически осетинским, соединяющим в себе черты младенца-"помощника" и младшего героя (подростка, юноши), которого вольно или невольно губят свои же.

В ходе исследования нам удалось найти два объяснения происхождению мотива "Гибель (едва-не-гибель) младшего героя при попустительстве главного", эти объяснения касаются разных степеней родства персонажей. Это уже упомянутый инициатический миф, к нему восходит потенциальная враждебность дяди и племянника (подразумевается дядя по матери, так как инициатические мифы связаны с матрилокальным браком). Отметим, что в данном случае дядю и племянника очень редко сменяют отец и сын (Данило Игнатьевич, Гильом в "Отрочестве", два персонажа в олонхо, Хара-Сойо у калмыков - таковы немногочисленные примеры). Если рассматривать не только те случаи, когда сын гибнет (едва-не-гибнет) в битве, но брать более обобщенно, то, разумеется, сюда следует отнести Телемаха, терпящего лишения в отсутствии отца, и все подобные случаи в среднеазиатском эпосе. Вражда отца и сына связана, как давно доказано ([Пропп. 1955. С. 261-262]. Там же см. ссылки на литературу вопроса), с патрилокальным браком, и в случае их поединка нельзя говорить о "попустительстве" - мы имеем дело с сознательным убийством (или с намерением совершить таковое). (Здесь же следует возразить А.Ш. Кичикову, который ошибочно считает, что сын, рожденный далеко, - прототип сына, бьющегося с отцом. Ученый определяет его как "тип богатырей, которые не знают своего отца и активно его ищут, чтобы придти к нему напомощь" (Указ. соч., с. 84; выделено мною - А.Б.). Несомненно, оба эпических мотива (и "Бой отца с сыном" и "Далеко рожденный сын, приходящий на помощь к отцу") восходят к матрилокальному браку, однако, на наш взгляд, общность исторических корней ни в коей мере не означает исторической преемственности мотивов, сын-спаситель (с чертами волшебного помощника!) не может превратиться в сына-противника.) Второй источник мотива "Гибель младшего героя" - близнечный миф, строящийся на внутреннем противостоянии между братьями, схожими до полного несходства (Именно так. См.: [Торшина. С.71]), и это их противостояние может приводить к вольному или невольному убийству (Рама любит Лакшману, но отпускает на бой с Кумбхакарной, где тот гибнет; Марко убивает Андрея из-за добычи). Добавим к примерам, приведенным в работе, еще два - Ромул убивает Рема (жертва при основании города), а Хёд - Бальдра (трактовок семантики этого убийства чрезвычайно много, и их анализ увел бы нас далеко в сторону). Заметим, что "младший герой", не являющийся родственником, встречается в эпосе крайне редко - примером этого может служить таблица родственных взаимоотношений персонажей в олонхо.

Если относительно стадиальной типологии "едва-не-гибели" "младшего героя" и боя отца с сыном можно утверждать однозначно, что первый старше второго, то сопоставлять относительный возраст двух источников образа "младшего героя" нам не представляется целесообразным: и инициатический, и близнечный миф гораздо старше эпоса. К инициатическому мифу восходит и еще один сюжет, часто встречавшийся на страницах этой работы: сын, освобождающий отца из преисподней. Мы отмечали, что в данном случае отец играет роль "младшего героя" при сыне, однако не всё многообразие сюжетов, где отец слабее сына, объясняется инициатическим подтекстом. Эпосу (особенно хорошо это видно на примере тюрко-монгольского) вообще свойственна идея поступательного развития: каждое следующее поколение сильнее предыдущего (см. таблицу по олонхо, где младшее поколение гораздо чаще выручает старшее, чем наоборот, а также см. суждение А.Ш. Кичикова о том, что только сын героя может одолеть сына врага).

Последнее, что мы подчеркнем, это противопоставленность анализируемого нами противостояния главного и "младшего" героев открытой вражде не узнавших друг друга родственников. Общеэпический бой отца с сыном трагичен тем, что герои невольно поднимают меч на родича, в наших же случаях главный герой прекрасно знает того, чью гибель он вольно или невольно провоцирует. Неудивительно, что в единственном попавшем в поле нашего зрения поединке отца с сыном (кстати, знающих о своем родстве) гибнет не сын, а отец (Арджуна в бою с Вабхруваханой). Разумеется, ничто не мешает в другом контексте рассматривать этот пример наравне со всеми другими случаями боя отца с сыном; здесь, как и во многих других случаях, мы имеем дело с наложением мотивов друг на друга.

* * *

Кратко обобщим достигнутые результаты. Рассмотренный материал позволяет по-новому взглянуть на структуру цикла былин о бое с войском Калина, вскрыть внутренние различия между отдельными вариантами, установить причины стойкости или шаткости их сюжетов. Кроме того, оказывается возможным скорректировать точку зрения исследователей греческого и французского эпоса, которые отказывали Патроклу и Оливье в принадлежности к эпической традиции, - как видно из материала, эти герои не являются результатом авторского творчества. Наконец, выявлено место былины о Ермаке в мировом эпосе - доказана изоморфность ее структуры "Илиаде", "Песни о Сиде", "Песни о Роланде", "Похищению Быка из Куальнге" и другим виднейшим памятникам. Сформулирована триада мотивов, на которой строится подавляющее большинство произведений воинского эпоса.

В частности, благодаря проведенным изысканиям оказалось возможным выделить несколько мотивов, которые могут воплощаться как мотивы нашей триады, но могут реализоваться и самостоятельно. Это "Бой отца с сыном", "Ссора эпического государя с лучшим из богатырей", "Заточение героя в подземелье". Любопытно отметить, что возможно тройное "вложение" мотивов: в былине заточение Ильи в подземелье является формой "Ссоры", а та, в свою очередь, формой первого мотива триады - "Временная пассивность героя" (в остальных случаях, как мы убедились, это вложение - двойное: никакого подземелья нет).

Чрезвычайно распространенное в мировом эпосе "Заточение героя в подземной темнице" может воплощаться и как первый, так и третий мотив из триады. На этом строится сюжет "Алпамыша", вторая часть "Пополь Вух", сказание о Хонгоре в "Рождении Шовшура", сюжеты множества олонхо и т.д. В западноевропейском эпосе это заточение встречается реже - в сказаниях о Гильоме Оранжском, в "Старшей Эдде". Уникальным вариантом реализации темы заточения является былина "Илья, Самсон и Калин-царь", где эта тема представлена дважды. Показательно, что как составляющая второго мотива эта тема не удерживается: былине "о ссоре и бое", где Самсон с дружиной не фигурирует, пленения Ильи татарами обычно не происходит. Таким образом, в былине тема заточения реализуется как в своей архаической, так и в историзированной форме.

Главным научным результатом исследования мы полагаем описанный нами образ "младшего героя", доселе игнорируемый большинством ученых.

Content

Баркова Александра Функции "младших героев" в эпическом сюжете

ВСТУПЛЕНИЕ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

ЗАКЛЮЧЕНИЕ