Андрей Леонидович Сафонов, Александр Дмитриевич Орлов

Этнос и глобализация: этнокультурные механизмы распада современных наций монография

И сказали они: построим себе город и башню высотою до небес; и сделаем себе имя прежде, нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их так, чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город. Посему дано ему имя Вавилон, ибо там смешал Господь языки всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле…

(Быт. 11, 1-9)

ВВЕДЕНИЕ

Большинство долгосрочных прогнозов мирового развития конца XX века, опиравшихся на общепринятые научные подходы и эмпирические закономерности, предсказывали развитие глобализации, как становление новой глобальной социальной общности (социального субъекта) наднационального порядка и всеобщее преобладание процессов культурной и политической унификации и конвергенции.

Однако современная практика глобализации показывает, что вопреки становлению глобального рынка, глобального цифрового (информационного) пространства, многократному росту временной и постоянной миграции, формирования глобальной социальной общности не происходит. Более того, по мере углубления экономической и информационной глобализации резко и повсеместно усиливается культурно-цивилизационная, этническая и конфессиональная фрагментация и дифференциация локальных сообществ, «этнизация» массового сознания, превращение этнической идентичности индивида в ведущую.

Это означает, что в число субъектов (акторов) мирового развития, помимо национальных государств и транснациональных корпораций, входит все большее число социальных субъектов неэкономической и негосударственной (неполитической) природы, в числе которых этнические общности (этносы).

Для футурологов неожиданным стал рост тенденций дивергентного порядка, увеличение многосубъектности мировых процессов, актуализация и усиление влияния этнических и религиозных общностей, обострение старых и возникновение новых этноконфессиональных конфликтов. Это противоречит сложившимся в ХХ веке представлениям о необратимом движении человечества в сторону конвергенции, унификации, универсализации, основанным на идее непрерывного восходящего прогресса, стадиальном подходе и экономическом детерминизме.

Таким образом, перед общественными науками встает не только фундаментальная научная проблема, но и насущная социально-прикладная задача создания новой парадигмы социогенеза, работающей в качественно новых условиях глобализации, как новой исторической эпохи, позволяющей анализировать и прогнозировать развитие ведущих социальных процессов современности, включая феномены этнокультурного порядка.

В число таких ведущих социокультурных феноменов современности, требующих теоретического осмысления на социально-философском уровне, входит актуализация этнических общностей, этничности и этнического сознания, идущая на фоне кризиса и размывания современных наций.

Степень разработанности проблемы

Понятие глобализации, как категории общественно-политического и научного дискурса, вошло в широкий научный обиход после 1991 года, когда в результате распада СССР и системы его союзников исчезли препятствия для формирования глобального рынка товаров и услуг, включая медиарынок, качественного роста интернациональной торговли и миграции, а также проведения в глобальном масштабе неолиберальных реформ, незадолго до этого апробированных Р. Рейганом и М. Тэтчер.

Поэтому первоначально глобализация рассматривалась (прежде всего, ее творцами и апологетами, такими как Г. Киссинджер и М. Тэтчер[1]) в основном как политически детерминированный, и в основном экономический процесс распространения и универсализации «победившей в мировом масштабе» западной экономической модели в ее неолиберальном варианте. Все это создавало впечатление скорого возникновения глобального «сверхобщества», вплоть до «Конца истории» (Ф. Фукуяма[2]) и возникновения глобальной «Империи»[3] (Негри, Хардт) с евроатлантическим цивилизационным ядром и несколькими кругами зависимой и бессубъектной периферии.

Однако по мере проявления результатов возникновения «единого мира» возникла потребность изучения глобализации, как феномена качественно новой социальной реальности, несводимой к феноменам экономической природы и тенденциям культурной унификации и вестернизации.

Основы социологии глобализации были заложены в работах И. Валлерстайна[4], Д. Белла[5], Э. Гидденса[6], В. Мура, Ф. Лехнера и Р. Робертсона и др.

Предтечами современной глобалистики можно считать философов, разрабатывавших и обосновавших концепции поэтапного восхождения человечества к единому глобальному обществу, среди которых выделяются И. Кант, К. Маркс, П. Тейяр де Шарден, В.И. Вернадский, Б. Расселл, А. Тойнби, К. Ясперс[7] и др.

Геоэкономические и геополитические аспекты глобализации разработаны в работах А.В. Бузгалина, А.И. Колганова[8], М. Голанского, М.Г. Делягина[9] [10], B.Л. Иноземцева[11], Э.Г. Кочетова, А.И. Неклессы, А.И. Уткина[12] и др.

Проблема влияния глобализации на национальное государство и государственные институты разрабатывалась в работах У. Бека[13], З. Баумана[14], Г. Киссинджера, Г. Мартина и X. Шумана, Р. Райха, К. Омаэ, Р. Страйкера[15], Дж. Сороса, Г. Томпсона, П. Хирста, П. Дракера[16], А.П. Бутенко[17], А.Г. Дугина, М.Г. Делягина, Э. Ригера[18], А.С. Блинова, А.Л. Андреева, А.А. Галкина, А.А. Зиновьева, В.Л. Иноземцева, А.А. Кара-Мурзы[19], С.А. Караганова, Б.Ю. Кагарлицкого[20], И.М. Подзигуна[21], О.А. Кармадонова[22], И.К. Пантина[23], Э.А. Позднякова[24], А.С. Панарина[25], П.Г. Щедровицкого и др.

Мир-системный подход к глобализации, как процессу все более многомерного и всеобъемлющего взаимодействия социальных субъектов и сущностей, использован Ф. Броделем, С. Амином[26] [27], Э.А. Афониным, Дж. Арриги, А.М. Бандуркой, И. Валлерстайном[28], А.В. Коротаевым, А.С. Малковым, А.Ю. Мартыновым, А.Г Франком, А.А. Фисуном, Д.А. Халтуриным и др.

Синергетический подход, основанный на не вполне корректной экстраполяции естественнонаучной закономерности возникновения упорядоченных структур в термодинамически неравновесных системах на социальную форму бытия, использован в работах В.Г. Буданова[29], К.Х. Делокарова, В.Т. Завьялова, В.С. Капустина, С.П. Капицы, Н.Н. Моисеева[30], И.М. Подзигуна, А.С. Панарина[31], Р.Б. Фуллера, А.Ю. Шадже и др.

Безусловным преимуществом синергетического подхода является общая постановка вопроса возникновения и усложнения новых структур и сущностей в результате рассеивания потоков энергии и вещества, что применительно к социальным феноменам может означать развитие дивергентных социальных процессов.

Проблема генезиса локальных социальных групп, важнейшими из которых являются этносы (этнические группы) и нации, имеет очевидный междисциплинарный характер и является предметом социологии, этнологии, социальной антропологии, конфликтологии и этнополитологии, а также наук исторического цикла.

Процессы этногенеза, нациогенеза и, шире, генезиса социальных общностей исследуются в русле трех основных направлений – конструктивизма, близкого к нему инструментализма и примордиализма.

Примордиализм исходит из эволюционного подхода к социогенезу и этногенезу, рассматривая крупные и длительно существующие группы (в частности, этносы и нации) как результат длительной и преемственной эволюции социальных общностей, сохраняющих свою субъектность даже в ходе глубоких социальных трансформаций общества. Основу примордиалистского подхода заложили два ведущих направления этнологии XIX века – эволюционизм и диффузионизм, а также эволюционистский подход в лингвистике, позволивший уточнить генезис культурно-языковых общностей.

Примордиализм имеет два основных направления – социокультурное (культурный примордиализм) и социобиологическое, акцентирующее внимание на генетической общности социальных групп, прежде всего этнических, а также на особой социальной роли инстинктивной подосновы социального поведения (К. Лоренц).

Ведущим направлением современного примордиализма является, безусловно, культурный примордиализм, рассматривающий генезис крупных социальных групп (этносов и наций) как результат эволюции социальных институтов и общественных отношений. В советской и российской науке культурный примордиализм представлен в работах Ю.В. Бромлея, В.И. Козлова, С.А. Арутюнова, М.О. Мнацакяна и др.

Современное социобиологическое направление, преодолевшее наследие расовых социогенетических теорий XIX – начала XX века, в основном представлено этногенетическими[32] [33] [34] [35] и нейрогенетическими концепциями, близкими к бихевиоризму[36]. Однако, несмотря на внешнюю привлекательность, социобиологические варианты примордиализма в лучшем случае упрощенно объясняют формирование родо-племенных сообществ. Они не объясняют генезис и законы становления и эволюции более развитых и сложных сообществ, в которых системообразующую роль играют культурная и политическая сферы.

В качестве ведущего механизма социогенеза конструктивизм выделяет непосредственное социально-политическое и социальноэкономическое конструирование социальных общностей «сверху», со стороны политических элит, которое обычно ведется при посредстве государственных институтов. Современный этнос конструктивисты рассматривают как социокультурный пережиток, идеологический фантом, используемый элитами для управления массами (Б. Андерсон[37], Э. Хобсбаум, Э. Геллнер[38], П. Бергер[39]и др.).

Инструменталисты также видят в социальной группе продукт целенаправленной деятельности, но не только и не столько инструмент власти и элит, сколько орудие, инструмент входящих в группу индивидов, позволяющий использовать участие в группе для достижения определенных целей или выполнения определенных социальных функций.

Лидером этого направления считается Фредерик Барт[40]. Из современных российских исследователей, работающих в русле конструктивистской доктрины, следует выделить В.А. Тишкова[41], М.Н. Губогло[42], В. Воронкова[43], В.А. Шнирельмана[44], А.А. Кулагина[45], Л.М. Дробижеву[46], С.В. Лурье[47], а также недавние работы Е.А. Попова[48], Л.Р. Низамовой[49], Б.Б. Нимаевой[50], Б.Б. Ортобаева[51] и др. В русле конструктивистского и инструменталистского направления лежат информационные и символистские (идентификационные) подходы к этно– и социогенезу (С.А. Арутюнов[52], А.А. Сусоколов[53], А. Смит[54], Г. Хейл[55] и др.).

Среди социологических исследований, посвященных активизации этнических и этносоциальных процессов на юге Российской Федерации, можно привести работы В.А. Авксентьева[56] [57], Р.Г. Абдулатипова[58], М.Р. Гасанова[59], К.С. Гаджиева[60], С.М. Маркедонова[61], В.А. Тишкова[62], Х.Г. Тхагапсоева[63], В.В. Черноуса[64], Г.С. Денисовой[65], З.А. Жаде[66], И.М. Сампиева[67], Л.Л. Хоперской[68], Р.Д. Хунагова[69], А.А. Цуциева[70], А.Ю. Шадже[71], М.М. Шахбановой[72] и др.

ГЛАВА I

КРИЗИС НАЦИЙ И АКТУАЛИЗАЦИЯ ЭТНОСА В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Главной целью социальной философии всегда было осмысление ведущих тенденций исторического развития, определяющих судьбу общества и отдельного человека, нахождение немногих, но ключевых закономерностей, позволяющих за хаосом действительности увидеть и более того – творить контуры будущего.

Ключом к пониманию современности, безусловно, является глобализация – все более многомерный процесс качественного усложнения, ускорения и интеграции развития человечества, все более чреватый переходом от технического и социального прогресса предшествующих двух веков к неуправляемости и глобальной катастрофе.

В первую очередь, глобализация – это система качественных социальных изменений, заключающихся в формировании не только единого всемирного рынка, но и глобальной социальной и информационной среды, лишенной пространственных и политических границ, порождающей небывалое в прежние эпохи усложнение и ускорение социально-исторических процессов.

Это появление всемирной информационной открытости, появление новых информационных технологий, непосредственно и безынерционно, в режиме реального времени влияющих на индивидуальное и массовое сознание, а также в качественно большем расширении контактов между географически удаленными локальными сообществами и отдельными людьми, в том числе не опосредованных государством и его институтами.

В более общем виде глобализацию можно определить как процесс интенсификации всей системы социальных отношений и формирования глобальной среды взаимодействия, в результате чего не только глобальные, но и локальные социальные феномены формируются под влиянием удаленных внешних причин и влияний, что приводит к всеобъемлющему, всемирному связыванию социальных общностей, структур, институтов и культур. В процессе глобализации формируется качественно новая система социальных отношений и институтов, в рамках которой ни один феномен социального бытия локального уровня не может быть познан вне всеобъемлющей системы связей с другими частями глобальной системы.

Но если еще недавно мир был совокупностью относительно замкнутых социальных систем, то сегодня все локальные социальные и экономические системы приобрели открытый характер и не могут быть изучены вне глобального контекста.

В ходе интеграции хозяйственной жизни отдельных стран глобализация все дальше выходит за рамки экономики, в терминах которой определялась первоначально, и начинает принимать всеобщий, тотальный характер, несводимый к частным закономерностям, порождая непредсказуемый хаос разнокачественных процессов, происходящих в социальной, экономической, политической, культурной и других сферах общественной жизни. Взятые в своем системном взаимодействии, данные процессы образуют глобализацию с ее целостной, но при этом внутренне противоречивой и неустойчивой структурой. Поэтому анализу и прогнозу развития глобализационных процессов препятствует характерный для глобализации кризисный характер изменений, все более чреватый переходом от технического и социального прогресса предшествующих двух веков к нарастающей неуправляемости и глобальной катастрофе.

Таким образом, глобализация как ведущий социальный феномен современности представляет собой становление, развитие и качественное нарастание связности глобальной среды, в частности ее экономической, политической, информационной и социальной сферы. Она качественно интенсифицирует взаимодействия внутри социума и тем самым вызывает нарастающее противоборство всех социальных субъектов.

Вследствие этого в эпоху глобализации, которая является качественно новым этапом исторического развития, резко усиливаются кризисные процессы. Глобализация из-за этого во многом проявляется в виде все менее устойчивой системы взаимоусиливающих друг друга кризисов и катастроф во всех сферах бытия.

1.1. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ КАК СОЦИАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН

Помимо функциональных измерений – экономического, социального, политического и др., глобализация имеет и временное измерение.

Глобализация как тенденция не нова: межгосударственные, межцивилизационные и торговые связи и взаимодействия играли существенную роль на протяжении всей истории человечества, которое прошло целый ряд циклов «глобализация–локализация».

Так, в эпоху эллинизма и доминирования Римской империи преобладала тенденция к глобализации (точнее, «ойкуменизации» с учетом изоляции Нового Света и окраин Евразии и Африки). Напротив, ведущей тенденцией Средневековья была регионализация и дробление пространства на феодальные и религиозные анклавы[73].

Эпоха Великих географических открытий стала новым поворотом к глобализации и вовлекла в мировой исторический и экономический процесс ранее изолированные пространства Нового Света, Африки и Азии. Однако если говорить о степени вовлеченности в глобализацию элит и локальных социумов, в том числе европейских, то вплоть до XX века объемы торговли не превышали единиц процентов от внутреннего производства, а трансконтинентальные миграционные потоки также затрагивали ничтожную долю населения. Обезлюдившая метрополии испано-португальская колонизация Нового Света и потоки испанского золота, хлынувшие в Европу, – исключение, подтверждающее правило.

Преддверием современной эпохи глобализации стала эпоха индустриализма, началом которой стало создание железнодорожной сети, парового флота и телеграфа, качественно изменивших искусственную среду и весь образ жизни.

Характерно, что преддверием глобализации традиционно считается борьба колониальных империй за раздел Африки и завершившая его Англо-бурская война[74], открывшая период глобального противоборства за передел мира, включая две мировые войны.

Характерно, что уже к началу Первой мировой войны сформировалось и стало общепринятым политическим термином понятие империализма, первоначально направленное против доминирования Британской империи.

Известная работа В.И. Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916 г.) была отнюдь не первым опытом построения «теории империализма», а была выстроена на полемике с более ранней и более объемной работой Карла Каутского. Также она содержит ссылки на другие предшествующие работы германских, французских и британских авторов, в частности на «Империализм» Гобсона[75].

Оценивая эту работу постфактум, столетие спустя, можно констатировать, что Ленину, как представителю марксистской парадигмы, действительно удалось выделить сущностные признаки нового этапа развития капитализма, в полной мере проявившиеся сегодня. Среди них не только тенденция к монополизации рынков, еще тогда, сто лет назад, сменившая «свободную конкуренцию», понятие которой стало идеологическим конструктом. Также была описана лидирующая роль финансового капитала, переток доходов из реального сектора в финансовый, опережающее развитие экспорта капитала, превращение метрополий в «государства-рантье», Rentnerstaat, новую роль банков, как центров управления экономикой. Особо выделена роль акционерных обществ и дочерних компаний, формирующих, говоря современным языком, сетевые транснациональные структуры, как один из ключевых феноменов, определивших становление глобализации как качественно нового этапа социально-исторического развития человечества.

Отмечена В.И. Лениным и тенденция экспорта германского капитала в британские колонии «через голову» метрополии, в обход колониальной принадлежности, то есть тенденция перехода финансового капитала к совместной эксплуатации третьих стран, в полной мере проявленная после Второй мировой войны, на неоколониальном этапе.

Как видим, созданная в рамках марксистской парадигмы теория империализма начала XX века уже содержала в себе все особенности, характерные для конца XX и начала XXI века, то есть смогла определить основные черты глобализации за столетие до нее.

По сути, только цепь терминологических новаций мешает видеть за «глобализацией» XXI века непосредственное продолжение «империализма» времен Сесила Родса[76], получившего вполне адекватное, как мы убеждаемся сегодня, теоретическое осмысление современников.

Другое дело, что в конце XX века, в период становления глобализации как ведущего системного феномена, стоящего за борьбой социально-политических систем, определивших ход XX века, вполне сложившаяся и достаточно адекватная общественной практике теория империализма была незаслуженно забыта, и глобализация показалась чем-то принципиально новым.

Тем не менее, несмотря на первые проявления глобализации, впечатляющий рост физических и финансовых объемов международной торговли (особенно, кстати, в периоды мировых войн, качественно подстегнувших транснациональную торговлю и грузооборот), национальные государства и региональные блоки эпохи империализма и индустриализма в целом сохраняли замкнутость экономического, политического и информационного пространств. В ситуации, когда внутренние связи преобладали над внешними и государство можно было рассматривать как закрытую саморегулирующуюся систему с поправками на внешнеторговый товарообмен, мир мог рассматриваться как сумма своих частей, описание которых не требовало рассмотрения их в контексте глобальной надсистемы.

Рубежом глобализации следует считать момент, когда ведущие государства мира, сохраняя номинальный суверенитет, де-факто превратились в открытые социально-экономические системы. Их зависимость от глобальной надсистемы, включая международные политические и финансовые институты, значительно усилилась и перешла на качественно новый уровень. Влияние этой надсистемы на экономическую, социальную и культурную жизнь населения стало сопоставимо с влиянием национальных правительств.

Однако говорить о глобализации как ведущей тенденции мирового развития правомерно лишь с 1991 года, когда формы социальной жизни, характерные для западной цивилизации, получили импульс к глобальному распространению.

Рубежное значение 1991 года заключается не только в политической ликвидации СССР и вовлечении в «мировое сообщество» и глобальную рыночную экономику стран, возникших на территории Советского Союза и его бывших союзников (что существенно расширило «периферию» и полупериферию» мировой системы).

Начиная с 1991 года как на Западе, так и в развивающихся и постсоциалистических странах прошла волна однотипных и почти одновременных либеральных реформ экономики, включая приватизацию системообразующих государственных монополий – железных дорог, энергетики, связи, образования, медицины. Тем самым начался этап кризиса и демонтажа сверху классического буржуазного государства индустриальной эпохи и его социальных институтов. Наступил этап «приватизации государства благосостояния» и «реванша элит», когда государство теряет роль в экономической и социальной сфере общественного бытия и все в большей мере становится инструментом, обслуживающим ситуативные интересы.

До определенного времени в мировом масштабе единой социально-экономической среды не существовало, а существовал лишь ряд крупных и вследствие этого политически, этнически и культурно неоднородных государств (в том числе и империй) со сравнительно замкнутыми экономиками и некоторое количество локальных или даже региональных торгово-экономических систем.

В то же время любое государство имперского типа, будь то Римская империя или государство Чингисхана, Арабский халифат или Китай, стремилось к максимальному территориальному расширению с целью приобретения новых подданных, стремясь выйти на естественно-географические пределы территориального роста – моря и малопродуктивные горные и пустынные местности, лишенные населения и путей сообщения.

Однако рано или поздно империи достигали пика своей территориальной экспансии, после чего наступал политический кризис, вызванный ограниченностью внутренних связей, фрагментацией имперских элит и ростом протяженности границ, нуждающихся в военной защите.

Кардинальный перелом в мировой истории произошел на рубеже XV и XVI веков, т. е. в эпоху Великих географических открытий. Именно с тех пор все большее число стран Западной Европы (сначала Испания и Португалия, затем Англия, Франция и Германия) стали руководствоваться в своей политике именно экономическими соображениями.

Благодаря установлению европейцами монополии на прямые морские сообщения с другими континентами возникла и начала развиваться система мировых торговых связей, постепенно охватившая весь тогда известный мир. Доминирующие позиции в этой мировой торговой системе заняли именно те, кто ее создал, а именно европейцы. Именно они имели возможность извлекать из торговых операций со странами Азии, Африки и Америки не просто прибыли, а монопольные сверхприбыли в силу неэквивалентного, то есть неравноценного характера этого торгового обмена. Так возник феномен, ранее никогда не существовавший в истории человечества, – мировая экономическая система (она же мировая капиталистическая система или просто «современная мировая система»).

С позиции мир-системного подхода Новое время – не что иное, как рубеж возникновения и развития мировой (глобальной) экономической системы.

Важнейшей особенностью мировой экономической системы является то, что она, во-первых, функционирует именно как рынок, т. е. как система торгового обмена, а во-вторых, и это особенно важно, не имеет по отношению к себе никаких внешних социальных систем. В то же время локальные экономические и социальные системы, продолжая сохранять субъектность, приобретают все более открытый для внешних факторов, несамодостаточный характер. Иными словами, мировая экономическая система – это система все менее ограниченного географическими, политическими и законодательными рамками накопления и экспансии капитала, ускользающая от политического регулирования государства.

В результате главной объективной тенденцией развития становится коммерциализация всего мира, в том числе коммерциализация, механизация (индустриализация) и унификация всех сфер социальной жизни, не вовлеченных в рыночный оборот в предшествующие эпохи.

Адекватное теоретическое осмысление глобализации порождает целый комплекс методологических проблем. В частности, общеизвестно, что все социально-философские теории состоят из двух компонентов – дескриптивной, описательной части, объясняющей мир, и нормативной части, дающей картину должного, идеального состояния общества и человека.

Соответственно, теории глобализации, претендующие на системный характер, вынуждены не только описывать и объяснять, но в явном или неявном виде давать нормативную модель социальных отношений, то есть содержать идеологическую составляющую, которая отражает интересы элит, но при этом апеллирует к интересам и ценностям более широких социальных групп, вплоть до «общечеловеческих».

Методологическая уязвимость теорий глобализации состоит в том, что за внешними формами социальных теорий, построенных по канонам естественных наук, изучающих объективные природные закономерности, неизбежно скрывается субъективная, инструментальная, идеологическая составляющая, обусловленная социальной, цивилизационной и корпоративной принадлежностью исследователя, и, шире, определенной научной школы или научного сообщества. При этом идущая в глобальном масштабе коммерциализация научно-образовательной сферы переводит субъективность общественных наук из латентной формы в явную, когда наука приобретает форму коммерческого рынка научных услуг, на котором предложение существенно превышает спрос. Возникает т. н. «рынок покупателя», в условиях которого доминирует заказчик услуг, на котором в качестве заказчика научных услуг все чаще выступают субъекты негосударственной природы.

Так или иначе при анализе теорий глобализации следует выделять их идеологическую, нормативную составляющую как адресованную определенной социальной группе (целевой аудитории) модель общества или социального поведения. То есть рассматривать теорию того или иного социального феномена необходимо не только как модель данного феномена, но и как символический ресурс, формирующий общественное и индивидуальное сознание.

Таким образом, известные концепции глобализации, отражая точку зрения и интересы определенных социальных субъектов, должны рассматриваться не только как теории, но и как инструмент специфических интересов этих субъектов. Таким образом, для теории глобализации весьма актуальны конструктивистские и инструменталистские подходы к социогенезу, учитывающие субъективные моменты социально-исторического развития.

Существуют ли общепризнанные положения глобалистики?

Безусловно, общепризнан факт возникновения глобального рынка, как глобальной среды экономического и, как следствие, социального взаимодействия, все более нивелирующий пространственную разобщенность локальных экономик и взаимодействие локальных социальных систем.

Большинство исследователей соглашаются с тем, что объективной основой глобализации является научно-технический прогресс и рост производительных сил, используемый рядом экономически и политически доминирующих стран («золотого миллиарда») и их элитами в собственных экономических и политических целях, включая установление выгодной для себя структуры миропорядка в целом.

Существует определенный консенсус по вопросу о необходимости сохранения культурно-цивилизационного многообразия мира, которое объективно вступает в противоречие с западным проектом глобализации.

Большинство исследователей считают, что однополярная модель глобализации на основе либерального фундаментализма не оставляет будущего как для большинства существующих локальных цивилизаций и соответствующих культурно-исторических общностей, так и для самого Запада. В то же время современное научное сообщество не может предложить ничего, кроме неопределенного лозунга «диалога цивилизаций».

Идея «диалога цивилизаций», как предельно абстрактная позиция, лишенная явно сформулированных целей и привязки к социальным субъектам, сформулирована в предисловии к русскому переводу книги «Грамматика цивилизаций» Ф. Броделя: «Глобализация развивается одновременно с возникновением многополярного мира. Цивилизации должны научиться … соглашаться с существованием других цивилизаций, признавать, что им никогда не удастся добиться господства над другими, быть готовыми видеть в других равноправных партнеров»[77].

В итоге теоретический консенсус глобалистики ограничен, скорее, фактологической стороной глобализационных процессов.

Что касается теории глобализации как таковой, то в теоретической области идет процесс, объективно отражающий нарастающее противоборство социальных субъектов глобального развития, в первую очередь, глобальных и локальных элит. Вследствие чего теория глобализации и смежные научные области и научные дисциплины становятся ареной борьбы интересов глобальных и локальных элит и в силу этого может рассматриваться как отражение глобализационных процессов в общественном сознании.

В этой связи достаточно очевидна потребность выхода теории глобализации за рамки отдельных дисциплин и локальных теоретических построений и осмысления глобализационных процессов на социально-философском уровне.

Большинство моделей глобализации были созданы на базе стадиального подхода, с характерным для него экономическим детерминизмом. В рамках данного подхода глобализация рассматривается как объективно детерминированный, в основном экономический, процесс распространения и универсализации западной экономической модели в ее неолиберальном варианте. Это создавало впечатление становления глобального «сверхобщества» (А. Зиновьев), провозглашение «конца истории»[78] и возникновения глобальной «Империи» (Негри, Хардт) с евроатлантическим цивилизационным ядром и несколькими кругами зависимой и бессубъектной периферии.

Основанием для классификации теоретических подходов может служить предметная область исследования.

Взгляд на глобализацию как объективную историческую тенденцию углубления межгосударственных и межцивилизационных взаимодействий и контактов был развит в работах Дж. Андерхилла, З. Баумана, У. Бека[79], П. Бергера[80], С. Хантингтона[81], М.А. Бойцова, Дж. Вильямсона, Д. Гольдблатта[82], Д. Дженсона, С. Лэша, М. Кастельса[83], М. Маклюэна[84], Э. Маркгрю, Дж. Миттельмана, Дж. Перратона, А. Негри, Дж. Сороса[85], Л. Склэра, Дж. Стиглица[86], А. Ругмана, К. О’Роурки, Ф. Шлезингера, В.И. Пантина, О.В. Братимова[87], П. Стирнса, А.И. Уткина[88], П. Фесслера, Д. Флинна, А.Н. Чумакова[89] [90], Ю.Д. Гранина и др.

Геоэкономические и геополитические аспекты глобализации разработаны в работах А.В. Бузгалина и А.И. Колганова[91], М.Г. Делягина[92] [93], М. Голанского, B.Л. Иноземцева[94], Э.Г. Кочетова, А.И. Неклессы, А.И. Субетто[95], А.И. Уткина[96] др.

Проблема влияния глобализации на национальное государство и государственные институты разрабатывалась в работах У. Бека[97], З. Баумана[98], Г. Киссенджера, Г. Мартина и X. Шумана, Р. Райха, К. Омаэ, Г. Томпсона, Р. Страйкера[99], Дж. Сороса, П. Дракера[100], А.П. Бутенко[101], А.Г. Дугина, М.Г. Делягина, Э. Ригера[102], П. Хирста, А.Л. Андреева, А.С. Блинова, А.А. Галкина, И.В. Данилевича, А.А. Зиновьева, В.Л. Иноземцева, И.М.Подзигуна[103], А.А. Кара-Мурзы[104], С.А. Караганова, О.А. Кармадонова[105], Б.Ю. Кагарлицкого[106], И.К. Пантина[107], А.С. Панарина[108], Э.А. Позднякова[109], B.C. Спиридонова, П.Г. Щедровицкого и др.

Мир-системный подход к глобализации как процессу все более многомерного и всеобъемлющего взаимодействия социальных субъектов и сущностей использован Ф. Броделем, Дж. Арриги, С. Амином[110] [111], И. Валлерстайном[112], Э.А. Афониным, А.М. Бандуркой, А.В. Коротаевым, А.С. Малковым, А.Ю. Мартыновым, А.Г Франком, А.А. Фисуном, Д.А. Халтуриным и др.

Существенное влияние получил ресурсно-экологический подход к глобальному развитию, один из вариантов которого – «концепция устойчивого развития», ставшая основой политики ООН в области демографии и развития. Основой ресурсно-экологического подхода являются объективные природно-ресурсные ограничения («пределы роста») материально-хозяйственной деятельности и, как следствие, оптимальной численности человечества. Тем не менее, концепция ресурсно-демографического кризиса, обозначая объективные проблемы, в принципе непригоден для описания и прогнозирования социальной составляющей этого кризиса и форм его протекания.

Основанием классификации может быть соотношение конвергентных и дивергентных социальных процессов. Предтечами современной глобалистики можно считать философов, создавших концепцию поэтапного (стадиального) развития человечества в направлении единого глобального социума, в числе которых выделяются фундаментальные труды И. Канта, К. Маркса, П. Тейяр де Шардена, В.И. Вернадского, А. Тойнби, Б. Рассела, К. Ясперса и др.

На ограниченности конвергентных тенденций глобализации в социокультурной сфере настаивают, в частности, представители цивилизационного подхода, акцентирующие внимание на неожиданно устойчивом сохранении социально-культурных общностей и культурно-цивилизационных различий даже в условиях связной экономической и социальной среды.

Большая часть известных теорий и концепций основана на редукции глобализации как всеобъемлющего явления к частным, пусть и существенным, феноменам экономического, социокультурного или политического характера.

При этом абсолютизируются конвергентные аспекты развития (монополизации и унификации, в том числе этнокультурной), а также отрицается феномен социального регресса, как объективная тенденция, атрибутивно присущая глобализации.

Не менее важно, что глобализация – это целостная система качественных, часто революционных и катастрофических изменений в отдельных сферах социального бытия, несводимая к их сумме, порождающая качественно новый уровень сложности социальных феноменов новой эпохи.

Анализу и прогнозу развития глобализационных процессов препятствует характерный для глобализации кризисный характер изменений, все более чреватый переходом от технического и социального прогресса предшествующих двух веков к нарастающей неуправляемости и глобальной катастрофе: современный мир меняется быстрее, чем возникает научный консенсус по характеру этих перемен.

Находящиеся в центре внимания научного сообщества объективные проблемы ресурсного, экологического и экономического порядка не исчерпывают угроз и вызовов глобализации. Не меньшее значение имеют субъективные по природе глобальные угрозы социального порядка, связанные с трансформацией системообразующих социальных общностей, в частности, национальных и этнических.

Новую глобальную угрозу представляет этнокультурная фрагментация гражданских наций. Она вызывает не только активизацию старых и возникновение новых этнических и конфессиональных конфликтов, но и новые формы их становления и развития. Таким образом, «столкновение цивилизаций» принимает не межгосударственный, а внутренний, диффузный характер, связанный с элиминацией пространственных границ и барьеров.

Представляется продуктивным деление составляющих глобализацию феноменов на объективные составляющие, связанные в основном с обострением природно-ресурсных ограничений и объективно неизбежным становлением глобального экономического и социального пространства, и субъективные составляющие, связанные с деятельностью социальных субъектов (акторов) глобального развития, включая такие крупные и значимые социальные общности, как нации и этносы.

Одной из ведущих объективных составляющих глобализации является рост связности глобального пространства, то есть собственно экономическую, транспортную и информационную глобализацию, а также глобальный ресурсно-демографический кризис.

При этом нарастание объективной составляющей мирового системного кризиса неизбежно порождает его субъективные проявления в форме противоборства социальных субъектов (акторов) глобального процесса, вовлекаемых в борьбу за ограниченные ресурсы уже не столько стремлением к выгоде и господству, сколько необходимостью самосохранения.

Объективную и субъективную компоненту можно выделить и в теоретических подходах к глобализации. Известно, что теории могут носить дескриптивный, описательный характер и нормативный, предписывающий характер. Так, при анализе теорий и моделей глобализации следует выделять их объективную, описательную составляющую, и субъективную составляющую, отражающую особенности, интересы и намерения субъекта (актора), предлагающего тот или иной теоретический подход в качестве предпочтительного.

Нормативная составляющая социальной теории (в том числе и теории глобализации), понимаемая как идеальная модель общества, играет исключительную роль в формировании наций и других социальных общностей политического генезиса.

Национальная идея – не что иное, как нормативная теория общественного устройства, овладевшая массами и формирующая их общую идентичность.

Поэтому особо следует выделить идеологическую, нормативную составляющую теорий глобализации, то есть ценностную посылку, адресованную определенной социальной группе (целевой аудитории), порожденную определенными социальными субъектами (как правило, элитами), использующими идеологию в качестве инструмента социального управления, активно формирующего, «конструирующего» социальную реальность.

Таким образом, сравнительный философско-методологический анализ известных теорий и концепций глобализации, созданных в рамках различных научных дисциплин, показывает, что большая их часть основана на редукции глобализации как всеобъемлющего явления к частным, пусть и существенным, феноменам экономического или политического характера.

При этом для большинства известных концепций глобализации, как апологетических, так и критических, свойственна абсолютизация конвергентных аспектов развития – монополизации и унификации, в том числе этнокультурной.

Указанная ограниченность теоретических подходов с неизбежностью порождает когнитивные ограничения, мешающие теории не только прогнозировать, но и объяснять ход глобального развития постфактум, и требует пересмотра применяемых в отдельных общественно-научных дисциплинах подходов на социально-философском уровне.

Глобализация обычно описывается в известных категориях интернационализации экономики и интеграции государств, то есть с точки зрения экономического детерминизма и концепции мировой политики как взаимодействия суверенных государств.

Однако глобализация не только ослабляет достигшие в XX веке пика своего развития национальные государства, включая «великие державы» («great powers»), и размывает нации как системообразующие социальные общности, но и вызывает к жизни новых акторов «глобальной игры», новые центры и механизмы власти, альтернативные национальному государству.

Так, по мнению одного из крупнейших философов и социологов современности, создателя концепции социальной структурации Энтони Гидденса[113], процесс глобализации несводим и к таким его существенным предпосылкам, как информационно-коммуникационные технологии и либерализация торговли и финансов.

Определенное распространение получила концепция «гибридизации» общества, что предполагает процесс культурного, расового, этнического смешения, метисации[114]. Таким образом, «гибридизация» – это модель «замедленной конвергенции», сводящая возникновение новых сущностей к механической суперпозиции, наложению уже известных явлений и сущностей.

По мнению А.А. Гусейнова[115], глобализация представляет собой трансформацию исторически сложившихся, вполне самостоятельных, хотя и сложным образом взаимодействующих друг с другом культурно-цивилизационных и национально-государственных форм общественной жизни в единую систему, охватывающую все человечество. И эта новая система неизбежно противостоит тем формам коллективности, которые призвана снять в неком новом, более широком, широком до всеобщности, синтезе.

Противостояние глобального и локального становится особо очевидным, драматично конфликтным, когда глобализация выходит за рамки экономики, захватывает культурную, политическую и идеологическую в широком смысле (мировоззренческую, ментальную) сферу жизни.

По мнению В.С. Степина, глобализация представляет собой выбор между двумя сценариями, которые получили название концепции «золотого миллиарда» и концепции «диалога цивилизаций»[116].

Концепция «золотого миллиарда» исходит из восприятия глобализации как господства, торжества цивилизации Запада и западных народов, «конца истории» (Фукуяма). Все остальные должны подтягиваться к ним под угрозой того, что будут обречены на периферийное или полупериферийное существование. Соответственно, будущее глобальное общество мыслится как подобие феодально-иерархической системы с западноевропейской цивилизацией в центре и с расположенными вокруг него концентрическими кругами различных уровней.

Концепция «глобального человейника» как предельного и окончательного варианта интеграции человечества в рамках западной парадигмы была социологически спрогнозирована и изображена в трудах А.А. Зиновьева[117].

События последних двух десятилетий предметно доказывают, что глобализация, как становление качественно более связной и однородной глобальной среды, не ведет к исчезновению сложившихся социальных общностей, точно так же, как биологическая эволюция в экосистемах не ведет к снижению биоразнообразия. В результате, несмотря на очевидный архаизм религиозных и этнических общественных институтов, влияние этнорелигиозных и этнокультурных процессов в мире резко возрастает по мере роста межгосударственных миграционных потоков, деградации государственных институтов, и как следствие – ослабления национально-государственной идентичности, замещения ее идентичностью этнической и конфессиональной.

С этой точки зрения, эпоха глобализации аналогична «осевому времени» – выделенной Карлом Ясперсом поворотной эпохе формирования первых локальных цивилизаций, выделения и обособления политической сферы и, как следствие, возникновения наиболее крупных мировых религий, определивших мировую историю на многие столетия[118].

Таким образом, глобализация – не постепенное эволюционное приближение к единственной возможной точке устойчивого равновесия, а глобальный кризис, в ходе развития которого происходят катастрофические и, как следствие, принципиально непредсказуемые качественные изменения глобального социума, связанные со становлением, развитием и гибелью широкого круга социальных субъектов в результате нарастающего глобального противоборства, не ограниченного пространственными барьерами.

В результате глобальная экономическая «империя», даже поглотив весь мир, порождает внутри самой себя новые процессы структурообразования и дивергенции, безусловно, порождающие возможность исторического выбора, бифуркации исторического процесса.

При этом главное следствие многовариантности мирового развития и роста многосубъектности нового глобального мира – безусловная неуправляемость процесса мирового социально-исторического развития, достигающая максимума в моменты исторических кризисов.

Концепция «диалога цивилизаций», справедливо полагая, что социально-культурная сфера не является слепком экономических процессов, выдвигает принцип «равенства» цивилизаций, культур, народов и видит идеальное глобальное общество как «единство в многообразии».

По сути, за концепцией «диалога цивилизаций» стоит стремление уже сложившейся глобальной периферии противостоять давлению Запада в части культурной и ценностной унификации и выработать свой проект существования в условиях единого мира. С этих позиций глобализация является вызовом культурно-цивилизационной и национальной идентичности, что относится ко всем сценариям развития, в том числе и к концепции «диалога цивилизаций»[119].

Тем не менее, надо отметить, что сегодня процесс идет несколько иначе, а именно: формируется идеология максимально широкой общности – людей западного мира, «золотого миллиарда», которая и обслуживает глобальное противостояние в сфере, ответственной за материальное благополучие людей. А противостояние в рамках новой, глобальной, общности неизбежно возникает ввиду обостряющейся борьбы за природные ресурсы, в частности, из-за экспоненциального роста численности населения. А идеология – это субъективный, групповой взгляд на действительность.

Вместе с тем идея «диалога цивилизаций» как идеального и почти бесконфликтного развития, представляемая как альтернатива реальной практике глобализации и реальной стратегии глобализма, реальной альтернативой не является, поскольку в лучшем случае представляет собой, скорее, идеальную тенденцию, если не сказать – благое пожелание.

Причем пожелание настолько умозрительное, что не выдерживает не то что испытания общественной практикой, но и испытания конкретизацией, разработкой локальной прикладной модели такого «диалога». И если за глобализмом стоят вполне реальные интересы и акторы мирового процесса, то за «универсальной» умозрительной идеей «диалога цивилизаций» пока не видно ни существенных экономических интересов, перевешивающих для элит, включая локальные элиты, выгоды глобализма, ни акторов, не только заинтересованных в симметричном, равноправном диалоге, но и способных его обеспечить.

Не просматривается и стоящего над схваткой арбитра, заинтересованного и способного принудить участников «диалога» к консенсусу, не определяемому экономической и иной мощью участников «диалога», в ходе которого решаются вопросы их жизни и смерти. Результат непосредственного, лишенного пространственных и механических барьеров, взаимодействия волка и ягненка очевиден, независимо от призывов слабейшей стороны к равноправному диалогу.

В итоге идея «диалога цивилизаций» в лучшем случае оказывается одной из форм апелляции проигравших к милосердию победителей, формой «встраивания» в западную модель глобализации.

Другая форма апелляции локальных аутсайдеров к милосердию лидеров глобального развития – идея «сохранения цивилизационного (культурного) разнообразия», явно повторяющая лозунг «сохранения биоразнообразия» окружающей среды. Лозунг «сохранения многообразия» – это не что иное, как стратегия сохранения физического бытия этнокультурной общности ценой утраты исторической субъектности и превращения из субъекта в объект охраны, перехода локального социума в статус охраняемого биологического объекта.

Тем не менее, для многих примитивных этнических групп именно получение статуса охраняемого объекта (малочисленных коренных народов с традиционным способом хозяйственной жизни) стало сравнительно успешным выходом из «западни глобализации».

В целом при давлении глобализации на локальные социумы и группы выявляется два вида реакций – замыкание, выработка охранительного группового сознания, трансформация локальных социумов в диаспоры, и второй – стремление политически оформленных в форме государств локальных и региональных сообществ войти в глобализацию на своих, максимально выгодных условиях.

Возможен третий путь – выработка своего глобального проекта, но этот путь предъявляет высочайшие ресурсные требования и без оговорок доступен лишь Китаю.

В любом случае, даже критикуя, «отвергая» глобализацию в ее западно-экспансионистском варианте, необходимо осознавать, что сама проблема и сопряженные с ней вызовы остаются, так как предпосылки глобализации – глобализация экономической сферы, превращение локальных социумов в открытые системы, снятие пространственных и информационных барьеров, нарастание ресурсно-демографического кризиса, существуют и нарастают объективно.

Таким образом, большая часть известных теорий и концепций глобализации основана на редукции глобализации, как всеобъемлющего явления, к частным, пусть и существенным, феноменам экономического или политического характера.

Современные отечественные исследования глобализации лежат в русле нескольких теоретических подходов, невольно отражающих расстановку социальных сил и интересов в России и вокруг России.

Неолиберальный взгляд на глобализационные процессы, в значительной степени получивший статус официальной концепции реформирования и развития РФ, отражает взгляды современных российских элит, интересы которых во многом связаны с сырьевым экономическим циклом и глобальным экономическим укладом.

По сути, речь идет исключительно о локальной адаптации таких классиков неолиберализма как Хайек, Фридман и Поппер[120]. Соответственно, негативные последствия тотальной либерализации всех сфер человеческого бытия подаются как «объективно неизбежные» и, как следствие, безальтернативные и неуправляемые явления, попытка управления которыми чревата еще худшим исходом.

В целом, для либеральных подходов к глобализации, как крайней разновидности экономического детерминизма, характерно отрицание системной сложности социального развития, принципиально несводимого к явлениям и закономерностям экономического и материального порядка.

Таким образом, неолиберальная концепция глобализации, овладевшая элитами и концентрированно выражающая ее интересы, приобретает характер объективного исторического фактора. Характерными и влиятельными представителями неолиберальной философии и идеологии, входящими в российскую элиту, являются И.Б. Чубайс и Г.Х. Попов.

В целом, неолиберализм представляет интерес не столько как теоретическая модель дескриптивного типа, сколько как нормативная теория, реализация которой в экономической политике является одним из характерных проявлений глобализации.

В частности, неолиберализм, взятый как феномен общественного сознания, можно рассматривать как непосредственный результат отрыва локальных элит от локальных социумов, вертикальной фрагментации и кризиса постиндустриальных наций, что будет показано ниже.

Существенные научные результаты достигнуты на социально-экологическом направлении, рассматривающим глобализацию с точки зрения глобального ресурсно-демографического и экологического кризиса. Следует отметить, что социально-экологическое направление было с самого начала взято под контроль представителями глобальных элит в лице Римского клуба и близких к нему международных организаций и научных кругов.

Манипулируя «глобальными угрозами», приверженцы концепций «устойчивого развития» и «нулевого роста» мотивируют отстранение государств и соответствующих социальных общностей от выбора собственного пути развития. Они пропагандируют создание неподконтрольных и непрозрачных для стран-участников наднациональных институтов глобальной политической власти, оправдывают «объективной необходимостью» снижение жизненного уровня и социальных гарантий основной массы населения и даже «неизбежного сокращения» населения Земли.

Однако под термином «устойчивого развития» отчетливо прослеживаются интересы глобальных финансовых элит, лоббирующих сохранение и углубление асимметрии между «глобальным ядром» и «глобальной периферией», решение глобальных противоречий за счет экономических и политических аутсайдеров мирового сообщества. Характерно, что видным сторонником и популяризатором «глобального устойчивого развития» стал М.С. Горбачев, от своего имени издавший несколько работ компилятивного характера[121].

Тем не менее, задел России в области фундаментальных наук о природе не смог не принести научных достижений, значимых не только в прикладном, но и в общефилософском плане. В первую очередь речь идет о концепции физической экономики П.Г. Кузнецова и ряде работ по глобалистике и системному анализу глобального развития, выполненных представителями российского академического сообщества.

Из последних следует выделить работы всемирно известного геофизика и климатолога К.Я. Кондратьева и его единомышленников[122], а также работы А.П. Федотова[123], А.И. Субетто, развивающие ноосферный подход[124].

Кризис формационного подхода вызвал волну интереса к подходу цивилизационному. Рубежным событием в реабилитации цивилизационного подхода стало первое после революции переиздание «России и Европы» Данилевского[125].

Важной предпосылкой оживления интереса к цивилизационной проблематике и преодоления экономического детерминизма стала публикация работ Льва Гумилева, которые если не решили, то хотя бы в явном виде выявили проблему этногенеза и соотношения этнографического и национально-государственного в историческом процессе.

Однако главной причиной оживления интереса к цивилизационному подходу стала практика реальной глобализации, а именно кризис классического национального государства индустриальной эпохи и всплеск кризисных процессов этнокультурного порядка, прежде всего – процессов этнической и религиозной фрагментации гражданских наций и актуализации этнизма, этносепаратизма и клерикализма, заполняющих институциональный вакуум, порожденный кризисом социальных институтов индустриальной эпохи.

Раздел СССР и ряда восточноевропейских государств (Югославия, Чехословакия) на этнические анклавы, получившие статус суверенных национальных государств, вызвал потребность в теоретическом и идеологическом обосновании соответствующих проектов государственного строительства и претензий на таковые.

С точки зрения данной работы, исключительно важно, что в научной разработке этнополитической проблематики активно участвуют соответствующие локальные элиты, претендующие либо на политическое обособление, либо на получение особого статуса в крупных государственных образованиях (например, этнические субъекты РФ). Типичной работой подобного плана можно назвать диссертацию А.Я. Зарипова[126]. Констатируя, что «вопреки ожиданиям ученых и политиков, этничность не только не исчезла, а проявила тенденцию к расширению на внутригрупповом уровне. Этническая идентичность, этнические чувства, внутриэтническая солидарность перестали вписываться в современные глобалистские тенденции, ведущие к унификации народов», в исследовательской части своей работы Зарипов проводит идею усиления этноконфессиональной регионализации Российской Федерации.

Следует отметить, что прямые и косвенные призывы к повышению статуса титульных этносов характерны для многих обществоведческих работ по этнополитической проблематике, выполняемых в «национальных» субъектах РФ, а также в новых независимых государствах постсоветского пространства.

Очевидно, стремление обосновать повышение статуса этнических автономий связано с определенной поддержкой со стороны региональных этнических элит, пытающихся трансформировать этнические общности в политические путем целенаправленного искусственного конструирования национально-государственной идеи (идеологии) и соответствующего общественного сознания на основе этнической культуры.

В теоретическом плане стремление придать этническим автономиям политический статус базируется отчасти на основе постмодернистских концепциях конструктивизма и инструментализма, отчасти – на представлениях о стадиальной трансформации этноса в нацию.

Кризис формационного подхода, как одной из форм экономического детерминизма, вызвал закономерный интерес к цивилизационному подходу, в центре внимания которого стоят проблемы социокультурного порядка.

Среди отечественных авторов, рассматривающих глобализацию с позиций цивилизационного подхода, следует выделить Ю.В. Яковца[127] и Э. Азроянца.

В работе Ю.В. Яковца «Глобализация и взаимодействие цивилизаций» выдвигаются основные тезисы современного цивилизационного подхода к глобализации:

1. История человечества представляет собой периодическую смену мировых цивилизаций, принимающей форму смены глобальных исторических циклов.

2. Каждая мировая цивилизация может быть условно представлена в виде пятиступенчатой пирамиды, в основании которой лежит демографический субстрат с его биосоциальными потребностями и проявлениями, а вершину пирамиды составляют феномены духовной и культурной природы, включая культуру, науку, образование, идеологию, этику и религию. Социальная трансформация начинается с нижнего этажа и постепенно трансформирует все этажи пирамиды, что ведет к смене цивилизаций.

3. С каждым историческим циклом интенсивность межцивилизационного взаимодействия нарастает, в результате чего человечество постепенно становится единой социальной системой.

4. Современность представляет собой переход от индустриальной к постиндустриальной мировой цивилизации.

5. Характерной атрибутивной особенностью становления современной постиндустриальной мировой цивилизации являются процессы глобализации.

6. Основным противоречием неолиберально-технократической модели глобализации является то, что она идет не в интересах человечества, а в интересах крупнейших транснациональных корпораций (ТНК).

По убеждению Ю. Яковца, процесс социокультурной унификации, конвергенции локальных социумов является угрозой, так как снижает жизнеспособность и потенциал развития человечества. Ответом на этот вызов становится формирование цивилизаций «четвертого поколения». Концепция Ю. Яковца, построенная на идее исторически эволюционирующей структуры локальных цивилизаций, включающей смену цивилизационного лидерства, подробно развита им в целой серии работ[128] [129].

При этом Ю. Яковец считает, что в настоящее время превалирует тенденция к социокультурной унификации локальных цивилизаций. То есть конвергенция локальных цивилизаций идет в направлении глобальной, то есть де-факто принимает за основу неолиберальную модель глобальной конвергенции («Западнизации», по А. Зиновьеву), не видя и не предлагая ни альтернативных моделей развития, ни субъектов, заинтересованных в альтернативном развитии.

Между тем глобальная унификация невозможна уже потому, что идет борьба периферийных локальных цивилизаций против господствующей сегодня цивилизации Запада. В ходе этой борьбы неизбежно будут вырабатываться принципиально другие виды социальной жизни и принципиально другие социальные нормы и правила, альтернативные ценностные установки и модели социальной жизни.

Поглотив весь мир, глобальная цивилизация неизбежно породит внутри себя новые процессы структурообразования и группообразования.

Однако отказ Ю. Яковца от формационного подхода ведет к отказу от его главного достижения – представления о классовых и групповых интересах, как движущих силах общественно-исторического развития. Также это ведет к отказу от достижений и возможностей социологического структурализма, рассматривающего общество как систему объективно существующих социальных групп и структур, в число которых входят, в частности, классовые и этнокультурные общности.

Э.А. Азроянц[130] развивает свою оригинальную модель глобализации в форме концепции исторических циклов, выделяя в эволюции человечества три основных цикла: становление человека, становление и развитие социальной общности и, в конечном счете, становление глобального мегасоциума как высшей «духовно-нравственной» формы бытия человечества.

Циклы развития связаны переходными периодами, в ходе которых возникают ситуации исторического выбора пути дальнейшего развития, понимаемые как точки бифуркации, ветвления траектории исторического развития. Каждый цикл рассматривается как эволюционная ниша, а переходный процесс, в ходе которого происходит выбор одного из вероятных путей развития локального или глобального социума, рассматривается как выбор и освоение новой ниши. При этом, по Э. Азроянцу, современная ситуация глобального кризиса не исключает возможности фатального исхода для локальных цивилизаций и человечества в целом, как одного из вариантов такого развития.

Э. Азроянц справедливо полагает, что человечество переживает цивилизационный кризис, соответствующий переходу от второго цикла, т. е. становления общности, к третьему, становлению «мегасоциума».

Соответственно, по Э. Азроянцу, современная либеральная модель глобализации (глобализация ТНК и финансового капитала) не позволяет выйти на новый уровень развития, для чего необходима выработка качественно новой, «гуманистической» модели глобального развития.

Однако, по справедливому мнению Э. Азроянца, в современном мире не сформированы социальные субъекты, способные и заинтересованные «противостоять ТНК и управлять процессом глобализации в интересах всего человечества».

При этом Э. Азроянц полагает, что духовное и технологическое развитие общества имеют разную направленность, в результате чего технологическое развитие в определенных условиях объективно порождает социальный регресс, проявляемый в сфере социальных отношений. В условиях неолиберальной глобализации происходит как культурно-цивилизационная унификация, так и общая деградация культуры.

Однако популярная сегодня, в век искусственных «социальных сетей», апелляция к «сетевым структурам» с их аморфностью и отсутствием явных управляющих центров лишь подчеркивает бессубъектность подхода Э. Азроянца, в котором нет места реальным политическим акторам мирового процесса и их интересам.

В целом теоретический подход Э. Азроянца ограничивается констатацией фактологической стороны глобализации, подчеркивая присущую ей систему нарастающих внутренних противоречий, но ограничивается моральным осуждением «нового мирового порядка».

При этом, декларируя цивилизационный подход в качестве методологической основы, Э. Азроянц под названием «исторических циклов» де-факто предлагает свой вариант формационного подхода. Он повторяет главный постулат экономического редукционизма (и либерального фундаментализма, как его разновидности) о фатальной неизбежности слияния культур и цивилизаций в условиях формирования глобальной экономики.

Таким образом, работы Ю. Яковца и Э. Азроянца, как типичные современные работы по социологии и культурологии цивилизаций, являют пример пассивной рефлексии локальных социальных групп (включая локальные цивилизации, подобные России), оттесняемых глобализацией на периферию общественной жизни вместе с системой их интересов.

Характерно, что цивилизационный подход в вариантах Ю. Яковца и Э. Азроянца исходит из конвергентной, по сути, стадиальной модели развития социальных общностей, развитие которых идет путем слияния предшествующих общностей вплоть до создания глобального культурно однородного общества (мегасоциума, «глобального человейника» и др.).

При этом игнорируются очевидные тенденции современности к этнокультурной дивергенции, фрагментации, резкой актуализации этничности и религиозности.

Ю.С. Пивоваров[131] ставит вопрос о современном состоянии формационного и цивилизационного подходов как взаимодополняющих. В частности, он отмечает, что формационный подход заимствует ключевые идеи у христианской мысли, в числе которых универсальность истории, ее закономерность и возможность периодизации истории.

Среди сторонников формационного подхода особняком стоит А.И. Фурсов[132], рассматривающий историю не только как борьбу классов, социальных групп и государственных организмов в рамках определенной общественной формации, а как длительные циклы противостояния элит и народных низов, охватывающие большие цивилизационные пространства вплоть до глобального уровня в последнем цикле истории. По мнению А. Фурсова, настоящий момент характеризуется глобальным реваншем элит и, как следствие, глобальным же крахом социальных завоеваний массового большинства.

В качестве фактора, определяющего равновесие «верхов» и «низов», сосуществующих в рамках общества, А. Фурсов видит взаимную потребность в социальной кооперации, требующей определенной структуры «социальной пирамиды». Так, нехватка населения после войн и эпидемий средневековья привела к эмансипации третьего сословия. Потребность индустрии сначала в рабочих руках, а потом и в рынке сбыта для промышленных товаров привела к ограничению элит и подъему социального положения массы: возникновению социализма сначала как учения, а потом и как социальной системы и созданию «среднего класса» в буржуазных индустриальных странах.

Таким образом, по мнению А. Фурсова, глобализация – очередной реванш элит, оторвавшихся от национально-государственной основы и извлекающих ресурсы из «приватизации государства благосостояния», созданного в индустриальную эпоху.

Важная задача теории глобализации состоит в том, чтобы построить теоретическую модель мира (или несколько совместимых моделей, отражающих разные сферы и аспекты общественного бытия и общественного сознания), позволяющую адекватно моделировать и сопоставлять различные варианты и модели глобального развития и глобального управления. Это позволило бы ввести, по крайней мере, качественные критерии эффективности и сопоставить разные модели и траектории возможного развития.

Глобализация порождает мощные противоречия, затрагивающие глубинные онтологические основы бытия как человечества, так и локальных сообществ всех уровней. Казалось бы, структура противоречий и должна быть объективным «портретом» глобализации. Однако теоретические взгляды на глобализацию в своей основе глубоко субъективны и, как правило, отражают интересы и точку зрения определенного социального субъекта.

В своей работе «Глобализация и цивилизационное многообразие мира»[133] Г.Г. Пирогов констатирует: «Сегодня глобализация – едва ли не самое модное слово в политическом жаргоне. Однако понимают его все по-разному. Различия в понимании носят оценочный характер, и отсюда возникает новое «вавилонское смешение языков», грозящее обрушить «Вавилонскую башню» глобализации еще до того, как она будет достроена. За каждым истолкованием понятия глобализации стоят мощные интересы. Процесс глобализации пронизан острыми противоречиями».

Развернутый список ключевых противоречий глобализации приводится в работе Т.Т. Тимофеева[134].

Для современного этапа экономической глобализации, отправной точкой которого стала победа Запада в «холодной войне», характерна повсеместная и проводимая по единому шаблону коммерциализация и приватизация госмонополий (ЖКХ, энергетика, транспорт, ВПК). Также коммерциализация и приватизация затронули другие изначально некоммерческие сферы и институты социальной жизни (образование, наука, медицина, культура). Вместе с тем объективная тенденция экспансии капитала и расширения действия товарно-денежных отношений даже сегодня, на пике корпоративной глобализации и «приватизации государства благосостояния», не носит абсолютного характера и всегда ограничена определенными пределами неэкономического порядка.

Эти ограничения могут быть физическими (пространственные и ресурсные ограничения), политическими (государственные границы), технологическими (транспорт и связь), требованиями социальной стабильности (социальное расслоение – не что иное, как обратная сторона концентрации капитала), безопасности, а также долговременными потребностями модернизации и инфраструктурного строительства, требующими долговременных инвестиций.

Соответственно, экономическую глобализацию с присущей ей ультралиберальной экономической моделью следует рассматривать не как необратимый процесс, как это свойственно неолиберальным идеологам, а как обратимое и даже циклическое смещение равновесия сил и интересов между элитами различного уровня и другими социальными группами.

Объективность закона стоимости не означает необходимости отмены ограничений неэкономического порядка, поскольку именно ограничения действия закона стоимости позволяют существовать человеческим социумам. Наличие постоянно действующей тенденции не означает отмены противоположных ей сил как объективной, так и субъективной природы. Так, объективность закона всемирного тяготения влияет на эволюцию, но отнюдь не налагает запрета на земные формы жизни, существующие в постоянной борьбе с силой тяготения.

Либерализация и коммерциализация вызывают деградацию жизненно важных, особенно в долговременном аспекте, некоммерческих сфер социальной жизни (наука, культура, образование, брачно-семейные отношения), составляющих сущностную часть человеческого бытия.

Весьма вероятно, что кризисные явления в мировой экономике и внутренней политике отдельных государств, обусловленные либерализацией, коммерциализацией и дерегулированием, в будущем приведут к обратному движению – а именно к закономерной делиберализации и регионализации, а также к регенерации таких социальных институтов, как национальные государства и этносы.

Во всяком случае мы имеем пример «Нового курса» Рузвельта, сменившего десятилетие послевоенного либерализма 20-х годов XX века. Кроме этого, существует множество других примеров успешной делиберализации и деприватизации, в первую очередь – создание европейской модели «государства благосостояния»[135] и построения целого спектра жизнеспособных моделей социализма и компромиссных социальных моделей на основе целого ряда цивилизаций и культур.

В экономической сфере произошли глобальные изменения, связанные с возникновением и ростом транснациональных корпораций (ТНК) и глобализированных банковских и финансовых структур.

Производство давно уже перестало быть только национальным – оно все более транснационализируется: в отдельных странах делается лишь часть работ по изготовлению какого-либо продукта, который проходит длительный путь от сырого материала до стадии готовности через производственные циклы многих стран. Именно такой тип производства и осуществляют ТНК, но они не концентрируются на одном виде деятельности или товаре.

Так, в 90-е годы на совокупные продажи 500 крупнейших мировых ТНК приходилось более четверти мирового ВВП, более трети мирового экспорта обрабатывающей промышленности, три четверти торговли товарами и четыре пятых торговли технологиями. При этом примерно 40 % мировой торговли падало на потоки внутри ТНК[136].

Однако из этих же цифр следует, что с учетом национальных рынков, в том числе ряда сугубо местных, но при этом емких секторов экономики (ЖКХ и инфраструктура) и, более того, наличия довольно существенного натурального сектора, глобализировано не более 30 % экономики. При этом глобализирована в основном ее наукоемкая и технологичная часть, не связанная с непосредственным жизнеобеспечением, а также финансовая деятельность с ее спецификой.

1991 год можно считать рубежом актуализации еще одной компоненты глобализации – глобального ресурсно-демографического кризиса, официально объявленного в качестве глобальной угрозы экспертами «Римского клуба».

Работы этой привилегированной экспертной группы, выполненные по заказу ООН, создавались во взаимодействии с представителями и структурами глобальной элиты[137]. Таким образом, доклады «Римского клуба» и его членов – не вполне независимое научное исследование, а облеченная в форму научного исследования и проиллюстрированная определенными научными выкладками позиция мировых элит по проблеме глобального ресурсно-демографического кризиса. На их основе строилась политика государств «ядра», а также международных политических и финансовых институтов (ООН, МВФ, Мировой банк…).

Ведущая предпосылка ресурсно-демографического кризиса – «демографический взрыв» в неиндустриальных странах мировой периферии («Юга», «третьего мира») в сочетании с нарастающим исчерпанием и, как следствие, удорожанием естественных ресурсов.

Сегодня «демографический взрыв» в странах мировой экономической периферии привел к «миграционному цунами», необратимо разрушившему этнокультурную целостность европейских наций, а также России.

Именно на рубеже 90-х годов рост населения «третьего мира» исчерпал результаты «зеленой революции» – инициированной индустриальными странами технологической модернизации аграрной сферы «третьего мира», задуманной как средство социальной реабилитации бывших колоний. Результатом завершения роста урожайности на фоне роста населения и отчуждения сельскохозяйственных угодий стало падение подушевого производства зерна, как объективного индикатора снижения и продовольственной безопасности, и уровня жизни в целом[138].

Стабилизация характерных для начального этапа индустриализации высоких темпов экономического роста привела к тому, что темпы роста населения обогнали темпы роста ВВП, похоронив надежды «новых индустриальных стран» на уровень потребления, характерный для стран старого индустриального и финансового ядра мировой системы[139].

В итоге противоречие между ограниченностью ресурсов и неограниченным ростом населения в странах с традиционной моделью воспроизводства населения вышло за пределы «третьего мира» и перешло в новое качество, став глобальной проблемой. При этом ресурсно-демографический кризис проявился не только как нарастание дисбаланса между мировым населением и мировыми ресурсами, чреватым глобальной катастрофой даже по усредненной модели «Римского клуба». Не менее опасна и неравномерность демографического развития, создающая миграционно-демографическое давление периферии как на страны «ядра», так и на страны индустриальной периферии (например, России).

Сколько миллиардов человек способна прокормить наша планета, если уже к 2020 г. численность землян может составить 8 млрд? Сегодня этот вопрос становится вопросом жизни и смерти не миллионов, а миллиардов обитателей мировой периферии и полупериферии, которые «не вписываются» в конкурирующие проекты посткризисного мироустройства.

В конце 60-х годов об угрозе «демографического взрыва», угрожающего нехваткой сырьевых ресурсов, заявил Роберт Макнамара – министр обороны в кабинете Дж. Кеннеди, позже занявший знаменательный пост президента Всемирного Банка. Собственно, именно Макнамара и ввел понятие «демографического взрыва» в политический обиход.

В начале 70-х в США была принята закрытая директива Совета национальной безопасности США о политике в области мирового народонаселения, разработанная не менее известной фигурой – Генри Киссинджером, в которой политика в области «сдерживания» роста мирового народонаселения по значимости для национальной безопасности США приравнивалась к программам вооружений.

Впрочем, аналогичные результаты – о неизбежности ресурсного дефицита и экологического кризиса – были получены и другими группами экспертов, что неудивительно: для специалистов проблема конечности мировых минеральных и биологических ресурсов буквально висела в воздухе, в частности, была в явном виде сформулирована в теории геосфер Вернадского. В Советском Союзе проблема «пределов роста» была поставлена и решена во многом независимо от Запада и в опоре на собственный научный потенциал.

В частности, в свое время Николай Тимофеев-Ресовский предложил академику Моисееву из Вычислительного центра АН СССР разработать математическую модель, позволяющую оценить, сколько миллиардов человек могло бы вписаться в естественные экологические циклы Земли при современном уровне технологий[140].

По сути, постановка задачи и ее решение были сходны с результатами экспертов «Римского клуба».

Позже задача об объективных пределах численности мирового населения, исходя из тех или иных граничных условий и ограничений, ставилась неоднократно и сегодня находится в фокусе интересов научного сообщества. В частности, получила широкий резонанс модель роста населения Земли, выполненная группой академика С.П. Капицы[141], исследования академика К.Я. Кондратьева[142].

Первые теоретические оценки максимального населения Земли восходят еще к А. Левенгуку (1679 г.), однако большинство из них опубликовано в XX веке, когда человечество подошло к объективным пределам экономического и демографического роста. При этом разброс оценок составляет от 1 до 1000 миллиардов человек, хотя наиболее реалистичные оценки современных исследователей находятся в пределах от 2 до 20 млрд человек.

Большинство этих оценок основано на математических моделях, экстраполирующих кривую роста населения на основе региональной динамики плотности населения, прогноза доступности водных и земельных ресурсов, оценки урожайности сельскохозяйственных угодий и других экологических и экономических показателях.

Так, известная модель американского демографа Дж. Коэна из Рокфеллеровского университета прогнозирует изменение численности населения, исходя из разницы между реальной и предельно допустимой плотности населения, умноженной на некую константу, названную «коэффициентом Мальтуса». При этом сама предельная численность населения Земли – human carrying capacity – функция целого ряда разнокачественных параметров, включая сугубо субъективные – такие как инвестиции, экономический климат, определяющие экономическую возможность внедрения необходимых технологий[143].

Так, население может инвестировать ресурсы в устойчивое развитие, либо, напротив, уже сегодня израсходовать критически важные ресурсы, необходимые будущим поколениям, что повлияет на предельную численность человечества как будущую, так и настоящую. Характерно, что либерализация экономики, ориентируя бизнес на сегодняшнюю прибыль («эффективность» как доходность), толкает капитал на заимствование у будущего.

Таким образом, глобальный ресурсно-демографический кризис – не «выдумка неомальтузианцев», а объективная составляющая глобального системного кризиса, актуальность которого подтверждают не только научные выкладки, но и вполне реальные экономические тренды, отражающие нарастание дефицита как природных ресурсов, так и нарастающее перенаселение.

Более того, именно ресурсно-демографический кризис является первичной причиной, порождающей кризисные и катастрофические явления в экономике. На фактор первичности физической основы экономики, накладывающей на рыночную действительность материальные ограничения, указывают такие сторонники физического подхода к экономике, как Л. Ларуш[144] и П.Г. Кузнецов[145].

Неотвратимое нарастание объективной составляющей мирового системного кризиса неизбежно порождает его субъективные проявления в форме противоборства акторов глобального процесса, вовлекаемых в борьбу за ограниченные ресурсы уже не столько стремлением к выгоде и господству, сколько необходимостью самосохранения.

Объективная проблема физического дефицита ресурсов и плотности населения порождает субъективный процесс передела экономических и социальных издержек и рисков глобального кризиса, принимающий форму нарастающей конкуренции и противоборства субъектов глобализации.

При этом угрозу представляет как само ограничение доступа к критически важным ресурсам, так и процесс противоборства за их передел.

Очевидно, что необходимость раздела квот на выживание в условиях их явного дефицита (численность населения Земли при устойчивом развитии оценивается величиной от одного до пяти-шести миллиардов человек), «диалог цивилизаций» в лучшем случае превращается в «холодную войну» цивилизаций и других субъектов глобализации с широчайшим использованием всех доступных видов противоборства[146].

Следует отметить возникновение качественно новых форм противоборства за ресурсы и «жизненное пространство», таких как миграционная экспансия периферии, использующая внутренние социальные уязвимости стран «ядра» и самой либеральной идеологии, игнорирующей вопросы этничности и идентичности, но не способной «отменить» их объективное существование.

В результате глобализация, как качественно новая форма взаимодействия социальных субъектов, ведет к переходу противоречий в новые социальные формы, качественно отличные от форм индустриальной эпохи.

1.2. АТРИБУТЫ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Господствующий в глобалистике экономический детерминизм игнорирует собственно социальное бытие исторического развития, субъектами которого являются не экономические субъекты и не отдельные индивиды, а социальные группы и социальные структуры.

Между тем стимулом, результатом и мерой исторических процессов были и будут не макроэкономические показатели, а именно социально-групповые процессы и изменения. В то же время макроэкономические параметры являются важными, но далеко не единственными индикаторами собственно социальных изменений.

Известные списки «глобальных проблем» и «глобальных угроз» фиксируются на природно-ресурсных ограничениях роста экономики и народонаселения, но в то же время как глобальные социальные проблемы в этих перечнях отсутствуют.

В рамках экономического мышления, редуцирующего глобализацию к экономике и внешней политике, социальные механизмы глобализации, включая вызовы и угрозы именно социального порядка, не изучаются и даже не осознаются в должной мере, воспринимаясь либо как наследие индустриализма, либо как преходящие «болезни роста», либо как «историческая неизбежность», целенаправленное изменение которой «бесполезно».

В результате недооценки социальных форм развития, с характерной для них сложностью и многомерностью, известные списки «глобальных проблем» и «глобальных угроз» фиксируются в основном на природно-ресурсных ограничениях роста экономики и народонаселения, в то время как глобальные социальные проблемы неэкономического порядка, в частности, этнокультурная фрагментация крупных системообразующих общностей, в этих перечнях отсутствуют.

Для более детального определения глобализации, как качественно новой социально-исторической реальности, следует выделить ее основные качественные отличия, атрибуты глобализации.

Ряд атрибутов глобализации достаточно общеизвестен[147]:

● Качественное снижение барьеров между локальными социумами, превращение локальных обществ в открытые социальные системы.

● Тотальность глобализации, ее системный характер, охватывающий все сферы общественной жизни.

● Ресурсно-демографический кризис как результат достижения человечеством физически и экологически детерминированных пределов экономического и демографического роста.

● Качественное ускорение социальных процессов, порождающее проблему неуправляемости и, соответственно, неустойчивости развития.

● Становление глобального цифрового пространства как качественно новой, внепространственной социальной реальности, значение которой все более сопоставимо с ролью физического пространства и объективной физической реальности.

● Кризис национального государства. Деактуализация гражданских наций и государственных институтов предшествующей индустриальной эпохи.

Из других атрибутивных особенностей глобализации, не сформулированных в явном виде и не обоснованных другими авторами, следует указать:

● Преобладание процессов дивергенции и дифференциации, связанных с распадом, фрагментацией и дифференциацией локальных социумов. Вынужденная адаптация социальных общностей и структур к новому, безбарьерному и прозрачному, но именно поэтому более конкурентному и нестабильному миру, вынуждает их усиливать собственные барьерные и защитные функции.

● Актуализация этнических и религиозных общностей и соответствующих форм идентичности и массового сознания, как наиболее значимое проявление процессов социальной дивергенции, дифференциации, фрагментации и конкуренции.

● Многосубъектность глобализации, то есть не только наличие, но и господство в ней сильнейшей субъективной составляющей, отражающей жизненно важные интересы противоборствующих социальных субъектов, конкурирующих за все более дефицитные мировые ресурсы во всех сферах и измерениях. Глобальное единство мира проявляется в глобальном противоборстве растущего круга социальных субъектов, с необходимостью вовлекаемых в глобальную социальную и экономическую среду. Сущностью и содержанием глобального единства человечества становится эскалация все более многостороннего и многопланового конфликта: глобальное противоборство объединяет противников в единую систему гораздо быстрее и теснее, чем глобальный мир.

● Мультикризисный характер глобализации, как системы взаимовлияющих и взаимоусиливающих кризисов и катастроф, порожденную не столько ресурсными «пределами роста», сколько неконтролируемым ростом всеобщей связности.

● Социальный регресс, приобретающий системный, всеобщий характер. Исчерпание ресурсов и резервов экономического, технического и социального прогресса, характерного для XIX–XX веков, объективно ведет к социальному регрессу. Он проявляется не только и не столько в отбрасывании отдельных стран и регионов на периферию мирового развития, сколько в десоциализации громадных масс людей, отчуждаемых и отстраняемых от материального производства, социального развития и социальных лифтов.

Рассмотрим отдельные атрибуты глобализации более подробно. Безусловно, важнейшей, наиболее очевидной особенностью, атрибутом глобализации является качественное снижение пространственных, политических и иных барьеров, еще недавно разделявших локальные социумы, возникновение глобального социального пространства – что далеко не означает слияния населения Земли в единую, культурно усредненную общность.

Сложность глобализации как предмета научных исследований не только в ее междисциплинарности, но и в стоящей за этим системности, несводимости феномена к сумме слагаемых и к отдельным научным дисциплинам, в терминах которых ее обычно определяют.

Таким образом, тотальность глобализации, ее системный характер, охватывающий все сферы общественной жизни, также является атрибутом глобализации.

Объективной предпосылкой глобального кризиса стал глобальный ресурсно-демографический кризис, как результат достижения человечеством физически и экологически ограниченных пределов экономического и демографического роста.

Объективная ограниченность мировых природных ресурсов и формирование вертикальной структуры мир-системы, распадающейся на «ядро» и «периферию» как в пространственном, так и в социальном плане («бунт элит», размывание и десоциализация «среднего класса»). Это ведет к нарастанию неравномерности развития во всех сферах жизни, как на глобальном, так и на локальном уровне. Нарастание неравномерности, включая социальную дифференциацию, является как причиной, так и результатом нарастания конкуренции за все виды ресурсов.

Мировая экономическая система состоит из принципиально неравнозначных взаимодействующих компонентов, которыми являются «ядро» и «периферия». «Ядро» мировой экономической системы (развитые капиталистические страны) – это зона, приобретающая при экономическом обмене часть прибыли, а периферия – зона, теряющая часть прибыли. Эти компоненты окончательно оформились в XX веке.

При этом за последние два века для 20 % населения Земли, т. е. для жителей «ядра» или «золотого миллиарда», среднедушевой доход в реальном исчислении вырос приблизительно в 50 раз. В то же время для 80 % жителей он вырос в лучшем случае в 3–5 раз, а в некоторых случаях фактически остался на уровне средневековья или даже понизился, по сравнению с тем, что было до возникновения мировой экономической системы[148].

Помимо «ядра» и «периферии», в системе часто выделяется и третья зона – т. н. «полупериферия» – наиболее подвижный элемент. Ее наличие – своего рода константа, а положение в ней отдельного государства – переменная, обусловленная острой и непрекращающейся конкурентной борьбой.

Впрочем, конкурентная борьба за место в вертикальной структуре ведется также и внутри «ядра» (борьба между развитыми странами за гегемонию), и среди периферийных государств (борьба за вхождение в полупериферию в надежде со временем войти в ядро мировой экономической системы). Впрочем, для последних эта борьба во многом бесперспективна, так как «ядро» достигло своих возможных пределов роста в результате возможного расширения борьбы за монополии.

Впрочем, сегодня набирает темп другой путь включения социальной периферии мировой системы в состав «ядра» – миграционная экспансия (колонизация) глобальной периферии в государства «золотого миллиарда», переводящая старое противоречие между «ядром» и «периферией» в качественно новые формы.

Мировая экономическая система строилась именно по монополистическим законам, а происходящая в «ядре» острейшая борьба была конкурентной борьбой не столько за равный доступ, сколько именно за монопольный контроль над мировыми рынками, т. е. за раздел и передел сфер монопольного влияния.

Первоначально, в XVI–XVIII веках, это выражалось в борьбе за контроль над морскими коммуникациями и наиболее выгодными прибрежными торговыми пунктами в странах Востока и Нового Света, через которые шел интенсивный товарообмен с Европой. Затем, начиная с первой четверти XIX века, когда в Европе произошла «промышленная революция», началась ожесточенная борьба за продвижение дешевых европейских товаров на восточные рынки. Наконец, в последней трети XIX века страны «ядра» повели борьбу за окончательный раздел мира, коль скоро речь идет не только о рынках сбыта готовой продукции, но и об объектах экспорта капитала, т. е. объектах инвестиций.

Важнейшим инструментом в борьбе за мировое господство остается государство и его институты. Именно западноевропейское национальное государство, с начала Нового времени (т. е. эпохи функционирования мировой экономической системы) выражающее интересы торгово-предпринимательских кругов, сыграло решающую роль в процессе периферизации всего мира и создания различных уровней оплаты труда и уровня потребления, соответствующих трем основным зонам.

Наличие в «ядре» азиатской Японии, которая начала свое «восхождение» в последней трети XIX века, свидетельствует о том, что отношения между ядром и периферией не сводятся к антитезе «Запад-Восток» и «столкновению цивилизаций».

В то же время «освобождение» стран Азии, Африки и Латинской Америки от политической колониальной зависимости ничего принципиального в мировой экономической системе не изменило.

Силовое принуждение было необходимо для понижения статуса побежденного государства и включения жертвы экспансии в мировую экономическую систему в качестве источника сырья, рынка сбыта и объекта инвестиций.

К XXI веку, когда большинство стран периферии уже устойчиво функционировали в качестве таковых, потребность в силовом принуждении значительно сократилась вместе с расходами на эти акции, хотя далеко не «отпала», как полагают многие. Непосредственное военное принуждение, хотя и в новых формах, снижающих масштабы постоянного военного присутствия в странах периферии, сохранилось и будет сохраняться в обозримом будущем, на что указывают прецеденты Ирака, Афганистана, Ливии и др.

Весьма немалые финансовые и социальные издержки управления колониями с их примитивным материальным производством, не окупающим содержание колониальных администраций и силовых структур, уже после войны привели к распаду (а по ряду обоснованных мнений – к демонтажу сверху) крупнейших колониальных империй Европы и переводу бывших колоний в неоколониальный режим эксплуатации. Характерно, что после войны Великобритания сама предоставила сначала частичную автономию, а потом и номинальную политическую независимость своим колониям и протекторатам, тем самым переложив издержки управления и моральную ответственность за низкий уровень жизни населения с метрополии на администрации новых государств.

Таким образом, смена колониальной зависимости на неоколониальную оказалась не «освобождением», а одной из форм повышения доходности капитала путем «национализации издержек» (возложенных на правительства новых государств периферии) в сочетании с «приватизацией доходов» от наиболее рентабельных предприятий, оставшихся в собственности капитала стран «ядра».

Одновременно «деколонизация» стран мировой периферии, уложившаяся в исторически краткий срок с конца Второй мировой войны до середины 60-х годов, снизила политические противоречия между странами капиталистического «ядра» (вызвавших две мировых войны между державами «ядра»), предоставив капиталу равный доступ к рынкам бывших колоний.

Парадоксально, но именно деколонизация, снизив политические противоречия между странами «ядра», боровшихся за монопольный доступ к ресурсам и рынкам колоний, включенных в экономику метрополий, позволила им политически сблизиться (НАТО, ЕС, «семерка» и др.), сосредоточив силы на победе в «холодной войне» и сверх того – ускорить экономическую глобализацию.

Очевидно, что обретение номинальной независимости, т. е. изменение международно-правового статуса, той или иной территории в принципе не способно автоматически изменить ее положение в мировой экономической вертикали.

Сложившаяся глобальная система экономических элит, все более независимая от национальных правительств, удерживает ряд стран и элитных групп на периферии в положении вечных должников, что позволяет другим группам находиться в составе «ядра», повышая свой жизненный уровень за счет ресурсов периферии.

Характерно, что важным элементом процесса перманентной маргинализации геополитической периферии служит системная оппозиция, включая и так называемые «антисистемные движения», т. е. массовые протестные общественные движения, ориентированные на преодоление «отсталости» и повышение тем или иным способом жизненного уровня определенных групп населения. Это и различного рода рабочие движения в странах «ядра», коммунистические и национально-освободительные движения в странах третьего мира (под самыми различными лозунгами – от национальных до религиозно-фундаменталистских).

Совокупный итог их действий заключается в том, что внося локальное напряжение в систему в краткосрочной перспективе, они, в свою очередь, становятся ее стабилизирующим фактором, создавая легитимный повод для наращивания репрессивной системы и институтов тотального контроля за населением. Что, собственно говоря, и требуется для эффективного функционирования и снижения рисков глобальной экономической вертикали.

Неопределенность мирового развития в значительной степени усиливается тем, что, помимо старых центров силы, на первое место в мировой экономической вертикали уверенно выходит Китай, совмещающий функции цивилизационно-культурного, экономического, индустриального и силового центра силы.

Еще один атрибут глобализации, тесно связанный с ростом конфликтности и дифференциации, – качественное ускорение социальных процессов, порождающее проблему неуправляемости и, соответственно, неустойчивости развития.

Неуклонное нарастание скорости социальных процессов все чаще опережает их анализ, изучение и, соответственно, целенаправленное регулирование. Дополнительный фактор снижения управляемости – ограниченность во времени управляющего воздействия (в частности, денежных потоков), ограничивающего объемы регулирующих воздействий.

Еще одним общепризнанным атрибутом глобализации стало становление глобального цифрового пространства, как качественно новой, внепространственной социальной реальности, значение которой все более сопоставимо с ролью физического пространства и объективной физической реальности.

Включая в себя и интегрируя в неразрывное единство средства связи (коммуникации), хранения и распространения информации (электронные СМИ), электронного документооборота и электронной торговли (электронные деньги), пространственной навигации, цифровая среда стала четвертым пространственным измерением, непосредственно и мгновенно связывающим людей, находящихся любых точках планеты.

Такое изменение топологии социального пространства, де-факто ставшего четырехмерным, привело, в частности, к исторически мгновенному глобальному распространению виртуальных социальных сетей, как качественно новой формы социальных групп, отношения в которых опосредованы цифровым пространством.

Другим следствием возникновения цифрового пространства, непосредственно интегрированного с социальной средой, стало качественное ускорение социальных процессов, скорость которых отныне не ограничивается скоростью физических перемещений и пространственным фактором.

Глобальная информатизация за каких-нибудь двадцать лет превратила земной шар в «мировую деревню», где каждый потенциально связан с любой точкой мира и имеет доступ к недоступным ранее объемам информации. Тем не менее, надо отметить, что это явление не сопровождается адекватным осознанием весьма весомых негативных социальных последствий цифровой глобализации и воспринимается через розовые очки рекламы IT-индустрии.

Так, «цифровое» ускорение социальных коммуникаций и социальных процессов, утрачивающих пространственные ограничения, стало причиной появления новых видов социальной неустойчивости и дестабилизации, так как ускоряются в первую очередь деструктивные, катастрофические социальные процессы, не требующие затрат времени и ресурсов.

С другой стороны, цифровая среда и опосредованные ей человеко-машинные социальные сети порождают и качественно новый уровень целенаправленного и централизованного вмешательства политических субъектов в жизнь общества и отдельных индивидов, что означает становление новых технологий альтернативной власти и новых властных субъектов. Многосубъектность, анонимность и неявный характер «цифровой власти», действующей через цифровую среду, порождают и новые виды социальных угроз.

Все большее количество социальных трансакций и отношений опосредуется цифровой средой, вытесняющей, заменяющей и трансформирующей весь комплекс социальных отношений и институтов в обход не только обычной социальной практики, но и правовых процедур.

В результате тотальной компьютеризации возникла качественно новая человеко-машинная социальная среда, в которой отдельный индивид занимает все более зависимое, неравноправное, манипулируемое положение.

На примере «цифровой глобализации» видно, что реальная глобализация не исчерпывается процессами интеграции и конвергенции, сопровождающими становление глобального рынка и глобальной экономики. Выходя за рамки экономики, в терминах которой определялась первоначально, глобализация начинает принимать всеобщий характер, порождая широкий круг разнокачественных социальных процессов, проблем и угроз, затрагивающих ключевые социальные структуры общества.

Возникает парадоксальная ситуация, когда экономическая и технологическая глобализация находится в фокусе общественного внимания, но ведущие социальные тенденции глобализации все еще не осознаны научным сообществом как объективные закономерности развития. Соответственно, не полностью выявлены атрибуты глобализации, составляющие ее неотъемлемую сущность.

Следующий атрибут глобализации – ее принципиальная многосубъектность, то есть не только наличие, но и господство в ней сильнейших субъективной и идеологической составляющих, отражающих жизненно важные интересы противоборствующих субъектов мирового развития, конкурирующих за все более дефицитные мировые ресурсы во всех сферах и измерениях.

Из многосубъектности современных глобальных процессов следует, что объективно предзаданного, предопределенного исхода глобализации, на чем настаивают сторонники ее западной модели, не существует.

Западный взгляд на глобализацию исходит из трактовки глобализации как устойчивого бессрочного господства исключительно западной цивилизации вплоть до ситуации «конца истории», который отменяет саму возможность исторического выбора как таковую. Отсюда следует, что все незападные и, как следствие, периферийные, участники мирового развития могут только встраиваться, то есть заведомо пассивно адаптироваться к реалиям нового мирового порядка, заметно изменить который, в том числе и на локальном уровне, они уже не в состоянии. Предполагалось, что будущее глобальное «сверхобщество» будет представлять собой однополярное подобие феодально-иерархической системы с Западом в центре и расположенными вокруг концентрическими кругами зависимой геополитической периферии разного уровня. В частности, подобная модель социально-исторического развития была предложена и рассмотрена А.А. Зиновьевым[149].

Однако в последние годы однополярность современной мир-системы и вытекающая из нее предзаданность истории ставятся под сомнение такими влиятельными авторитетными экспертами как С. Хантингтон и Ричард Хаас. Так, в своей статье «Эра бесполярности» («The Age of Nonpolarity»)[150] председатель американского Совета по иностранным делам (CFR, Council of foreign relations) Р. Хаас подводит окончательный итог «моменту однополярности», возникшему в начале 90-х, и предлагает концепцию «бесполярности». При этом качественное отличие «бесполярности» от предлагаемой многими исследователями и политиками «многополярности» заключается в том, что активными субъектами, акторами мирового процесса в эпоху «бесполярности» становятся не только государства и блоки, как в случае многополярности. Также ими становятся и другие социальные субъекты, не имеющие выраженной пространственной и государственно-политической принадлежности: транснациональные корпорации (ТНК), террористические и криминальные сети, но прежде всего приобретающие субъектность этнические и религиозные группы.

Вопреки канонам экономического детерминизма, исчезновение привычных пространственных, политических и экономических барьеров не превратило и вряд ли превратит человечество в единый социальный субъект, «мировое государство», эволюционирующее к объективно предзаданному конечному состоянию, «концу истории»[151].

Таким образом, глобализация – не эволюционное приближение «однополярного» мира к объективно предопределенной точке устойчивого равновесия, но глобальное противоборство широкого круга разнокачественных социальных субъектов, исход которого принципиально непредсказуем. В ходе глобального противоборства решается вопрос рождения, жизни и смерти широкого круга социальных субъектов, определяющих облик будущего.

Практика глобализации предметно доказывает, что достигнутое единство нового глобального мира означает не становление единого социального организма, «мирового государства», а возникновение глобального пространства, снятие пространственных и экономических барьеров между локальными социумами, игравших для них важную защитную роль.

Многосубъектность мирового процесса означает качественно иной характер глобализации – глобальное единство в глобальном противоборстве социальных субъектов. Мир объединился, но не в качестве неделимого социального целого, а в качестве поля перманентного глобального противоборства, на котором решается судьба всех субъектов, акторов мирового процесса – государств, народов, социальных групп, юридических и физических лиц. При этом важнейшее следствие глобальности – невозможность уклонения от глобального кризиса в силу его тотального и универсального характера.

Сущностью и содержанием глобального единства человечества становится эскалация все более многостороннего и многопланового конфликта: глобальная война объединяет противников в единую систему гораздо быстрее и теснее, чем глобальный мир.

При этом состояние мира (как отсутствия войны) можно определить как состояние пониженной интенсивности взаимодействия субъектов, хотя бы потому, что мирное сосуществование не ставит вопроса жизни и смерти сторон.

Соответственно, верно и обратное: рост интенсивности взаимодействия субъектов до определенного порога (а глобализация – это нарастающая интенсификация связей) перерастает в конфликт.

С этой точки зрения всеобщая связность – не что иное, как объективная предпосылка всеобщего конфликта.

И действительно, размывание пространственных и административных границ привело не к снятию, а к обострению межсубъектных, в том числе межцивилизационных и межгрупповых противоречий, переносу старых геополитических конфликтов в новые, непространственные измерения (информационное, правовое, этнокультурное…), количество и роль которых растет.

Так, если раньше кризисы и противоборства самодостаточных локальных обществ носили локальный, изолированный характер, то глобализация трансформировала локальные социумы всех уровней в открытые неравновесные системы, создав мощные каналы финансового, миграционного и информационного «перетока кризиса», не только стихийного. но и целенаправленного («экспорт нестабильности»), что заметно снижает устойчивость мировой системы в целом.

В результате глобализация, как глобальный системный кризис, объединяет мир-систему не через единство интересов и ценностей, а через всеобщность конфликтов субъектов мирового развития, интересы которых объективно антагонистичны[152].

Таким образом, само изучение, анализ глобализации неизбежно теряет научную объективность, неизбежно предполагая взгляд на глобальную ситуацию с точки зрения определенного социального субъекта, участвующего в глобализации, как в антагонистическом межсубъектном конфликте.

В итоге попытки создания описательной, дескриптивной теории глобализации обречены на неудачу, поскольку неизбежно переходят в область политики, как «искусство возможного», в стратегию и тактику политического управления и политического конструирования и перманентного глобального политического противоборства, предпосылок к прекращению которого не просматривается.

В целом, атрибутивные особенности глобализации, как системного социального феномена, имеют неэкономический характер. Ввиду этого они могут быть адекватно поняты исключительно в рамках социально-философского и социально-исторического дискурса.

Что касается экономической глобализации, то ее роль заключается в формировании глобальной социальной среды, как поля развития и интенсивного взаимодействия феноменов социальной природы.

1.3. ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ АСПЕКТЫ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Важнейший аспект социодинамики глобализационных процессов – соотношение дивергентных и конвергентных аспектов социального развития. Господствующий взгляд на глобализацию, как однонаправленный и всеобъемлющий процесс унификации и конвергенции, исходит из доминирующего в научном сообществе экономического детерминизма. Например, принято считать, что все сколько-нибудь значимые в современном историческом процессе социальные группы и общности почти исключительно сформированы экономическими интересами и отношениями. Такими исторически значимыми группами обычно признаются нации, национальные (локальные) и глобальные элиты. Что касается этноса и этничности, то «настоящая» этничность и этническая идентичность признается почти исключительно за изолированными маргинальными этносами, ведущими традиционный образ жизни.

При этом этническая идентичность членов политических наций либо отрицается полностью, либо признается, но только в качестве социально-исторического фантома, исторического пережитка. Показательно, что конструктивизм, как одно из ведущих направлений теории социогенеза, отвергает и неразрывный, эволюционный характер культурной преемственности, считая современный всплеск этнического сознания результатом целенаправленной политической пропаганды в интересах маргинальных элит. Признавая, хотя и вынужденно, устойчивое сохранение этнизма и этнической идентичности вне архаичных сообществ, конструктивизм отрицает существование самого современного этноса, как реальной социальной общности[153].

Считается, что превращая относительно замкнутые национальные экономики в открытые социальные и экономические системы, глобализация порождает кризис и отмирание гражданских наций и национальных государств, теряющих свою экономическую основу. Из этого делается на первый взгляд логичный вывод о неизбежности и всеобщем характере конвергентного развития, порождающего некое глобальное «сверхобщество», в котором национальные, культурные и религиозные различия низводятся до уровня маргинальных субкультур и в обозримом будущем нивелируются окончательно.

Соответственно, в рамках этого подхода в качестве акторов мирового процесса мыслятся национальные государства (state-nations), в первую очередь великие державы (great powers) и их блоки, а со второй половины двадцатого века – транснациональные корпорации (ТНК). Важнейшим инструментом этнокультурной конвергенции стала глобализация сначала национальных медиарынков, а позже и систем образования, технической основой чего стало возникновение глобального цифрового пространства.

Таким образом, с точки зрения экономического детерминизма, глобализация рынков, товарных, денежных, информационных и миграционных потоков ведет к конвергенции и унификации человечества, стиранию культурных и цивилизационных границ, безальтернативному формированию некой глобальной идентичности, как продукта всемирного «плавильного котла».

Однако процессы реальной глобализации, наперекор логике экономического детерминизма, неожиданно повернули в сторону этнической, цивилизационной и конфессиональной дивергенции.

Таким образом, мы видим нарастающее противоречие экономического детерминизма, как преобладающего теоретического подхода, с практикой глобализации.

В 1991 году, после триумфальной реализации западного сценария конвергенции двух мировых систем, реальный процесс глобализации, несмотря на разрушение экономических и политических границ, формирующих локальные социумы, пошли в направлении этнической и конфессиональной дивергенции. Поэтому ни одна из возникших в XX веке теорий этно– и нациогенеза в достаточной степени не объясняет постиндустриальный всплеск этничности и религиозности.

Давно предсказанный кризис гражданских наций стал не синтезом глобальной наднациональной и надэтнической общности, а фрагментацией постиндустриальных наций на этнические и конфессиональные группы.

Вопреки ожиданиям, «плавильные котлы» регионального и глобального локального уровней не привели к созданию однородного общества с общей идентичностью.

Пример неожиданного краха теории «плавильного котла» в ходе глобализации – сами США, где родилось как само понятие «плавильного котла» (melting pot), так и идея полиэтнической, мультикультурной и мультиконфессиональной «нации иммигрантов». Строго говоря, американский «плавильный котел» не действовал уже с миграционной волны конца XIX века. Именно со второй половины XIX века американское общество состоит из ряда этнических общин (итальянской, ирландской, китайской, афроамериканской…), устойчиво сохраняющих свою идентичность в городской социальной среде.

Этнокультурная фрагментация американского общества не только сохраняется, но и нарастает, несмотря на более высокую, чем в Европе, мобильность рабочей силы. Характерно, что уже в конце 60-х под давлением ряда этнокультурных меньшинств, в первую очередь афроамериканского, правящие элиты США вынужденно отказались от модели «плавильного котла» и перешли к модели «мультикультурализма».

По мнению автора монографии «Этносы и лоббизм в США» Э. Лозанского, этнические меньшинства и диаспоры в США все больше обособляются, создавая в органах власти все более влиятельные лобби, сопоставимые с корпоративным лобби (ТНК) и даже партийной системой. При этом этнические лобби США все более целенаправленно лоббируют интересы государств своего происхождения: диаспоры «в себе» не только превратились в диаспоры «для себя», но и стали инструментами влияния этнических метрополий на принимающие иммигрантов государства.

«Ориентация Америки на формирование не единого сплава в «тигле» многих национальностей, а на формирование пестрого многоцветья мультикультурализма привела к логическим результатам – к закреплению позиций этническими меньшинствами»[154].

В подтверждение своей позиции Э. Лозанский отмечает озабоченность других американских авторов угрозой этноконфессиональной фрагментации американской нации, вплоть до перспективы «балканизации».

В частности, рост влияния цивилизаций в мировой политике и устойчивость связей иммигрантов со странами происхождения отмечает С. Хантингтон, который считает, что основой единства Соединенных Штатов и Советского Союза является идеология, а не единая национальная культура[155]. Это указывает на то, что роль этнических культур и этнических общностей остается достаточно высокой.

Основную роль в интеграции общества в этом случае играет государственная идеология.

США являются ведущим центром силы в современной мировой системе и могут рассматриваться как вполне корректная модель глобального постиндустриального общества. Из этого можно сделать вывод, что наблюдаемая в мире повсеместная актуализация этничности, этнизация политики и превращение диаспор в игроков локальной и мировой политики – не случайный парадокс, а одна из ключевых, атрибутивных особенностей глобализации.

Вопреки ожиданиям конца XX века, глобализация экономики с ее конвергентной направленностью порождает процессы этнокультурной дивергенции. Это отчасти отражает повсеместное усиление конкуренции за жизненно важные ресурсы, объективно обусловленное углублением мирового ресурсно-демографического кризиса, но несводимо к экономической конкуренции.

Размывание границ национальных государств и национальных экономик вызвало к жизни процесс реконструкции и регенерации этносов, в том числе процесс актуализации крупных государствообразующих этносов Старого Света, «похороненных» теоретиками XX века.

Этнизацию массового сознания и политики государств Восточной Европы и бывшего СССР можно рассматривать с позиции социального конструктивизма, трактуя актуализацию этничности как целенаправленную «реконструцию» этноса в интересах локальных элит, создающих идеологическую базу для своего национально-государственного проекта.

Широко обсуждаемый этнокультурный кризис в Германии, провоцируемый растущей нелояльностью диаспор к принимающему обществу – пример восстановления, регенерации государствообразующего этноса «снизу», идущий во многом вопреки интересам политических элит Германии, избегающих обвинений в германском национализме и этнизме.

В то же время кризис политики «мультикультурализма» в Германии – фактическая констатация нарастания этнокультурной фрагментации «классических» европейских наций, как проявления общей тенденции глобализации.

Размывание экономических и политических границ государств-наций, не преодолевая противоречий глобального ресурсно-демографического кризиса, трансформирует конфликт, перенося противоречия с межгосударственного уровня на уровень социальных групп, в том числе на уровень этнических общин.

В результате привязка этнического и национального самосознания к экономическому строю[156], [157], вполне адекватная для реалий XX века, все больше противоречит практике глобализации. В результате нация и этнос, воспринимаемые как «пережитки» буржуазной и даже догосударственной эпох, оказывают растущее влияние на сознание масс и мировую политику. Ожидаемая «корпоративная глобализация» на практике оказалась глобализацией этнических диаспор и этносов.

Таким образом, практика показывает, что по мере углубления глобализации и нарастания кризиса национального государства этнокультурные различия не «сглаживаются», а современный этнос не «ассимилируется» и не интегрируется в глобальную «мультикультурную» среду, устойчиво сохраняя свою идентичность.

В то время, когда социальные институты национального государства переживают глубокий кризис, этнос и этническое и религиозное самосознание переживает период подъема и активно востребуется массами.

Вынужденное осознание «этнического ренессанса» маргинальных этносов и эмигрантских общин не мешает научному сообществу игнорировать главную проблему современной теории этно– и нациогенеза – проблему бытия крупных государствообразующих этносов, как наиболее массовых социальных общностей, составляющих основу социума, во многом независимую от институтов государства.

Не получили адекватного теоретического осмысления движущие силы и социальные механизмы этнокультурной фрагментации современного общества и их связь с глобализацией с одной стороны, и кризисом современного постиндустриального государства – с другой.

Логично предположить, что объективной движущей силой процессов социогенеза, трансформации и конкуренции социальных общностей в условиях глобализации является их способность удовлетворять наиболее важные потребности и интересы своих членов, обеспечивая участникам общности дополнительные возможности и преимущества в обстановке более конкурентной и конфликтной глобальной среды, лишенной защитных пространственных и политических барьеров.

Предпосылкой дивергентной фрагментации современных наций на этнокультурные составные части стало сужение социальных функций государства, порожденное глобализацией локальных экономик. За достаточно короткий исторический период государство индустриальной эпохи отказалось от целого ряда жизненно важных для граждан социальных гарантий и функций, составляющих институциональную основу социального государства середины-конца XX века. Прежде всего, постиндустриальное государство все более утрачивает функции крупнейшего работодателя, социального гаранта и социального регулятора, в том числе роль регулятора этноконфессиональных отношений и миграционных процессов.

Не менее значим постепенный отказ государства от важнейшей для социогенеза функции основного «социального лифта», реализующего принципы равноправия и обеспечивающего вертикальную социальную мобильность, и сплачивающего участников общей социальной перспективой.

Если классические европейские нации и национальные элиты индустриальной эпохи формировались государственными системами всеобщего образования, то постиндустриальная приватизация, коммерциализация и глобализация образования означает не только снижение достигнутого в прошлом образовательного уровня. Она снижает социальную привлекательность национального государства и его институтов, все менее способных создать своим членам социальную перспективу, связанную с участием в нации, как социальной общности.

Важную роль в этнокультурной фрагментации современных постиндустриальных гражданских наций играет «бунт элит» – все более открытый отказ бывших национальных элит от ключевых социальных обязательств перед согражданами, создавших основу «социального государства» и гражданского общества второй половины XX века. Очевидно, что отказ государства от системообразующих социальных функций ведет к обесцениванию нации, как наиболее значимой для населения социальной общности, обеспечивающей индивидуальные и групповые интересы своих граждан[158].

Отказ элит от социальной кооперации и поддержки в рамках нации ведет к тому, что индивид вынужден искать альтернативные нации социальные общности, повышающие его конкурентоспособность и безопасность, и позволяющие ему адаптироваться к новой структуре общества, меняя идентичность[159].

Социологические исследования показывают, что результат выбора новой основной идентичности заранее предрешен наличием у индивида альтернативной, этнической идентичности, которая в новых условиях становится ведущей. По мере демонтажа системы социальных отношений с государством и его институтами гражданин почти неизбежно выбирает альтернативную, этническую идентичность, осознавая себя прежде всего членом этноса. Очевидно, что именно этническая принадлежность предопределяет в большинстве случаев и выбор религии.

В результате глобализация, демонтируя формирующие нацию и национальную идентичность социальные институты, порождает этнокультурную фрагментацию полиэтнических наций на этносы, которые в определенных условиях политизируются, порождая скрытые и явные этноконфессиональные противоречия и конфликты.

Таким образом, представления о глобализации, как этнокультурной унификации и конвергенции, порожденные экономическим детерминизмом, не подтверждаются социальной практикой. В ходе глобализации кризис гражданской нации, как системообразующей социальной общности индустриальной эпохи, порождает процессы дивергенции и фрагментации наций, в том числе актуализацию этничности, консолидацию глобальных этнических диаспор и религиозных конфессий в качестве акторов мировой политики.

В ходе глобализации сформировались транснациональные корпоративные элиты, связанные с глобальным сектором экономики и глобальными финансами, а также крупные и значимые социальные группы глобального масштаба, обладающие собственной идентичностью. Тем не менее, не сформировались соответствующие таким глобальным группам социальные роли и статусы, которые бы имели существенное значение для большинства индивидов.

Таким образом, вместо конвергентного развития, ведущего к синтезу «единого человечества», наблюдается во многом принудительное, объективно обусловленное сущностными особенностями глобализации, соприкосновение локальных сообществ и групп, объективно ведущее к конфликту за ресурсы и все большему непространственному обособлению конкурирующих социальных общностей. Создав единое глобальное поле для конкуренции за ограниченные ресурсы, глобализация усилила процессы расслоения, обособления, групповой кооперации, то есть процессы социальной дивергенции[160].

Качественно меняя формы социального взаимодействия, глобализация не только трансформирует и уничтожает прежние цивилизационные, культурные, этнические, национальные, политические, государственные и другие формы общественной жизни и соответствующие социальные общности, но и с необходимостью порождает растущее разнообразие социальных субъектов и форм их проявления и развития. В первую очередь трансформации подвергаются те формы, которые в процессе предшествующего исторического развития приобрели вполне самостоятельное локальное существование.

В ходе этой трансформации неизбежны дивергентные процессы, то есть создание новых, более или менее нестабильных социальных общностей и других феноменов коллективной природы в результате трансформации и фрагментации прежних субъектов и форм общественной жизни. В этом потоке трансформаций, вовлекающем все большие потоки материальных, финансовых, человеческих и иных ресурсов, неизбежно возникновение широкого спектра нестабильных социальных групп, как типичных «диссипативных структур», изучаемых синергетикой, одни из которых определят лицо будущего, в то время как другие обречены исчезнуть.

Более того, на сегодняшнем этапе развития глобализации можно говорить о повороте вектора социогенеза в сторону дивергенции, явным проявлением чего становится этнокультурная фрагментация локальных общностей, прежде всего кризис идентичности и этнокультурная фрагментация наций. В любом случае, интенсивность дивергентных социальных процессов будет возрастать по мере нарастания глобальных кризисных процессов.

При этом одной из ведущих атрибутивных особенностей глобализации является наличие мощных тенденций дивергентного характера, включая этнокультурную дифференциацию и фрагментацию локальных сообществ и человечества в целом, нарастание многосубъектности глобальных процессов, качественное усложнение и снижение устойчивости исторического процесса.

1.4. КРИЗИС СОВРЕМЕННОЙ НАЦИИ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ СУЩНОСТИ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Глобализация как глобальный системный кризис, объединяет мир-систему не только через единство экономического и информационного пространства, но и через всеобщность конфликта субъектов мирового развития, интересы которых объективно антагонистичны[161].

Таким образом, еще одним атрибутом глобализации является ее кризисный, а точнее мультикризисный характер. Реальная глобализация – не просто глобальный кризис в стадии нарастания, а система взаимосвязанных и совмещенных в пространстве и во времени кризисов, несводимая к простой сумме составляющих. Поэтому для глобализации характерна нарастающая сложность, неустойчивость, тотальная конкурентность и конфликтность.

Все то, что считалось «издержками», «контрастами», «переходными процессами» глобализации, составляет ее сущностное содержание.

Модель глобализации, как системы разнокачественных субкризисов, дает более адекватное представление о сложности и динамике глобализации, ее способности неожиданно порождать качественно новые социальные феномены, в том числе глобальные вызовы и угрозы.

Соответственно, представление о глобализации, как всеобъемлющей системе взаимодействующих кризисов и катастроф, порожденной не столько ресурсными «пределами роста», сколько небывалым ростом всеобщей связности, позволяет выйти за рамки сложившихся в прошлом веке теоретических подходов, воспринимающих крушение основ индустриальной цивилизации как «издержки роста». Собственно, в условиях фундаментальных природноресурсных ограничений теряет первоначальный смысл и само понятие роста, как освоения ресурсов внешней среды.

В конечном счете, мультикризисная и многомерная структура глобализации, как качественно новая форма системного социального кризиса, завершает эпоху устойчивого социально-экономического прогресса и знаменует переход к нисходящей, регрессивной ветви исторического развития, от социального прогресса индустриальной эпохи к самосохранению в характерных для постиндустриализма условиях тотального антагонизма и неустойчивости. Это означает поэтапную утрату важнейших социальных достижений и возможностей индустриальной эпохи вплоть до утраты субъектности и распада наций.

Вместе с тем, многосубъектная и кризисная природа социальных вызовов и угроз, атрибутивно присущих глобализации, имеет и позитивную сторону – возможность маневрирования и управления, которая сохраняется не только на глобальном, но и на локальном уровне, но при этом определяется уровнем понимания актуальных социальных процессов.

Таким образом, взгляд на глобализацию как системный кризис, связанный с исчерпанием потенциала прогресса XIX–XX веков и перехода общества и системообразующих социальных групп к фазе нисходящего и кризисного развития, позволяет сделать вывод, что наиболее острые социальные проблемы современности являются не столько наследием прошлого, сколько объективным порождением глобализации, присущими ей атрибутивно.

Это означает, что глобальные социальные проблемы современности не могут быть решены в рамках существующей парадигмы глобального развития, в основе которой лежит универсализация товарно-денежных отношений, внегосударственных и «постгосударственных», «постнациональных» форм и приоритетов развития, антагонистичных государственным формам организации общества.

Соответственно, преодоление негативных социальных последствий глобализации, присущих ей атрибутивно, возможно только на пути управляемого сдерживания глобализационных процессов.

В целом, глобализация – это развитие системного социального кризиса, как многомерной системы взаимодействующих и взаимоусиливающих друг друга кризисов в различных сферах общественного бытия, что порождает качественно новый уровень сложности и остроты противоречий, характерный для социальных феноменов новой эпохи.

Для современного, по сути, «постглобализационного», этапа развития единой мир-системы, в значительной степени исчерпавшей потенциал конвергентных процессов и конвергентного развития, характерно преобладание процессов дивергенции и дифференциации, связанных с распадом, фрагментацией и дифференциацией локальных социумов. Вынужденная адаптация социальных групп и структур к новому, безбарьерному и прозрачному, но именно поэтому более конкурентному и нестабильному миру, вынуждает их усиливать собственные барьерные и защитные функции.

Транснациональные и транскультурные конвергенция и интеграция, еще недавно считавшиеся ведущими социокультурными процессами глобализации, на практике все более ограничены потребительским коммуникативным минимумом и бытовыми потребительскими стандартами, достаточными для существования индивида в глобальной рыночной среде. А как максимум – расширенным коммуникативным стандартом, необходимым для работы в транснациональных структурах.

И если для предшествующих этапов дифференциация – культурно-цивилизационная, этническая, политическая, носила в значительной степени пространственный характер, то в эпоху глобализации преобладает социальная дифференциация непространственного порядка.

Таким образом, важнейшим атрибутом глобализации являются социальные процессы дивергентного характера, включая непространственное обособление отдельных социальных групп, рост межгрупповых барьеров.

Основной механизм и основная предпосылка дифференциации и дивергенции – распад, качественное ослабление и социальная деактуализация национальных государств и гражданских наций, как системообразующих социальных групп, и связанная с этим деградация и фрагментация институтов и социальных групп более низкого порядка.

Кроме того, дифференциация и дивергенция – прямой результат кризисных и конфликтных процессов, связанных с тотальной борьбой социальных субъектов за передел все более дефицитных ресурсов, в ходе которой идет «отбраковка» и отчуждение от ресурсов не столько отдельных индивидов, сколько целых социальных групп.

В частности, результатом глобализации экономики становится массовая маргинализация населения индустриальных стран, в первую очередь «среднего класса», составляющего основу не только производительных сил и внутреннего потребительского рынка, но и ядро гражданских наций.

Десоциализация среднего класса – парадоксальный, но очевидный результат продолжения технического прогресса в условиях глобальной экономики и обострения глобальных природно-ресурсных ограничений.

Катастрофическое отчуждение населения индустриальных стран от материального производства имеет очевидные причины: неуклонно растущая производительность труда при нарастающем дефиците предметов труда порождают дефицит рабочих мест. Однако и эти рабочие места либо перемещаются в «новые индустриальные страны» вследствие «бегства капитала», либо теряются коренным населением в результате массовой иммиграции рабочей силы, разрушающей не только рынки труда, но и базовые социальные структуры принимающих государств, прежде всего сами гражданские нации.

В результате глобализация создает неразрешимые социальные проблемы в первую очередь для социумов «старых индустриальных» стран – того самого «золотого миллиарда», интересами которого мотивировалась глобализация, объективно порождая социальный регресс.

Непосредственной причиной и ведущим механизмом социального регресса стал кризис достигшего пика своего развития в XX веке национального государства и соответствующей ему системообразующей социальной группы – гражданской нации.

Гражданские нации и входящие в них социальные группы и структуры более низкого порядка обеспечивали полный цикл воспроизводства локального социума как закрытой системы, потенциально способной к устойчивому самодостаточному развитию.

Распад и деактуализация гражданской нации, как структурированного социального большинства, интересы и деятельность которого обеспечивали расширенное экономическое и социальное воспроизводство, т. е. прогресс, привели к актуализации альтернативных нации религиозных и этнических социальных групп, а также обособлению корпоративных социальных групп и элит.

Идущий в глобальном масштабе системный социальный регресс не является исключительно следствием ресурсно-демографического кризиса как такового. Причины роста расслоения и массовой десоциализации в начале XXI века носят социально-групповую природу, связанную с качественным изменением объективных интересов элит, отрывающихся от локальных социумов.

Впервые в истории (не считая исторического эпизода с огораживанием в Англии) элиты объективно и осознанно заинтересованы в численном сокращении и качественном снижении материального потребления зависимых социальных групп. Это проявляется не только в реальной социальной политике, но и на концептуальном уровне, например, в рекомендациях комиссии ООН по народонаселению.

И если раньше элиты были объективно заинтересованы в численном росте, материальном благополучии и гражданской лояльности податных сословий, то сегодня источником ресурсов для элит становится все большее отчуждение зависимых социальных групп от процесса распределения общественного богатства.

Деактуализация наций и институтов гражданского общества ведет к актуализации альтернативных гражданской нации социальных групп и идентичностей, в первую очередь этнических и религиозных групп, еще недавно считавшихся «рудиментами», «пережитками» и «фантомами» доиндустриальной эпохи.

Актуализация этнических и религиозных групп и соответствующих форм групповой идентичности и массового сознания приобрела такие масштабы и значимость, что может рассматриваться как отдельный атрибут глобализации.

Важнейшим атрибутом глобализации и, соответственно, центральной глобальной проблемой социального порядка следует считать все более характерный для современности социальный регресс, приобретающий системный, всеобщий характер[162].

Исчерпание ресурсов и резервов экономического, технического и социального прогресса, характерного для XIX–XX веков, объективно ведет к социальному регрессу. Он проявляется не только и не столько в отбрасывании отдельных стран и регионов на периферию мирового развития, сколько в десоциализации громадных масс людей, возникновению и распространению новых социальных страт, отчужденных и отстраненных от социального развития и социальных лифтов. В индустриальную эпоху научно-технический прогресс, увеличивая производительность труда, среднедушевое производство материальных благ и вовлекая в хозяйственный оборот природные ресурсы, порождал социальный прогресс. В эпоху глобализации, в ходе которой человечество выходит на фундаментальные, физически обусловленные конечностью планеты, пределы экономического роста, создает объективные предпосылки для социального регресса ряда социальных страт, географических регионов и социальных институтов и др.

Сама ситуация тотального конфликта интересов, в условиях которого необходимым условием самосохранения и развития становится борьба за передел физически ограниченных ресурсов, означает, что социальный регресс во всех его формах и проявлениях, немыслимый в XX веке, становится не только атрибутом, но и доминантой современного мирового развития.

Это означает, что глобальная актуализация этнических и религиозных общностей на фоне кризиса гражданских наций является не только индикатором, но и важнейшим социальным механизмом институализации системного социального регресса, отката общества к архаичным формам социальных отношений и общественного сознания.

При этом даже предельная архаизация социальных институтов, включая зоны длительных этнических конфликтов, органично и непротиворечиво сочетается с научно-техническим прогрессом в форме все более широкого использования потребительских вариантов высоких технологий: сотовой связи, цифровых сетей и медиатехнологий, спутниковой связи и позиционирования, глобальных транспортных сетей, биотехнологий (гибридных и генно-модифицированных растений) и др.

Такая только внешне парадоксальная совместимость социального регресса с научно-техническим прогрессом, характерная для глобализации, создает предпосылки для дальнейшей, более глубокой и необратимой фрагментации и архаизации общества как в локальном, так и в глобальном масштабах.

«Единый мир», с которым еще недавно связывалось столько надежд (как очевидно сегодня, заведомо несбыточных), на практике становится глобальным кризисом с перспективой глобальной катастрофы.

И если в 90-х годах глобализация мыслилась, как глобальное равновесие, компромисс, знаменующий начало новой эпохи устойчивого развития в форме «единого человечества», то сегодня очевидно, что глобализация оказалась завершением исчерпавшего себя экономического и социального прогресса XIX–XX веков.

Глобальное единство мира породило не глобальный ноосферный синтез, не «единое человечество», а дало старт глобальному системному кризису во всех сферах человеческого бытия, который и составляет сущностную основу глобализации [163].

За два десятилетия «переходного периода» к глобальному миру сложилась сложная система кризисов в отдельных сферах социального бытия, каждый из которых опасен не только сам по себе, но и способен спровоцировать кризис в смежных областях.

Таким образом, взаимодействие отдельных кризисов порождает новое, системное, качество – возможность катастрофической генерализации кризисных явлений.

И если кризис в отдельной сфере жизни, например, энергетический или демографический – обычно постепенное и предсказуемое накопление дисбаланса, то возникновение положительной обратной связи придает кризису катастрофический характер, имеющий глубокое сходство с самоускоряющимися физическими процессами, такими как цепные ядерные и химические реакции.

К элементарным, частным глобальным кризисам, можно отнести финансово-экономический, ресурсно-демографический, политический, экологический и др., каждый из которых может спровоцировать глобальную нестабильность.

Гораздо менее осознан кризис системообразующих социальных структур и институтов, внешние проявления которого – рост социального расслоения, кризис семейно-брачных отношений, нехватка «социальных лифтов», нарастание социальной напряженности.

Одним из важнейших аспектов глобального социального кризиса является кризис национального государства, как системообразующего элемента мировой политической и экономической системы. И если в предшествующие исторические эпохи кризис отдельных социальных систем носил локальный, изолированный характер, то глобализация превращает локальные сообщества в открытые неравновесные системы, связанные экономическими, информационными, миграционными каналами как стихийного перетока нестабильности, так и целенаправленного «экспорта нестабильности», что качественно снизило стабильность как отдельно взятых государств, так и всей мировой системы. При этом кризис отдельно взятых национальных государств носит повсеместный, почти синхронный характер, имеющий сходные механизмы и сценарии развития.

Возникновение глобальной надгосударственной социальной системы можно считать свершившимся фактом. Но характер глобального единства, как качественно нового феномена, еще не изучен и не осознан в полной мере. Вопреки прогнозам, мировая система не стала «мировым государством» с его привычными атрибутами. Вопреки декларациям, эта система не регулирует, не разрешает и не замораживает конфликты и противоречия – ни локальные, ни глобальные. Глобальная всеобщность связей не разрешила противоречий и не привела к слиянию частей в гармоничное «ноосферное» целое. Более того, мы наблюдаем заметное снижение устойчивости развития как на уровне частей, так и на уровне целого.

Порожденная глобализацией целостность мира стала не всечеловеческим социокультурным синтезом, а глобальным конфликтом, причиной которого стал именно рост глобальной связности. Мир объединился в качестве поля всеобъемлющего глобального противоборства, в котором решается судьба всех акторов мирового процесса – народов, государств, социальных общностей. При этом важнейшим следствием глобальности стала невозможность уклонения от конфликта в силу его всеобщего характера. С этой точки зрения глобальный системный кризис современности похож на арену римского цирка, бегство с которой невозможно.

Показательно, что, как в известной притче о слоне и слепых мудрецах, исследователи фиксируют внимание на субкризисах в отдельных сферах и их частных аспектах, и в результате существенно недооценивают катастрофичность, необратимость и неуправляемость глобализации.

Многие исследователи теоретиков редуцируют глобальный системный кризис к его экономической, политической, ресурсно-демографической или экологической составляющей; социологи изучают кризис отдельно взятых социальных институтов, не учитывая глобальной связности кризисных процессов.

Осознанию угроз глобального кризиса во многом мешает иллюзия предопределенности, предзаданности исторического развития, характерная как для основных религиозных систем, так и для национальных и цивилизационных проектов, идеологии которых являются развернутыми самоисполняющимися пророчествами.

Убежденность политических и религиозных лидеров и масс в том, что все пути исторического развития неизбежно ведут общество к заранее предопределенному идеологизированному социальному идеалу – Открытому обществу, Царству божьему на земле, всемирному Халифату, коммунизму или Ноосфере, мешает пониманию принципиальной непредсказуемости, неустойчивости, катастрофическому и регрессивному характеру идущего сегодня глобального процесса, который принципиально не укладывается в рамки теорий и идеологем XX века.

По сравнению с XX веком, в условиях глобальной открытости в сочетании с дефицитом ресурсов достижимость социальных идеалов качественно снизилась.

Глобализация оказывается переходом от исчерпавшей потенциал развития эпохи прогресса к регрессивной, нисходящей фазе развития, атрибуты которой – сложность, катастрофичность, непредсказуемость, неустойчивость, конфликтность и конкурентность.

Переход к регрессивному развитию не означает упрощения и примитивизации социальной реальности, даже в случаях гибели, исчезновения значимых социальных структур и субъектов.

Возникновение новых связей и степеней свободы в условиях обострения противоречий с необходимостью порождает широкий спектр дивергентных процессов, в ходе которых возникают новые социальные субъекты и структуры.

Всеобъемлющий социальный распад, в который вовлекаются громадные ресурсы, ранее накопленные человечеством, неизбежно порождает новую социальную сложность, широкий спектр диссипативных структур, порождаемых открытостью и неравновесностью социальных систем.

При этом процессы социального регресса часто имитируют прогрессивное развитие (реформы, модернизацию) или встраиваются в системообразующие социальные институты, прежде всего государственные. С этой точки зрения, рост организованной преступности и коррупции и их интеграция с институтами власти – характерный индикатор перехода человечества к фазе затяжного регресса.

Усиление и накопление противоречий, объективно порождаемое дефицитом жизненно важных ресурсов, порождает объективные предпосылки для новой дифференциации, фрагментации и поляризации, для возникновения качественно новых непространственных границ между конфликтующими социальными субъектами, создавая предпосылки для нового социального синтеза, рождения новых субъектов мирового развития. Так, характерные для глобализации процессы унификации все чаще вызывают компенсационное противодействие на локальном уровне, принимающее разнообразные формы этнического и регионального сепаратизма, религиозного фундаментализма, и другие формы социальной фрагментации и группового антагонизма[164].

Но доминанта глобализации – глубокие социальные изменения, обусловленные кризисом государственных институтов и религиозно-этических основ ведущих мировых цивилизаций, определявших историю последних двух тысячелетий[165].

Противостояние периферийных и доминирующих социумов и групп будет порождать принципиально другие, альтернативные ценности, модели и формы социальной жизни. Поглотив весь мир, глобальная «Империя» порождает и питает в своих границах новые процессы структурообразования.

В итоге глобализация представляет собой процесс синтеза системно целостного, но при этом глубоко фрагментированного и антагонистичного глобального социума, несводимого к механической сумме локальных социумов и локальных экономик.

Вынужденный глобализацией синтез цивилизаций и государств в единую, пусть крайне разнородную и полную противоречий, надсистему не означает ее ожидаемой трансформации в «мировое государство». Акторы глобального развития становятся участниками все более многостороннего и многопланового конфликта, в котором глобальная война объединяет противников в единую систему гораздо теснее и быстрее, чем глобальный мир.

И если отличие мира от войны можно определить как качественное снижение интенсивности взаимодействия субъектов, поскольку мирное сосуществование не ставит вопроса жизни и смерти сторон, то верно и обратное: рост интенсивности взаимодействия (а глобализация – это интенсификация связности мировой системы) с неизбежностью перерастает в конфликт.

Таким образом, стирание пространственных барьеров и границ привело не к снятию, а к обострению межсубъектных, в том числе межцивилизационных и социальных противоречий, к переходу старых геополитических конфликтов в иные, непространственные измерения – правовое, информационное, культурное, демографическое, значимость которых неуклонно растет и будет возрастать в обозримой перспективе.

В результате «ситуация падения пространственных барьеров в условиях обострения противоречий и конкуренции часто ведет не к растворению вовлекаемых в глобальный процесс социальных групп, а к их дополнительной консолидации и радикализации, усилению непространственных механизмов обособления и формирования идентичностей, прежде всего идеологических и этнокультурных, – одним словом, к резкой активизации социогенетических и конвергентных процессов»[166].

Сохраняясь в условиях глобализации, локальные социальные системы уже не могут ни корректно описываться, ни адекватно управляться вне надсистемного контекста, будь то глобальное взаимодействие или глобальное противоборство.

Сжимаясь в пространстве, современная Ойкумена обретает невиданную в прошлом сложность через новые, непространственные измерения. Геополитические субъекты все больше теряют пространственно-географическую локализацию и приобретают качественно иную топологию, которая не поддается корректному описанию в категориях доглобализационной эпохи, когда именно пространство было универсальным регулятором и ограничителем внешних взаимодействий, ведущим системообразующим и структурирующим фактором этно– и нациогенеза.

Вследствие качественного роста социальной мобильности и прозрачности национальные, корпоративные и этнические элиты приобретают степени свободы более значительные, чем в эпоху национальных государств, вплоть до возможности полного отрыва от национальной почвы и государственных институтов. Новыми генераторами элит все в большей мере становятся негосударственные социальные институты и структуры – корпорации, этнические диаспоры, социальные сети, которые становятся полноценными акторами мировой и локальной политики.

Если раньше мир состоял из сравнительно замкнутых социальных систем, то сегодня локальные социальные системы и явления принимают открытый характер и в силу этого не могут быть описаны вне глобального контекста и системы внешних взаимодействий. В то же время эти же локальные системы сохраняют и даже усиливают региональную и цивилизационную специфику, в том числе конфессиональную и этническую.

Социальный механизм влияния глобализации на социальную сферу заключается не столько в становлении глобальных товарных и финансовых рынков, сколько в становлении новых механизмов воспроизводства элит, как влиятельных социальных групп, стоящих за акторами глобальной политики и формирующих ее своими интересами.

Характерно, что за каждым крупным актором современной мировой политики стоят соответствующие механизмы социальной мобильности, «генераторы кадров», социальные лифты, альтернативные традиционным механизмам вертикальной мобильности, связанным с институтами национального государства.

Следует подчеркнуть, что ресурсная база новых, негосударственных, акторов – это вполне осознаваемая альтернативными негосударственными элитами политика утилизации, перехвата ресурсной базы государств и гражданских наций, часто определяемая как «приватизации государства благосостояния». К новым, «негосударственным», элитам следует отнести не только топ-менеджеров крупных ТНК и международных финансовых структур, но и такую влиятельную, хотя и сравнительно узкую группу, как т. н. «международная бюрократия», то есть управляющий персонал МВФ, ООН, Евросоюза и других влиятельных международных организаций.

Специфический тип новых негосударственных элит формируется в рамках глобальных и региональных этнических общностей – общин, диаспор, этнокриминальных группировок, политическое влияние которых в мире существенно выросло по мере увеличения мировых миграций, деградации институтов современного государства, размывания национальной идентичности с замещением ее конфессиональной и этнической.

Повсеместная мультикультурализация и этнизация «классических» гражданских наций развивается в США, где многочисленные этнические общины, все больше ориентированные на страны происхождения, обретают все большее влияние, трансформируя традиционную партийную систему США в систему этнических лобби.

Негосударственные элиты, составляющие социальную основу негосударственных акторов глобальной политики, не отделены непроходимыми барьерами от «старых» элит, порожденных национальным государством. Напротив, те и другие пересекаются и совмещаются, образуя единую страту, интегрированную социальными связями и механизмами социальной мобильности.

Через механизм пересечения элит негосударственные локальные элиты, заинтересованные в ресурсных потоках национального государства, весьма эффективно реализуют свои интересы, постепенно превращая государство из политического суверена в «ночного сторожа» по Адаму Смиту. При этом негосударственные социальные акторы формируют не оторванные от исторической почвы «глобальные элиты», не мифологизированных «новых кочевников», лишенных культурной идентичности, а глобализированные страты национальных и локальных элит. Эти элиты разыгрывают либеральный сценарий «приватизации национальных доходов, национализации издержек», причем в основном на национальном и местном уровнях, и лишь во вторую очередь – на уровне глобальном.

Очерчивая социальную структуру нового глобального мира, председатель CFR (Совета по международным отношениям) Р. Хааc констатирует возникновение на мировой арене новых типов влиятельных политических и социальных акторов, сопоставимых по своим возможностям с «классическим» территориальным государством, но при этом имеющих собственную субъектность и интересы, независимые от государства и его институтов[167]. Перетекание мировой политики в негосударственные и непространственные измерения, не привязанные к геополитическим «полюсам» и «центрам силы», Хаас определяет как «бесполярность», nonpolarity. Ситуация «бесполярности» органически обосновывает концепцию «мягкой силы», как политического господства на базе контроля и освоения новых сфер несилового противоборства в тесной кооперации с новыми типами влиятельных социальных акторов, заметная часть которых, например, неправительственные организации и частные армии, целенаправленно создается как инструмент внешней политики.

Характерный для современности рост числа противоборствующих сторон, возникновение новых измерений и трансграничных связей, углубление противоречий акцентирует известная концепция «управляемого хаоса», отражающая сущностные свойства глобализации, как системного кризиса. Это хаотичность, атрибутом которой является наличие множества точек выбора (бифуркации) исторического процесса, а также потенциальная управляемость такого хаоса путем слабых воздействий на критические точки и процессы.

Иными словами, управление хаосом есть не что иное, как управление потоком кризисных ситуаций, как особых чувствительных точек социального процесса, с последующим целенаправленным вмешательством третьих сторон в разрешение кризисов, что можно определить как вариант мультикризисного подхода к глобальному управлению.

Что дает «мультикризисный» подход к глобализации, как системе взаимодействующих субкризисов, трансформирующих сложившуюся к концу XX века мир-систему?

Прежде всего, модель развития глобализации, как взаимного влияния разнокачественных субкризисов, дает адекватное представление о системной сложности глобализации, ее неравновесной и катастрофической динамике, способности порождать качественно новые социальные феномены и субъекты, прежде всего вызовы и угрозы. Такой взгляд на глобализацию, как на систему взаимопорождающих глобальных кризисов и катастроф, порождаемую не столько «пределами роста» ресурсной базы, сколько взрывным ростом всеобщей связности, позволяет преодолеть ограниченность сложившихся в прошлом веке теоретических подходов, трактующих системный регресс основ современной цивилизации как «издержки роста». В ситуации фундаментальных ресурсных ограничений теряет исходный смысл и само понятие роста, понимаемого как освоение ресурсов внешней среды.

В итоге «мультикризисная» модель глобализации констатирует завершение эпохи поступательного социально-экономического прогресса с переходом человечества к нисходящей ветви регрессивного развития, от устойчивого роста к самосохранению в условиях тотальной неустойчивости и антагонизма. Это означает, по меньшей мере, утрату важнейших социальных возможностей и достижений индустриальной эпохи.

Важный индикатор социального регресса – архаизация общественных отношений и мифологизация массового сознания, актуализация этничности и религиозности, этнизация и клерикализация политики. Стержнем мирового процесса становится борьба за перераспределение ресурсов и минимизацию потерь в ситуации глобального противоборства цивилизаций.

Ограниченность пределов роста нехваткой ресурсов переводит человечество в режим самоутилизации, в котором основным источником ресурсов для развития становятся субъекты-аутсайдеры, в число которых сегодня входят не только периферийные государства, но, прежде всего, влиятельные и многочисленные страты и социальные группы в «развитых» странах, включая «средний класс» как их социальную базу.

Эпоха системного прогресса и роста завершается, настает время неизбежного спуска вниз в условиях усиления конкуренции.

В результате ограничение ресурсной базы порождает деградацию и примитивизацию системообразующих социальных институтов, формирование круга устойчиво «депрессивных» регионов и населенных пунктов, так как концентрация ресурсов в одной сфере требует изъятия ресурсов из других сфер бытия.

С точки зрения обеспечения устойчивого развития, важна постановка проблемы интерференции, взаимоусиления, синергии кризисных процессов, возникновения причинно-следственных связей между кризисными процессами, «экспорт» и «переток» социальных катастроф, а также феномен их синхронизации («принцип домино», триггерные процессы, каскадные катастрофы).

Важно, что кризисные процессы в отдельных сферах, подобно системным дисфункциям в медицине, могут провоцировать или усиливать, но не компенсировать друг друга. Усиление кризиса в отдельных сферах бытия или регионах может усиливать или провоцировать кризисные процессы в смежной области, переводя кризис сначала в режим неуправляемости, а затем в режим катастрофы. Таким образом, налицо феномен синхронизации и генерализации локальных кризисных процессов, чреватый переходом локальных кризисов в глобальную системную катастрофу.

Проблема синергии и взаимодействия глобальных субкризисов характерна и тем, что мгновенность и глобальность цифровых коммуникаций, снятие пространственных барьеров объективно порождает ускорение социальных процессов, развитие которых опережает их изучение и, как следствие, не дает возможности для целенаправленного управления и регулирования. Так, ускорение глобального социального развития уже само по себе создает предпосылки роста неустойчивости и, соответственно, неуправляемости глобального развития.

Предлагаемая в настоящей работе модель глобализации, как динамически неустойчивой системы взаимодействующих глобальных кризисов, создает основу для понимания и прогнозирования социальной динамики глобального кризиса, снимая методологические ограничения экономического детерминизма.

Выход за рамки экономического детерминизма показывает, что глобализация – не объективно предзаданное приближение человечества к единственно возможному положению устойчивого равновесия. Она также представляет собой глобальный кризис, становление и развитие которого порождает качественные, часто катастрофические и принципиально непрогнозируемые социальные трансформации, связанные со становлением, развитием и гибелью широкого круга социальных субъектов в ходе глобального противоборства, уже не ограниченного пространственными барьерами.

Охватив весь доступный мир, глобальная социальная система продолжает развитие, сохраняя нередуцируемую сложность и порождая внутри себя новые социальные структуры и субъекты, что создает безусловную возможность исторического выбора, бифуркации исторического процесса.

При этом основное следствие сохранения внутренней сложности, многополярности и многосубъектности мир-системы – безусловная неуправляемость социально-исторического процесса, достигающая максимума в моменты исторических кризисов.

В то же время системная сложность и вариативность глобализации при нарастающем дефиците жизненно важных ресурсов и нарастающей конкуренции акторов мировой политики означает повышенный риск катастрофы как для человечества в целом, так и для широкого круга социальных субъектов, важнейшими из которых, безусловно, являются этнические и национальные общности.

Выводы по главе 1

1. Онтологическая сущность глобализации, как ведущего социального феномена современности, принципиально несводимого к явлениям экономического порядка, – становление, развитие и качественное нарастание связности глобальной экономической, политической, информационной и социальной среды. Единство и связность современного мира интенсифицирует взаимодействие и противоборство всех социальных субъектов, принимая форму многомерной, связной и вследствие этого все менее устойчивой системы взаимодействующих и взаимоусиливающих кризисов. Это порождает качественно новый уровень сложности и динамики становления и развития социальных феноменов новой эпохи.

2. Глобализация, как качественно новая форма взаимодействия социальных субъектов, ведет к переходу противоречий в новые социальные формы, качественно отличные от форм, характерных для индустриальной эпохи.

3. Известные теории и подходы к глобализации не в полной мере вскрывают причины, масштабы и последствия характерной для современности этнической фрагментации социума и кризиса современной нации. Это связано с тем, что для большинства современных теорий и концепций глобализации характерна абсолютизация конвергентных аспектов развития, тенденций к глобальной этнокультурной унификации, а также отрицание социального регресса, как объективной тенденции, атрибутивно присущей глобализации.

4. Одной из основных атрибутивных особенностей глобализации, как процесса становления глобальной среды взаимодействия и противоборства социальных субъектов, является наличие мощных тенденций и процессов дивергентного характера. Растущая социальная дифференциация и фрагментация локальных сообществ и человечества в целом является неотъемлемой частью атрибутивно присущих глобализации дивергентных процессов, что и порождает качественное усложнение и снижение устойчивости исторического процесса.

5. Неотъемлемой частью характерных для глобализации дивергентных процессов и системного социального регресса является этническая и этноконфессиональная фрагментация крупных и высокоорганизованных локальных сообществ, в частности, наций и человечества в целом.

6. Качественно интенсифицируя взаимодействие социальных субъектов, глобализация объективно порождает нарастающее противоборство всех социальных субъектов и общностей, включая этносы и нации, что с необходимостью принимает форму многомерной, связной и вследствие этого все менее устойчивой системы взаимодействующих и взаимоусиливающих друг друга кризисов.

7. Одна из атрибутивных особенностей глобализации – глобальное нарастание явлений социального регресса, одним из симптомов и механизмов которого является этническая фрагментация социума и, соответственно, примитивизация и архаизация системообразующих социальных общностей и институтов индустриальной эпохи, усиление роли этносов и характерных для них социальных институтов.

ГЛАВА II

ПОНЯТИЯ ЭТНОСА И НАЦИИ, КАК БАЗОВЫЕ КАТЕГОРИИ СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКОГО ДИСКУРСА

2.1. ГЕНЕЗИС И ЭВОЛЮЦИЯ ПОНЯТИЙ «НАЦИЯ» И «ЭТНОС» КАК КАТЕГОРИЙ ФИЛОСОФСКОГО ДИСКУРСА В ИСТОРИЧЕСКОЙ РЕТРОСПЕКТИВЕ

Для анализа закономерностей возникновения, становления и развития таких социальных общностей как этнос и нация, проявившихся под влиянием процессов глобализации, следует рассмотреть генезис и эволюцию понятий «нация», «этнос» как категорий социально-философского дискурса, что позволит дифференцировать как данные теоретические категории, так и стоящие за ними социальные явления.

Существенное значение для дифференциации близких до тождественности понятий (например, «nation» в английском и «нация» в русском языках) имеет сравнительная семантика изучаемых понятий в контексте различных языков и культур, где они имеют не только различные смысловые оттенки, но часто и существенно различное значение.

Смысловое наполнение понятия «нация» и смежных понятий достаточно различно в различных европейских языках, в частности во французском и в немецком, где разность смыслов исторически вытекает из истории формирования германской и французской политических наций.

Если Франция формировалась как синтез языково– и культурно разнородных исторических провинций, то Германия как политический субъект сформировалась в результате политического объединения германских княжеств, население которых было политически разобщено, но отчетливо сознавало свою культурно-историческую близость, в основе которой лежал сложившийся к тому времени немецкий литературный язык.

Англоязычный термин «nation» также имеет свою культурно-историческую специфику, что подтверждает закономерную зависимость социально-политической терминологии от конкретно-исторических условий ее формирования.

Так, «national», механически переводимый на русский как «национальный» (национальный музей, национальная безопасность, национальная сборная, национальная история), де-факто, скорее, соответствует русскоязычным терминам «государственный», «общенародный», в то время как в русском языке понятие «национальный» широко используется применительно к этническим меньшинствам и этническим территориальным автономиям в составе федеративного государства.

Отмечены характерные случаи, когда заимствованное из англоязычной политической терминологии путем буквального перевода понятие «национальная безопасность» (national security) в научно-экспертном сообществе «национально-территориальных» субъектов РФ трактуется как безопасность титульной нации (фактически – титульного этноса) данного субъекта, но не как безопасность государства в целом, как в исходном англоязычном термине national security.

Вместе с тем, наличие культурно-языковой специфики в трактовке термина «нация» лишь подчеркивает наличие у этого термина устойчивого спектра значений, общего для различных культур, в основе чего, по мнению автора, лежит объективное существование наций, как социальных групп.

В исторической ретроспективе понятие «нация», вошедшее во все европейские языки, произошло от латинского natio, восходящего к nasci, означающего рождение, и противопоставлялось римскими гражданами «варварским» общностям, основанным на родо-племенных отношениях и обычном праве.

Таким образом, в значении, достаточно близком к современному, термин natio возник и употреблялся уже в Древнем Риме, особенно в эпоху императорского Рима с его развитым гражданским обществом и размытым собственно римским этносом.

После распада Западной Римской империи возникшие на ее территории феодальные государства восприняли с латынью, как общеевропейским языком-посредником, и дихотомическое употребление двух слов: natio и gens (в буквальном переводе на русский – «роды») – для обозначения «цивилизованных» («христианских») народов, в отличие от «варваров» («язычников»).

Существенно важно, что изначальная дихитомия natio-gens, подчеркивающая отличие развитого гражданского общества имперского Рима от примитивных социальных институтов варварской периферии Рима, находящихся на стадии разложения родо-племенного строя, фактически повторяет современную дихитомию «нация-этнос».

Это тем более важно, что греческое слово «этнос», введенное в широкий научный обиход не так давно, обозначает, по сути, то же, что латинское gen – культурно-генетическую общность либо с неразвитыми политическими институтами (на догосударственной стадии развития), либо взятую в отрыве от политической компоненты.

Для четкого разграничения понятий «этнос» и «нация» важен и средневековый период. Характерно, что племена (точнее, все-таки представители племенной знати, элита) бывшей «варварской» периферии Рима, входившие в империю Каролингов и давшие названия историческим провинциям и феодальным княжествам (бургунды, лотаринги, бретонцы, франки, баварцы, саксы и др.), долгое время после распада Западной Римской империи настойчиво именовали себя «нациями».

Очевидно, что, провозглашая свои вотчины «нациями», феодалы подчеркивали отнюдь не этнокультурную самобытность своих подданных. Они поднимали свой политический статус в рамках Священной Римской империи от провинциального и даже племенного уровня до имперского. Тем самым средневековые политические элиты легитимировали свои политические амбиции по подчинению и поглощению соседних политических образований.

Таким образом, и в раннем Средневековье понимание нации (natio) как социальной общности неразрывно связывалось с государственно-политической компонентой, базовые институты которой были непосредственно унаследованы от Рима, но при этом в привязке к характерным для Средневековья локальным политическим образованиям и историческим провинциям.

При этом апелляция к понятию natio связывалась с претензиями феодальных образований на территориальную и политическую экспансию, как минимум, новый уровень политического суверенитета, пример чему – история и титулование пережитка императорского Рима – Священной Римской империи, позже – «Священной римской империи Германской (Тевтонской) нации» – Sacrum Imperium Romanum Nationis Germanicae, Sacrum Imperium Romanum Nationis Teutonicae, или, на немецком, Heiliges Römisches Reich Deutscher Nation. Этот сложный политический конгломерат феодальных государств, существовавший с 962 по 1806 годы, в период наивысшего расцвета, включал Германию, северную и среднюю Италию, Нидерланды, Чехию, а также некоторые регионы Франции.

В позднем Средневековье понятие нации наполняется новым социальным содержанием. Хотя в хрониках и документах отдельные народы и население исторических провинций именуются «нациями», примерно с XV века этот термин постепенно приобретает и иное, близкое современному, значение: так, появляется понятие «германской нации», правда, без включения в нее низших сословий.

Вместе с тем растет и многозначность понятия нации. В университетах «нациями» назывались студенческие корпорации, формируемые по принципу землячеств[168]. Характерные для Средневековья экстерриториальные социальные и политические институты, представляющие собой церковные соборы, религиозные (духовно-рыцарские) ордена (в частности, мальтийский), купеческие союзы и другие корпоративные организации также структурировались на «nations», нации. Т. е. нации представляли собой территориальные подразделения соответствующих социальных институтов, привязанные к определенным королевствам, княжествам и крупным историческим провинциям.

Таким образом, практика употребления термина «нация» в Средневековье показывает, что семантика этого термина хотя и отличалась от современной, но сохраняла устойчивую связь с развитыми и рационально организованными политическими и социальными институтами, унаследованными от императорского Рима. Эти институты противопоставлялись более примитивным социальным укладам, характерным для геополитической периферии христианского мира того времени.

Изначально используясь для разграничения цивилизованного населения геополитического ядра империи от инокультурных родо-племенных сообществ «варварской» периферии, термин «natio» употреблялся в позднем Средневековье и в эпоху Возрождения, обозначая рационально организованные социальные группы, часто соотнесенные с территориальным делением на политические единицы и исторические провинции.

По словам Г. Циглера, в средневековом представлении «Natio – это целевой союз, местная, административно определенная подгруппа, как фракция, управленческая единица и т. п. Это слово никоим образом не имеет всей полноты значения в качестве представительного политического подразделения. Оно не обозначает какой-либо заданной формы общности, не содержит указания на основополагающую линию социальной связи или разделения»[169].

По мнению Юрия Гранина, «…эволюция значения термина «нация» в Средние века соответствовала эволюции европейского общества того времени с характерным для него корпоративным (цеховым и сословным) социальным строением и феодальной раздробленностью, консервирующей локальные общности и препятствующей созданию достаточно крупных экономических и культурных пространств. Поэтому дальнейший этап эволюции представлений о том, что есть «нация», был исторически связан с переходом экономической сферы к капиталистическому (индустриальному) способу производства материальных благ. В сфере политики это явление было связано с процессом формирования в Европе крупных централизованных абсолютистских и буржуазно-демократических государств, с течением времени объединивших на своей территории все многочисленные языковые и этнические группы в относительно культурно и политически гомогенные общности»[170].

На уровне массового сознания объективный процесс разложения феодализма и вовлечения сельских общин и социальных низов в хозяйственную, политическую и культурную жизнь государства проявился в устойчивом противопоставлении понятий «нации» и «народа».

Первоначально на исключительное право принадлежности к «нации» претендовали потомственная аристократия, дворянство и духовенство, тем самым ограничив рамки «нации» социальной элитой. Историческим рубежом, за которым последовал кризис и крах феодализма, стали претензии на принадлежность к нации со стороны «третьего сословия».

Так, уже в XVIII веке набиравшее силу «третье сословие» не желало, чтобы его представителей – торговцев, финансистов, юристов и представителей «свободных профессий» причисляли к «народу», считая, что достойны, наряду с дворянством и духовенством, входить в состав «нации». В этой связи А. Козинг отмечает, что уже в «сочинении аббата Сиейса «Что такое третье сословие?» буржуазия уже безоговорочно признавалась «нацией», то есть включалась в состав элит, отделяясь от крестьянства, которое продолжало оставаться податным сословием, не участвующим в политической жизни[171]».

Вместе с тем нельзя не видеть, что эволюция понятия нации – от Рима с его развитыми гражданскими институтами к Cредневековью и далее к современности – достаточно объективно отражала эволюцию нации, как социальной группы, главной чертой которой является непосредственная (пусть и пассивная) вовлеченность в функционирование социальных и политических институтов государства и гражданского общества.

В Риме с его развитым гражданским обществом в сферу действия государственных институтов было в той или иной степени вовлечено все население империи, понятие нации включало всех граждан Рима. В то же время как варварская периферия империи, находящаяся в стадии племенных союзов и доминирования родо-племенных отношений, вполне объективно относилась к «родам» (gens).

В Средневековье и понятие нации, и социальный слой, относящий себя к «нации», закономерно сузились до сословной верхушки, связанной с политической и церковной властью и государственным управлением.

Таким образом, «нации» Cредневековья были рудиментами гражданского общества позднего Рима, окруженными морем натурального хозяйства и родо-племенной архаики. Тем не менее, понятие нации сохранялось как обозначение системообразующей социальной группы, определяющей систему властных (политических) отношений.

Последующий рост городов, ремесел и торговли сопровождался закономерным расширением смыслового значения термина, но это расширение объективно отражало рост численности и влияния социальных групп, составляющих гражданское общество того времени с его сословными ограничениями.

Начало промышленной революции и рост значения «третьего сословия» сопровождались и требованиями признать его «нацией», то есть наделить гражданскими правами, соответствующими его роли в жизни общества.

Соответственно, буржуазные революции XVIII–XX веков сняли препятствия для расширения нации и как понятия, и как социальной группы до размеров всего населения государства.

Окончательное закрепление понятия нации, как структурированного, культурно и психологически интегрированного сообщества подданных одного государства, связано с выдающимся немецким философом Георгом Вильгельмом Гегелем, наиболее полно и системно из современников поставившим социально-философскую проблему формирования и эволюции наций. По сути, именно Гегель ввел само понятие «нация» в качестве базовой категории социально-философского дискурса.

Социально-философская доктрина Гегеля базируется на постулате о том, что историческое развитие человечества предопределяется эволюцией «мирового духа», который самореализуется в социальных проявлениях «духа нации» («народного духа»).

По Гегелю, каждая нация характеризуется развитием «народного духа», который, проявляясь в социальных формах, «есть определенный дух, создавший из себя наличный действительный мир, который… существует в своей религии, в своем культе, в своих обычаях, в своем государственном устройстве и своих политических законах, во всех своих учреждениях, в своих действиях и делах»[172].

При этом гегелевский «дух народа» является формой проявления «мирового духа»: «Принципы духов народа в необходимом преемстве сами являются лишь моментами единого всеобщего духа, который через них возвышается и завершается в истории, постигая себя и становясь всеобъемлющим»[173].

Гегелевский «мировой дух» воплощается в истории: «Во всемирной истории идея духа проявляется в действительности как ряд внешних форм, каждая из которых находит свое выражение как действительно существующий народ. Но эта сторона этого существования дана как во времени, так и в пространстве в виде естественного бытия, и особый принцип, свойственный каждому всемирно-историческому народу, в то же время свойственный ему как природная определенность».

Будучи воплощением «мирового духа», «народный дух» самореализуется в форме государства: «То общее, которое проявляется и познается в государстве, та форма, под которую подводится все существующее, является вообще тем, что составляет образование нации. А определенное содержание, которому придается форма общности и которое заключается в той конкретной действительности, которою является государство, есть сам дух народа»[174].

При этом в трактовке Гегеля «нация» и «государство» образуют диалектическое единство, причем роль государства состоит в интеграции индивидуумов в социальную целостность, население, в собственно «народ» (volk).

Понятие «народа» Гегель определяет, исходя из противопоставления двух семантически устоявшихся латинских терминов: populous, как гражданское сообщество, и vulgus, означающего «стадо», «толпа», «чернь», «масса». Поясняя различие между механической суммой индивидов и «народом», как коллективным целым, Гегель пишет: «…агрегат частных лиц часто называют народом; но в качестве такого агрегата он есть, однако, vulgus, а не populus; и в этом отношении единственной целью государства является то, чтобы народ не получал существования, не достигал власти и не совершал действий в качестве такого агрегата. Такое состояние народа есть состояние… неразумия вообще»[175].

Таким образом, нация, по Гегелю, есть не механическая сумма индивидов, соотносимая им с латинским vulgus (что семантически близко к «толпе», «массе», «черни»), а сложная системная совокупность индивидов, структурированная государством в единый политический субъект, коллективную личность, обладающую волей и «душой», то есть развитым групповым сознанием и самосознанием.

При этом гегелевская «нация» соотносится им с латинским populus, изначально обозначавшим римский народ, как организованный законом коллективный политический субъект, члены которого наделены правами и обязанностями в рамках римской республики.

Показательно, что центральная роль в гегелевской модели государства принадлежит тезису о первичности «духа нации» («народного духа»). Его рождение можно трактовать как появление группового сознания, как необходимого условия становления нации. Это превращает «социальную группу в себе» в «социальную группу для себя», социальный объект в социальный субъект, способный к самосозиданию и саморазвитию, к изменению исторических форм при преемственном сохранении коллективного самосознания.

Абстрактный, общефилософский взгляд Гегеля на государство, раскрытый в «Философии духа» и «Философии истории», не представлял бы такого интереса, если бы не влияние Гегеля на становление германской нации, как косвенное, через марксизм, так и прямое – через достаточно конкретный теоретический вклад в процесс успешного национально-государственного строительства в Германии XIX века.

Прежде всего, существование «нации» Гегель связывал не с любым номинально суверенным государством (а такими государствами были типичные германские княжества и курфюшества), а государством крупным, полиэтничным, многосубъектным, и при этом экономически и политически самодостаточным.

При этом главную историческую функцию идеального государства Гегель видел в последовательной политической и культурной интеграции (точнее, применительно к Германии, реинтеграции) исторических провинций, разобщенных в период феодальной раздробленности.

Таким образом, вектором исторического прогресса, необходимыми условиями творения идеального «государства-нации» Гегель считал два процесса.

С одной стороны, это было строительство собственно государства – «собирание земель» в крупное политическое и экономическое пространство.

Однако главным условием создания идеального государства (по Гегелю) было все же строительство нации как социальной общности, предпочтительно создаваемой на основе однородного исторического этнокультурного субстрата (германские княжества), объединенного не только и не столько властью, сколько «духом нации».

В «Конституции Германии» Гегель трактует историю Германии как распад изначальной германской нации–государства на «бюргерские государства», в которых политически раздробленный германский народ может утратить духовную идентичность – «дух германской нации».

Характерно, что в своей оценке роли «бюргерства», то есть буржуазии, третьего сословия, Гегель принципиально расходится с деятелями французского Просвещения, видя в бюргерстве (то есть в буржуазии, горожанах, мещанах, «третьем сословии») в основном косное, пассивное и даже деструктивное начало.

Характерно, что гегелевская оценка «бюргерства» как деструктивного начала, разрушающего «дух нации», в полной мере проявилась в постиндустриальном мире. В нем тотальное проникновение процессов товарного обмена в нетоварные по своему генезису и онтологической природе сферы жизни привело к кризису наций, как наиболее сложно организованных общностей. Наций, сплоченных на уровне наиболее «высоких», то есть максимально оторванных от сиюминутной рациональной почвы и биологического гедонизма духовных ценностей, что в ряде современных теорий обозначается как «символические ресурсы».

В контексте данной работы важно, что Гегель обращает внимание на связанные с политическим дроблением этнической территории дивергентные процессы, подчеркивая, что политическое дробление усиливает культурную и хозяйственную фрагментацию германоязычного пространства, что может затруднить его последующую интеграцию.

По мнению Гегеля, как теоретика германского национально-государственного строительства, для преодоления раздробленности недостаточно национальной идеи, как таковой, нужна политическая воля, подкрепленная властным и силовым ресурсом: «…немецких обывателей (бюргеров) вместе с их сословными учреждениями, которые не представляют себе ничего другого, кроме разделения немецких народностей, и для которых объединение является чем-то совершенно им чуждым, следовало бы властной рукой завоевателя соединить в единую массу и заставить их понять, что они принадлежат Германии»[176].

Знаменательно, что гегелевская «Конституция Германии», начатая в последние годы XVIII века, была впервые опубликована только в 1893 году, то есть почти 20 лет спустя после того, как Бисмарк завершил объединение немецких государств почти в буквальном соответствии с идеями Гегеля. Т. е. идеями пусть обобщенного, но вполне реалистичного проекта «нации-государства», ключевым понятием которого был «дух нации».

Таким образом, в отношении генезиса наций Гегель достаточно явно наметил линию конструктивистского подхода, рассматривающего соци-альные системы как результат (и, применительно к Германии, как цель) волевого и целенаправленного социального конструирования со стороны политических элит.

Окончательное формирование гражданских наций, которое в Европе в основном завершилось к концу XIX века, можно соотнести с введением всеобщего избирательного права, массовой грамотности и всеобщей воинской обязанности.

Таким образом, эволюция понятия «нация» отражала не столько мировоззренческие изменения, сколько эволюцию самой нации, как реальной социальной группы, то есть общности, объединенной активным участием в политической жизни государства и функционировании его социальных институтов в качестве граждан.

Понятие «нация» первоначально возникло как обозначение всей совокупности римских граждан, соединенных гражданско-правовыми отношениями в рационально организованную социальную структуру, и получило развитие в практике Восточной Римской империи (Византии), надолго пережившей Западную.

В период социального регресса раннего Средневековья «нация», как понятие, и стоящая за ним общность сузилась до сословной верхушки.

Последующий период социально-экономического прогресса сопровождался расширением социальных границ нации, которая включила в состав нации сначала «третье сословие», а в дальнейшем и всех подданных, в результате чего образовались современные гражданские нации.

Таким образом, уже к концу XIX века понятие нации в европейских языках приобрело современное значение, подразумевая политически структурированную государством устойчивую совокупность его граждан, обладающих развитым сознанием общности и набором так называемых «признаков принадлежности» – общностью территории, языка, экономической жизни и др.

Однако ключевой для системного научного анализа проблемы социогенеза вопрос о построении категориального аппарата этнологии, социологии и социальной философии, адекватного системной сложности социальных процессов, был осознан научным сообществом лишь в конце XIX – начале XX столетия.

Вопрос создания такого категориального аппарата, с одной стороны, стимулировало образование в Европе, Азии и Америке новых национальных государств, связанное с распадом полиэтничных и мультикультурных Австро-Венгерской, Османской и Российской империй, а с другой – необходимость теоретического синтеза достижений истории, археологии и этнографии.

Процесс дифференциации социальных наук завершился формированием социологии, культурной антропологии, этнологии, этнопсихологии, в ходе становления и развития которых термины «этнос» и «нация», их производные и синонимы перманентно меняли свое содержание, но постоянно оставались в фокусе научного внимания.

Объективная причина такого внимания была проста: за ускользающими от точного определения категориями нации, этноса, народа, племени, расы стояли реальные и наиболее массовые социальные группы, формирующие исторический процесс.

Семантическое поле категории «нация» в русском языке изначально не соответствовало европейским аналогам. Прежде всего, становление категориального аппарата общественных наук в дореволюционной России шло в условиях монархического и сословного правосознания, дробящего гражданскую нацию и даже исключающего само понятие гражданского общества. Характерно, что, в отличие от Европы, цеховые и другие корпоративные организации, именовавшие себя «нациями», в России попросту не были конституированы.

Еще важнее, что русскоязычный термин «нация» сложился в условиях борьбы имперской политической власти с этническим сепаратизмом геополитической периферии (прежде всего Польши). Ее политические элиты претендовали на создание суверенного национального государства западноевропейского образца – с очевидным расчетом на внешнюю поддержку со стороны держав, заинтересованных в распаде Российской империи на этнические анклавы и исторические провинции. Соответственно, еще до революции понятия «национализм», «национал-сепаратизм», «национально-освободительное движение», «национальные окраины» устойчиво обозначали почти исключительно политический сепаратизм этнических окраин Российской империи, претендовавших на собственную государственность.

Такое сложившееся в процессе борьбы имперского центра с этническим сепаратизмом имперских окраин понимание «наций» и «национализма» было характерно как для сторонников самодержавия, так и для непримиримой политической оппозиции, включая марксистов и народников, которые после революции и перенесли его в политический лексикон уже советской эпохи.

Таким образом, в русском языке термин «нация», не используясь в отношении всего населения Российской империи, а позже – СССР и РФ, стал устойчиво применяться к сравнительно малым этническим общностям этнической и геополитической периферии государства, часто находящимся на стадии разложения родо-племенного строя, то есть к этническим общностям.

Соответственно, после того, как в ходе интервенции и Гражданской войны 1918–1920 годов, когда сначала Германия, а затем Антанта сделали достаточно успешную ставку на сепаратистские этнополитические проекты расчленения бывшей Российской империи, смешение понятий «нации» и локальной этнической группы (народа) «национализма» и «этносепаратизма» стало повсеместным и устойчивым.

Создание СССР стало известным компромиссом с этносепаратистскими движениями и этническими феодальными элитами геополитических окраин. Они сыграли весьма значительную роль в подготовке и в ходе «Русской Смуты» 1917–1920 годов. Соответственно, реинтеграция государства потребовала не только создания «национальных» республик и «национальных» автономий, но и компромиссов в терминологии, что и было закреплено на законодательном уровне («национально-государственное деление» СССР и союзных республик»).

В результате такого политического компромисса в политическом и научном лексиконе закрепились понятия «национальных окраин», «социалистических наций», «межнациональных отношений», «национальной политики», «национальных кадров» и «национальных меньшинств».

Граждане СССР, являясь типичной полиэтнической гражданской нацией, признавались не более чем некой «исторической общностью», в то время как понятия «нации» и «национальности» оказались терминологически, а потом и юридически закреплены за периферийными этническими автономиями, этническими элитами и кланами.

Неудивительно, что при ослаблении политического центра СССР распался по административным границам «национальных» республик и «национальных» автономий.

Таким образом, понятие «нации» в русском языке и в европейских языках, имея существенно различную этимологию, имеет и существенно разную семантику.

Так, если в европейской научной традиции понятия «нация» и «национальный» устойчиво и однозначно связаны с национальным государством и гражданской нацией, как системообразующей социальной общностью, то в русском языке «нация», «национальный» и их производные применяются в отношении этнорелигиозных меньшинств, этнических автономий и этнорелигиозных конфликтов.

Такое смешение до неразличимости ключевых для социальных наук понятий нации и этноса делает анализ актуальных социальных процессов если не невозможным, то крайне субъективными и неубедительным. Это с очевидностью проявляется в сфере этноконфессиональной политики РФ.

Не случайно крупнейший отечественный этнолог В.А. Тишков, отчаявшись внести определенность в понятийный аппарат этнологии, призвал ученых «забыть о нации», то есть отказаться от употребления в научном обиходе категории «нация» как «политизированного» и нечетко определенного понятия.

Правда, устранение нации, как понятия, не снимает проблемы существования нации, как объективно существующей социальной общности, играющей в жизни общества и входящих в него индивидов системообразующую роль.

Эволюция западноевропейского понимания нации как категории политического и научного дискурса показывает, что данная категория устойчиво противопоставляется традиционным родо-племенным общностям. Исторические особенности этимологии и семантики, а также противопоставление категории нации и смежных понятий в российской научной традиции доказывает, что «этнос» и «нация» – нетождественные и сущностно различные социальные общности, связанные с различными сферами социального бытия, что позволяет дифференцировать нацию и этнос как нетождественные социально-философские категории.

Как уже отмечалось, в условиях глобального кризиса национального государства и его основополагающих социальных институтов теоретическая разработка этнонациональной проблематики приобретает особую актуальность. Это связано с тем, что практическая «национальная» политика современного государства нуждается в адекватной концептуальной базе, позволяющей не только анализировать совокупность этнокультурных процессов, все чаще переходящих в кризисную и конфликтную форму, но и формировать стратегию национального строительства в принципиально новых условиях ослабления государственных институтов и усиления этнической фрагментации общества.

Между тем сегодня можно констатировать не только отсутствие адекватной теории социогенеза этносов и наций, но и нарастающую неопределенность категориального аппарата, используемого этнологами, политологами и социальными философами. Одним из следствий понятийного кризиса наук социального цикла стало создание терминологии ad hoc, что породило такие категориальные новации, как «суперэтносы», «субэтносы», «подразделения этноса», «микронации» и пр.

По мнению директора Института этнологии и антропологии РАН В.А. Тишкова, «большинство из этих категорий с научной точки зрения уязвимы или просто бессмысленны, а с общественно-политической точки зрения порождают тупиковые стратегии и дезориентируют … повседневное сознание граждан»[177].

Однако вину за концептуальный кризис в этнологии В. Тишков возлагает на социальную философию, направленную «на концептуальный уровень (метадискурс), на формулирование и оперирование такими глобальными категориями, как цивилизация, общество, стадия развития, народ, нация, национальный характер… Эти категории до сих пор продолжают доминировать в этнологии и социально-культурной антропологии, мешая им выйти на стезю подлинно научного исследования»[178]. Таким образом, основная трудность изучения деревьев – неизжитые представления о лесе, как метасистеме, интегрирующей отдельные растения в биоценоз.

В оправдание отечественной науки отметим, что многократно «ниспровергнутое» сталинское определение нации через «характеристики принадлежности» восходит к аналогичному определению Отто Бауэра[179] и лежит в русле общеевропейской общественнонаучной мысли рубежа XIX–XX веков.

Несомненным достоинством определения нации через признаки принадлежности является их относительная объективность и, как следствие, достаточно единообразное толкование этих признаков представителями различных научных дисциплин. Это выгодно отличает такие дефиниции от определения социальных групп через субъективные характеристики, связанные с индивидуальным и групповым сознанием, к которым, в частности, относятся определения социальных групп через наличие группового самосознания.

В результате длительных и достаточно бесплодных дискуссий 60–70 годов к числу четырех «сталинских» характеристик (признаков) нации были добавлены и дополнительные социально-психологические характеристики – «общественная психология» и «самосознание».

В ходе дискуссий было отмечено, что определение нации, данное И.В. Сталиным, «неполное», а необходимым условием бытия национальных общностей является наличие социальной структуры и коллективного самосознания.

Одновременно с этим в научный обиход стало входить понятие «этноса» с тенденцией смешения понятий «этноса» и «нации», что породило определение нации, как «социально-этнической общности».

Так, Т. Бурмистрова определила нацию как «социально-этническую общность людей», характеризуемую «единством промышленной экономики, территории, литературного языка, национального характера и культуры. Возникнув в условиях перехода общества к капитализму, нация проходит определенные ступени развития, аккумулируя в себе исторический опыт, эволюцию производительных сил, степень революционной сознательности и организованности масс. Как исторически сложившаяся общность людей, нация является преемницей племени и народности, однако все признаки нации качественно иные, чем у донациональных общностей»[180].

Сближая понятия этноса и нации и вводя в определение социально-психологическую компоненту, М.И. Куличенко предложил следующее определение: «Нация представляет собой исторически сформировавшуюся устойчивую общность, основу существования и развития которой составляют присущие определенной формации социальные связи… сложившиеся в неразрывном единстве с этническими связями, выступающими в виде общности национальной территории, литературного языка, национальных традиций и обычаев, национальной культуры вообще… Причем национальные связи людей… отражаются также и в общественном сознании (национальное сознание), в общественной психологии (национальная психология)»[181].

Сопоставляя определения нации М. Куличенко и Т. Бурмистровой, А. Козинг подчеркнул, что «упоминание социальных связей общественной формации… делает это определение более точным, чем предлагаемое Бурмистровой», но в нем не хватает «упоминания исторической роли нации, ее функций в общественном процессе развития» и уточнения, что нация – «закономерно возникающая структурная форма и форма развития капиталистического и социалистического общества» и «форма сосуществования народов в одном государстве»[182].

Сам А. Козинг определил нацию следующим образом: «Как социально-историческое явление, нация – важный структурный элемент капиталистического и социалистического общества и в то же время значимая историческая сила, ускоряющая исторический прогресс. Поскольку она является формой развития общества, ее содержание определяется, в первую очередь, экономическими, социальными, политическими и идеологическими процессами и закономерностями соответствующей общественно-экономической формации, так же как и интересами господствующего класса.

Нация появляется и становится исторически активной как совокупность больших групп людей, а пока существуют классы, как совокупность классов. Нация как закономерно возникающая структурная форма и форма развития общества характеризуется следующими общими отличительными чертами: историческим характером своего возникновения и становления, своими экономическими основами, определяющими сущность нации, языком, как важнейшим средством общения, и территорией, на которой происходит объединение национальных областей и образование национального государства»[183].

Итогом этой дискуссии, проведенной в непосредственной связи с подготовкой проекта Конституции СССР, стало законодательно закрепленное в Конституции определение «советского народа» как носителя суверенитета, в качестве «новой исторической общности», то есть более общей, чем нация или этнос, категории.

Очевидно, нежелание обществоведов того времени признать «советский народ» типичной полиэтнической нацией была связана с идеологической неприкосновенностью понимания титульных этнических групп союзных республик как «социалистических наций», имевших все атрибуты суверенных государств вплоть до права выхода из состава СССР.

Правда, ряд советских обществоведов полагал, что в советском обществе идет, по меньшей мере, процесс нациогенеза. Так, А.А. Исупов полагал, что в Советском Союзе «идет процесс создания единой нации с единым языком»[184], в то время как А. Ефимов отмечал «тенденции» к образованию «единой советской нации»[185].

Тем не менее, десятилетием спустя академик П.Н. Федосеев определил советский народ как «социально-классовую» общность «различных наций»: «Советский народ – пример национального единства людей различных наций. В этой общности гармонически сочетаются, с одной стороны, общесоветские – по своей природе социалистические и интернациональные – черты, а с другой – национальные особенности народов, специфические интересы которых внимательно учитываются Коммунистической партией и Советским государством при решении задач всех наций и народностей, всего нашего советского общества. Это единство возникло на почве союза рабочего класса, крестьянства и интеллигенции, на почве расцвета и сближения советских наций»[186].

Конец теоретической дискуссии о сущности «советского народа» как социальной общности, который, как будет показано ниже, был типичной полиэтнической гражданской нацией, положила «перестройка» и развал СССР по административным границам «национальных» республик.

Таким образом, несмотря на широкое использование и длительную эволюцию понятий этноса, нации и смежных с ними понятий (народ, население и др.) в социально-философском дискурсе, в конце XX века в отечественной и мировой науке назрел понятийный кризис, связанный с неопределенностью толкования и применения категорий «этнос» и «нация».

2.2. ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИХ ТЕОРИЙ ЭТНО– И НАЦИОГЕНЕЗА

Проблема генезиса локальных социальных общностей, важнейшими из которых являются этносы и нации, носит междисциплинарный характер. Отдельные аспекты социогенеза являются предметом этнологии, социальной антропологии, социологии, конфликтологии и этнополитологии, а также наук исторического цикла, однако продуктивный и всесторонний взгляд на проблему возможен только в рамках целостного социально-философского подхода.

Генезис социальных общностей исследуется в русле трех основных направлений – конструктивизма, близкого к нему инструментализма и примордиализма.

Примордиализм исходит из эволюционного подхода к социогенезу и этногенезу, рассматривая крупные и длительно существующие общности (в частности, этносы и нации) как результат длительной и преемственной эволюции социальных общностей, сохраняющих свою субъектность даже в ходе глубоких социальных трансформаций.

Основу примордиалистского подхода заложили два ведущих направления этнологии XIX века – эволюционизм и диффузионизм, а также эволюционистский подход в лингвистике, позволивший уточнить генезис культурно-языковых общностей.

Два основных направления примордиализма – социокультурное (культурный примордиализм) и социобиологическое, акцентирующее внимание на генетической общности, а также на определяющей социальной роли инстинктивной подосновы социального поведения.

Ведущим направлением современного примордиализма является, безусловно, культурный примордиализм, рассматривающий генезис крупных социальных общностей (этносов и наций), как результат эволюции социальных институтов и общественных отношений. В советской и российской науке культурный примордиализм представлен в работах Ю.В. Бромлея, В.И. Козлова, С.А. Арутюнова, М.О. Мнацаканяна и др., в современной европейской науке лидером направления является Э. Смит.

Современное социобиологическое направление преодолело наследие расовых социогенетических теорий XIX–XX века. Главным образом оно представлено этногенетическими[187] [188] [189] [190] и нейрогенетическими концепциями, близкими к бихевиоризму[191]. В основном редуцируя социальное поведение к сфере инстинктивного и бессознательного, социобиологические варианты примордиализма объясняют лишь отдельные особенности формирования и функционирования родо-племенных сообществ и отдельные аспекты группового поведения более развитых общностей. Они не дают целостной картины генезиса, законов становления и эволюции более развитых и сложных сообществ, в которых системообразующую роль играют культурная и политическая сферы.

В качестве ведущего механизма социогенеза конструктивизм выделяет непосредственное социально-политическое и социально-экономическое конструирование социальных общностей «сверху», со стороны политических и культурных элит, которое обычно ведется при посредстве государственных институтов.

Современный этнос конструктивисты рассматривают как социокультурный пережиток, идеологический фантом, используемый элитами для управления массами (Б. Андерсон[192], Э. Хобсбаум, Э. Геллнер[193], П. Бергер[194]).

Инструменталисты также видят в социальной общности продукт целенаправленной деятельности, но не только и не столько инструмент власти и элит, сколько орудие, инструмент входящих в общность индивидов, позволяющий использовать участие в группе для достижения определенных целей или выполнения определенных социальных функций. Лидером этого направления считается Фредерик Барт[195].

Из современных советских и российских исследователей, работающих в русле конструктивистской доктрины, следует выделить В.А. Тишкова[196], М.Н. Губогло[197], В. Воронкова[198], В.А. Шнирельмана[199], А.А. Кулагина[200], Л.М. Дробижеву[201], С.В. Лурье[202], а также сравнительно недавние работы Е.А. Попова[203], Л.Р. Низамовой[204], Б.Б. Нимаевой[205], Б.Б. Ортобаева[206] и др.

В русле конструктивистского и инструменталистского направления лежат информационные и символистские (идентификационные) подходы к этно– и социогенезу (С.А. Арутюнов[207], А.А. Сусоколов[208], А. Смит[209], Г. Хейл[210] и др.).

Среди прикладных социологических и политологических исследований, посвященных активизации этнических и этносоциальных процессов на юге Российской Федерации, можно привести работы В.А. Авксентьева[211] [212], Р.Г. Абдулатипова[213], К.С. Гаджиева[214], М.Р. Гасанова[215], С.М. Маркедонова[216], В.А. Тишкова[217], Х.Г. Тхагапсоева[218], В.В. Черноуса[219], Г.С. Денисовой[220], З.А. Жаде[221], И.М. Сампиева[222], Л.Л. Хоперской[223], Р.Д. Хунагова[224], А.А. Цуциева[225], А.Ю. Шадже[226], М.М. Шахбановой[227] и др.

В европейской научной традиции основные подходы к проблеме формирования и развития наций (народов) и государств сформировались в XVII–XVIII веках. Характерно, что в то время термины «народ» и «нация» (с учетом семантических различий различных европейских языков) использовались в качестве синонимов, а термин «этнос» (при наличии и общеизвестности этого понятия в древнегреческом языке) в современном контексте вообще не употреблялся.

Процесс этно– и нациогенеза объяснялся исходя из факторов религии, географической среды, «крови», языка, экономических условий жизни, роли государства и его политических институтов, совокупность которых формировала социальную общность.

Среди возникших на рубеже Нового времени подходов к социальной эволюции обычно выделяются натуралистический (Ш. Монтескье, Ж. Боден и др.), антропологический в его культурном и естественнонаучном вариантах (И. Кант, Дж. Вико, Бюффон и др.), социоэкономический (А. Фергюссон, Ж. Кондорсе, А. Тюрго и др.) и политический, получившие дальнейшее развитие в XIX–XX вв.

Следует отметить, что подходы к социогенезу, возникшие в европейской научной среде XVII–XVIII веков, не были сформулированы в категорической форме: мыслители той эпохи развивали свои подходы в качестве концептуальной основы, не отрицая влияния других факторов.

Таким образом, социальная философия эпохи Просвещения, исходя из целостного, комплексного, системного характера социального развития, дискутировала вопрос о ранжировании ключевых факторов, влияющих на формирование исторически устойчивых социальных общностей.

В итоге уже к концу XVIII столетия в русле европейской философской и научной традиции был создан комплекс знаний об эволюции народов и государств и выявлены базовые факторы, формирующие исторически устойчивые социальные общности.

Территория, язык, религия, культура, менталитет, природные условия, естественные пути сообщения – совокупность этих факторов позволяла, с одной стороны, объяснить и проанализировать происхождение и развитие народов и культур. С другой стороны, эти признаки позволяли отделить один «народ», как коллективный субъект, от другого.

Эти факторы, позже названные «признаками принадлежности», либо объединяют людей в «народы» и «нации», либо отличают и дистанцируют народы и нации друг от друга, обеспечивая сохранение их групповой субъектности.

Следует отметить, что тезис об определяющей роли в формировании наций «национального самосознания», «национального характера» и культурных факторов в целом, не был монополией западноевропейской науки.

С аналогичными тезисами, сформулированными в виде теорий, выступали и отечественные ученые, хорошо знакомые с историей Европы и идущими там процессами нациогенеза и преодоления феодальной раздробленности.

Мировой приоритет в развитии цивилизационного подхода к истории безусловно принадлежит Н.Я. Данилевскому, создавшему концепцию «культурно-исторических типов», и впервые оспорившему тезис об универсальности европейского пути развития. По его мнению, цивилизации, или, по его терминологии, «культурно-исторические типы», даже в сходных материальных условиях развиваются в цивилизационно специфичных формах. В частности, Н.Я. Данилевский обосновал тезис, что славянские народы представляют собой самостоятельный культурно-исторический тип, развитие которого идет собственным путем, и поэтому для своего развития России не обязательно копировать социальные институты и стадии развития народов Европы.

Данное Н. Данилевским определение «культурно-исторического типа» основывается в основном на языковом критерии, но, по контексту работы, приближается к определению цивилизации: «Всякое племя или семейство народов, характеризуемое отдельным языком или группой языков, довольно близких между собою, составляет самобытный культурно-исторический тип, если оно вообще по своим духовным задаткам способно к историческому развитию»[228].

Развиваясь самостоятельно, различные культурно-исторические типы объективно порождают отличные от других формы социального устройства, материальной и духовной культуры. При этом заимствование цивилизационно чуждых форм социального устройства и культуры неизбежно ограничивает развитие, приобретающее вторичный и зависимый характер (теория «привоя» и «подвоя»).

Совокупности народов, составляющих самостоятельные культурно-исторические типы, последовательно выдвигаются на историческую арену, развиваются в цивилизационно специфичных формах, и по мере исчерпания потенциала своего развития уступают лидерство более молодым цивилизациям.

В частности, каждая историческая нация реализует в своем развитии «свою собственную задачу… свою идею, свою отдельную сторону жизни, тем более отличные и оригинальные, чем отличнее сама национальность от прочих в этнографическом, общественном, религиозном и историческом отношениях»[229], причем необходимым условием реализации исторической миссии является «национально-политическая независимость» как в геополитическом («естественные границы», обусловленные географически и этнографически), так и в духовном плане.

Аналогично Гегелю (концепция «духа нации»), Н. Данилевский считал, что первично национальное самосознание – сознание народом своей коллективной ценности, культурной и исторической миссии: «Чувство своей судьбы, своей предназначенности – вот что делает народ нацией, ставит перед ним цель»[230].

Аргументация Н.Я. Данилевского, впервые создавшего развернутую цивилизационную теорию исторического развития, направленная против узко понимаемого стадиального подхода к истории, была настолько убедительна, что в послереволюционный период его основной труд «Россия и Европа» не только не переиздавался, но, по сути, оказался под запретом и фактически был недоступен советской научной общественности.

Философско-теоретические взгляды В. Соловьева были во многом противоположны цивилизационному подходу Н. Данилевского. В. Соловьев исходил из единства человечества, как единого социального организма. Вследствие чего «ни один народ не может жить в себе, через себя и для себя, но жизнь каждого народа представляет лишь определенное участие в общей жизни человечества. Органическая функция, которая возложена на ту или другую нацию в этой вселенской жизни, – вот истинная национальная идея…»[231].

Легко видеть, что через идею разделения «органических функций» между национально-государственными организмами В. Соловьевым изначально закладывается возможность неравноправия различных социально-государственных организмов, характерная для западноевропейской мысли, оставляющей для других культур и цивилизаций исключительно возможности зависимого, «догоняющего» развития.

В этом отношении модель зависимого развития России, как функционального «сырьевого придатка» мировой экономики, полностью вписывается в «русскую идею» В. Соловьева.

Соответственно, внешне привлекательная идея единства, моносубъектности человечества как «единого организма», влечет за собой отрицание субъектности, самостоятельности бытия и внутреннего развития входящих в человечество цивилизаций, наций, этносов и, шире, различных социальных общностей.

В этом плане идеи В. Соловьева предвосхитили распространение вариантов теорий «ноосферного мышления», отрицающих сложность и многосубъектность социальной формы бытия, обусловленной его групповой природой и произвольно трактующих понятие ноосферы, первоначально определенной в качестве области материального взаимодействия человечества с окружающей средой, данное В. Вернадским в рамках его естественнонаучного учения о геосферах.

Между тем, историческая практика развития человечества, в том числе на современном этапе глобализации, предметно доказывает устойчивое сохранение и даже углубление многосубъектности человечества даже в условиях глобальной экономики и возникновения глобальной социальной среды, как пространства взаимодействия социальных субъектов.

По В. Соловьеву, человечество «не является организмом чисто физическим» (то есть биологическим), и подчеркивает: «элементы, из коих он состоит, нации и индивиды… существа моральные».

При этом смысл и цель бытия наций лежит не в них самих, а в единстве человечества. До христианства единство человечества было только потенциальным, а отдельные племена и народы были не более чем временно, случайно и непрочно сгруппированными частями разделенного целого, воссоединение которого и есть цель истории.

Центром социально-философской концепции B. Соловьева является «русская национальная идея», понимаемая как глобальное воссоединение человечества в русле христианства: «Восстановить на земле… образ божественной Троицы – вот в чем русская идея», причем… не нужно действовать против других наций, но с ними и для них, – в этом лежит великое доказательство, что эта идея есть идея истинная»[232].

Таким образом, манипулируя вырванными из религиозного контекста богословскими идеями, В. Соловьев находит «национальную идею» в последовательном национальном самоотрицании и, по сути, в самоуничтожении реальной русской «нации» как самостоятельного, самосозидающего социального субъекта.

Также надо отметить, что взгляды В. Соловьева основываются на последовательном игнорировании существования в прошлом, настоящем и будущем нехристианских цивилизаций и социальных общностей, а также нерелигиозной и нетеократической общественно-научной методологии.

В конечном счете, внешне акцентируя «русскость» и культурнорелигиозную специфику России, В. Соловьев отрицает цивилизационный подход Н. Данилевского, а также саму возможность и даже необходимость сохранения культурно-цивилизационных особенностей в условиях растущей связности мирового пространства, хорошо заметной еще в начале XX века.

Весьма вероятно, что именно религиозно-цивилизационная ограниченность «русской идеи» В. Соловьева парадоксальным образом обеспечила его широкую известность в российском научном сообществе конца XX – начала XXI века.

Свое видение «русской идеи» Николай Бердяев изложил в книге «Судьба России». По Н. Бердяеву, в основе «русской идеи» лежит «религиозный мессианизм», формирующий все сферы бытия российского общества, поскольку «русская национальная мысль питалась чувством богоизбранности и богоносности России»[233]. При этом «…природа национальности неопределима ни по каким рационально-уловимым признакам».

Совершенно иное понимание нации было высказано С.Н. Булгаковым. В понимании С. Булгакова, нация объективно существует как «совершенно особая, своеобразная историческая сила… творческое… начало, как духовный организм, члены которого находятся во внутренней живой связи». При этом стержневой идеей любой нации является достижение ее реального политического и духовного единства. По С. Булгакову, принадлежность к нации объективна: «…нация не есть порождение нашего сознания или нашей воли, скорее, наоборот, самое это сознание национальности и воля к ней – суть порождение ее»[234].

Таким образом, в данном случае С. Булгаков приближается к пониманию нации, как объективной социальной реальности, несводимой к явлениям общественного сознания.

Фактически, С. Булгаков показывает, что культурно-религиозная специфика, формируя общественное сознание и объективируясь через массовые повторяемые социальные действия, творит объективную социально-историческую реальность. Ее понимание вне религиозного сознания невозможно[235]: «этнографическая смесь превращается в нацию с ее особым бытием, самосознанием, инстинктом, и эта нация затем ведет самостоятельную жизнь, борется, отстаивая свое существование и самобытность». Т. е. он трактует нацию в духе типично марксистского стадиального подхода, четко высказывая взгляд на нацию, как результат интеграции и трансформации более ранних этнографических общностей в рамках общего государства.

Как видим, российская немарксистская социально-философская мысль конца XIX – начала XX века переживала не лучшие времена и, по сути, воспроизводила основные тезисы западноевропейских мыслителей, прежде всего Гегеля с его «духом нации», но при этом акцентируя российскую культурно-религиозную специфику.

Игнорируя нерелигиозные компоненты национальной культуры и национального бытия России, а также фундаментальную проблему вовлечения в жизнь гражданской нации инокультурных социальных групп и этнических окраин, социальная философия В. Соловьева, Н. Бердяева и С. Булгакова в своей трактовке нации и государства ушла от ключевых вопросов современности и, тем более, будущего.

Противопоставляя себя марксизму и получая в этом качестве определенную политическую поддержку и общественное признание, данное направление не смогло предложить ему весомой альтернативы и стало серьезным шагом назад, по сравнению с теорией культурно-исторических типов Н.Я. Данилевского, открывавшей возможность учета как культурно-цивилизационного, так и стадиального аспектов исторического развития.

Что касается отечественной этнологии, то в XIX – начале XX столетия она интенсивно развивалась не только в плане накопления полевых исследований, но и в плане развития теоретических подходов. Это было связано с тем что правительство России было заинтересовано иметь объективное и подробное представление о быте, общественном устройстве и культуре как своих этнических окраин, так и сопредельных государств.

По мнению Ю.Д. Гранина[236], «…именно в России в 40-х годах XIX века, а не в Германии 60-х годов, как ранее было принято считать, было положено начало этнопсихологии, последующее развитие которой было связано, прежде всего, с именами выдающегося психолога Г.И. Челпанова… и не менее выдающегося философа Г.Г. Шпета[237].

Г.И. Челпанов предлагал реформировать психологию, обратившись от ее экспериментального направления к культурно-историческому.

Г. Челпанов обратил внимание на богатый фактологический материал, собранный в XIX веке в архивах этнографического отдела Русского географического общества по программе Н.И. Надеждина.

Эти материалы Г.И. Челпанов использовал в качестве базы для создания собственной концепции этнопсихологии, методологической базой которой должен был стать марксизм.

Исходя из марксистского постулата о том, что человек и общество есть продукт общественных отношений, Г. Челпанов полагал, что корни этнического сознания надо искать в специфике социальной организации обыденной жизни и народной культуры. Объективно определяя осознанно-волевые действия индивидов, социокультурные условия бытия формируют не только этническое сознание, но и формы осознания индивидом этнической идентичности. По Г.И. Челпанову, в устойчивые этнические общности людей интегрирует именно сознание общей культурной специфики и общих психологических черт, способствующее взаимопониманию[238].

В отличие от Г.И. Челпанова, предлагавшего строить этнопсихологию на методологии К. Маркса, Гюстав Шпет предлагал свой вариант этнической психологии на базе компромисса К. Маркса и Э. Гуссерля, взяв за отправную точку категорию коллективного (массового) сознания, сочетающую объективные и субъективные начала.

Опираясь на концепцию «народной психологии» В. Вундта, Г. Шпет считал, что задача этнопсихологии – изучение «уклада» духовной жизни и массового сознания, благодаря чему этническая общность самоидентифицируется, противопоставляя себя другим этносам.

«Народ есть, прежде всего, историческая категория, его возникновение, как и вся его жизнь, определяются конкретно, что он есть, этот народ, есть объект этнической психологии как особое переживание «народности», национальности и т. п., каковые термины являются уже категориями чисто психологическими. Анализ этого переживания показывает, что все его содержание складывается из присвоения себе известных социальных и исторических взаимоотношений и в противопоставлении их другим народам. «Духовный уклад» народа есть величина меняющаяся, но неизменно присутствующая при всяком полном духовном переживании»[239].

Позже этот подход, близкий к позиции Э. Ренана, определившего нацию, как «ежедневный плебисцит», лег в основу субъективно-символического подхода конструктивистской парадигмы социогенеза.

Описывая эволюцию понятий «этнос» и «нация» в общественных науках, следует особо отметить, что базовые термины социальной философии, этнологии и политологии – нация, этнос, народ, народность и др. – не были твердо определены и неоднократно менялись.

В качестве сущностной основы этнических и национальных общностей рассматривались единство экономической жизни, общность языка или культуры, а также различные формы «национального духа», как фактора и инструмента политической консолидации.

По сути, в вопросах соотношения этнического и национального социально-философская мысль то блуждала вокруг предельно абстрактного гегелевского «духа нации», то попадала в прокрустово ложе экономического детерминизма марксистского либо либерального толка. Соответственно, попытки выработать некие универсальные и потому приемлемые для всех социальных дисциплин определения нации и этноса также не увенчались успехом.

В результате такого размывания ключевых понятий неоднократно высказывалось мнение, что данные понятия нации и национальности предпочтительно вообще исключить из категориального аппарата обществознания.

В понимании Питирима Сорокина, «национальность – такая же сборная группа для социологии, какой является группа растений, объединяемых одним термином «овощи» в ботанике, группа животных, обозначаемых в общежитии термином «дичь» в зоологии»[240]. В результате «…одним термином «национальность» обозначают различные по своему составу кумулятивные группы».

Аналогично высказался Г. Кон: «хотя некоторые реальные факторы (территория, государство) имеют большое значение для образования наций, …объяснить ими существование нации нельзя, тем более дать ей точное… определение»[241].

Таким образом, развитие теорий социогенеза в отечественной традиции в своей основе шло параллельно развитию общемировой, прежде всего, западноевропейской социально-философской традиции. При этом этнология, изучающая традиционные родо-племенные общества, объективно выводила исследователей на эволюционные подходы к социальному развитию, акцентирующие внимание на внеличностных, коллективных механизмах воспроизводства общности, лежащих в области структур повседневности.

Напротив, обращение к политическим общностям, прежде всего к историческому опыту отечественного государственного строительства, с необходимостью подводило исследователя к пониманию государства, как результата целенаправленного строительства его и общества со стороны политических и культурных элит и их отдельных представителей, то есть к конструктивистским подходам.

При этом, как и в европейской научной традиции, слабым местом теории социогенеза оказалось разграничение различных типов общностей. В результате этого возникло только убеждение о стадиальной трансформации этнических общностей в общности национальные. Также возникло отсутствие четкого и общепринятого определения нации, как общности политического генезиса, отличающего нацию от сосуществующих и предшествующих, и общностей неполитического характера, прежде всего – этнических.

Иллюстрацией длительного понятийного кризиса теории социогенеза стала известная дискуссия 60–70 годов об определении нации, как социальной общности, отразившая не только и не столько теоретический кризис отечественной версии марксизма, сколько саму проблему разграничения нации и этноса, как параллельно существующих социальных общностей.

К ведущим философским направлениям, оказавшим формирующее влияние на развитие социальных дисциплин XIX–XX веков, следует отнести классический марксизм.

При этом, хотя Г. Гегель изначально оказал сильное влияние на становление философских и политических взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса, марксистский взгляд на социогенез развивался преимущественно в направлении экономического детерминизма.

Как отмечал Теодор Моммзен, «К. Маркс и Ф. Энгельс никогда систематически не занимались проблемой национализма; в разработанной ими политико-экономической системе она имеет лишь преходящее значение. Только в более позднее время Ф. Энгельс распознал те опасности, которые проистекали для единства социалистического движения от национализма. Оба мыслителя исходили из западного понимания нации и переняли терминологию, имевшую хождение в первой половине XIX века. «Нация» и «общество» ими употребляются альтернативно в смысле общества сограждан»[242].

Исходя из формирующей роли производственных отношений и производительных сил, как базисного фактора исторического развития, К. Маркс и Ф. Энгельс трактовали возникновение буржуазного государства и буржуазных наций как объективный итог развития экономики в рамках территориального государства.

По К. Марксу, прежние, докапиталистические общности людей стали узкими и малопригодными для развития производительных сил на новом этапе, когда на историческую сцену вышло промышленное производство и новые формы его организации. Переход на новую стадию развития с необходимостью вызвал слом прежних и возникновение качественно новых социальных структур и институтов, соответствующих новому способу производства и общественному укладу, в том числе возникновение буржуазных наций, как нового типа социальных общностей.

Капитализм, порождая новый уровень кооперации и специализации производства, а также социальной мобильности рабочей силы, закономерно привел к образованию наций, как более крупных и сложных социальных общностей, способных ответить на вызовы новой эпохи. Соответственно, нация понимается как население территориального государства, объединенное и ограниченное границами государства, в основном совпадающими с границами национального рынка.

При этом экономические связи, ограниченные таможенными границами, становятся скрепами нации, уничтожая прежние границы прежних исторических провинций и анклавов, причем собственники средств производства интегрируются в национальную буржуазию, объединенную, помимо экономических отношений, сознанием общих национальных интересов.

«Независимые, связанные почти только союзными отношениями области с различными интересами, законами, правительствами и таможенными пошлинами, оказались сплоченными в одну нацию, с одним правительством, с одним законодательством, с одним национальным классовым интересом, с одной таможенной границей»[243].

Отмечая закономерность образования буржуазных наций, К. Маркс и Ф. Энгельс подчеркивали огромное значение классового фактора (социальная стратификация) и соответствующих межгрупповых противоречий, связанных с борьбой классов, как специфических социальных групп, связанных с производством и распределением ресурсов.

Классический марксизм уловил и «постнациональные» тенденции развития, которые в конце XX века завершились созданием глобального рынка и глобального социального пространства.

Уже во второй половине XIX века стало очевидно, что классовые интересы и межклассовые противоречия с объективной закономерностью выходят за национальные рамки и находят свое выражение в экспорте капитала, как механизме глобализации капитала и капиталистического производства, и транснациональной политической кооперации правящих элит.

Так, теория империализма, первоначально оформленная Отто Бауэром и затем развитая В.И. Лениным, чутко уловила крепнущую тенденцию выхода национального капитала за рамки национального государства, как объективной тенденции исторического развития, позднее породившей современный глобальный рынок и весь комплекс современных кризисных явлений, связанных с глобализацией.

Видя тенденцию национальных буржуазных элит не только к выходу за пределы национальных рынков, но и к транснациональной политической кооперации для противодействия социальным низам, пролетариату, то есть интернационализации капитала и соответствующих элитных групп, марксизм выдвинул идею пролетарского интернационализма, как транснационального объединения угнетенных классов для защиты своих классовых интересов.

«Буржуазный национализм» классики марксизма рассматривали как реакционное явление, препятствующее формированию международного социалистического движения и консервирующее существование капиталистического национального государства, которое в будущем коммунистическом обществе должно «отмереть».

Очевидно, что перспектива будущего «отмирания» государства, неразрывно связанного с нацией, как политически организованной посредством его социальных институтов общностью, впервые наметила контуры современного глобального кризиса, лейтмотивом которого стал глубокий кризис национального государства и гражданских наций.

Тезис о неизбежном «отмирании» государства, точнее, об отмирании национального государства, не конкретизированный К. Марксом, впоследствии стал почвой для многочисленных догадок и спекуляций.

И действительно, неясно, шла ли речь о формировании глобального рынка и интернационализации национального капитала, которое началось в XIX веке и завершается сегодня, результатом чего становится глубокий кризис, то есть то самое «отмирание» национального государства и, соответственно, гражданских наций.

Другая интерпретация тезиса об «отмирании государства» – отмирание карательных, принудительных функций государства, как «аппарата насилия», при изменении социального строя, смягчающего межклассовые и, шире, межгрупповые противоречия и конфликты.

Но «отмирание» принудительных и карательных функций, внутренних и внешних, весьма далеко от «отмирания» всех функций государства. «Отмирание» «аппарата насилия» и присущих ему функций оставляет открытым вопрос о широком круге государственных социальных институтов и структур, обеспечивающих воспроизводство социума, «отмирание» которых означает, как минимум, глубокий социальный регресс.

Третья интерпретация марксовского тезиса об «отмирании государства», в последние годы актуализированная глобализацией, – отмирание национального государства в результате передачи его социальных функций наднациональным социальным структурам и институтам и в результате – возникновение более широкой, глобальной социальной общности, соответствующей новой ступени кооперации общественного труда.

Вместе с тем неясно, подразумевало ли «отмирание» наций в восприятии самого К. Маркса «отмирание» этнорелигиозных и культурных различий, то есть тотальную социокультурную конвергенцию исторически сложившихся локальных сообществ, сохраняющих культурную преемственность при смене формаций и политических «надстроек».

Так или иначе, сегодня видно, что в нераскрытом марксовском тезисе о грядущем «отмирании» государства заложена постановка целого ряда фундаментальных проблем, актуальных в современную эпоху глобализации экономики и обрушении социальных структур национальных государств, сложившихся в XX веке.

Акцент классического марксизма, как разновидности экономического детерминизма, на объективном характере генезиса и развития капиталистического государства и буржуазных наций был и остается сильной стороной марксизма, позволяющей во многом раскрыть существенные механизмы социогенеза.

Концептуальным ограничением марксизма, делающего акцент на объективной составляющей истории, оказалось недостаточное внимание к социокультурной составляющей исторического процесса, формирующей его сложность и цивилизационное многообразие, не вполне редуцируемое к формационной модели, в основе которой лежит экстраполяция европейской истории на все мировые цивилизации. Отнеся социокультурные процессы к «надстройке», обладающей определенной независимостью от базиса, марксизм оставил открытым вопрос о социальных закономерностях неэкономического порядка, включая, в частности, социогенез и его этнокультурную составляющую.

Таким образом, будучи продолжением гегелевской научной школы, исторический материализм К. Маркса и Ф. Энгельса, делая акцент на объективной основе социальных процессов, отбросил гегелевскую идею «духа нации», то есть нации, как уникальной коллективной личности, обладающей своей индивидуальностью, памятью и преемственным самосознанием.

Эту ограниченность марксизма, во многом игнорирующего цивилизационные и этнокультурные аспекты истории, формирующие коллективное сознание и идентичность, отметили один из основоположников современной социологии Дж. Стюарт Милль и не менее известный историк Эмиль Ренан.

Милль дает следующее определение нации: «Часть человечества образует нацию, когда входящие в нее люди объединены общими чувствами, каких нет между ними и другими людьми. Причем… групповое «чувство национальности» может быть вызвано различными причинами: иногда это генетическая (расовая) близость, иногда общность языка и общность религии, а иногда – географические границы совместного проживания».

По мнению Дж.С. Милля, ключевыми факторами социогенеза являются «общая национальная история и основанная на этом общность воспоминания, общие гордость и унижение, радость и страдание, связанные с сообща пережитым в прошлом»[244].

Вместе с тем, фиксируясь на объединяющей роли общего прошлого, более характерной для этнических и религиозных групп, Дж.С. Милль обошел очевидную для современного социолога проблему привлекательности (актуальности, полезности, инструментальной ценности) нации, как социальной группы, обеспечивающей текущие и перспективные интересы своих участников.

Из социологии известно, что сплоченность и индивидуальная значимость для участников любой социальной группы зависит от ценности связанных с группой социальных ролей и статусов. Поэтому нация – это не только общее прошлое и привлекательный способ совместного бытия в настоящем. В первую очередь она – привлекательный для ее членов образ (проект) совместного будущего, будь то коммунизм или «американская мечта», и связанная с проектом общего будущего система стимулов и «социальных лифтов», способная сплотить даже этнокультурно и классово разнородный социальный субстрат.

В отличие от Дж.С. Милля, считающего основным фактором нациогенеза «национальное чувство», Э. Ренан приписывал ведущую роль коллективной «воле».

Согласно определению Э. Ренана, ставшему классическим, «нация есть… великая солидарность как результат священных чувств к уже принесенным жертвам и тем, кои в будущем еще будут принесены. Нация предполагает прошедшее; в настоящем она его повторяет… ясно выраженным согласием, желанием продолжать жить сообща. Существование нации… есть ежедневный плебисцит» (un plebiscite de tous les jours)»[245].

Однако формулировка Э. Ренана, ставшая примером «субъективного» определения нации, не учитывает социокультурного и цивилизационного контекста, в котором идет становление и развитие социальной общности.

Между тем, на ключевую роль социокультурного контекста социогенеза прямо указывали данные как истории, так и этнографических исследований, философское обобщение которых породило подход к нации, как к прежде всего культурной общности.

В труде «Volk und Nation» («Народ и нация») один из основоположников культурного примордиализма Ф.И. Нейман трактует нацию в качестве «значительной группы народонаселения, которая в результате высоких и самобытных культурных достижений… обрела общую самобытную сущность, переходящую в обширных областях от поколения к поколению»[246]. Т. е. нация определяется на основе культурной и кровнородственной самоидентификации ее участников, вне связи с политической и экономической компонентами.

Дискутируя о роли «крови» и «почвы» в социогенезе в начале 20-х годов, А. Виркандт констатировал ведущую роль культуры: «…основой общности… является не кровь (принимая во внимание многочисленные смешения), а культура»[247].

Таким образом, во второй половине XIX века именно культурный подход к социогенезу лег в основу сначала эволюционистской, а позже диффузионистской и функционалистской доктрин, сохраняющих определенное значение и сегодня.

Однако расширенное понимание культурной компоненты, синтезирующей элементы как исходной этнографической культуры, так и культурные достижения цивилизационного уровня, недостижимые на уровне традиционного общества, затрудняет дифференциацию этноса и нации, как сосуществующих, но онтологически различных общностей.

Что касается русского марксизма, то после революции 1905 года и накануне Первой мировой войны российская социал-демократия в «национальном вопросе» сосредоточила силы на полемике с «австромарксизмом», пытаясь выработать программу национальной политики, адекватную условиям Российской империи. Выдвинув известное положение о «тюрьме народов», российские социал-демократы искали возможности тактической политической кооперации с растущими этносепаратистскими движениями российских окраин и в то же время думали над проблемой сохранения территориальной целостности в случае взятия политической власти.

В Австро-Венгрии, как империи, где ряд этнических и религиозных групп прежде всего славяне, венгры и евреи, подвергались дискриминации, австрийские социал-демократы также искали возможности решения «национального вопроса» без раздела государства на этнические и исторические фрагменты. Теоретические основы национальной политики австрийской социал-демократии разрабатывали Отто Бауэр и Карл Реннер.

Труд О. Бауэра «Национальный вопрос и социал-демократия» развивал понимание нации как, прежде всего, культурной общности. Культурная общность выражается в основном в «общности характера» нации, порождаемой общностью исторической судьбы: «Нация есть совокупность людей, общностью судьбы сплоченных в общность характера»[248].

Комментируя национальную программу австромарксизма, Ю.В Гранин отмечает явный отход Бауэра от характерного для марксизма историко-материалистического подхода к социогенезу: «Поскольку О. Бауэр редуцировал «нацию» в основном к «общности характера», он тем самым устранил из своей концепции марксистский постулат об определяющей роли экономических отношений в формировании «надстроечных» социальных структур, включая нации и государственный строй. Таким образом, в понимании О. Бауэра нация существовала как «форма» уже в первобытном обществе, поскольку в нем имела место культурная общность. Исходя из этого, он заявил о том, что «общность культуры, покоящаяся на общности происхождения, объединяет всех германцев в одну нацию»[249].

Позже, по мере развития капитализма и частной собственности и разделения на классы, германская нация утрачивает свое первородное культурное единство и распадается на «племена». В этих условиях носителем национальной идеи и культурного единства становятся образованные сословия»: сначала феодальные элиты Средневековья, а позже «третье сословие».

Но только развитый капитализм через создание национального экономического и языкового пространства ведет к восстановлению широкой национально-культурной общности, причем полного развития она достигает только в условиях социализма.

Таким образом, с современных позиций вполне допустимо сказать, что за внешне идеалистическим (а именно гегелевским) пониманием Бауэром нации налицо ее редукция к ее этническому субстрату в виде государствообразующего этноса, трактуемая с примордиалистских позиций. Вместе с тем, О. Бауэр отметил особую роль элит в формировании нации.

Взгляды О. Бауэра вызвали серьезную критику со стороны К. Каутского, исходящего из марксистского тезиса об определяющей роли экономического фактора в образовании национального государства. В своем ответе К. Каутскому О. Бауэр настаивал на приоритете культурного фактора: «…чтобы понять образование современных наций, следует рассмотреть этот процесс возрождения культурного (и, следовательно, языкового) единства нации»[250].

В.И. Ленин обобщил позицию О. Бауэра в следующих тезисах:

« – идеалистическая теория нации;

– лозунг национальной культуры (буржуазный);

– национализм очищенный, утонченный, абсолютный, вплоть до социализма;

– полное забвение интернационализма;

– национальный оппортунизм»[251].

В канун Первой Мировой войны в среде российской социал-демократии развернулась полемика по «национальному вопросу», в ходе которой в качестве теоретика выдвинулся И.В. Сталин, чья серия статей по национальному вопросу была издана под названием «Национальный вопрос и марксизм», а позже «Марксизм и национальный вопрос», где определил нацию следующим образом: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры», причем «… достаточно отсутствия хотя бы одного из этих признаков, чтобы нация перестала быть нацией… только наличие всех признаков, взятых вместе, дает нам нацию»[252].

В целом определение нации, данное И.В. Сталиным (т. н. «четырехчленка»), используемое в советской общественно-научной среде, было типичным для своего времени определением нации через набор «признаков принадлежности».

Недостатком сталинской «четырехчленки», типичным и для других определений нации через признаки принадлежности, было отсутствие дифференциации между нацией и этнической группой, проживающей на своей этнической территории. Это во многом способствовало смешению понятий нации и этноса, что наложило отпечаток как на советскую «национальную», то есть, по сути, этноконфессиональную, политику, так и на этноконфессиональную политику РФ.

2.3. ОСНОВНЫЕ ПОДХОДЫ К ЭВОЛЮЦИИ НАЦИОНАЛЬНЫХ И ЭТНИЧЕСКИХ ОБЩНОСТЕЙ КАК СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКАЯ ПРОБЛЕМА

Разнообразие теорий происхождения и эволюции крупных системообразующих социальных общностей и социальных структур, в том числе этносов и наций, ставит перед исследователем достаточно неочевидную задачу выбора оснований для их систематизации, способной дать ключ для дальнейшего теоретического синтеза.

Единой классификации теорий социогенеза, то есть теорий генезиса и воспроизводства социальных общностей, включая этнос и нацию, в настоящее время не существует, по меньшей мере, в силу того, что отсутствует достаточно четкое и общепринятое разграничение понятий этноса и нации, как системообразующих социальных групп.

Среди теорий социогенеза обычно выделяют следующие базовые доктрины: примордиалистская, где нация – изначальная, примордиальная, во многом социобиологическая общность; перенниалистская, где нация – исторически вечная, неуничтожимая общность; инструменталистская, понимающая группу как социальный инструмент, используемый для достижения той или иной цели; конструктивистская, где нация рассматривается как сконструированный элитами социальный объект, и постмодернистская, в которой нация виртуальна («воображаемое сообщество») и в современном мире ее существование уступает существованию гибридных и множественных идентичностей[253].

Примордиалистское направление исходит из эволюционного подхода к формированию социальных общностей, как естественного продукта развития и усложнения социума. Примордиализм, развиваясь в русле философского эссенциализма, рассматривает социальные общности как реально существующие социальные объекты, социальные организмы.

Этническая и национальная принадлежность считается изначальной (primordial) и постоянной характеристикой индивида. Данная группа концепций рассматривает этносы и нации как субстанциональное основание социальной жизни общества. По признаку основания в примордиализме выделяются два базовых направления: эволюционно-историческое и социобиологическое.

Тесно смыкающийся с примордиализмом перенниализм (Э. Смит и др.) постулирует исторически вечный (perennial) характер нации. По словам автора концепции перенниализма Э. Смита[254], «нации и этнические сообщества являются родственными, даже тождественными феноменами»; «перенниалист… считает нации либо развитыми версиями древних этнических сообществ, либо коллективными идентичностями, которые существовали наряду с этническими сообществами на всем протяжении человеческой истории». Соответственно, перенниализм, сформировавшийся в полемике с радикальным конструктивизмом Э. Хобсбаума[255] и Б. Андерсона,[256] является одним из современных вариантов примордиализма.

Инструментализм акцентирует прагматический характер групповой, в том числе национальной и этнической принадлежности. Национальная и этническая кооперация становится инструментом индивидуального и группового соперничества и получения политических и социальных преимуществ.

Модернизм делает акцент на сравнительно позднем, не ранее XVII века, формировании наций. Данное направление обусловлено в основном спецификой европейского исторического развития, различая парадигмы национализма гражданского («западного» или «французского») и этнического («восточного» или «немецкого»).

Конструктивизм рассматривает и этносы, и нации как продукт социального конструирования со стороны политических и культурных элит[257].

В доктрине конструктивизма С.Е. Рыбаков выделяет три основных направления: «…представители «когнитивистского» подхода (например А. Эпштейн) ставят во главу угла свойства этничности как создаваемого конструкта, служащего для формирования специфической когнитивной карты окружающего сложного социума, которая, в свою очередь, позволяет ему решать проблемы психологической адаптации к обществу и установлению стандартизированных и ранжированных коммуникационных связей с другими индивидами и группами. Сторонники «релятивистского» подхода (Ф. Барт) делают упор на ситуативности, относительной этничности, действительной вообще лишь в сравнительном, относительном, релятивном контексте – в процессе поддержания этническими маркерами границ между социально организованными дискретностями непрерывного культурного континуума. Для приверженцев «инструменталистского» подхода (А. Коэн) характерен упор на роли этничности как инструмента в политической и экономической сфере»[258].

Отличием инструментализма от конструктивизма является активная роль не только элит, но и других страт общества: несмотря на оппозицию эссенциализму, конструктивистские и инструменталистские позиции не идентичны. С конструктивистской точки зрения, участвующие в процессах создания этносов и наций социальные субъекты – не более чем пассивные потребители ментальных конструкций, которые предопределяют их сознание и поступки.

«Активным началом в этой схеме выступает логика культуры как таковая, или – одно часто бывает трудно отличить от другого – интеллектуалы, которым одним из всех людей приписывается более привлекательная роль, чем роль марионеток, управляемых безличными символическими структурами. С инструменталистской точки зрения, агенты выступают как активные потребители, предъявляющие спрос на ту символическую «продукцию», которая соответствует их психологическим и политическим потребностям»[259].

Основное различие между данными подходами заключается в том, что в одном случае в создании этносов и наций принимают участие только элиты (конструктивизм), а в другом – все члены группы при осознании своих интересов (инструментализм).

Тем не менее, конструктивизм и инструментализм объединяет то, что они постулируют искусственную, вплоть до виртуальности, природу этносов и наций, что отличает их от примордиалистских подходов, видящих в социальных общностях продукт преемственной исторической эволюции.

Собственно говоря, именно постмодернистские теории, фактически отрицающие социальные общности, как объективные социальные феномены, и определили развитие такого направлении в социогенезе, как современный конструктивизм и инструментализм.

В целом, целесообразно выделить две базовые группы теорий социогенеза – примордиализм и конструктивизм. Примордиалистские подходы исходят из объективного существования социальных общностей, в то время как рассматривают социальные общности и группы в виде неких конструктов, обусловленных действиями элит и членов данных общностей.

Известно также деление теоретических подходов на «натуралистические» (эволюционистские), «социетальные» (в его социально-экономическом, культурологическом и «коммуникационном» вариантах) и «субъективно-символические», апеллирующие к индивидуальному и групповому самосознанию и идентичности.

К эволюционистским подходам относятся, в первую очередь, эволюционизм и диффузионизм, в рамках которых произошло формирование этнологии и во многом стадиальной парадигмы, но которые в своем чистом виде потеряли свое значение еще в начале XX века.

С эволюционизмом сближаются примордиалистские подходы к этничности, акцентирующие непрерывную культурную преемственность культур и социальных общностей, как их носителей.

Сторонники натуралистического подхода, в частности Э. Причард и его единомышленники, развивая идеи Монтескье и социал-дарвинизма, считают основными факторами становления и эволюции этносов влияние антропологического, географического и климатического факторов.

Методологически тяготея к марксизму с его концепцией объективных классовых и групповых интересов, сторонники социетальных и социологических концепций понимают генезис этносов и особенно наций как результат действия объективных политических, экономических, и социокультурных факторов.

В своем труде «Этническое происхождение наций» (1986) Энтони Д. Смит выделяет следующие объективные предпосылки нациогенеза: «Причиной, сделавшей нации столь желанными, послужило воздействие тройственной западной революции, или, точнее, трех типов революций, происходивших на Западе в разное время в разных странах. Это революция в сфере разделения труда, революция в контроле управления и революция в культурной координации»[260].

Поворотной точкой «революции в культурной координации» стал переход к общенациональным государственным системам образования. Они, по сути, сформировали необходимую для национального стрительства культурную однородность изначально полиэтнических европейских государств. По сути, тезис о «революции в культурной координации» – развитие известного афоризма Бисмарка: «Германию создал прусский школьный учитель».

Эта позиция примордиалиста Э. Смита, по существу, сближается со взглядами конструктивистов Э. Геллнера и К. Дойча, понимающих нациогенез как результат целенаправленной государственной политики в сфере образования и социальных коммуникаций по «конструированию» нации, как социальной общности.

По мнению К. Дойча, «принадлежность к тому или иному народу основывается… на распространенности дополнительной социальной коммуникации. Она сводится к способности более эффективно общаться по широкому кругу с членами большой группы, чем со стоящими вне ее»[261].

Выступая со сходной позиции, П. Лудц дает свое определение: «Нации, будучи общностями, сформировавшимися и сложившимися как в историко-политическом, так и социально-экономическом отношении, понимаются как особенно конденсированные структуры коммуникации и активности, в которых люди взаимно соотносятся и образуют единое целое. В этом смысле нации являются продуктом деятельности и общения людей, входящих в нее. Людей, принадлежащих к одной нации, связывает как сознание своей национальной принадлежности, дающее направление их деятельности, так и воля к образованию и поддержанию этого единого целого»[262].

Позже идеи информационно-коммуникационной концепции развивались российскими этнологами С.В. Чешко и С.А. Арутюновым.

Акцент на особой роли «сознания» и «воли» в социогенезе – свидетельство сближения конструктивизма с субъективно-символическими концепциями, выводящими базовые механизмы социогенеза из группового сознания и самосознания. Так, американский социолог У. Коннор пишет: «Исходное начало субъективно, оно состоит в осознании людьми в рамках… группы общности своего прошлого, настоящего и – что особо важно – своей судьбы»[263].

Характерно, что отрицание объективного характера социогенеза, его отождествление с индивидуальным или групповым сознанием доминирует и сегодня, являясь, в частности, основой современного конструктивизма.

Концептуальная неопределенность в области базовых механизмов нациогенеза и социогенеза в целом вызвала сомнения в самой возможности дать научно строгое определение нации, как категории научного дискурса.

С точки зрения Г. Кона, хотя ряд объективных факторов – общность территории, экономического пространства, политическое единство – имеют определяющее значение в нациогенезе, объяснить ими становление и существование нации нельзя, следовательно, невозможно дать точное определение нации, как научной категории[264].

Известный политолог X. Сетон-Уотсон полагает: «не может быть научного определения понятия «нация»… Все, что я могу сказать… то, что нация существует, когда значительное число людей, принадлежащих к какой-либо общности, считает, что они составляют нацию, или ведут себя так…»[265].

Теоретический тупик современных ему теорий социогенеза осознал Л.Н. Гумилев, предложивший паллиативный выход – вывести этнос за рамки общественных наук и рассматривать как природный феномен в одном ряду с биологическими популяциями и экосистемами.

При этом социальная сложность исторического процесса механистически объясняется трансформацией некой «геокосмической энергии» «пассионарных толчков» в энергию живого вещества, которая порождает «этническую пассионарность», ведущую к образованию этноса.

Определяя этнос как социобиологический феномен, Гумилев настаивает: «этносы являются биофизическими реальностями, всегда облеченными в ту или иную социальную оболочку»[266].

Таким образом, Л.Н. Гумилев переносит общественно-научную дискуссию о природе социогенеза в сферу смежных научных специализаций – геофизики и биологии, в рамках которых его теория «пассионарных толчков» пока не нашла ни серьезных подтверждений, ни удовлетворительных объяснений.

Показательно, что продуктивность теоретической модели этногенеза Льва Гумилева, как варианта социобиологического примордиализма, применительно к реальным общностям ограничивается рубежом разложения родо-племенного строя, то есть рубежом появления ранних государств и, соответственно, ранних форм политических общностей, в данной работе относимых к ранним формам нации.

Позиция культурного примордиализма, трактующая нацию как стадиальную историческую форму развития первичного этноса, была заявлена в поздних работах Ю.В. Бромлея[267], где он ввел понятия «этносоциального организма» и «этносоциальной общности».

На практике примордиалистское понимание нации как исторической формы развития этнической общности, трактующее нацию и этнос как онтологически единые и преемственные социальные феномены, традиционно используется для пропагандистского обоснования этносепаратизма.

Неудивительно, что после распада СССР политический аспект социально-философского дискурса в области этно– и нациогенеза стал превалирующим.

По словам известного этнолога В.А. Тишкова, перевод ключевой социально-философской проблемы соотношения этноса и нации в плоскость политологии и права был продиктован соображениями политической целесообразности[268]. Исходя из этого, он предлагает уйти от использования категории «нация» в ее прежнем общественно-научном понимании, придав ему значение, которое «принято в мировой научной литературе и международной практике» – а именно понимать «нацию» в правовом контексте, как механическую совокупность граждан одного государства вне связи с социальными отношениями, культурными особенностями, наличием общей идентичности и коллективного сознания.

Таким образом, В. Тишков предлагает вывести нацию, как системообразующий социально-исторический феномен, за рамки социально-философского дискурса.

Если абстрагироваться от вторичных теоретических градаций, примордиализм, как теоретическое направление, рассматривает генезис, развитие и трансформации социальных общностей как длительный эволюционный процесс. Он определяется в основном непрерывностью, инерционностью, массовостью и безличностью общественного бытия, «структур повседневности», и лишь во вторую очередь – феноменами политического порядка, которые появляются на стадии трансформации первичного этноса в нацию, которая рассматривается как стадиальная форма эволюции этноса.

Трактовка соотношения этноса и нации, как стадиальных форм единого социального феномена, может считаться характерной чертой современного примордиализма.

В примордиалистском подходе обычно выделяют два направления: социобиологическое (теории «крови») и эволюционно-историческое (теории «почвы»). Оба направления примордиализма рассматривают этничность и этносы как объективную данность, то есть как объективно существующие социальные группы, восходящие, как минимум, к позднему неолиту.

Биологический (социобиологический) вариант примордиализма основывается на предположении, что групповое поведение людей, в том числе создание общностей – биологическое в своей основе поведение человека, имеющее единую психофизиологическую основу с групповым поведением высших животных, обеспечивающим популяции выживание в природной среде. Так, например, один из видных представителей современного социобиологического примордиализма Поль ван ден Берге[269] считает, что присоединение индивидов к группе продиктовано инстинктивной потребностью в физическом выживании. Характерные для родственной группы отношения родственного покровительства и сотрудничества становятся образцами поведения для некровнородственных членов группы. Соседи воспринимаются «своими» благодаря общности внешних генотипических признаков, в противовес «чужим» с иным расовым обликом. Угроза со стороны другой группы вызывает коллективную агрессию группы.

Социобиологическое направление примордиализма восходит как минимум к античности, когда, в частности, население греческих полисов формировалось на основе достаточно эндогамных соседских общин (гражданство в полисах было наследственным), скрепленных не только общим гражданством, но и множеством кровнородственных связей. Социобиологические трактовки «нации», как генетической общности, «расы» (в европейском контексте этого термина, близком к понятию «порода», «племя», «род») получили новый толчок после выхода знаменитой работы Ч. Дарвина «Происхождение видов», породившей целый ряд социал-дарвинистских концепций в социальных науках.

Основоположником расовой теории, как направления в социологии и этнологии, считается Жозеф Артюр де Гобино (1816–1882). Гобино был фактически первым, кто в развернутом виде сформулировал тезис о расовом неравенстве как ведущем принципе исторического развития. По мнению Гобино, расовое неравенство представляется наиболее фундаментальным, исходным и первичным, из него, по мнению Гобино, проистекают все остальные социальные иерархии[270].

Ключевая проблема, которую Гобино ставит и пытается разрешить в своем главном труде, – это проблема упадка и гибели различных цивилизаций, которую рассмотрел в своем основополагающем труде «Опыт о неравенстве человеческих рас»[271]. В качестве основного предмета рассмотрения и главного субъекта исторического процесса выступает раса или этническая группа, на основе которой сформируется культурная или политическая общность.

По его мнению, развитие рас определяют не социальные институты, а, напротив, именно раса с ее врожденными психологическими свойствами определяет соответствующие ей социальные институты[272].

Соответственно, социальные институты, не соответствующие социопсихологическим особенностям расы, понимаемой как социально-генетическая общность, прививаются только в результате расового «смешения». Это ведет Гобино к отрицанию исторической роли мировых религий, в частности, христианства, так как, по мнению Гобино, идеология не может преодолеть глубинных поведенческих стереотипов, заложенных на генетическом уровне.

Гобино выделяет три основных расы – «черную», «белую» и «желтую». Их иерархию он рассматривал в виде трехступенчатой иерархической лестницы, ранжированной по интеллекту, с белой расой вверху и, соответственно, черной – внизу. Расы, по мнению Гобино, отличаются постоянством и неуничтожимостью физических и духовных черт.

В то же время существование основных рас в чистом виде Гобино относит к далекому прошлому, а современные народы ранжирует по «расовому типу», то есть по преобладающим расовым чертам. Таким образом, в своей концепции социогенеза Гобино фактически придерживается полигенетического подхода.

Фактически и понятие расы в трактовке Гобино, как одного из видных ориенталистов своего времени, выходит за узкие генетические рамки и включает в себя культурную компоненту.

В качестве двигателя исторического развития Гобино рассматривает законы «отталкивания» и «притяжения» между человеческими расами, а также феномен смешения разделенных рас и их комбинаций. При этом, по Гобино, расовое смешение представляет собой необходимый источник возникновения и развития цивилизаций, но оно же в дальнейшем является причиной их упадка и вырождения, то есть социального регресса.

От других приверженцев расовой теории Гобино отделяет антиколониализм и даже изоляционизм, так как колониальные захваты, по его мнению, способствуют смешениям и, следовательно, ускоренному вырождению и регрессу европейской цивилизации.

Фатализм, пессимизм и изоляционизм Гобино исключали применение расовой теории для обоснования внешней экспансии, что позже вызвало критику со стороны Хьюстона Чемберлена[273] как идеолога британской колониальной экспансии и в то же время одного из основных творцов идеологии пангерманизма и германского национал-социализма[274].

Привлекательность социобиологических, генетических и социал-дарвинистских подходов к формированию этносов и наций достаточно очевидна, хотя лежит вне этнологии, в сфере политики.

Прежде всего, социобиологические теории почти идеально подходят и широко используются в качестве инструмента политических манипуляций, в том числе инструмента консолидации и конструирования этнических и национальных групп через формирование общественного сознания, на что совершенно верно указывают конструктивисты.

Во-первых, «теории крови» обладают наглядностью для обыденного сознания, то есть способны непосредственно воздействовать на большие массы населения.

Во-вторых, «теории крови» апеллируют к чувствам кровного родства и этнической идентичности, сильным в любом человеческом сообществе.

В-третьих, за счет единой идентификации элит и социальных низов «теории крови» консолидируют политические общности, смягчая внутригрупповые противоречия и одновременно противопоставляя их другим нациям и этносам.

В-четвертых, социобиологические и социал-дарвинистские подходы позволяют «научно обосновать» «природное неравенство» индивидов и групп и, соответственно, социальную и расовую дискриминацию, территориальные захваты и другие формы социальной дискриминации и геноцида.

Поэтому неудивительно, что «расовые» и социал-дарвинистские теории, фактически став элементами военной пропаганды, получили широкую известность и влияние, причем далеко не только в Германии, но и в Великобритании и Франции. В итоге использование социобиологических подходов в военной пропаганде надолго дискредитировало социобиологию как научное направление.

При трактовке этничности современное социобиологическое направление в этнологии исходит из эволюционно-генетических идей.

Один из современных представителей данного направления Пьер Луи ван ден Берге рассматривает этнические общности как результат расширения и социальной институализации кровнородственных связей [275].

Критикуя современную западную социологию за детерминизм культурный, он подчеркивает определяющую роль врожденных, биологических предпосылок поведения человека в объяснении общественных явлений. Экстраполируя на человеческое поведение отдельные положения этологии и зоопсихологии, ван ден Берге утверждает, что все существенные явления общественной жизни (военные конфликты, социальное неравенство, классовая борьба, преступность и др.) коренятся в биологических особенностях человеческой природы.

Аналогичным образом, по его мнению, различные социальные институты (семья, политика, государство) непосредственно вырастают из биологической эволюции гоминид, которая служит естественной основой формирования человеческой культуры.

В итоге, с точки зрения современного социобиологизма, апеллирующего к этологии высших млекопитающих, чувство групповой принадлежности обусловлено генетически и является продуктом биологической эволюции, когда социальная кооперация в рамках близкородственной группы была жизненно необходима для выживания в условиях жесткого естественного отбора и внутривидовой конкуренции, закономерно приобретающей групповой характер.

Таким образом, через генетику и параллели с групповым поведением высших млекопитающих предмет этнологии вновь перемещается в социобиологическую плоскость (теория «крови») за счет выхода теории за рамки общественных наук в еще менее исследованную область на стыке генетики и психофизиологии мозга.

Одним из вариантов социобиологического подхода к социальным, в том числе этническим, процессам является работа «Агрессия» известного биолога и этолога Конрада Лоренца, подробно рассмотревшего проблему индивидуальной и, что важнее, групповой агрессии и конкуренции в животном мире с позиций популяционной биологии и этологии, но при этом с прямыми социальными параллелями[276].

Не случайно данная работа К. Лоренца, хорошо известного в советском научном сообществе биолога и популяризатора науки, не издавалась в СССР, как потенциально провоцирующая и обосновывающая межэтническую конфликтность.

Социобиологический подход потенциально продуктивен применительно к примитивным обществам или этапам первоначального развития человечества (палеолит–неолит), когда темпы социального прогресса были сопоставимы со скоростью биологической эволюции. В то же время он малоприменим к современным общностям и не дает продуктивного системного подхода к современным социально-групповым процессам, в основе которых лежит феномен высшей нервной деятельности, принципиально несводимый к эмоциональной, инстинктивной деятельности.

В отечественной науке социобиологическое, а точнее, социально-экологическое понимание этноса можно найти у Л.Н. Гумилева, который, в свою очередь, развивал идеи С.М. Широкогорова.

Л.Н. Гумилев считал этнос явлением природным и доказывал его внесоциальную природу тем, что этнос может существовать на протяжении нескольких общественных формаций, то есть независимо от господствующих производственных отношений.

Этнос, в интерпретации Гумилева, есть «устойчивый, естественно сложившийся коллектив людей, противопоставляющий себя всем другим аналогичным коллективам, что определяется ощущением комплементарности, и отличающийся своеобразным стереотипом поведения»[277].

Рассматривая человеческие группы (популяции) в контексте не столько межгруппового взаимодействия, сколько в контексте взаимодействия с природной средой (биосферой, ландшафтом), Гумилев успешно дистанцировался как от расовых теорий и этологических подходов, так, собственно, и от общественных наук, не отрицая в то же время стадиального подхода к истории.

Биологизм теории Л.Н. Гумилева заключается в том, что в его теории этнос формируется во взаимодействии с кормящими и вмещающими ландшафтами. В ходе жизнедеятельности люди «расходуют биохимическую энергию ландшафтов», что создает определенное «этническое поле», которое и создает взаимную симпатию (комплементарность) членов группы.

По мнению Л.Н. Гумилева, «этническое поле» во многом аналогично «биополю» животных, у которых коллективное поведение стай и популяций задается «ритмом жизни организмов», причем «близость этих ритмов у группы людей порождает чувство взаимной близости… Столкновение с носителями другого ритма вызывает ощущение чуждости, несходства»[278].

В итоге, согласно одному из противоречащих друг другу определений Л.Н. Гумилева, «этнос – феномен биосферы, или системная целостность… работающая на геобиохимической энергии живого вещества в согласии с принципом второго закона термодинамики…»[279].

Теорию Гумилева можно считать типичным примером биологического и географического детерминизма, редуцирующего социальную эволюцию и социальные процессы к экологии и популяционной биологии.

Как уже было сказано ранее, представления Гумилева о «пассионарных толчках», как основе «этногенеза», имеющих внесоциальную, и, более того, «космическую», природу, при подробном историческом анализе не находят подтверждения.

Редукция социальных явлений к биологическим аналогиям ведет к тому, что теоретические построения Гумилева основываются на броских категориальных новациях (пассионарность, «пассионарные толчки и др.) и произвольной трактовке ряда понятий социальных и естественных наук.

Не менее характерно, что теория Гумилева внешне убедительна для объяснения эволюции примитивных сообществ, непосредственно зависящих от колебаний природной среды, в основном кочевых животноводческих народов степных пространств, на истории которых специализировался Гумилев. В то же время она не применима уже к раннефеодальным земледельческим сообществам и тем более к более поздним обществам с развитой политической сферой, на что и указывает сам Л.Н. Гумилев, ограничивая свои исследования XVII веком.

Стратегическим рубежом, после которого «Великая Степь» перестала описываться в рамках социобиологического примордиализма, стала Великая Орда Чингисхана, как широкий политический союз племен, внеэтнический характер которого конституировался Ясой, как формой конституционного закона.

Таким образом, теория этногенеза Л.Н. Гумилева, построенная на фактическом материале по истории родо-племенных общностей Евразии, как форм традиционного общества, убедительно доказывает только то, что социобиологический примордиализм в своем применении ограничен рамками традиционных обществ со слабо дифференцированной политической сферой, то есть этносами.

При этом социобиологические подходы не объясняют генезиса и динамики политических общностей. Так, типичный для политической сферы кризисный характер исторического развития Гумилев достаточно искусственно объясняет «пассионарными толчками» неопределенной «космической» природы.

Ведущим направлением современного примордиализма является, безусловно, культурный примордиализм, рассматривающий генезис крупных социальных групп (этносов и наций) как результат эволюции социальных институтов и общественных отношений.

Культурный вариант примордиализма предполагает, что членство в общности обусловлено в первую очередь процессом социализации в среде общего языка и культуры, в то время как кровнородственная близость является, скорее, следствием эндогамности этнических общностей. Культурный вариант примордиализма отрицает приоритет инстинктивной и генетической компоненты в генезисе и развитии человеческих сообществ.

Сторонники эволюционно-исторического направления рассматривают этносы и нации прежде всего как социокультурные сообщества. В рамках этого подхода этничность – это разделяемая членами группы культурная общность с объективными характеристиками принадлежности: язык, религия, психический склад, народное искусство, обычаи, обряды, нормы поведения, привычки.

При этом признаки принадлежности могут рассматриваться, как необходимые условия формирования тесной и устойчивой общности, так и в качестве объективных следствий существования общности, воспроизводящей себя из поколения в поколение.

Так, американский исследователь Дж. Бэнкс отмечал, что этническая группа представляет собой разновидность культурных общностей, подразумевая под культурой модели поведения, символы, инструменты, ценности и другие созданные человеком компоненты общества, то есть социальные структуры и культурные образцы[280].

Культурный вариант примордиализма дает продуктивный выход из тупика биологического и генетического редукционизма, абсолютизирующего биологические аспекты сплочения кровнородственных групп, к которым относятся ранние этносы, и, что важно, отчасти применим к крупным и высокоорганизованным обществам, развивающимся в рамках институтов современного государства, где кровное родство играет подчиненную роль. В настоящее время примордиализм в качестве универсальной теории генеза социальных общностей в значительной мере потерял свое влияние, что связано с нарастающим несоответствием характера и динамики развития современных наций и политической сферы в целом основным положениям примордиалистского подхода.

Следует иметь в виду, что различные определения и теории формирования и эволюции наций, этнических групп и других культурных сообществ, выдвинутые на рубеже XIX–XX веков, формировались не только под влиянием современных им политических теорий исторического процесса. Они во многом были плодом развития этнографии, антропологии, этнологии и лингвистики, накопивших и обобщивших обширный материал об истории и социальном устройстве доиндустриальных общностей, не принадлежащих к европейской культуре.

На рубеже XIX–XX веков наиболее влиятельными и научно продуктивными теориями этногенеза были эволюционизм и диффузионизм.

Часто считается, что эволюционизм взял за основу теорию естественного отбора Ч. Дарвина («Происхождение видов» 1859 г.), которая якобы стала основной теоретической базой ряда этнологических исследований.

Такая прямолинейная привязка культурного эволюционизма к теории биологической эволюции не вполне корректна хотя бы потому, что биологическая эволюция отнюдь не равноценна эволюции общественных отношений, что прекрасно понимали ученые и философы прошлого.

Поэтому прямая редукция развития социальных систем к произвольно истолкованным законам биологического отбора не дала ничего, кроме сомнительных в научном плане и антигуманных по сути социал-дарвинистских теорий, обосновывающих геноцид или дискриминацию определенных социальных групп «объективной» неизбежностью или необходимостью.

Поэтому, несмотря на распространенность социал-дарвинистских идей, научная ценность биологического редукционизма в приложении к историческому процессу более чем сомнительна.

В основе этнографического эволюционизма лежит идея стадиальности любого процесса развития, в общих чертах очевидная еще для мыслителей античности.

Во всяком случае, идея естественной эволюции общества от «дикого», «звероподобного» состояния сначала к варварству, а потом к цивилизации прослеживается, по меньшей мере, от Гомера и в дальнейшем, по существу, никем не оспаривалась.

В основе социального эволюционизма лежит логичное, но весьма далекое от идеи индивидуального биологического отбора «по Дарвину» предположение, что изолированные друг от друга сообщества идентичных по своей биологической природе людей на сходных стадиях развития материального производства вырабатывают сходные формы социальной организации.

Безусловно, непрямые аналогии и параллели с биологической эволюцией есть и тут: так, сходные условия существования объективно порождают сходное, конвергентное анатомическое строение у эволюционно неродственных биологических видов: рыб и дельфинов, муравьев и термитов, рукокрылых и птиц. Вполне логично предположить, что подобные конвергентные закономерности действенны и для социальных организмов.

Резюмируя развитие эволюционизма в XIX веке, Ю.Д. Гранин пишет: «…создателями эволюционистского подхода в этнографии должны быть признаны представители германской научной традиции Г. Клемм, Т. Вайц и И. Унгер. В то же время более известным британским последователям Э. Тайлору, Дж. Мак-Леннану и Дж. Лаббоку принадлежит безусловный приоритет в создании завершенных эволюционистских теорий»[281].

В Германии дальнейшее развитие эволюционизма было связано с именами О. Пешеля, А. Бастиана и И. Липперта.

В работе «Общие основания этнологии» (1871) А. Бастиан исходил из так называемой «клеточной» теории культуры, которую он сочетал с концепцией географических провинций.

Клеточная теория этногенеза была сформулирована А. Бастианом во многом на основе биологического эволюционизма, клеточной теории и палеонтологии, из которых логически вытекала гипотеза об эволюции человеческих сообществ и их происхождении от предшествующих биосоциальных «организмов», как общих «предков».

В США эволюционизм завоевывал позиции не так быстро, как в Европе. Первой эволюционистской работой стало исследование «Системы родства и свойства» Л. Моргана, опубликованное в 1858 г. Но наиболее известной работой Л. Моргана, получившей мировое признание, стала его монография «Древнее общество» (1878 г.). В частности, именно на ее основе Фридрих Энгельс написал свою знаменитую работу «Происхождение семьи, частной собственности и государства»[282].

Развитие эволюционизма в России связано с именами К.Д. Кавелина, Л.Я. Штерберга, Н.И. Зибера. М.М. Ковалевского. В частности, основные тезисы теории пережитков были сформулированы К.Д. Кавелиным на десятилетие раньше Э. Тайлора[283].

В конечном счете, эволюционистский подход к социогенезу можно свести к следующим тезисам:

1. История человечества – непрерывная социальная эволюция, в ходе которой отдельные сообщества развиваются от примитивных к более сложным формам социальной организации. Эта социальная эволюция подчиняется универсальным законам развития, единым для всех сообществ и культур.

2. Исходный рубеж социальной эволюции – «первобытное общество», имеющее сходные характеристики для всех культур и народов.

3. Современные примитивные общности – реликты первобытной культуры, что позволяет ее реконструировать.

4. Этногенез – результат, прежде всего, культурной эволюции человеческих сообществ. В основе этногенеза – первичная культурная целостность, элементы которой в той или иной форме присутствуют в каждой культуре. В результате развитие любого этноса проходит ряд объективно сходных стадий, одинаковых для всех культур мира. В этом эволюционизм сближается с марксизмом (стадиальный подход).

5. Сходство этнографических культур обусловлено не столько межкультурными заимствованиями и контактами, сколько близкими условиями жизни и внешней среды, которые объективно порождают сходный образ жизни и хозяйствования.

Односторонний характер эволюционизма, область применения которого изначально ограничена рамками традиционного общества, потребовал новых теоретических подходов, позволяющих выявить роль межкультурных контактов и заимствований, громадное значение которых было очевидно, по меньшей мере, на материале античной истории. К концу XIX века в распоряжение ученых поступил громадный объем фактического материала, накопленного этнографией, археологией, культурологией, лингвистикой, прямо указывающего на громадную роль культурных контактов и заимствований в развитии цивилизаций.

Осмысление и сопоставление материалов, накопленных смежными научными дисциплинами, привело к формированию концепции диффузионизма, в основу которой легло изучение особой исторической роли «диффузии» культур в ходе межкультурных и межцивилизационных взаимодействий и миграций.

Свою научную задачу диффузионизм видел в «точном показе пространственного распространения культур или отдельных культурных элементов, в выявлении областей их происхождения, реконструкции путей перемещения элементов культуры и определения временных рамок этого перемещения»[284].

Диффузионизм базируется на двух посылках.

Во-первых, это привязка наиболее значимых культурных элементов (технологий, материальной культуры, религиозных и мифологических идей и сюжетов) к немногим первичным культурам (этносам) и их исходным этническим территориям.

Во-вторых, это пространственное распространение ключевых элементов культуры среди менее развитых социальных общностей в результате миграций и влияния сравнительно немногого числа народов-носителей культуры.

Основоположником диффузионизма считается известный германский геополитик Ф. Ратцель, который рассматривал историю человечества как историю диффузии культур и культурных элементов, первоначально возникших в немногих первичных культурных центрах и распространенных в ходе миграции народов – культуртрегеров. Основные положения диффузионизма были изложены в работе Ф. Ратцеля «Антропогеография» (1909).

Взяв за основу идеи Ф. Ратцеля, Э. Норденшельд поставил задачу выявить пути и хронологию распространения наиболее значимых культурных заимствований на основе сравнительной этнологии. Его основной труд «Сравнительные этнографические исследования» был издан в 1919 г.

Идея выявления ограниченного числа «прародин» основных культурных элементов легла в основу концепции «культурных кругов» Г. Эллиот-Смита («Культура», 1925) и Л. Фробениуса. Каждый из первичных культурных центров (кругов) породил определенные ключевые элементы культуры, которые в дальнейшем распространились в результате миграций и межкультурных контактов[285].

Очевидная ограниченность диффузионизма привела к тому, что ко второй половине XX века наибольшее распространение в этнологии получил функционализм, отодвинувший эволюционизм и диффузионизм на второй план.

Тем не менее, значение эволюционизма и диффузионизма, как вариантов примордиалистского подхода к социогенезу стало важной вехой в развитии теории социогенеза.

Для культурного примордиализма характерен тезис о трансформации этноса в нацию в ходе стадиальных трансформаций общества. Типичным примером культурного примордиализма является концепция М. Вебера, который считает, что человеческая общность стремится, прежде всего, к сохранению культурного наследия, обеспечивающего ее воспроизводство. Угроза культурному самосохранению мобилизует этнос «к сознательному участию… в создании светского властного комплекса»[286] в форме национального государства. Фактически М. Вебер утверждает, что этнос, развиваясь в политической форме государства и его институтов, начинает трансформироваться в нацию.

В русле культурного примордиализма работали С.М. Широкогоров и Н.А. Бердяев. С.М. Широкогоров понимал этнос как общность, говорящую на одном языке, признающую свое общее происхождение, имеющую определенный уклад жизни и освещающую этот уклад системой обычаев.

Н.А. Бердяев акцентировал особую роль природной среды в формировании этнического менталитета[287].

Аналогичное определение этноса через признаки принадлежности давал Ю.М. Бромлей, определяющий этнос, как «исторически сложившуюся совокупность людей, связанную общностью территории своего формирования, языка и культуры»[288].

Типичные для культурного примордиализма определения этноса через общность языка, культуры, территории и «судьбы», то есть через признаки принадлежности, практически неотличимы от аналогичных определений нации, что становится аргументом в пользу стадиальной трансформации этноса в нацию.

Вместе с тем, взятые по отдельности многие из признаков принадлежности изменчивы и непостоянны и по отдельности не могут выступать в роли единственной основы для исчерпывающего определения социальной общности, либо дифференциации этноса и нации, имеющих различную социальную природу.

Так, все более значительное число людей свободно говорят и даже думают на двух и более языках либо меняют свой язык в результате миграции. Религиозные конфессии также эволюционируют, дробясь на секты в результате религиозных реформ и расколов. Родство и место рождения индивида также могут утратить решающее значение, например, при массовых миграциях.

В целом, разграничение категорий «этноса» и «нации» в рамках примордиалистского подхода не вполне убедительно из-за отсутствия научно обоснованных и общепринятых определений данных социальных общностей.

Примордиалистская редукция сложных и многомерных феноменов этничности и национализма к культурным особенностям не объясняет социальных механизмов, этно– и нациогенеза. Данная парадигма не дает ключа к сложным процессам генезиса национальной культуры, национальной политики и национальной идеологии[289]. Неоднократно отмечено, что примордиалистские концепции недостаточно адекватно описывают этнополитические процессы в условиях глобализации.

В то же время критика примордиализма сводится в основном к его неспособности объяснить генезис, диалектику становления и развития сравнительно поздних и современных сообществ, воспроизводство которых связано с государственными институтами и со сферой политики.

И действительно, примордиализм, как теория социогенеза, возник на основе анализа исторических материалов доиндустриальной эпохи либо на этнологическом изучении традиционных обществ.

В целом, примордиализм в чистом виде изначально ограничивал рамки своей применимости традиционными обществами. Так, Гумилев заканчивает свои исследования XVII веком. Широкогоров и Бердяев останавливаются на позднем феодализме, то есть рубеже формирования европейских централизованных государств и соответствующих наций.

Основные положения примордиализма вполне адекватно описывают как этносы догосударственной стадии развития, так и современный этнос.

Приоритет физического выживания более характерен для ранних этносов, от первобытных до феодальных. Но по мере становления индустриальной эпохи физическое выживание постепенно отходит на второй план, а непосредственное взаимодействие с природной средой все больше переходит на уровень развитых социальных институтов.

В результате по мере развития государства этнические общности переходят в латентную форму, но устойчиво и преемственно сохраняются, продолжая определять структуру «повседневного бытия» человека.

Таким образом, примордиализм более адекватно объясняет генезис, развитие этнических общностей, но не объясняет особенности социального развития общества на стадии индустриализма, когда ведущую роль в социогенезе приобретает другая общность – нация.

В то же время примордиализм справедливо критикуют за неспособность объяснять и, тем более, прогнозировать динамику развития современных национальных общностей.

Также можно отметить, что примордиализм не объясняет быстрого, по сравнению с традиционными этносами, возникновения, развития и распада общностей политического генезиса, возникших в рамках государств и надгосударственных политических структурах.

Альтернативой примордиализму является конструктивистский подход к социогенезу.

В качестве истоков разрабатываемого ими научного направления конструктивисты называют работы философов не только эпохи Просвещения (Кант, Гегель), но и античности (Ксенофан, Протагор, Гераклит, школа скептиков).

«Основной тезис неокантианцев, который в дальнейшем стал центральным в социальном конструктивизме, – это активная роль человеческого разума. Разум не просто отражает мир в сознании, но и создает его, конструирует. Таким образом, научное знание является продуктом познавательной деятельности субъекта, зависит от последнего, определяется его ценностными и социально-культурными установками»[290].

В конструктивизме, как альтернативном примордиализму научном направлении, выделяют два направления: социокультурное и этносимволическое. Сторонники социокультурного подхода объясняют становление этносов и наций, возникновение идентичности и создание национальных идеологий действиями элит в конкурентном пространстве модернизирующегося общества.

Так, по мнению видного представителя социокультурного направления Эрнста Геллнера, этнос политизируется и трансформируется в нацию под действием «человеческих убеждений, пристрастий и наклонностей»[291].

«Политизация» этносов через общественное сознание осуществляется посредством идеологии, создаваемой культурными элитами.

Распространение идеологии «национализма», под которым в европейских языках понимается групповое сознание нации, возможно только при развитых СМИ, системе образования, разрушении самодостаточного традиционного уклада деревенской общины и концентрации атомизированного населения в городах, а также в случае сепаратизма этнических меньшинств в полиэтнических государствах, обесценивания лояльности конституционному порядку.

Поэтому Э. Геллнер считает, что в традиционных аграрных обществах, где сохраняются феодальные и родо-племенные пережитки, «нет пространства для распространения национализма».

Существенно, что вопреки растущей мобильности и политике ассимиляции этнокультурных меньшинств, устойчиво сохраняются аскриптивные и генотипические различия людей.

По Э. Геллнеру, культурные элиты, используя признаки расового и культурного различия и сходства, создают идеологию национализма, которая, в свою очередь, и «политизирует» исходные этносы, трансформируя их в качественно новое состояние – в нацию.

Правда, из этих рассуждений Э. Геллнера прямо следует, что конструктивизм так и не дает убедительной версии генезиса традиционных этносов, где вплоть до стадии разложения родо-племенного устройства политические и культурные элиты не дифференцированы.

Это лишний раз показывает, что конструктивизм адекватно описывает социальное развитие только со стадии разложения родо-племенных общностей и выделения политических и культурных элит. Таким образом, область применимости конструктивизма начинается там, где заканчивается область применимости примордиализма, объясняющего генезис и эволюцию этносов более адекватно.

Другой видный сторонник конструктивизма, Б. Андерсон, считает, что нация – «воображаемая общность», которая одновременно суверенна и культурно самобытна[292]. По его мнению, культурная элита конструирует «национальный идеал» (т. е. национальную идеологию, национальную идею), который, в свою очередь, и «конструирует» нацию. Таким образом, Б. Андерсон также уходит от вопроса, кто и что конструирует этносы на этапе их формирования.

По мнению Б. Андерсона, если для существования государства достаточно внешней лояльности и готовности соблюдать нормы закона, то единство нации нуждается во внутреннем отождествлении именно с «воображаемым сообществом». Т. е. когда человек осознает ее «за собой» и представляет совокупность граждан своего общества (по отношению к которым происходит отождествление)[293]. Таким образом, участие в нации, как политической общности, редуцируется к индивидуальной идентичности, вне связи с феноменами массового сознания и, шире, вне связи с объективными социальными феноменами групповой природы.

У. Алтерматт считает нацию «культурным проектом элиты». Он полагает, что мир разделен на «естественные» «этносы – нации», при этом каждый «этнос-нация» имеет свои корни, свою историю и право на самоопределение. В идеале реализация права «нации-этноса» на саморазвитие и самоопределение должна со временем привести к образованию множества моноэтнических национальных государств, в которых территориальные и этнические границы совпадают[294].

В русле конструктивизма возникли взгляды на различную роль и социальные механизмы воздействия культурных и политических элит в процессе становления наций.

Так, Г. Мюнклер считает, что в отличие от культурной элиты, состоящей из интеллигенции и «проводников социализации», политическая элита относится к процессу нациогенеза инструментально, так как заинтересована, прежде всего, в максимизации собственной власти и властных возможностей. Для элиты национализм остается инструментом «контроля над фискальными, военными, административными и легальными ресурсами»[295].

Ускоренная и неконтролируемая модернизация может привести к структурному кризису, в условиях которого «люди склоняются к тому, чтобы определять свои общности с помощью дополнительных критериев»[296].

Данное положение Г. Мюнклера можно трактовать, как описание характерного для эпохи глобализации кризиса национальной идентичности в условиях деактуализации нации, вызванной деградацией и нарастающим кризисом сложившихся в индустриальную эпоху социальных институтов.

Фактически речь идет о ситуации социального регресса, характерной для глобализации, которая может быть, в частности, определена и как «неконтролируемая модернизация».

Таким образом, конструктивизм в версии Г. Мюнклера вплотную подходит к признанию возможности социального регресса, связанного с ускоренной и неконтролируемой модернизацией, разрушающей базовые социальные институты, что внешне проявляется в форме «неопределенности жизненных планов и карьер» индивидов.

Этносимволизм считает, что социокультурный конструктивизм преувеличивает интеллектуальные усилия и роль культурных элит, полагая, что нации во многом конструируются на основе традиционной этнической культуры. Так, согласно С.В. Лурье, в культуре традиционного общества имеются предпосылки «национализма», то есть национального сознания. Толчок к появлению национальных идеологий в период модернизации дают мифы[297].

Первоосновой создания наций и национализма в этносимволизме являются этнические мифы и их современные и ситуативные интерпретации, создаваемые культурной элитой на этапе создания государств. Характерно, что темы системообразующих мифов у самых различных народов устойчиво повторяются. Это мифы о происхождении, об этнической родине и характерный для мифологии в целом этнический мессианизм.

В этом отношении характерна позиция А. Смита, утверждающего, что «эффективность националистической идеологии заключена в мифах и символах этнического наследия, а также в способах переоткрытия и реинтерпретации этого наследия культурной элитой»[298].

Так или иначе, оба течения конструктивизма роднит положение о том, что нации конструируются с помощью усилий культурных элит. В первом случае элиты генерируют национальную идею сами, во втором они с инструментальной целью трансформируют в национальную идеологию (национализм) эпическое и мифологическое наследие этнической общности.

Однако этносимволизм не дает ответа, каким образом сложились исходные этносы, и не раскрывает социальные механизмы формирования и эволюции мифологии и культуры на этнографической стадии развития социума.

Таким образом, этносимволизм претендует на объяснение механизмов социогенеза исключительно с момента формирования этносов со сложившейся культурой, идентичностью и мифологией, из чего следует, что конструктивизм описывает исключительно национальные общности либо их генезис.

Что касается социокультурного направления конструктивизма, то культурное наследие исходного этноса (и, соответственно, этнос как таковой) берется как данность, после чего культурные элиты создают идеологию и политизируют этнос до нации на основе этнического наследия.

Таким образом, оба направления конструктивизма молчаливо признают, что исходные этносы возникли как примордиалистские общности, внутри которых эволюционным образом возникли мифы и этническая культура. Что касается конструктивистских закономерностей, то они появляются только после дифференциации культурных и политических элит и появления относительной самостоятельности политической сферы от социальной жизни общества.

Анализ конструктивистских подходов показывает, что сущностное основание этносов и наций в конструктивизме – это действия политических и культурных элит на основе использования символических ресурсов, включающих также и соответствующие идеологии.

Разница между социокультурным и этносимволическим направлениями заключается во взглядах на механизм генезиса и воспроизводства символических ресурсов, которые либо вырабатываются как результат чистого действия культурных элит, либо являются продуктом трансформации этнической мифологии и культуры в национальную идеологию.

В любом случае, субстанциальной основой существования этносов и наций является некий идеальный символический конструкт, генерируемый культурными и отчасти политическими элитами, вокруг которого и происходит создание общности.

Таким образом, конструктивизм изначально строится на феноменологии общественного сознания, либо игнорируя вопрос существования общностей, как реальных, объективно существующих социальных феноменов, либо объявляя социальные общности, как нации, так и этносы, «воображаемыми общностями», существующими исключительно в индивидуальном либо групповом сознании, и проявляемыми исключительно через сферу массового сознания либо коллективного бессознательного.

Соответственно, сфера общественного бытия конструктивизмом игнорируется как вторичное явление, которое объективируется через массовое поведение культурных и политических элит.

Близкий к конструктивизму инструментализм, восходящий своими истоками к философскому прагматизму, в отличие от примордиализма и отчасти от конструктивизма, не признает объективного социального бытия этносов и наций. Появление и существование данных общностей он связывает с необходимостью индивидов и общностей достигать тех или иных целей, например политической власти или целей экономического характера. Соответственно, принадлежность к общности, будь то этнос или нация, является сугубо ситуативной ролью, результатом сознательного выбора личности или группы лиц для достижения целей.

Инструментализм сближается с широко известной концепцией национальных интересов, как формирующей общность коллективной цели совместной деятельности, проекта совместного будущего. Соответственно, отсутствие такого объединяющего общность проекта общего будущего, носящего отчасти рациональный, а отчасти – идеологический характер, ведет к кризису и деактуализации нации.

Базовый тезис конструктивистов о ситуативном, прагматическом и, как следствие, временном характере принадлежности к любой социальной общности, игнорирует устойчивое и преемственное существование этносов и затрудненность смены этнической принадлежности, даже при желании индивида ее изменить.

Случаи перемены этнической принадлежности даже в современных условиях высокой социальной мобильности достаточно редки, а окончательная интеграция в принимающее этнокультурное сообщество (ассимиляция) часто связана со вступлением в родственные связи и завершается только во втором-третьем поколении даже при доброжелательном отношении принимающей стороны.

В то же время интеграция, как переход индивида, группы и целых этносов из одной политической нации в другую (например, вследствие перемены политических границ или эмиграции), проходит значительно легче и не связана с образованием родственных отношений.

Таким образом, существенная разница в стабильности этнокультурной и национально-гражданской принадлежности индивида свидетельствует о качественных различиях этноса и нации.

В целом, инструментализм, как и конструктивизм, достаточно хорошо отражает особенности современных наций с характерным для них массированным воздействием элит на массовое сознание, но при этом совершенно не отражает особенностей типичных этносов, особенно находящихся в стадии традиционного родо-племенного общества. Удовлетворительно описывая национальное строительство и генезис политических наций, он игнорирует современные процессы этногенеза и этнической фрагментации наций, в частности, игнорирует современный этнос, как объективно существующую социальную общность.

Характерно, что в своей основе конструктивизм и инструментализм внутренне противоречивы. И действительно, если считать, что формирование и этносов, и наций есть результат некоего осмысленного действия большой группы людей, каков механизм выработки «чертежа» будущего «социального конструкта» и координации этой группы на этнографической стадии развития, когда политические и культурные элиты не дифференцированы?

Кроме того, если объединяющее индивидов для совместных действий «стремление к выгоде», постулируемое инструменталистами в качестве движущей силы социогенеза, во многом спонтанно, неосознанно, имеет безусловно надличностный и коллективный характер, не будет ли это приближением к примордиализму и изучаемому в его русле традиционному обществу, где индивиды формируют не «воображаемую», а вполне реальную родо-племенную общность, активно используемую как коллективный «инструмент выживания», бытие которого объективировано коллективной социальной практикой?[299]

Вопрос объективности существования «воображаемых» социальных общностей неизбежно возникает и в рамках конструктивизма. Так, если действия элит носят постоянный и массовый характер, а действия рядовых членов конструируемого этноса и нации задаются символическими ресурсами на уровне культуры, то такие действия объективируются массовыми практиками, во многом определяются на уровне коллективного бессознательного и, следовательно, приводят к образованию не «воображаемой», а надсубъектной, объективно существующей общности.

Представители модернизма настаивают, что существование наций ограничено кратким и хорошо изученным историческим промежутком с 1789 по 1945 гг. До и после этого периода «господствовала мало поддающаяся осмыслению иерархия этнических структур»[300], реальность социального бытия которых, впрочем, не подвергается сомнению – по меньшей мере, с позиций конструктивизма.

«Воображаемость» социальных общностей, как одно из основных положений радикального конструктивизма, отрицающего объективность социального бытия крупных социальных общностей, включая этносы и нации, вызывает ряд серьезных возражений.

В частности, Ю.И. Семенов считает: «если полностью встать на позицию социального конструирования… приходится признать, что социальные конструкции существуют не только в сознании их творцов, но в значительной степени и независимо от него»[301].

Таким образом, даже если представить оторванную от онтологических оснований «воображаемую общность» как данность, то, помещенная в реальную социальную среду, она как минимум «прорастет» из формы группового сознания в социальную реальность, объективируясь даже через неосознанные, но массовые и повторяемые действия своих участников.

В качестве примера социальной объективации заведомо сконструированных, воображаемых и искусственных сообществ, не имеющих предшествующего социального бытия, можно назвать сообщества поклонников творчества Толкиена или цифровые социальные сети, участники которых со временем образуют достаточно устойчивые реальные сообщества, взаимодействующие вне сферы цифровых коммуникаций.

По мнению А.В. Рязанова, «…можно понимать термин «этнос» как способ классификации или способ понятийной организации реальности, так как человеку свойственно отражать и интерпретировать окружающий его мир. Но принятие этого утверждения не свидетельствует о том, что этносы в реальности не существуют.

Если считать «этнос», «класс», «расу», «конфессию» только способами понятийной организации реальности, способами классификации (по В.С. Малахову), то тогда следует признать, что за ними нет объективно существующих общностей, но это не так. Этносы существуют как совокупности людей, обладающих теми или иными признаками. Таким образом, следует различать термин «этнос» как способ организации реальности (здесь рассматривается сфера мышления) от реально существующего вида социума. Следовательно, он и «воображен» как термин, и онтологичен как реально существующий феномен»[302].

Следуя в русле кантовской традиции, известные конструктивисты П. Бергер и Т. Лукман в работе «Социальное конструирование реальности» ставят негласный запрет на вопросы онтологического характера. Однако, несмотря на то, что конструктивисты отрицают онтологическое исследование проблематики, разрабатывая свое понимание знания как продукта деятельности социально определенного субъекта, они исходят из определенной онтологии.

Центральным звеном всей концепции конструктивизма является онтологически активный субъект, который в процессе познания конструирует социальную реальность и конструируется ею. Творящий социальную общность субъект, как первооснова будущей общности, задается, то есть изначально понимается как творческая личность, активная деятельность которой определяет ее существование в качестве человека.

«Любое живое существо вместе со своими перцепциями является частью реального мира, а не просто близоруким наблюдателем всего того, что в нем происходит», – постулирует Дж. Келли[303].

По сути, в погоне за внешней простотой теории конструктивисты разорвали связь онтологических и гносеологических аспектов социального бытия, сделав акцент на процедуре познания, но игнорируя вопросы социального бытия, как объективного феномена групповой природы.

В процессе познания человек создает знание, которое посредством языка, символов, знаков становится доступным не только ему, но и другим людям. Это знание проходит процесс опривычивания (хабитулизируется), оформляется в отдельный институт, представая индивиду как объективная реальность, данная в массовом сознании. Именно в таком виде знание может быть передано другим поколениям в результате социализации.

Таким образом, конструирование социальной реальности – это не столько рациональный «конструкт» элит, сколько во многом стихийный процесс воспроизводства социальной реальности, идущий на надличностном, коллективном уровне и уже вследствие этого приобретающий объективный характер.

Таким образом, онтологическим основанием общности является ее надличностный, коллективный характер, как необходимое метафизическое условие ее бытия, когда именно благодаря широким социальным коммуникациям происходит объективизация обыденного знания и участие человека в конструировании социальной реальности.

Иначе говоря, человек в процессе познания конструирует социальную реальность и, в свою очередь, сам конструируется ею как коммуникативная личность, жизнь которой перестает быть «человеческой» без социального взаимодействия и общения[304].

Таким образом, конструирование социальной реальности – это не столько рациональный «конструкт» элит, а постоянно идущий динамический процесс воспроизводства социальной реальности, идущий во многом на надличностном уровне. Человек в процессе социального взаимодействия не только конструирует социальную реальность, но и сам конструируется ею. В данном процессе постоянно изменяющаяся социальная реальность является надсубъектной реальностью, задающей и объективирующей массовые практики и действия.

Вследствие этого можно сделать вывод о том, что онтологическим основанием этнических и национальных общностей в конструктивистских и инструменталистских концепциях является динамичность, как необходимое метафизическое условие их бытия. Именно благодаря социальным коммуникациям происходит объективизация обыденного знания и осуществляется участие человека в конструировании социальной реальности.

Устойчивое деление теоретических подходов к социогенезу на примордиализм и конструктивизм, берущие за основу качественно различные механизмы социогенеза, не является случайностью или методологическим парадоксом, а объективно отражает глубокие онтологические различия между этносом и нацией, онтологические основания которых лежат в различных сферах социального бытия.

При этом привычный тезис о непосредственной генетической связи между этносом и нацией, предполагающей трансформацию этноса в нацию, далеко не очевиден, поскольку не является единственно возможным.

Показанные выше особенности конструктивизма, отражающего особенности наций и политической сферы, и примордиализма, описывающего генезис, становление и развитие этносов от традиционных родо-племенных обществ, стоящих на «этнографической» стадии развития, до этносов индустриальной эпохи и эпохи глобализации, позволяют сделать вывод, что речь идет о параллельном, взаимодополняющем бытии двух различных социальных феноменов групповой природы.

В этом плане показательна взаимная критика представителей двух научных концепций, в ходе которой выявляется целый ряд сущностных особенностей как объектов исследования (этноса и нации), так и описывающих их теорий.

Так, С.Е. Рыбаков, критикуя позицию Б. Андерсона, справедливо замечает, что «…в самой этой книге говорится не об этничности, а совсем о другом – о формировании различных типов социальных общностей в эпоху капитализма, и все это в гораздо большей степени касается нациогенеза, процесса сложения современных наций.

Характерно, что абсолютизируя центральный тезис своей версии конструктивизма, сводящей социогенез к формированию индивидуальной идентичности под влиянием внедренной элитами «идеи нации», Б. Андерсон «не видит» более ранних форм идентичности и, соответственно, не рассматривает связь «воображаемой» (сконструированной элитами) национальной идентичности с более ранними формами идентичности»[305].

Таким образом, Б. Андерсон де-факто признает ограниченность применимости конструктивизма достаточно поздними обществами, в которых дифференциация элит и вертикальная политическая структура власти достаточны для массовой и эффективной трансляции «воображаемой» идентичности в нижние страты социума.

Более того, сам процесс «конструирования» и дальнейшего воспроизводства во времени «воображаемых» общностей требует, как минимум, не просто активного субъекта, выступающего как активный творец и «социальный конструктор» «воображаемой общности». Он требует и социального механизма трансляции новой идентичности. Это, безусловно, требует организации, координации и разделения труда значительной части общества.

Соответственно, строительство «воображаемого» сообщества требует создания реальной, объективно существующей общности людей, объединенных устойчивыми социальными отношениями и совместной деятельностью – в данном случае совместной деятельностью по созданию и поддержанию «изобретенной» идентичности.

Таким образом, онтологичность конструктивизма, отрицаемая его теоретиками, естественным образом доказывается «от противного». Можно предположить, что некая достаточно крупная и длительно существующая социальная общность (например, нация) носит исключительно субъективный, «воображаемый» характер. В этом случае для ее «конструирования», то есть создания и поддержания, необходима реальная, хорошо структурированная и объективно существующая социальная общность, включающая, как минимум, часть якобы только «воображаемого» его участниками сообщества.

Если же предположить, что «конструирование» наций, как «воображаемых» сообществ, ведется на «горизонтальном» уровне, то и такое «воображаемое сообщество» объективируется через массовые действия индивидов. Таким образом, общность обретает объективную онтологическую основу.

Ряд исследователей обращает внимание и на то, что взгляды Б. Андерсона на генезис наций формировались в основном на материале постколониальных государств, где отсутствовала длительная традиция государственности, развитые формы национального самосознания и национальной культуры. Поэтому теоретические построения конструктивистов «могут считаться убедительными в лучшем случае для Латинской Америки и Центральной и Юго-Восточной Европы»[306].

Конструктивизм и инструментализм справедливо критикуют за отсутствие убедительных объяснений относительной устойчивости, стабильности и преемственности этнических общностей, которые, трансформируясь, проходят сквозь различные формации и исторические эпохи, но при этом сохраняют устойчивую идентичность и, как правило, свои этнические территории.

Актуализация современного этноса как идентичности и как объективно существующей социальной общности, во многом альтернативной и часто конкурирующей с нацией, показывает, что примордиализм и конструктивизм нуждаются, по меньшей мере, в уточнении области применимости и более четком разграничении этноса и нации, как объектов социально-философского дискурса.

В частности, конструктивистские и инструменталистские подходы наиболее адекватно описывают генезис, функционирование и развитие наций, как общностей, которые в значительной степени формируются и целенаправленно конструируются в рамках политических и государственных институтов[307].

Соответственно, примордиалистские и социально-эволюционистские подходы наиболее адекватно описывают генезис, функционирование и развитие этнических общностей, включая современные этносы, инкорпорированные в современную глобальную социальную среду и часто латентно существующие «в тени» гражданских наций.

Из этого можно сделать вывод, что деление теорий социогенеза на примордиализм и конструктивизм объективно отражает не только методологическое несходство групп теорий, но и нетождественность социальной природы изучаемых этими теориями социальных феноменов.

Таким образом, примордиализм и конструктивизм, как две основные группы теорий социогенеза, взятые по отдельности, не дают и не могут дать универсального подхода к социогенезу как наций, так и этносов, как общностей, формируемых качественно различными сферами социального бытия. При этом примордиализм адекватно описывает генезис и развитие этнических общностей, коренящихся в сфере повседневного бытия, в то время как конструктивизм описывает особенности генеза и развития нации, как общности, порождаемой сферой политики и экономики.

Так, примордиализм возник на основе этнологических и культурологических исследований традиционных родо-племенных общностей, относимых к этносам. Конструктивизм и инструментализм сформировались в рамках социально-философского обобщения реалий политического, идеологического и социологического дискурса, исследуя общности, образованные политической сферой общества, на фактическом материале Нового и Новейшего времени, акцентируя внимание на порождаемых ею социальных феноменах, включая нации.

Из дуализма теоретических подходов, описывающих генезис и развитие двух качественно различных типов общностей, вытекает гипотеза о нетождественности этноса и нации, как базовых социальных феноменов, взаимодействие которых формирует нередуцируемую сложность, присущую социально-историческому развитию.

Таким образом, из анализа теорий социогенеза следует, что нация и этнос являются различными, пусть и пересекающимися, объективно существующими социальными общностями, имеющими различный генезис, динамику и закономерности развития, коренятся в различных сферах человеческого бытия и имеют различные онтологические основания.

Наличие двух теоретических подходов к социогенезу этносов и наций, основанных на различной методологической и фактологической базе, указывает на нетождественность сущностных оснований этноса и нации, как относительно самостоятельных социальных феноменов.

2.4. СУЩНОСТЬ, ГЕНЕЗИС И АТРИБУТИВНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ЭТНОСОВ И НАЦИЙ

В современных концепциях о природе наций и взаимосвязи их с государством выделяют два направления, трактующих нацию как политическую (гражданскую) либо как социокультурную общность.

Если рассматривать нацию как гражданскую общность, то она возникает и трансформируется вместе с национальным государством, которое, в частности, уравнивает всех в гражданских правах, независимо от расовой, социальной, этнической и конфессиональной принадлежности. Таким образом, типичное национальное государство юридически уничтожает этносы, как социально значимые общности, то есть законодательно, посредством всей системы государственных институтов трансформирует исходный этнос (или этносы) в нацию.

Тем не менее, формальное равноправие граждан вне зависимости от групповой принадлежности не отменяет фактического существования этносов и других общностей, не конституированных в рамках государства, которые, тем не менее, имели и имеют существенное влияние на все сферы общественного бытия. Более того, в современных условиях прослеживается устойчивая тенденция к актуализации этничности и нарастающей этноконфессиональной фрагментации современного общества.

Группа концепций, рассматривающая нации как социокультурные общности, развитие которых происходит внутри государства, в свою очередь распадается на два направления. Одно из направлений считает, что формирование наций идет от «государства к нации» («государство–нация»), от политического единства к культурной общности. Второе направление считает, что нация создает государство[308],[309]. Концепции, в которых предполагается, что основную роль в формировании нации играет государство, утверждают, что нация возникает в результате политического объединения. Она выступает как общность, объединяющая граждан одного государства, стремящихся к достижению общих целей в будущем (национальные интересы), консолидируемых общей культурной традицией и ценностями прошлого и настоящего.

Данная группа концепций, лежащая в русле формационного подхода, рассматривает нацию как особое целостное, определенное Гегелем как диалектическое единство государства и нации, достижимое лишь на определенном уровне социально-исторического развития, и проходящее ряд этапов исторического развития. Государство в данном подходе – это исторически сложившийся способ существования нации, созданный с помощью соответствующих политических институтов[310].

Данный подход не разрешает, однако, вопроса, какие политические институты предшествуют государству, каков социальный механизм генезиса нации и в чем заключается социально-историческая роль этносов.

Из дореволюционных российских ученых концепции «нации-государства» придерживался В.О. Ключевский[311]: «Из племени или из племен, посредством разделения, соединения и ассимиляции составляется народ, когда к связям этнографическим присоединилась связь нравственная, создание духовного единства, воспитанное общей жизнью и совокупной деятельностью, общностью исторических судеб и интересов. Наконец, народ становится государством, когда чувство национального единства получает выражение в связях политических, в единстве верховной власти и закона. В государстве народ становится не только политической, но и исторической личностью с более или менее ясно выраженным национальным характером и сознанием своего мирового значения».

Марксистский подход также исходит из того, что именно государство предшествует нации. В частности, такая точка зрения отображена в работе И. Валленстайна, который считает, что именно государство, которое в своих ранних формах возникло раньше нации, поощряло развитие национальной культуры и идентификации у своих граждан. Это было обусловлено тем, чтобы собственное национальное государство заняло должное место среди других государств[312]. Однако надо отметить, что практически все теории, созданные в рамках марксизма, создание наций и национальных государств привязывает к индустриальной эпохе, то есть к буржуазным демократиям.

Конструктивистские и инструменталистские теории, как правило, придерживаются взгляда, что государство, как орудие элит, формирующее общественное сознание, возникло раньше нации. Это прямо следует из утверждений о том, что нации являются иллюзорными, «воображаемыми», общностями. Так, Э. Геллнер[313] и Б. Андерсон[314] считают, что, несмотря на решающую роль национального самосознания в ходе создания государства, исключительно важна роль государства в трансформации и относительной унификации культурного пространства полиэтнических государств. Полиэтническую нацию, как общность надэтнической природы, создает именно государство.

Один из виднейших социальных философов современности Х. Ортега-и-Гассет также считает, что нацию создает не этнос, как природная общность. Нация, как общность, имеющая проект собственного существования, создает государство, а национальное государство в лице политических, но не культурных, элит продолжает создавать нацию. Неизбежно сталкиваясь с разноплеменностью и разноязычием, преодолевая изначальную этнокультурную неоднородность, государство в своих рамках создает относительное единообразие – расовое, языковое и т. п., которое должно служить упрочнению единства и которое в итоге формирует нацию, как общность, объединенную культурой и общим проектом будущего[315].

Из отечественных ученых такой позиции придерживается В. Межуев[316]. Он считает, что племена и народы, имеющие «этнические различия», образуют государство, главным ресурсом которого является территория. В интерпретации В. Межуева, национальному государству предшествует полиэтническая империя. Это позволяет отличать нацию от этноса и показывает, что национальное государство не обязательно должно быть моноэтничным.

В интерпретации В. Межуева нация – это гражданская и культурная принадлежность индивида, но не его этническая принадлежность. Этнос человек не выбирает, в то время как нацию, как государственную общность, может сменить, поменяв гражданство.

Вместе с тем В. Межуев считает, что национальное государство – это категория исключительно европейской цивилизации. Соответственно, определить Россию как национальное государство нельзя, поскольку национальное государство – это, по Межуеву, категория исключительно европейской цивилизации, к каковой он Россию не относит.

Главный вывод, логически вытекающий из позиции В. Межуева, – для России и для других неевропейских цивилизаций до сих пор не создано ни адекватной концепции социогенеза, ни необходимого категориального аппарата.

Второе логическое следствие – отсутствие универсальной для существующих цивилизаций концепции социогенеза. Третье следствие – отрицание общих для различных цивилизаций закономерностей социально-исторического развития как таковых, поскольку государства и связанные с ними общности – системообразующие феномены, интегрирующие и затрагивающие все сферы и измерения человеческого бытия.

Таким образом, радикальный конструктивизм отрицает либо познаваемость нации, как универсального социального феномена, не ограниченного рамками конкретной цивилизации, либо объективный характер бытия нации, что указывает на ограниченность данной концепции.

Ю. Шипков также считает, что государство конституирует нацию, а не наоборот. Именно государство отделяет этнос от нации, в результате чего этническая общность, построившая свое государство, де-факто «исчезает», а на ее месте в результате стадиальной трансформации этноса «возникает» нация. В центре социальной жизни стоит государство. Однако в пределах нации этнические группы ведут деятельность хотя бы по культурному самовоспроизводству и формальному обособлению. При этом именно государство из ряда этносов создает нацию, а не этнические группы создают государства. Этнические же группы пытаются противостоять государству изнутри и использовать его в борьбе против других этнических групп[317].

Другая влиятельная группа концепций считает, что государства создаются нациями, как общностями культурного генезиса. Нация возникает по мере развития культуры и, естественно, представляет собой культурную общность. В ходе развития нации начинает возникать национальное самосознание, которое и приводит к необходимости создания национального государства, как формы существования и развития нации.

В частности, Дж.С. Милль считает, что нацию объединяют общность политической судьбы и общность национальной истории[318].

Г. Хейз[319] считает, что общность становится нацией тогда, когда она отвоевала политическое единство и независимость.

Напротив, В. Зульбах[320] утверждает, что именно культурные установки, включая «волю к государственности и власти», делают население нацией.

Из отечественных ученых данную конструктивистскую, по сути, позицию развивал С.Н. Булгаков, утверждавший, что именно «…нация родит государство, как необходимую для себя оболочку»[321].

Ряд исследователей в вопросе о первичности государства либо нации пытается найти некий гибридный, компромиссный путь, исходящий из того, что нация и государство образуют неразрывную целостность.

В частности, М. Вебер считает, что нация и государство находятся в состоянии диалектического единства и противоположности: нация может сохранять свою культуру благодаря деятельности государства, в то время как государство существует, опираясь на солидарные национальные чувства. Чувство национальной идентичности – одна из главных опор национального государства.

Данная позиция, которая предполагает, что нации и государства имеют единые сущностные основания, получила развитие в целом ряде достаточно известных работ. В частности, можно привести работы американского исследователя Б. Шейфера[322], который характеризует нацию следующими необходимыми признаками: проживанием на общей территории, культурным единством, общими интересами в настоящем, общими надеждами совместно жить в будущем, стремлением сохранять и развивать собственную государственность.

Также Б. Шейфер считает, что в определенных условиях нации могут и не иметь собственной национальной государственности. По Б. Шейферу, нация появляется до государства, и главная задача, миссия нации – создать государство.

Таким образом, нация по Б. Шейферу – самосозидающая сущность, которая не опирается ни на предыдущие политические и социальные структуры, ни на предыдущие общности, основная социальная функция которой – государственное строительство и самовоспроизводство.

Из отечественных ученых подобной позиции придерживается представитель конструктивизма В. Тишков. Он считает, что государство и нация образуют своего рода симбиоз, неразрывную целостность, причем именно «идея нации» становится жизненно необходимой основой государства, где национальное государство становится воплощением коллективной «национальной воли»[323].

Таким образом, В. Тишков считает идею нации (национальную идею) одним из важнейших символических представлений этносоциальных групп (народов). Посредством данной «идеи» (фактически идеологии) реализуется самосознание этносоциальных групп и обеспечивается общность формы их существования – государственность. Идея нации, возникшая у «народа» или «группы народов» и проявляющаяся в виде политических идеологий, становится средством достижения государственного суверенитета[324].

По мнению В. Тишкова, «идея нации» возникает в эпоху буржуазных революций и образования национальных государств и прошла этап слияния данного понятия с понятием государства. Сегодня, в эпоху глобализации, «национальная идея» теряет свою актуальность в результате разгосударствления, либерализации и приватизации различных сфер социальной жизни, ранее представлявших прерогативу государства, и образования альтернативных государственных, надгосударственных, транснациональных институтов, например единого политического пространства ЕС.

Подобно В. Межуеву, В. Тишков также считает, что «идея нации» – это чисто европейское понятие, и в других районах Земли, где не было прямого европейского влияния, понятия нации в общественной практики нет[325], а следовательно, нет и соответствующей общности, которую конструктивисты считают не универсальным феноменом общественного сознания, а феноменом общественного сознания, ограниченного цивилизационно-культурными рамками Западной Европы.

Таким образом, по В. Тишкову и В. Межуеву, социальные общности, сформировавшиеся вне Западной Европы, оказываются в полном концептуальном вакууме, для которого неприменим сложившийся категориальный аппарат социальной философии, включая категории нации и этноса.

Подобной позиции недифференцируемой симбиотической целостности нации и государства, правда, основанной на примордиалистской концепции, придерживается Ю.М. Бородай. Он считает, что нация и государство, как понятия, «практически совпадают». В качестве общностей этнос и нация являются историческими формами развития единого социального феномена: «…этнос, созревающий в нацию, создает тем же часом и государство: вернее, это, как правило, не обособленный этнос, а группа этносов, сложившихся в одну общую им нацию»[326]. Это показывает, что в понимании Ю. Бородая нация изначально полиэтнична.

По Ю. Бородаю, «созрев» и создав нацию, государствообразующий этнос самоуничтожается: «русские, как обособленный этнос, давно вымерли». По его мнению, несмотря на распад Российской империи и образование ряда новых государств, на ее территории сегодня сформировалась «только одна полнокровная зрелая нация… русские»[327], поскольку вне собственного государства нация не может существовать и развиваться. Степень «зрелости» и сущность других этнокультурных общностей, этнических территорий, вошедших в состав России, Ю. Бородай не уточняет, что делает его концепцию как минимум фрагментарной.

Тем не менее, можно отметить, что в приведенном тезисе Ю. Бородая речь идет о двух длительно и устойчиво существующих и пересекающихся общностях – русском этносе и российской нации, как более широкой общности политического генеза.

Русские – самый большой этнос в России, который внес самый большой вклад в создание государства и в культуру другой общности – полиэтнической российской нации, формируемой российским государством в его преходящих, но исторически и культурно преемственных конкретно-исторических формах.

Тем не менее, в социально-культурном бытии российской нации полноценно и равноправно участвуют и другие этносы, живущие относительно самостоятельной культурной и бытовой жизнью.

Таким образом, нация создается государством и является в первую очередь политической общностью, создаваемой политическими и культурными элитами на демографической и культурной основе исходных этносов и их культурных образцов. Государство и политическая сфера во многом формирует общую культуру нации и ее самосознание.

Однако при возникновении государства и его институтов этносы, как структуры с принципиально отличными от нации онтологическими основаниями, не «трансформируются в нации» и не «отмирают», поскольку не может «отмереть» порождающая и воспроизводящая этнос сфера повседневности. По мере становления национальных государств государствообразующие этносы деактуализируются, уходят в тень наций по мере повышения социальной роли государства, продолжая устойчивое сосуществование с нацией.

С точки зрения предлагаемой в данной работе концепции сосуществования национального и этнического, как взаимодополняющих и взаимодействующих друг с другом социальных феноменов с качественно различными онтологическими основаниями, получает объяснение механизм взаимодействия нации и этноса через одновременное участие в них индивидов.

При этом, даже находясь в политически латентном состоянии, этносы эволюционируют, развиваются, трансформируются и конкурируют с другими этническими общностями и нацией в целом за доступ к ресурсам, в том числе и с помощью инструментов культурной и политической природы.

При глобализации национальные государства начинают ослабевать вместе с нациями, как групповыми носителями национального сознания и национально-государственной идеологии.

Ослабление, количественный и качественный регресс национально-государственных институтов ведет к актуализации этноса с характерной для него системой социокультурных связей и этноцентризмом.

В результате социальные институты постиндустриального государства, которое сохраняется как политическая форма общественного бытия, превращаются в поле противоборства этнических сообществ и кланов, «возрожденных» в результате фрагментации политических наций и сужения социальных функций и возможностей национального государства.

В условиях глобализации нетождественность наций и этносов, как сущностно различных социальных феноменов, проявляется в явном виде, в частности, в форме роста этнической фрагментации гражданских наций.

Таким образом, онтологические основания нации, как объективного социального феномена групповой природы, в своей основе имеют политическую сферу жизни общества. Вследствие этого нация обладает характерной для политической сферы подвижностью и изменчивостью, тенденцией к преобладанию качественных, революционных или катастрофических изменений над количественными, эволюционными.

2.5. РАННИЕ ГОСУДАРСТВА И РАННИЕ НАЦИИ

Преобладающее мнение о том, что нации (по крайней мере, их развитые исторические формы) – социальный феномен, возникший не ранее Нового времени, с необходимостью ставит проблему генезиса, становления и развития социальных общностей, предшествующих или аналогичных современным формам наций, порожденных более ранними формами государства.

На существование общностей, как минимум предшествующих нациям Нового времени, указывают хорошо известные примеры государственно-политических общностей древности и античности, включая не только сравнительно моноэтнические в момент становления полисы. Крупные государства того периода формировали политическими средствами полиэтнические общности эпохи эллинизма. Также существовало развитое и полиэтничное гражданское сообщество Рима времен империи, противопоставлявшее себя в качестве «нации» родо-племенным сообществам имперской периферии и, таким образом, ставшее из «нации в себе» «нацией для себя».

Общеизвестно, что государство как социальный феномен возникло в достаточно глубокой древности и было связано с разложением родо-племенной общности и выделением из нее военных и жреческих элит. В хозяйственной сфере данное явление было связано с развитием достаточно производительного растениеводства. Это создавало предпосылки для оседлой жизни с высокой плотностью населения, в том числе предпосылки создания длительно существующих укрепленных городских поселений, развитого разделения труда и социальных функций, включая обособление политических и культурных элит.

Самые древние цивилизации – Шумер и Египет – и соответствующие им ранние государства возникают на рубеже IV и III тыс. до н. э. Государственность Мохенджо-Даро датируется III тыс. до н. э., тогда же возникают города-государства восточного Средиземноморья.

Во II тыс. до н. э. возникла ранняя государственность в среднем течении Хуанхэ; к VIII веку до н. э. относят возникновение индоарийских государств Индии. В конце I тысячелетия до н. э. возникли государства в Центральной Америке.

Классификация и типология ранних государств достаточно спорна и неоднозначна. Так, ряд исследователей предлагает деление ранних государств на «первичные», возникшие без выраженного внешнего влияния. К ним относят, в частности, Шумер, Древний Египет, Мохенджо-Даро, первые государства на территории современного Китая и ранние цивилизации Центральной Америки. «Вторичные» государства возникли вследствие восприятия опыта и культуры более ранних соседних цивилизаций, в том числе путем завоеваний.

В действительности, деление ранних государств древности на «первичные» и «вторичные» недостаточно обосновано археологическими и историческими данными. Уже с I тысячелетия до н. э. (т. н. осевое время Карла Ясперса) политические и культурные взаимовлияния в пределах афро-азиатского «пояса цивилизаций» приобретают всеобщий характер, исключающий саму постановку вопроса о «самозарождении» сколько-нибудь развитых культур вне внешних влияний.

Вне зависимости от типологии ранних государств, само их наличие с необходимостью ставит вопрос о наличии и характере социальных общностей, порождаемых политическими формами организации социума, и их соотношении с другими типами социальных общностей.

Очевидно, что наличие в ранних государствах выраженных классовых, сословных, кастовых групп, генезис и воспроизводство которых непосредственно связаны с государством и его институтами, предполагает наличие включающей их системообразующей социальной общности, генезис которой также связан с политической сферой.

Несмотря на очевидное разнообразие форм устройства и культурно-цивилизационные особенности ранних государств, возникающие в их границах системообразующие общности целесообразно определить как «ранние нации» или «протонации», что подчеркивает единую онтологическую основу всех политических общностей, возникающих в рамках государства, а также их качественное отличие от общностей этнического порядка.

Ранние государства, государства рабовладельческой, феодальной, индустриальной эпох и эпохи глобализации имеют близкую политическую и социальную природу, неразрывную генетическую связь. Следовательно, онтологическую преемственность имеют и общности, определяемые данными государствами, которые целесообразно определить как ранние формы нации, предшествующие более поздним и развитым формам буржуазных наций Нового времени и современности.

Это тем более целесообразно, что тотальность влияния ряда ранних форм государства (например, античного полиса) на жизнь граждан как минимум сопоставима с системообразующей социальной ролью современного национального государства.

Так, в частности, Л.Е. Гринин уточняет, что уже раннее государство – это отделенная от населения организация власти и политическая форма, которая обладает верховностью и суверенностью, способна принуждать к повиновению, менять общественные отношения, перераспределять ресурсы и властные полномочия независимо от кровнородственных отношений, сфера действия которых качественно сужается и опосредуется государственными институтами[328].

Процесс исходной дифференциации этноса и нации, как близко связанных, но при этом сущностно различных социальных общностей, онтологические основы которых лежат в различных сферах общественного бытия, прослеживается в ретроспективе.

Совместное развитие этнической и национальной сфер социального бытия начинается со ступени родо-племенного общества, где начинается обособление протополитической сферы – института вождества и старейшин со временем становившимся наследственным.

Выраженная дифференциация национальной (государственно-политической) и этнической компонент прослеживается с этапа разложения родо-племенного общества, возникновения имущественного неравенства и, что следует особо подчеркнуть, на стадии образования крупных межплеменных союзов, как первичной формы оторванных от сферы повседневного этнического бытия политических общностей. Именно на стадии разложения родо-племенных социальных общностей окончательно формируются лежащие в основе классической этнологии так называемые «характеристики принадлежности»: этническая территория, язык, общность культуры, включая религию, этническую историю (миф о происхождении) и общую историческую перспективу.

На стадии разложения этнических по природе родо-племенных общностей возникает страта ранних политических элит – прежде всего, военной и жреческой аристократии, формирующих основу протонации и соответствующих элит, связанных с управлением, войной, ремеслом и торговлей. Ранние политические элиты начинают отделяться от исходных этнических общин с их архаичными формами социальной жизни и биосоциальной бытийностью.

Выделение и обособление политической сферы и политических элит в форме военной, жреческой и торговой аристократии, связанных с появлением ранних полиэтнических государств и цивилизаций, создаваемых путем завоевания, качественно ускорило генезис и развитие крупных социальных общностей политического генезиса, формируемых в рамках государства и его институтов.

Тогда же возникает пространственная и функциональная дифференциация населения на традиционные сельские общины и укрепленные городские поселения, ставшие центрами политической деятельности, местами сосредоточения культурных элит (храмы и жречество), ремесленного производства и товарного обмена. При этом население городов, не входящее в политическую и культурную элиту, также интегрировалось в сферу действия политических институтов, например, в систему городского самоуправления (полисная демократия).

Именно примеры ранних государств показывают, что возникающие в ходе создания ранних государств социальные общности, уже тогда игравшие ведущую историческую и политическую роль, в ходе своего становления дифференцировались от исходных социальных общностей социобиологического генезиса, имевших форму традиционных родо-племенных общин.

Типичные для античности политические общности, сформированные в полисах либо в столицах азиатских империй и конституированные на основе государственных институтов, формировались в основном двумя путями. Первый путь предполагал обособление горожан от исходных земледельческих общин с их преимущественно натуральным хозяйством, сохраняя с ними тесную культурную и генетическую связь. Второй путь заключался в размещении инородных по культуре и генетической основе анклавов на этнических территориях неродственных народов. Пример пространственного дистанцирования ранних политических общностей от исходных этнических территорий – многочисленные эллинские колонии Причерноморья, в Малой Азии, на Сицилии и Апеннинском полуострове.

Характерно, что отрыв ранних политических общностей от традиционных сельских общин не было разрывом социальных связей военных элит и горожан с исходными сельскими общинами. Суть процесса заключалась в постепенной дифференциации социальных структур и институтов протонации и раннего этноса, обособлении разнокачественных социальных общностей на почве объективного становления и развития несовпадающих групповых интересов и групповой идентичности.

Так, характерные для этапа разложения родо-племенного строя признаки дифференциации военных вождей (царей) и рядовых общинников и формирование межэтнических союзов прослеживаются в произведениях Гомера, создавшего развернутый социальный портрет эллинского мира на ранней стадии становления полисной системы.

Точкой разделения политической и этнической составляющих социальной жизни можно считать возникновение вторичных протогосударств, интегрирующих различные этнические территории единой системой политического правления. Эта система объективно интегрировала исходные племенные аристократии в единую политическую элиту.

Таким образом, именно с этого этапа дифференциации ранних политических элит от первичных традиционных общин следует отсчитывать историю территориального государства. Государство становится качественно новым типом политического общественного организма, отличительная особенность которого – высокая скорость становления и эволюции и нарастающая независимость от исходного этнического базиса, этнокультурная однородность которого уже не имела решающего значения.

Качественно отличаясь от институтов традиционного этноса, новые социальные институты имели качественно иной механизм становления и воспроизводства. Этим социальным механизмом стало появление прямого и непосредственного социального конструирования политическими элитами государственных структур, включая прямое и непосредственное конструирование самих политических институтов. На смену эпохе мифологических культурных героев пришла эпоха исторических деятелей, совершающих не только военные подвиги, но и непосредственно создающих, «конструирующих» новые формы общественной жизни за время, несопоставимое с привычными для традиционного общества темпами социальной эволюции.

Сущностным отличием политической (национально-государственной) и этнической сфер бытия, отражающим различие механизмов функционирования социальных структур, является характерная для этноса социальная наследственность, транслируемая через сферу повседневности, и характерное для государства конструирование политическими элитами, что является динамикой становления и трансформации этих типов общностей.

В отличие от этноса, крупное полиэтническое государство зачастую создается и распадается за немногие годы, обычно почти не затрагивая повседневной этнической жизни входящих в них исторических провинций.

В конечном счете, нетождественность, разнокачественность этнической и государственно-политической сфер общественного бытия в индустриальную эпоху, маскируемая расширением границ нации до всей совокупности граждан и вытеснением на периферию социальной жизни этнических групп, хорошо просматривается в историческом развитии.

Как показано выше, историческое развитие феномена размежевания этнического и национального показывает этимология и историческая эволюция самой категории нации.

Таким образом, объективный характер разграничения этнического и национального соответственно разграничению сферы повседневности и сферы политики подтверждается и в исторической ретроспективе.

При этом принцип одновременного участия индивида в нации и в этносе, как нетождественных общностях, становление и развитие которых в различных сферах общественного бытия и отражаемых различными феноменами общественного сознания объясняет качественное несходство примордиалистского и конструктивистского подходов к социогенезу. Это позволяет разграничить области их применения, что дает ключ для объективного и доказательного системного анализа социально-политических процессов этнокультурного порядка, характерных для глобализации.

Соответственно, становление ранних наций вело к отрыву общественных институтов и всего образа жизни с характерными для них гипертрофией политического, торгового и субъективного начала от исходной структуры обыденного бытия в форме исходной сельской родовой общины, формирующей этнос.

Собственно, само понятие «цивилизации» было изначально связано именно с античным городом, причем в достаточно явном противопоставлении сельской общине или «варварским» родо-племенным сообществам. Собственно, и категория политики этимологически связана именно с античным полисом.

С этой точки зрения уже городские общины античных городов, как компактных полисов, так и центров более крупных и полиэтнических территориальных образований, были как минимум протонациями. Они уже тогда обладали основными чертами современных гражданских наций, отличаясь от них, скорее, количественно, в частности, долей сельского населения, генетически тяготеющего к полису, но не вовлеченного в сферу действия его весьма развитых государственных институтов. Вместе с тем, для античности, а позже и Средневековья было типично и очевидно устойчивое сохранение исходных этносов в форме традиционных сельских общин.

Эпоха эллинизма, а позже имперский Рим, развившийся из типичного полиса в территориальное полиэтническое государство, в ряде отношений стоявший весьма близко к европейским империям XVIII– XIX веков. Это ознаменовало окончательное размежевание политических и этнических общностей, завершившее «осевое время», как эпоху формирования первых полиэтнических государств и основных мировых религий, для которых «нет ни эллина, ни иудея».

Таким образом, в течение длительного исторического периода, начиная с появления ранних городских цивилизаций (культур), мы видим устойчивое параллельное сосуществование двух социальных реальностей: ранних наций (протонаций) в форме городских общин и исходных этносов, эволюционирующих в форме традиционной сельской общины.

При этом периоды подъема и деградации государств и порожденных ими политических общностей и идентичностей с очевидностью сопровождаются периодической (циклической) актуализацией и деактуализацией этносов и этнической идентичности. В ходе данного процесса периоды поступательного развития, подъема политических общностей – государств и цивилизаций – сопровождаются циклическим ослаблением этнических групп и этнической идентичности. И наоборот, ослабление государств приводило к актуализации этничности.

Волны этнокультурной фрагментации политических общностей и «этнизации» сознания объективно отражают кризис и социальный регресс политических общностей. Однако в эпоху глобализации такой кризис приобрел черты всеобщности.

Рубеж Нового времени, с которым обычно связывается «возникновение» европейских наций, – это не более чем рубеж превращения нации в ведущую социальную группу, охватывающую все страты общества. Превращения национальной идентичности в основную привело к переходу этнических групп в латентное состояние, а этническую идентичность – во вторичную, но устойчиво сохраняемую идентичность.

Таким образом, различным стадиям исторического развития, а также различным фазам развития политических общностей соответствует свое соотношение этнической и национально-политической компоненты. Их совокупность формирует реальную социальную структуру общества во всей его сложности, несводимой ни к динамичным политическим процессам с господствующим в них субъективным началом, ни к этнокультурным процессам с характерной для них эволюционностью и инерционностью.

Государства, в своих ранних формах создаваемые элитами на этапе разложения родо-племенного строя, формируют ранние формы нации, которые, сосуществуя с этносами, проходят ряд этапов количественного и качественного развития, на этапе национального государства приобретают главенствующую роль, становясь наиболее важной социальной группой для всего населения государства.

При этом этносы и нации, будучи онтологически различными общностями, взаимодействуют, сосуществуют и конкурируют в форме одновременного участия индивидов и в этносе, и в нации. Таким образом, нации, как общности политического генезиса, в различных исторических формах проходят сквозь все формации и хозяйственные уклады. Их существование, начиная с ранних государств и заканчивая развитыми индустриальными и слабеющими государствами эпохи глобализации, не подменяет и не отменяет существование этносов, которые продолжают свое социальное бытие и эволюцию в основном на уровне обыденной жизни, включая как ее традиционно-общинный, так и городской образ жизни, социокультурных отношений повседневности и, во-многом, нетоварной экономики.

В своих ранних формах (протонация) нация зарождается в эпоху начала социальной дифференциации и первичного становления политической сферы общества, является в виде политических общностей рабовладельческой и феодальной формаций, приобретает системообразующую роль в форме современных наций, связанных с индустриальными государствами, и будет проявляться в виде территориальных политических общностей в обозримой исторической перспективе.

2.6. ПРИРОДА ЭТНОСА И ФЕНОМЕН ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Генезис, развитие и воспроизводство наций в их исторических формах обусловлены государством с характерным для него приматом политической сферы, развитой системой разделения труда и социальных функций. В отличие от нации, этнос представляет собой общность, генезис, развитие и воспроизводство которой связаны с непосредственными, «горизонтальными» социальными отношениями между индивидами. Эти отношения не опосредованы внешними социальными структурами и институтами (в первую очередь политической сферой). Формирующие этнос отношения в значительной мере детерминированы первичной социализацией индивида в семейном и соседском окружении, постоянным взаимодействием в сфере повседневности, формирующим тесную эмоциональную связь внутри общности. Эта эмоциональная связь проявляется на уровне индивидуального и коллективного сознания, а также на уровне бессознательного в форме идентификации и самоидентификации индивида с данной общностью.

Таким образом, этнос, как общность, является феноменом сознания, определяющего социальное поведение, в то время как объективные критерии существования этноса – язык, территория, культура, общность прошлого – могут рассматриваться как внешние причины и следствия становления и бытия этноса.

Именно поэтому не всегда удается, опираясь только на объективные факторы, такие, как территория проживания, язык, культура, виды деятельности, которые, в свою очередь, подвергаются трансформации, выделить общность как некую целостность[329]. Такие идеальные образования, как этническое сознание и самосознание, можно считать ведущими критериями, на основе которых можно выделить индивидов, входящих в данную группу.

Таким образом, по П. Сорокину, этническое сознание и самосознание формируется посредством идеальных конструкций и передается из поколения в поколение. В то же время существование этноса, как социального феномена коллективной природы, объективно.

Объективность существования этноса проявляется в форме длительно и преемственно существующих феноменов материальной и идеальной природы, таких как культурная общность, наличие языков и их диалектных форм, этнически детерминированное расселение, эндогамность этнических групп, проявляемая в объективно измеримой форме генетической общности и различия, и др.

Такие атрибуты этноса, как язык, культура, обычаи и традиции, этноним и т. д., являются результатом совместной деятельности людей и определенной изоляции общностей от других, подобных им.

Одним из атрибутов этноса является тенденция к самоизоляции, выступающая как одно из необходимых условий формирования и воспроизводства этой общности. Этнос возникает как достаточно изолированный коллектив, в большей или меньшей степени противопоставляющий себя другим подобным коллективам, а воспроизводство общности через непосредственное взаимодействие участников предполагает превалирование внутренних социальных связей над связями с аналогичными общностями.

Одной из форм проявления этничности, как объективного феномена, стала актуализация этноса в условиях кризиса массовых политических общностей, связанных с государством. Характерно, что современная актуализация этничности во многом обусловлена снятием межгрупповых барьеров пространственной природы, что актуализирует барьерные, защитные функции этнического сознания, препятствующие размыванию и распаду общности в лишенной физических границ полиэтничной и мультикультурной глобальной среде.

Отрицание конструктивистскими и инструменталистскими концепциями объективного существования этносов, редукция феномена этничности исключительно к символическим ресурсам или системе интересов не объясняет современный этнический ренессанс и игнорирует реальные противоречия, имеющиеся в любом полиэтническом государстве, где постоянно происходит скрытая или явная борьба этносов, входящих в состав полиэтнической нации.

Особенности этноса, как социальной общности, непосредственно вытекают из природы сферы повседневности, как ее онтологической основы.

Онтология сферы повседневности проявляется в структуре мира, где постоянно живет входящий в общность индивидуум, формируя традиции, нормы поведения, стандарты социальных взаимодействий и формы жизненного пути.

По мнению В. Устьянцева, «жизненный путь индивида своими истоками уходит в повседневность: здесь зарождаются духовные начала, поведенческие практики и институциональные формы жизненного мира; здесь образуется духовно-практическая матрица жизненного пути человека»[330].

Несмотря на устойчивость и историческую инертность повседневности, структуры повседневности, меняясь от эпохи к эпохе, отражают эволюцию социума[331].

Нарастающая динамика изменений современного этноса связана с тем, что если доиндустриальная эпоха характеризовалась относительной стабильностью и устойчивой цикличностью жизненных взаимодействий и структур повседневности, то в эпоху глобализации трансформации сферы повседневности и обыденной жизни стали стремительными, порождая множественность форм повседневности.

В то же время, несмотря на характерную для современности возросшую динамику модифицирования и трансформации повседневности, структура повседневного бытия сохраняет целостность и преемственность, образуя неразрывное онтологическое единство.

Непрерывность и преемственность повседневного бытия обусловлены взаимодействием ранее сложившейся в сфере повседневного бытия системы рутинных и массово повторяемых социальных отношений и текущей деятельностью индивидов, адаптирующих прежние социальные стереотипы к меняющейся реальности.

Так, П. Бурдье в своей концепции «двойного конструирования» показывает, что «…социальная действительность структурирована, во-первых, со стороны социальных отношений, объективированных в распределении разнообразных ресурсов как материального, так и нематериального характера, и, во-вторых, со стороны коллективного и индивидуального сознания, то есть представлений людей о данных отношениях и об окружающем мире, оказывающих обратное воздействие»[332].

Социальные структуры повседневности формируют сознание и социальные практики агентов, то есть индивидов, действующих в рамках определенной системы социальных отношений и сложившихся социальных практик и стереотипов. Но, воспроизводя практики в потоке меняющегося бытия, индивиды не только воспроизводят, но и преобразуют, трансформируют структуры повседневности. Порождение повседневных практик и представлений социальными структурами проявляется через их воспроизводство индивидами.

Индивиды не могут осуществлять свои социальные практики помимо и независимо от «предпосланных им объективных структур, которые являются необходимыми условиями и предпосылками любых практик (как в объективированной форме предметов и средств практик, так и субъективированной – в виде диспозиций, знаний, навыков и т. д.)», агенты могут действовать исключительно «внутри» уже существующих социальных отношений и, тем самым, лишь постепенно редуцировать или трансформировать их сообразно эпохе[333].

Э. Гидденс объясняет механизм эволюции социальных структур следующим образом: «…социальные действия людей цикличны, подобно некоторым самовоспроизводящимся природным явлениям. Это означает, что они не создаются социальными акторами, а лишь воспроизводятся ими, причем теми же самыми способами, посредством которых люди реализуют себя как акторы»[334].

Подобным образом описывает развитие социальных структур и Н. Элиас, полагающий, что «социальные значения не создаются изолированными и независимыми от общепринятых рутинных социальных практик индивидами, поскольку именно социальный контекст оказывает определяющее влияние на социальные действия любого индивида и содержит необходимые культурные и социальные ресурсы для выработки социальных значений действий, определяющих его поведение в обществе. Социальные структуры – это не что иное, как человеческие «сплетения», «переплетения», конструкции»[335].

Для последних лет характерен рост интереса к феноменологическому подходу к проблеме повседневности, в основе которых лежат труды М. Хайдеггера, Э. Гуссерля, Г. Шпета, М. Мерло-Понти, Р. Игнардена и др.

«Феноменология приписывает социальной реальности атрибуты неоднородности и многообразия. Социальная реальность непрерывно создается и пересоздается в процессах символического обмена, поддержания, регулирования и интерпретации значений. Объективные структуры предстают, прежде всего, в форме субъективного восприятия агентами своей собственной деятельности, поскольку она вплетается в эти структуры»[336].

По мнению американского социолога А. Шюца, «за основу анализа феноменология берет социально действующее лицо, структуру его персонального сознания. Готовые же социальные структуры и институты полагаются вторичными к нему: в них «кристаллизуются» ставшие привычными повторяющиеся формы деятельности и общения»[337].

В представлении П. Бергера, «сфера повседневности предстает в феноменологии как реальность, интерпретируемая и субъективно осмысливаемая людьми в качестве «связанного мира». Предуготовленное в обществе знание изображает порядок, каждый «знает» действительность, в которую мы от рождения вступаем и в которой мы, размышляя и действуя, движемся до самой смерти. Порядок повседневности принимается членами общества как само собой разумеющийся. Повседневность может рассматриваться как порождающее пространство для всех иных конечных областей значений»[338].

По мнению Т. Лукмана, «Структуры повседневности, сплетаясь друг с другом, образуют специфические локальные пространства, которые охватывают различные стороны человеческой жизнедеятельности. Структуры повседневности включают в себя как сознательные, так и бессознательные элементы, что формирует сложную и целостную систему повседневного бытия. В отношении структуры подобного рода затруднительно говорить о субъекте повседневности»[339].

По мнению Н. Розенберг, «в каждую историческую эпоху в каждой стране для каждого человека существуют пределы индивидуализации повседневной жизни. Это означает, что ее структурные составляющие не обязательно должны осознаваться индивидами или целенаправленно воспроизводиться ими.

Структуры повседневности должны обладать некоторыми универсальными чертами. Образно говоря, такая «социальная повседневность, как структурный компонент человеческого опыта, есть то, от чего нельзя уйти никому»[340].

Социально-философский анализ повседневности был также развит в русле экзистенциализма, в котором «…повседневность представляется в виде сменяющих друг друга состояний субъекта, переживающего во времени свою повседневность, анализ переживаний, наполняющих повседневность экзистенциальными смыслами»[341].

Исследования историков и философов показали, что в эволюции повседневности отражается состояние цивилизационного процесса в целом, а в трудах культурологов повседневность рассматривается как фундаментальная категория, дающая ключ к пониманию духовных феноменов.

Герменевтическая традиция, сформировавшаяся в социальной философии, активизировала методологические изыскания в области коммуникации и понимания. Социальная философия обращается к базовым структурам социальных отношений, в которых укореняется возможность межличностного, межэтнического общения. Социальная философия при исследовании повседневности рассматривает многомерную действительность с позиции ее онтологического и гносеологического влияния на человека, ее влияние на процессы идентификации, протекающие на различных социальных уровнях. Комплексное знание базируется на онтологическом допущении, согласно которому повседневность, как объект анализа, обладает многослойной структурой и разнообразна в формах осуществления.

«Субъективное переживание четко противопоставляется объективным структурам и процессам, типичные практические действия – индивидуальным и коллективным действиям, длительные ритмы – однократным эпохальным событиям, подвижные формы рациональности – идеальным конструкциям и точным методам. Импульс такого противопоставления дают различные направления философской и социологической мысли»[342].

По мнению Ф. Броделя, во многом сформировавшего само понятие структур повседневности, «повседневная жизнь принадлежит к наиболее глубинным слоям исторической реальности и исторического времени. Здесь господствуют постоянные стабильные структуры. Время протекает столь медленно, что кажется почти неподвижным, а изменения взаимоотношений общества и природы, привычки мыслить и действовать измеряются столетиями. Это чрезвычайно длительная временная протяженность. И это царство «неподвижной истории» существенно отличается от других исторических пластов – циклических смен обществ и цивилизаций и «событийной» (политической, дипломатической и проч.) истории»[343].

Из этой характеристики повседневности можно сделать вывод о том, что сфера повседневности, как онтологическая основа этноса, гораздо более инерционна и значительно менее склонна к изменениям, чем политическая сфера бытия, которая является сущностным основанием нации. Следовательно, этнос – более инерционная социальная общность, по сравнению с нацией.

Таким образом, большинство современных философских школ говорят об объективности структур повседневного бытия и объективном характере взаимодействия этих структур с индивидом и объективном бытии структур повседневности, как социального феномена, формирующего общности, их преемственное сохранение и воспроизводство.

Таким образом, в контексте сферы повседневности, взятой как онтологическое основание этноса, этнос можно определить как социальную общность, объединенную общим для ее участников уникальным способом жизни. Этот способ жизни понимается как способ воспроизводства социальной реальности, объективированный структурами повседневности, понимаемые как массовые циклически повторяющиеся социальные практики, образующие целостность бытия.

Онтологическое основание повседневного бытия базируется на том, что в сфере общественной практики «социальные действия не создаются социальными акторами, а лишь воспроизводятся ими, причем теми же самыми способами, посредством которых люди реализуют себя как акторы, субъекты социального бытия.

Социальные значения не создаются изолированными независимыми индивидами, поскольку именно социальный контекст оказывает определяющее влияние на социальные действия любого индивида и содержит необходимые культурные и социальные ресурсы для выработки социальных значений действий, определяющих его поведение в обществе»[344].

Таким образом, структура повседневного бытия объективируется как действиями индивидов, так и распределением ресурсов, формируя структуру повседневности.

Данная структура определяет содержание социальных действий индивида и их культурную интерпретацию. Культурная интерпретация включает в себя этническое сознание и самосознание.

Повседневное бытие является надсубъектной реальностью, существование которой вследствие этого носит объективный характер. Оно обладает свойством непрерывности и преемственности, характерным для этнических общностей, но нехарактерном для общностей политического генезиса (наций).

Из этого следует, что эволюция этносов, в том числе современных государствообразующих этносов индустриальных стран, как социальных общностей, становление, развитие и бытие которых протекает в сфере повседневности с характерной для нее целостностью, непрерывностью, преемственностью и эволюционностью, будет адекватно описываться в рамках примордиалистского подхода к социогенезу.

Соответственно, из социальной природы этничности, в основе которой лежит образ (способ) повседневной жизни, массовые и многократно воспроизводимые повседневные социальные взаимодействия, логически вытекают свойства, характерные для этноса, как социальной группы – высокая инерционность, эволюционный и непрерывный характер трансформации. При этом сохраняется не только символическая, но и прямая преемственность современного этноса по отношению к исходному этносу, существовавшему в далеком историческом прошлом.

Это значит, что даже в эпоху глобализации этнос с характерными для него инерционностью и горизонтальными социальными коммуникациями далек от исчезновения уже в силу того, что формирует повседневную социальную среду индивида, охватывая большие массы людей на протяжении всей их жизни. Современный этнос устойчиво существует, оставаясь базовым механизмом воспроизводства образа социальной жизни.

Таким образом, дифференциация сфер этнического и национального объективно вытекает из сущностного различия механизмов воспроизводства соответствующих социальных общностей: прямой межпоколенной социальной наследственности и горизонтальных социальных связей в случае этноса, и действия социальных и других институтов государства для нации и аналогичных ей политических общностей и групп.

Генезис этносов, развивающихся существенно более инерционно и эволюционно, связан со сферой повседневного бытия, как длительным, повседневным, непосредственным социальным взаимодействием, тесным эмоциональным контактом, формирующим устойчивые базовые стереотипы социального поведения.

Онтологическая основа существования этноса – сфера повседневности, понимаемая как обыденная, в значительной степени не опосредованная денежным обменом, деятельность, передаваемая и воспроизводимая на основе культурных образцов (обычаев, стереотипов социального поведения и социального взаимодействия), характерных для данного этноса. Этнос, сущностной основой которого является сфера повседневности, в различных исторических формах существует во все исторические эпохи, включая индустриальную и постиндустриальную. Основную роль в генезисе и функционировании этноса, как более стабильной и инерционной, в сравнении с нацией социальной общности, обеспечивающей бытие и воспроизводство человека в сфере повседневности, играет непосредственная социальная наследственность, массовое и повторяющееся непосредственное взаимодействие в рамках данной общности.

Единство и различие политической и повседневной бытийной сферы являет нам многообразие проявлений национальных и этнических общностей в цивилизационно и формационно детерминированных формах. Этнос устойчиво сосуществует с нацией и является в виде этносов предыдущих эпох, этносов индустриальной эпохи, вплетенных в политические нации, и в виде этносов эпохи глобализма, вызванных к жизни деструкцией современных наций.

Нация – нетождественная этносу и устойчиво сосуществующая с этносом социальная общность, впервые возникающая в ходе становления раннего государства, и проявляющаяся во все последующие эпохи. Ее онтология, генезис и особенности становления и развития детерминируются политической сферой общества. В своих ранних формах нация зарождается в эпоху начала социальной дифференциации и первичного становления политической сферы общества, является в виде развитых политических общностей рабовладельческой и феодальной формаций, приобретает системообразующую роль в форме современных наций, связанных с индустриальными государствами, и будет проявляться в виде территориальных политических общностей в обозримой исторической перспективе.

Выводы по главе 2

1. Превращение этнической (этноконфессиональной) фрагментации в одну из значимых социальных проблем глобального масштаба ставит перед социальной философией задачу объяснить социальные механизмы активизации этничности и нарастания этноконфессиональной фрагментации в условиях возникновения экономически и информационно связной мировой системы.

2. Ни один из сложившихся в XX веке подходов к генезу и функционированию крупных социальных общностей не смог не только заранее спрогнозировать, но и достаточно убедительно объяснить феномен повсеместной актуализации этничности и нарастающей этноконфессиональной фрагментации социумов в условиях глобализации.

3. Один из путей теоретического синтеза – более четкое и теоретически обоснованное разграничение применимости как отдельных теорий к определенным социальным общностям, имеющих онтологические основания в различных сферах социального бытия, так и более четкое разграничение самих социальных общностей.

4. Основные группы теорий социогенеза имеют различные области применимости. Примордиалистские подходы к социогенезу наиболее продуктивны в отношении этнических общностей, в том числе современных этносов, латентно существующих «в тени» гражданских наций. Конструктивистские и близкие к ним инструменталистские подходы наиболее адекватно описывают генезис и целенаправленное социальное строительство (конструирование) наций, формируемых при посредстве политических институтов.

5. Анализ теорий социогенеза показывает, что примордиализм и конструктивизм исследуют социальную реальность различной онтологической природы. Примордиализм сложился на основе этнологических и культурологических исследований, конструктивизм и инструментализм сложились на историческом материале Нового и Новейшего времени в рамках социально-философского обобщения реалий политического, идеологического и социологического дискурса, исследуя общности, сформированные политической сферой общества. Наличие двух групп теоретических подходов с социогенезу этносов и наций, основанных на различной методологической и фактологической базе, указывает на нетождественность сущностных оснований этноса и нации, как относительно самостоятельных социальных феноменов.

6. Нация и этнос являются различными объективно существующими социальными общностями, имеющими различный генезис, динамику становления, развития и имеющими онтологические основания, лежащие в различных сферах социального бытия, в которых индивид участвует одновременно.

7. Нация – нетождественная этносу и устойчиво сосуществующая с этносом социальная общность, впервые возникающая в ходе становления раннего государства и проявляющаяся во все последующие эпохи, онтология, генезис и особенности становления и развития которой детерминируются политической сферой общества. Порождаемая политической сферой общественного бытия, нация обладает характерной для политической сферы подвижностью и изменчивостью, тенденцией к преобладанию качественных, революционных или катастрофических изменений над количественными, эволюционными. В своих ранних формах нация зарождается в эпоху начала социальной дифференциации и первичного становления политической сферы общества, является в виде развитых политических общностей рабовладельческой и феодальной формаций, приобретает системообразующую роль в форме современных наций, связанных с индустриальными государствами, и будет проявляться в виде территориальных политических общностей в обозримой исторической перспективе.

8. Этнос, онтологической основой которого является сфера повседневности, в различных исторических формах существует во все эпохи, включая индустриальную и постиндустриальную. Основную роль в генезисе и функционировании этноса, как более стабильной и инерционной, в сравнении с нацией, социальной общности, обеспечивающей бытие и воспроизводство человека в сфере повседневности, играет непосредственная социальная наследственность, массовое и повторяющееся непосредственное взаимодействие в рамках данной общности. Под сферой повседневности понимается обыденная массово и циклически повторяемая деятельность, передаваемая и воспроизводимая на основе культурных образцов, обычаев, стереотипов социального поведения и социального взаимодействия, характерных для данного этноса. Единство и различие политической и повседневной бытийной сферы являет нам многообразие проявлений национальных и этнических общностей в цивилизационно и формационно детерминированных формах.

Этнос устойчиво сосуществует с нацией и является в виде как архаичных традиционных этносов предыдущих эпох, так и современных этносов, актуализированных кризисом современного национального государства.

ГЛАВА III

СОЦИОГЕНЕЗ ЭТНОСОВ И НАЦИЙ В КОНТЕКСТЕ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

3.1. СООТНОШЕНИЕ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ЭТНОСА И НАЦИИ КАК СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИХ КАТЕГОРИЙ И КАК ОБЪЕКТИВНЫХ СОЦИАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ФЕНОМЕНОВ В КОНТЕКСТЕ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Несмотря на господство представлений о единосущности нации и этноса и стадиальной трансформации этноса в нацию, нетождественность этноса и нации проявляется в явных формах.

Так, типичная гражданская нация включает более одного этноса (полиэтническая нация), а члены одного этноса могут одновременно входить в состав нескольких наций (полинациональный этнос), что фиксируется результатами переписей населения и в ходе социологических опросов.

Достаточно полное совпадение нации и этноса (моноэтническое или «мононациональное» государство), связанное с исторически сложившимся близким совпадением этнической территории государствообразующего этноса и территориальных границ национального государства, – теоретически возможный, но не единственный и вряд ли практически достижимый вариант соотношения национальных и этнических общностей.

В глоссарии Комитета по науке, образованию и культуре ООН (ЮНЕСКО) приведено следующее определение «мононационального» или национального государства: «The nation-state» is one where the great majority are conscious of a common identity and share the same culture». Таким образом, согласно глоссарию ЮНЕСКО, национальным (или «мононациональным») государством является государство, в котором «значительное большинство населения» имеет общую идентичность и культуру. Доля иноэтнического (или «инонационального») населения, определяющая границы, разными авторами определяется от 5 до 33 %.

Часто цитируемый в связи с проблемой моноэтничности Дэвид Уилш в статье «Внутренняя политика и этнические конфликты»[345] утверждает, что менее 20 из 180 независимых государств могут называться этнически и национально однородными (по критерию численности меньшинств до 5 %). Так или иначе, однозначность самого определения «моноэтничности» страдает от категориальной неопределенности понятий «этноса» и «нации». Так, в определении ЮНЕСКО понятия этноса и нации фактически даются как синонимы.

Вопреки мнению, что наиболее устойчивы моноэтнические государства, существует пример Индии, как крупнейшего по численности населения полиэтнического государства, в котором отсутствует преобладающее этническое и религиозное большинство (численность этнических групп, говорящих на диалектах хинди, не превышает 40 %).

Так или иначе, в условиях глобализации в результате массовых международных миграций происходит качественный рост полиэтничности гражданских наций и полинациональности этносов. Это, в сочетании с ростом связности глобальной среды и нарастанием глобального кризиса, создает объективные предпосылки для дальнейшей этнокультурной фрагментации локальных социумов, опасность которой долгое время недооценивалась в ожидании глобальной этнокультурной конвергенции.

Несмотря на убеждение конструктивистов в том, что нации и национальные государства являются продуктом политического конструирования со стороны политических элит, для объяснения выраженных культурных различий между нациями конструктивизм вынужден признавать роль первичного (государствообразующего) этноса в качестве социокультурного субстрата, на основе которого нация и национальная идентичность конструируются элитами. Тем самым фактически признается неприменимость конструктивистского подхода к генезису исходных примордиальных этносов, на основе которых формируются нации.

Таким образом, конструктивисты вынуждены признать особую роль исходного «государствообразующего» этноса в возникновении и воспро-изводстве не только национальной идентичности, из чего следует далеко не однозначный вывод о трансформации исходного этноса в соответствующую нацию с преемственным сохранением демографической и культурной основы.

Однако историческая практика дает множество примеров, опровергающих модель непосредственной стадиальной трансформации этноса в политическую нацию по модели «один исходный этнос – одна нация».

Прежде всего, на протяжении всей истории цивилизации все сколько-нибудь крупные территориальные государства (включая ранние формы государства) имели явно выраженный полиэтнический характер.

При этом полиэтничность государств и, соответственно, социальных общностей политического генезиса характерна не только для истории Древнего Востока, но и истории Греции и Рима, культурное единство которых было в значительной мере преувеличено последующими историками, философами и идеологами европейского государственного строительства.

Таким образом, этническая фрагментированность государств и соответствующих им политических общностей является не исключением, а правилом, характерным для всей истории: изначальная моноэтничность даже ранних наций (например, республиканского Рима) – поздняя идеологическая модернизация, которая не выдерживает испытания общепризнанными историческими фактами.

В целом, модель взаимодействия связанных с государством политических общностей и этнических групп может быть представлена следующим образом.

На определенном этапе (разложение родо-племенного слоя и выделение военных элит) происходит обособление, дифференциация политической сферы от сферы повседневного бытия традиционной общины (этноса), выделение политических элит.

Политические сферы различных этносов могут объединяться путем заключения союзов либо в результате завоеваний, при этом происходит дополнительный отрыв политической сферы и политических элит от исходных этносов.

Таким образом, в рамках государства с необходимостью формируется социальная общность политического генезиса с полиэтнической демографической основой и полиэтническими государственными элитами.

При этом исходные этносы сохраняют характерную для них идентичность, структуру повседневного бытия и, как правило, этническую территорию.

Приобретая относительную независимость от социального субстрата в форме исходных этнических общин, политические сферы различных этносов могут объединяться и взаимно подчиняться. Это порождает не только полиэтничность политических общностей (государственных элит и ранних наций), но и полинациональность этносов, исходная этническая территория которых достаточно часто делится между различными политическими образованиями (государствами). В этом случае этнические элиты также разделяются, входя в состав политических элит соответствующих государств.

Одним из основных аргументов в пользу трансформации этносов в нации, а также причиной смешения или даже отрицания нации и этноса как категорий социально-философского дискурса и как объективных социальных феноменов является определение этих социальных общностей через т. н. признаки принадлежности. Они понимаются как набор необходимых и достаточных условий генезиса, становления и развития социальной общности, однозначно определяющих и отличающих конкретную социальную общность от других на базе ее онтологических оснований.

К основным признакам принадлежности в примордиалистских концепциях обычно относят общность территории, языка, культуры, экономической жизни. Исходя из близости основных признаков принадлежности, определяющих социальную общность, принято делать вывод о трансформации государствообразующих этносов в нации и, соответственно, об их единосущности, как стадиальных форм развития единого социального феномена.

Однако вопрос о степени подобной общности и содержательном наполнении соответствующих категорий далеко не очевиден.

При детальном сопоставлении признаков принадлежности типичного государствообразующего этноса и возникшей на его этнокультурной основе нации можно видеть, что речь идет о качественно различных для этноса и нации территориях, различных языках (хотя и с общей лингвистической основой), разных культурах (хотя и апеллирующих к общей истории) и качественно различных механизмах воспроизводства общественных отношений.

Безусловно, на стадии разложения родо-племенных общностей и выделения политической сферы, когда крупные этносы выступают в качестве культурно-языковой основы племенных союзов и ранних государств, различия соответствующих этнических территорий и государственных границ, этнической (этнографической) и национальной культуры, национальных (государственных) языков и первичных этнографических диалектов минимальны.

Однако в дальнейшем различия между этнической и государственной территориями, бесписьменными локальными диалектами и письменными государственными языками, культурой этнографической и национально-государственной приобретают качественный характер.

Многочисленные исторические примеры расширения ранних государств за пределы этнических территорий, инкорпорирования ими иноэтнических территорий делает нетождественность сосуществующих и пересекающихся этнических и политических общностей очевидной.

Этническая территория, как исторически длительно сложившаяся территория расселения этнической группы, и формируемая политически территория государства, в рамках которой формируется и развивается нация, как общность политического генеза, – разнокачественные феномены, пусть и связанные с географическим пространством.

В отличие от территорий политических образований, этнические территории различных этносов часто пересекаются, формируя территории мозаичного расселения этнических групп, на которых этносы проживают компактно, образуя в основном моноэтнические населенные пункты. Мозаичное расселение этносов характерно для Балкан, Ближнего и Среднего Востока (в частности, расселение курдов, как крупного и древнего этноса, по ряду исторических причин не сформировавшего собственно государства и, соответственно, нации, основанной на курдской культуре и курдском языке).

Пересечения же государственных территорий практически не бывает, за редчайшим исключением в виде колониальных кондоминиумов.

Соответственно, качественно различна динамика этнических территорий и разделяющих нации государственных границ. За редким исключением (переселения народов) этнические территории, особенно их ядра, весьма стабильны, сохраняясь в течение сотен лет. В рамках государств этнические территории часто формируют исторические провинции, в течение многих столетий сохраняющие свою самобытность, даже многократно переходя из одного политического образования (государства) в другое, так как политические границы меняются гораздо быстрее и чаще, чем этнические территории.

Язык этноса и язык нации – качественно различные феномены, хотя и имеют общую лингвистическую основу, а в основе каждого национального языка лежит определенный диалект.

Язык этноса – устный язык повседневного общения на уровне традиционной общины и семейной группы. Это язык этнографической культуры, часто раздробленный на множество локальных диалектов. Этнические языки обычно бесписьменны; письменность создается или приходит извне вследствие выделения политической сферы и создания государства, его аппарата управления и развитой идеологии в форме религии.

Язык нации, как общности политического генезиса, – письменный язык с кодифицированной грамматикой, созданный на основе бесписьменного устного языка, но далеко ему не тождественный по целому ряду оснований. Национальный язык – язык государственного делопроизводства и управления, язык национальной литературы и культуры, формирующий менталитет и общие культурные образцы, и один из основных компонентов воспроизводства нации как социальной группы через систему образования и культуру (в т. ч. СМИ). В этом отношении известный афоризм Бисмарка «Германию создал прусский школьный учитель» не метафора, а буквальная констатация объективного исторического факта.

Характерно, что освоение индивидом этнического и национального языков с единой лингвистической основой всегда различно по времени и по методу освоения: устный, «этнографический» язык повседневного общения человек осваивает с детства в кругу семьи путем непосредственного погружения в языковую среду. Напротив, изучение письменного литературного языка ведется уже вне семьи, в школе, т.е. в рамках государственного института.

Соответственно, владение этническим языком устной «народной» речи и владение национальным письменным литературным языком – качественно различные умения: большинство неуспевающих по языку и литературе не страдают нарушениями речи и прекрасно владеют разговорным языком.

Не менее изменчива и многогранна категория культуры – особенно в приложении к качественно различным социальным феноменам. И если на этапе разложения родо-племенного строя и создания ранних государств (цивилизаций) культура этноса и культура политического образования только начинали дифференцироваться, то к началу XX века разнокачественность этнографической культуры сельской общины и общенациональной, государственной, культуры стала очевидной.

Этнографическая культура – устное народное творчество (фольклор), традиции и обычаи, передающиеся «горизонтальным» путем, путем непосредственной межпоколенной трансляции. В рамках этнографической культуры устойчивой дифференциации ее носителей на исполнителей, зрителей и авторов (культурных образцов) не наблюдается в том числе в силу отсутствия технологий тиражирования и передачи информации. Это культура обыденной жизни традиционной общины с календарными обрядами, сложность и развитие которой ограничены способностью среднего человека к накоплению и передаче культурной традиции в бесписьменной форме.

В отличие от культуры этнографической, национальная (национально-государственная) культура – явление качественно другого уровня и масштаба, что связано с переходом культуры на основу письменного литературного языка, позволяющего неограниченно накапливать и тиражировать культурные образцы. Как и современное материальное производство, национальная культура и механизмы ее воспроизводства – не умение, доступное каждому, а продукт сложнейшей социальной кооперации и разделения труда, в рамках которой функции воспроизводства и потребления культуры дифференцированы.

Тезис о нетождественности признаков принадлежности нации и этноса, а именно об этнической и национальной территории, этнического и национального языка, этнической и национальной культуры, может быть проиллюстрирован на примерах негосударствообразующих этносов, входящих в полиэтнические нации.

Характерным примером нетождественности признаков принадлежности к нации и к этносу – национального и этнических языков, национальной и этнической территории, национальной и этнографической культуры – служит пример Индии, как крупнейшего по населению и количеству этнографических культур и языков полиэтнического национального государства.

Из нетождественности онтологических оснований национального и этнического, развитие которых протекает в различных, но при этом взаимодополняющих сферах общественного бытия, логически следует, что типичная нация полиэтнична и может включать более одного этноса (полиэтническая нация), в то время как этнос может одновременно входить в несколько наций (полинациональный этнос).

Таким образом, распространенные как в прошлом, так и в настоящем полиэтничность наций и полинациональность ряда этносов являются одним из проявлений онтологической самостоятельности нации и этноса, которые являются не стадиальными формами единого феномена, а самостоятельными социальными сущностями, взаимодействие которых порождает разнообразие и сложность социального развития.

Онтологические основания этноса и нации естественным образом отличаются от объективных оснований существования других общностей социума, таких как класс, социальный слой, социально-демографическая группа, территориальная общность людей и т. д.

Согласно марксистской парадигме, классы, как структурные подразделения общества, впервые возникли с изменением способа производства и возникновением рабовладельческого общества, причем каждая экономическая формация создавала свою классовую структуру. Противоречия между классами, обусловленные в первую очередь производственными отношениями, вели к классовой борьбе, которая то обострялась, то стихала, но никогда не исчезала. Основные признаки класса связаны с экономическими и политическими основаниями. Класс является активным социальным субъектом, бытие которого связано со сферой политики и экономики.

Деление общества на классы может иметь различные основания. Так, марксизм делит общество на классы, исходя из отношения людей к средствам производства.

Другие подходы в качестве основания классового деления предлагают доходы, мобильность и т. д.

Тем не менее, из всех теорий следует, что интересы класса формируются в экономической и социальной сфере общества и реализуются в политической сфере, которая в значительной степени регулируется государством и, соответственно, в большей степени связана с нацией.

Таким образом, онтологическое основание класса – экономические и социальные интересы, объективирующиеся через массовые действия представителей класса, и реализующиеся в политической сфере.

Классовая принадлежность делит нации на группы с более или менее однородными социальными, экономическими и, в конечном счете, политическими интересами, осознающими свою социальную общность («класс для себя»). В то же время класс включает представителей различных этносов.

Социальный слой (страта), в отличие от класса, является промежуточной, часто умозрительной социальной градацией, как правило, не существующей объективно и не осознающей себя как социальная целостность.

Выделение страт носит более субъективный и инструментальный характер, поскольку деление общества, как целостности, на фрагменты во многом субъективно и связано с целью и характером исследования процессов, идущих в обществе, отношения к политическим и социальным явлениям, маркетинговых и рекламных стратегий, занятости населения и т. д.

Слои можно выделять по различным основаниям: образованию, доходу, социальному престижу, отношению к власти и т. д.

Социальный слой (страта) – менее определенная и более подвижная категория, по сравнению с классом, поскольку переход из одних социальных слоев в другие вследствие восходящей, нисходящей, горизонтальной и межпоколенной мобильности происходит куда легче, чем из класса в класс.

Страты можно выделять как внутри классов, так и между классами. Социальный слой является активным общественным субъектом, но его активность имеет в большей степени социальную сферу бытия и значительно меньшую, по сравнению с классом, политическую активность. Соответственно, как нации, так и этносы могут достаточно произвольно разделяться на социальные слои с различными частными признаками и основаниями.

Основное отличие страт от классов – отсутствие у страт, как субъективно выделенных исследователем групп, выраженной коллективной субъектности, группового сознания и идентичности, то есть атрибутов реального социального бытия и коллективной субъектности.

Поэтому социальные страты можно определить, скорее, как продукт теоретической абстракции, инструмент теоретического дискурса, применяемый для анализа, описания и визуализации социальных феноменов, отраженных в данных статистики, социологии и др.

К категории страты (социального слоя) приближаются социально-демографические общности (группы), выделяемые по отдельным социально значимым признакам: возрасту, гендерной принадлежности, сфере занятости и т. д. Соответственно, для каждой страты методами социологии определяются свои статистически значимые особенности, включая сферу деятельности, потребности, интересы, общественный статус и т. д. Однако наличие статистически достоверных особенностей социальных страт, выделенных на основе отдельных произвольно назначенных исследователем критериев, не может считаться достаточным условием их объективного социального бытия в качестве группы и тем отличаются от этноса, имеющего целостные сущностные основания.

Социальные слои возникают на онтологических основаниях отдельных, частных признаков и интересов. Этим они и отличаются от этносов, онтологическим основанием которых является цельная структура повседневного бытия, включающая в себя как хозяйственные, так и культурные и биологические основания, а также способ жизни в целом, сохраняющий преемственность и непрерывность. Отличием социального слоя от нации является также система частных интересов, объективирующихся через массовые действия, сущностной основой которой является политическая сфера общества.

Территориальные общности, сущностной основой которых выступает только единство территории, также отличаются от этнических и политических общностей отсутствием самостоятельной социальной субъектности. Безусловно, единство территории может обуславливать ведение хозяйственной деятельности, унифицировать культурные компоненты, создавать чувства эмоциональной близости, как у «земляков», схожих интересами и целями, взаимосвязанной структурой внутренних элементов и т. д.

Не менее важно, что территориальная общность может создаваться на базе как одного этноса, так и на базе различных этносов. Однако главное отличие заключается в том, что территориальная общность, в отличие от этнической, не охватывает всей полноты повседневного существования человека.

Сословные общности, принадлежность к ним и их функции регулируются политическими институтами. Эти общности следует отнести к подразделениям ранних, докапиталистических форм наций, принадлежность к которым потеряла значение в силу универсализации товарно-денежных отношений и роли капитала, как универсального критерия социального статуса.

Собственно, социальной функцией сословного деления общества была институализация разделения труда и социальных функций, необходимая для перехода общества к новому уровню развития производительных сил и новым формам социального бытия.

В этом отношении сословия сближаются с классами и могут рассматриваться как конкретно-исторические формы бытия классов, характерные для ранних и докапиталистических обществ, в которых товарные отношения не приобрели характера всеобщности, в то время как властные отношения имели форму личного подчинения.

Специфическими формами сословного деления являлись касты и варны, в структуре которых также непосредственно просматривается функциональный принцип организации и регулирования общества со стороны политической власти.

Сословное деление было эффективным инструментом прямого конструирования социальных структур и отношений со стороны политических и культурных элит, формирующим ранние (докапиталистические) нации, как общности политического генезиса.

Что касается этнических общностей, то их членение, для ряда культур достаточно сложное и разветвленное, основывается на социобиологическом принципе родства, социокультурных отношений повседневного бытия и носит вертикальный характер: семья – род – племя – этнос, причем на каждом уровне членения формируется определенная иерархия старшинства.

Хотя родо-племенная структура этноса была конституирована на ранних этапах догосударственной стадии развития, но для ряда современных этносов она устойчиво сохраняется на стадии глобализации, проявляясь в политической жизни ряда государств, где роль этнических социальных структур устойчиво сохраняется, открыто проявляясь во время политических кризисов.

Характерным членением гражданских наций являются этнические общины, что также указывает на нетождественность этноса и нации.

Таким образом, различие онтологических оснований нации и этноса проявляется на уровне их деления на общности более низкого порядка. Этносу имманентно членение на основании родства, устойчиво и преемственно сохраняемое при смене формаций и гражданской принадлежности. В то же время для всех исторических форм нации присуще сословное и близкое к нему классовое деление, формируемое и меняемое политическими элитами.

Обоснование тезиса об этносе и нации, как об онтологически различных социальных общностях, в которых индивид участвует одновременно, предполагает сравнительный анализ указанных социальных феноменов, взятых в их историческом развитии.

Онтологические основания нации, как объективного социального феномена групповой природы, в своей основе имеют политическую сферу жизни общества, основной формой которой является государство и его институты. Поэтому нация во всех известных исторических и цивилизационных формах обладает подвижностью и изменчивостью, характерной для политической сферы социального бытия, а также тенденцией к преобладанию качественных, революционных или катастрофических изменений над количественными, эволюционными.

Качественно более высокая, по сравнению с этническими общностями, динамика развития и трансформации нации, как конкретно-исторического феномена, связанного с государством и сферой политического бытия, проявляется не только в форме становления и поступательного развития наций. Также она проявляется в виде их регрессивного развития, включая его кризисные и катастрофические формы, вплоть до необратимой гибели нации, как субъекта коллективной природы (даже при сохранении ее этнического и демографического субстрата).

Конечность бытия наций во времени, прямо вытекающая из конечности государства, как их внешней формы, – еще одно качественное отличие нации от этноса, в своих явных формах проявляемое в моменты политических и, шире, исторических кризисов, в том числе в эпоху глобализации.

И если жизненный цикл цивилизации или этноса, как социокультурных и отчасти социобиологических феноменов, атрибутом которых является непрерывность, во многом является теоретической абстракцией, то конечность во времени политических общностей можно считать безусловной.

Не менее значимое атрибутивное свойство нации, как общности политического генезиса, является как способность интегрировать этнические группы без необратимой утраты последними своей этнической идентичности, так и способность интегрировать другие нации или их фрагменты при изменении политических границ, определяющих гражданскую принадлежность индивидов.

Поскольку государство и его последующие трансформации формируются сравнительно узкими политическими и культурными элитами, генезис и развитие наций имеет ярко выраженный субъективный характер и часто определяется отдельными личностями или узкими группами, хотя это влияние не выходит за рамки объективных исторических ограничений и закономерностей.

Напротив, роль личности в развитии этноса, бытийная сфера которого инерционна и меняется в течение ряда поколений, либо незначительна, либо носит обезличенный характер.

Одновременное бытие индивида в этносе и нации, как различных, но в значительной степени пересекающихся и взаимодополняющих социальных общностях, часто создает ложное впечатление о тождестве либо неразделимости этноса и нации, этнического и национального.

Существенно, что различным стадиям исторического развития соответствует свое соотношение этнической и национально-политической составляющих исторического процесса, как взаимодополняющих феноменов, совокупность которых формирует реальную социальную структуру общества во всей его сложности, несводимой ни к политическим процессам с господствующим в них субъективным началом, ни к этнокультурным процессам с характерной для них эволюционностью и инерционностью.

Ретроспективный анализ соотношения этносов и наций в ходе исторического развития доказывает асинхронность и часто разнонаправленность развития политических и этнокультурных общностей, в том числе тесно взаимодействующих через одновременное участие в них больших масс населения.

Так, начиная со стадии разложения родо-племенного строя и выделения политических элит, роль и значение государства меняется от эпохи к эпохе, пока оно не достигло своего высшего развития в форме индустриального государства XX века. По мере исторического развития государство решало все более сложные и масштабные задачи: формирование общего экономического пространства, сложных и совершенных институтов и форм разделения труда и социальных функций, организация экономики, обеспечение безопасности, создание общенациональной культуры, ценностей и прочих символических ресурсов.

Соответственно нация, как политическая общность, развивалась, приобретая все большее значение в бытии человека и общества. В то же время по мере укрепления нации этнос все больше ослабевал, охватывая все менее значимые стороны бытия человека, вытесняясь в сферу повседневности, что приводило к уходу этноса и связанных с ним форм социальной жизни в тень нации, переходу связанной с этносом системы отношений в политически латентную форму.

Однако поступательное развитие государства и нации, особенно в их конкретно-исторических проявлениях, не исключало и не исключает в будущем регрессивного развития, включая его кризисные и катастрофические формы.

В ходе истории соотношение национальной и этнической составляющих социального бытия неоднократно менялось, позволяя выделить определенные исторические циклы, связанные в основном с циклическим развитием политической компоненты, как менее инерционной сферы, по сравнению со структурами повседневности.

В свою очередь, этническая компонента с характерными для нее более архаичными и примитивными, но в силу этого и более устойчивыми формами общественного бытия, заполняет институциональный вакуум, возникающий в ходе кризиса государства и политической сферы.

В качестве примера регрессивного развития политической общности можно привести деградацию весьма развитого и во многом близкого к современным нациям гражданского сообщества Римской империи, в рамках которого возникло само понятие нации, как политического сообщества, противопоставляемого родо-племенным общностям имперской периферии.

Затяжной политический кризис Римской империи, связанный с варваризацией и распадом единого политического, экономического и правового пространства на локальные феодальные анклавы, в основе которых лежали этнические территории родо-племенных сообществ, завершился длительным и глубоким социальным регрессом «темных веков» и раннего Средневековья.

Как показано в главе 1, глобализация, породив кризис национального государства и политических наций, как системообразующих социальных общностей, с неизбежностью порождает системный социальный регресс. Его атрибутом является актуализация этносов и этнического сознания, архаизация и примитивизация основополагающих социальных институтов, что и показывает практика глобализации, не находящая адекватных объяснений в рамках известных концепций социогенеза.

Феномен сосуществования и взаимодействия этноса и нации порождается одновременным участием индивида в данных общностях, которое связано с различными и специфичными для каждой общности сферами социального бытия. Поскольку различным стадиям исторического развития соответствует свое соотношение и формы развития этнической и национально-политической компонент, их совокупность и взаимодействие формирует социальную структуру общества во всей его сложности, несводимой ни к политическим процессам с господствующим в них субъективным началом, ни к этнокультурным процессам с характерной для них эволюционностью и инерционностью, ни к феноменам экономического порядка.

При этом деактуализация участия в социальной общности может обратимо перевести участие в ней в латентную форму. Так, деактуализация этничности в индустриальную эпоху создала иллюзию исчезновения этносов или необратимой трансформации этносов в нации. Напротив, глобализация, порождая кризис нации, актуализирует этничность и ее проявления, делая явным параллелизм бытия национального и этнического, как социальных феноменов различной онтологической природы.

3.2. ДВОЙНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ РАЗЛИЧНОЙ ОНТОЛОГИЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ ЭТНОСА И НАЦИИ

Проблема сущности человека была и остается одной из основных проблем философии, однако исследование глубинной природы человеческой индивидуальности и уникальности стало предметом философского дискурса, только начиная с Нового времени.

Классическая философия рассматривает человека прежде всего как носителя разума, отличающего его от животных, который позволяет постигать законы природы и общества, сущность добра и зла, но, прежде всего, самоопределиться в качестве саморефлексирующего и самосозидающего субъекта.

Особая роль античной философии связана с приоритетом в постановке проблемы самопознания человека как разумного субъекта, а также самопознания человека как общественного существа, неотъемлемого от социальных отношений с себе подобными.

Новой ступенью постановки проблемы философского самопознания человека стала эпоха Возрождения с характерными для нее идеалами гуманизма, определяющего человека в качестве универсальной меры всех вещей.

Мыслители эпохи Просвещения рассматривали проблему идентичности во многом с точки зрения самоопределения человека как рационально мыслящего социального существа. Они полагали, что познание общей природы человека позволит создать универсальные концепции универсального права, религии, социального устройства, позволяющие преодолеть конфликты и войны, как следствия конфессиональных, политических и этнокультурных различий, отраженных в идентичности индивидов и общностей.

Современная философия рассматривает идентичность в качестве базовой категории социально-философского дискурса. Данная категория применяется для описания индивидов и социальных общностей в качестве сравнительно устойчивых самотождественных целостностей. При этом идентичность является не изначальным свойством, а динамическим отношением индивида и социальной среды, в ходе которого она формируется, закрепляется, изменяется в ходе социальных взаимодействий.

Таким образом, идентичность трактуется не как статичное состояние мыслящего субъекта, а как динамический процесс развития и эволюции личности, интегрированной в социальную среду и отражающую ее трансформации.

Идентичность, которую можно охарактеризовать как многоаспектный комплексный феномен, изучаемый в рамках социальной философии, социологии, этнологии, политологии, культурологии и других дисциплин гуманитарного цикла, рассматривается в рамках двух взаимодополняющих подходов: психологического и социологического, каждый из которых, не отрицая другого, берет за основу один из аспектов идентичности.

Психологический подход к идентичности рассматривает ее как важнейший феномен сознания, формирующий личность во всей ее динамической сложности, рассматривая идентичность с точки зрения психологических механизмов ее генезиса и развития.

Одним из базовых понятий психологического подхода к идентичности является кризис идентичности. По сути, постановка самой проблемы идентичности в гуманитарном дискурсе определила идентичность как феномен, находящийся в кризисном, переходном состоянии как на уровне индивида, так и на уровне общества.

Представление о кризисе идентичности было введено в научный обиход Э. Эриксоном, согласно которому становление идентичности индивида проходит через ряд психосоциальных кризисов, в которых человек трансформирует свои отношения с социальной средой, стремясь найти способ сосуществования с другими индивидами. В результате современный человек может быть осмыслен как набор идентичностей, соотносимых с множеством социальных ролей и статусов, характерных для члена современного общества.

Переход от простой и понятной структуры социальных отношений и статусов традиционного общества к сложной системе институтов сначала национального государства, а сегодня глобальной социальной среды, порождает качественно новый уровень социальной сложности, которая сама по себе становится глобальной социальной проблемой.

И действительно, сравнительно простая система причинно-следственных связей и соответствующих моделей социального поведения традиционного общества создает мир, где «каждый… является тем, за кого его принимают… а идентичности легко узнаваемы как объективно, так и субъективно. Всякий знает про другого, кем является он и кем является он сам. Рыцарь является рыцарем, крестьянин – крестьянином как для других, так и для себя самого»[346].

Усложнение общества и социальных отношений и институтов порождает рост количества социальных статусов и ролей, между которыми вынужден «переключаться» индивид. Любой из социальных статусов может являться основой для самоидентификации, но ни один из них не исчерпывает самоидентификацию индивида.

Индивид современной эпохи не может быть однозначно определен и описан, как элемент социальной системы, обладающий сколько-нибудь постоянными и типичными свойствами, что затрудняет описание и социально-философское осмысление современного общества.

Нарастание кризиса идентичности как одного из ведущих социокультурных феноменов современности порождает концепцию «диффузной идентичности», как компенсаторной психосоциальной программы, оптимизирующей ценностные сдвиги в ценностных фундаментах современных культур. Глобальное политическое и цивилизационное переструктурирование, разрушение исторически сложившихся типов национальных государств выводят из сферы компетенции государства и его институтов многие значимые идентичности.

По мнению ряда исследователей, глобальная трансформация локальных социумов порождает «диффузную» гражданскую идентичность, синтезирующую элементы деградирующей национальногражданской, этнической и цивилизационной идентичностей[347]. Вместе с тем, М.В. Силантьева не приводит примеров сколько-нибудь устойчивой и массовой «диффузной идентичности» как самостоятельного феномена индивидуального и группового сознания.

Однако концепция индивидуальной идентичности, разрабатываемая в рамках психологического подхода, не дает методологических ключей к социальным механизмам коллективных социальных процессов.

Во многом это связано со спецификой психологии, ориентированной на изучение феноменов индивидуального сознания с его текучестью и психофизиологической спецификой. Характерная для психологии редукция феномена социальной идентичности к психике отдельно взятой личности ведет к релятивизму, в результате чего категория идентичности теряет свою познавательную продуктивность применительно к социальным процессам.

Социологический подход к идентичности рассматривает ее как результат соотнесения личности или группы с определенной социальной общностью или структурой, исследуя в основном социальные механизмы самоидентификации индивида в социальной среде.

В рамках социологического подхода познание природы идентичности ведется через феномен социальной идентификации, создающей объективную основу для становления и развития всех форм идентичности на уровне индивида.

Социология рассматривает идентичность как процесс отождествления индивида с другой личностью, группой, социальным институтом, системой ценностей, происходящий в процессе социализации, понимаемой как приобретение социальных ценностей, норм, социальных ролей, характерных для социальных групп, с которыми соотносит себя индивид.

Социализация представляет собой становление и динамическое развитие идентификации, происходящее в процессе становления и развития личности, активная фаза которого связана с периодом освоения в детстве и молодости базовых социальных норм и ценностей, присущих социокультурной среде, в которой формируется индивид.

В зависимости от основания в рамках социологического подхода к идентификации обычно выделяются типы социальной идентичности, соответствующие социальным группам и ролям, с которыми соотносит себя индивид: этническая, национальная, социальная, территориальная и др.

Таким образом, в рамках социологического подхода ставится и решается вопрос не только о сложной структуре идентичности, но и соотнесении структуры индивидуальной идентичности со структурой социальной среды, формирующей идентичности индивида.

Идентичность является связующим звеном между сферой индивидуального сознания и сферой объективной социальной реальности. При этом наличие самоидентификации индивида с социальной общностью является необходимым условием ее становления, бытия и воспроизводства.

Несмотря на традицию определения социальных общностей через объективные показатели (маркеры) социальной принадлежности, в социологии и социальной психологии феномен участия индивида в социальной общности рассматривается в основном через самоидентификацию индивида с определенной социальной общностью, в том числе с определенной этнической и национальной общностью.

Описание социальных общностей через самоидентификацию, как феномен индивидуального сознания, оставляет открытым вопрос об объективном бытии социальных общностей и во многом порождает представление о сугубо субъективной природе наций и этносов, трактуемых в русле конструктивистской парадигмы как «воображаемые общности».

При этом категория идентичности (группового самосознания) часто смешивается с феноменом объективного бытия социальной общности, порождающего и воспроизводящего идентичность.

Поэтому многие определения этноса и нации определяют общность двояко: с одной стороны, через объективные по своей природе признаки принадлежности (социальные маркеры) – общность языка, территории, культуры, а с другой стороны, через субъективный по природе феномен идентичности (самоидентификации, самосознания) индивида с определенной общностью или группой.

Характерно, что многие определения социальных общностей, построенные на совокупности объективных социальных маркеров (признаков принадлежности), дополнительно включают указание на ту или иную форму самоидентификации, как обязательное условие бытия социальной общности.

Так, Ю.В. Бромлей настаивает, что «осознание членами этноса своего группового единства принято именовать этническим самосознанием, внешним проявлением которого является общее самоназвание (этноним).

Отдавая дань объективным признакам этноса, Ю.В. Бромлей признает, что единственным достоверным признаком этничности является индивидуальное этническое самосознание, которое в современной литературе принято обозначать как этничность (ethnicity). «Понятия «этнос» и «этничность» взаимно дополняют друг друга и позволяют рассматривать этнос как совокупность, сумму людей с общими качественными параметрами этничности. Эту совокупность неверно рассматривать как социальный организм и вообще как систему связей или отношений, где клеточкой является не человек, а отношение. Клеточка этноса – это отдельный человек»[348].

Учитывая двойственность и неопределенность внешне «объективных» признаков принадлежности, определение этноса и нации через самоидентификацию входящих в общность индивидов отражает объективный характер социальной общности, как сообщества людей, с которым соотносит себя индивид как носитель индивидуального сознания.

Первые попытки определить социальную общность через групповую идентичность относятся к периоду становления этнопсихологии.

«То, что делает народ именно этим народом, лежит существенно не в известных объективных отношениях, как происхождение, язык и т. д. как таковых, а исключительно в субъективном усмотрении членов народа, которые все вместе смотрят на себя как на один народ. Понятие «народ» покоится на субъективном мнении самих членов народа о самих себе, о своем сходстве и сопринадлежности. <…> Расу и племя исследователь определяет и для человека объективно; народ определяет себе человек сам субъективно, он причисляет себя к нему… Народ есть некоторая совокупность людей, которые смотрят на себя как на один народ, причисляют себя к одному народу»[349].

Тесная связь, хотя и не тождество, самоидентификации и принадлежности к социальной общности отражается и в теоретических подходах к проблеме генезиса и воспроизводства идентичности, которая является как необходимым условием, так и неизбежным следствием принадлежности к социальной общности.

Базовые механизмы генезиса идентичности, тесно связанные с механизмами социогенеза, рассматриваются в русле примордиализма и конструктивизма.

«…многочисленные теории этноса и этничности могут быть распределены по своего рода «шкале», крайними точками которой являются радикальный конструктивизм как отрицание объективных субстанциональных оснований этнической идентичности и рассмотрение этничности как искусственного создаваемого людьми ментального конструкта и радикальный примордиализм, отвергающий прямую зависимость этнической идентичности от сознания (и тем более воли) людей и рассматривающих этнос как «популяцию» людей, аналогичную популяциям других биологических видов»[350].

Примордиализм рассматривает этническую идентичность как исключительно устойчивый самовоспроизводящийся феномен, вплоть до акцентирования его бессознательной и даже социобиологической природы.

Этническая идентичность формируется на самых ранних этапах становления личности и, в частности, этапе первичного формирования самосознания и на ранних стадиях социализации, то есть выработки наиболее значимых и устойчивых моделей и рефлексов социального поведения.

Критерием и основным фактором генезиса этнической идентичности является этническая идентичность родителей и ближайших членов семьи. При этом фактор родства действует как в случае одинаковой идентичности родителей, так и в случае межэтнических браков, ставящих перед индивидом дилемму выбора этнической идентичности. Однако в данном случае родство действует не как биологический, столько как социокультурный фактор, определяющий социальную среду в период раннего детства, формирующий основу личности.

Формирование этнической идентичности через структуры повседневности ведет к тому, что существенным объективным признаком этноса является родство, отражающее культурную общность и эмоциональную связь членов семьи, как «микроэтносоциальной единицы» (Ю.В. Бромлей).

Фактор родства и эндогамии был проанализирован в редко упоминаемой статье Ю.В. Бромлея «Этнос и эндогамия»[351]. В этой статье он, несмотря на опасность обвинений в «биологизаторстве», четко декларировал, что из всех типов социальных общностей, за исключением каст и религиозных общностей, наибольшей замкнутостью круга брачных связей характеризуются этносы, и эндогамию можно и должно рассматривать, как атрибутивную особенность этноса и важный критерий этнической принадлежности. Таким образом, прямо или косвенно, этничность, по своей природе будучи культурным феноменом или даже культурным символом, тесно связана с социальной общностью. Этнос можно определить как общность людей с групповой идентичностью, которые ведут и чувствуют себя как члены единой общности, усваивая примордиальную этническую идентичность через структуры повседневности.

Именно поэтому именно этническая среда, в которой проходит первичная социализация индивида, обеспечивает индивиду максимальную степень психологического комфорта, ощущение эмоциональной и физической безопасности.

Этническая идентичность является феноменом социокультурной природы, а этничность весьма часто трактуется как сознание «расширенного родства», которое сопровождается общностью культуры, языка и истории.

«Этническое «мы» и психологические механизмы, с ним связанные, являются в человеческом сознании наиболее древними (архаическими), напрямую связанными со сферой бессознательного, крайне прочными и устойчивыми»[352].

Таким образом, примордиалистский подход к идентичности наиболее успешно применим к этническим общностям, где формирование идентичности не опосредуется политической сферой и связанными с ней социальными институтами.

Характерный механизм формирования этнической идентичности через структуры повседневности в семейной среде является одним из аргументов в пользу онтологической нетождественности этноса и нации.

Конструктивистская трактовка механизмов формирования идентичности исходит из представления, что социальные общности – это результат деятельности элит, которые формируют и облекают в форму идеологии и культуры «национальную идею», которая формирует национальную идентичность, создавая «воображаемое сообщество». Характерно, что модель «конструирования», «строительства» социальных общностей иллюстрируется на примере формирования европейских наций, прежде всего, на примере создания «третьим сословием» (т. е. нарождавшейся буржуазией) гражданского общества в его национальных вариантах (французском, германском и британском).

На конструктивистской трактовке идентичности применительно к генезису европейских наций, в частности, настаивает Ю. Хабермас, определяющий национализм и национальную идентичность как результат коммуникативной деятельности элит, а именно как «такую формацию сознания, которая предполагает отфильтрованное через историографию и рефлексию усвоение культурных традиций. Он возникает в среде образованной буржуазной публики и распространяется через каналы современной массовой коммуникации. И то, и другое – литературное опосредование и публицистическое распространение – придает национализму искусственные черты; будучи некоторого рода конструктом, он изначально предрасположен к манипулятивным злоупотреблениям, осуществляемым политическими элитами»[353].

Следует отметить, что представители конструктивизма, включая Ю. Хабермаса с его коммуникативным подходом, близким к инструментализму («манипулятивная» деятельность элит), анализируют в основном механизмы генезиса национального самосознания, трактуемого как гражданская и государственно-политическая идентичность, формируемая в основном политической сферой общества, а именно политическими элитами и институтами гражданского общества[354].

Тем самым историческая область применимости конструктивизма ограничивается рамками Нового времени и рамками западноевропейской цивилизации, оставляя открытым вопрос о механизмах формирования и воспроизводства этнической идентичности.

Таким образом, примеры применения конструктивистской парадигмы к проблеме генезиса и воспроизводства идентичности показывают, что она продуктивна в отношении национальной идентичности, но неприменима к этносу, что еще раз доказывает онтологическую нетождественность этноса и нации, как длительно сосуществующих социальных общностей.

В последнее время конструктивистский и инструменталистский подходы, претендуя на универсальность, используются для объяснения формирования и активизации этнической идентичности в условиях современного общества.

В русле конструктивизма современный этнос часто трактуется как «воображаемое сообщество», идентичность которого во многом произвольно формируется элитами через систему массовых коммуникаций.

Между тем, в данном случае речь идет, скорее, о политизации устойчиво существующей (что, в частности, показывают переписи населения) этнической идентичности, которая может длительное время существовать в латентной форме, не проявленной на макросоциальном уровне.

Представление о множественности, иерархичности и латентности идентичности объясняет внешне парадоксальную ситуацию, когда этнография изучает этническую структуру общества по результатам переписей населения, где не знающие теорий этноса индивиды уверенно и массово определяют свою этническую идентичность, в то время как сами этнографы спорят о критериях принадлежности к социальной общности.

То, что «этнический ренессанс» современности является не созданием, а именно актуализацией идентичности, доказывает очевидный факт исключительной избирательности пропаганды этнизма и этнического сепаратизма, которая воздействует почти исключительно на представителей соответствующей этнической общности, обладающей этническим самосознанием.

Феномен политизации уже существующей этнической идентичности, обычно связанный с борьбой элит за власть, может быть проиллюстрирован примерами современного этнического сепаратизма и межэтнических конфликтов. Примерами политизации этничности могут служить Югославия, постсоветское пространство, ряд африканских государств, для которых характерна этническая мозаичность территории.

Важная роль социальной наследственности, передаваемой через структуры повседневности, характерна и для воспроизводства национальной идентичности. Однако в этом случае принадлежность в гораздо в большей степени формируется на уровне сознания и идеологии, не затрагивая психологических глубин индивидуального и группового бессознательного.

Показательно, что национальная идентичность формируется «поверх» уже сформированной в раннем возрасте этнической. Она с очевидностью не носит примордиального характера и, соответственно, должна более продуктивно трактоваться в русле конструктивистского и инструменталистского подхода.

Таким образом, очевидная диахронность формирования этнической и национальной идентичности индивидуума создает дополнительный критерий дифференциации этноса и нации как нетождественных социальных общностей, в которых индивид участвует одновременно.

В рамках примордиализма двойная идентичность трактуется как результат необратимой стадиальной трансформации этноса, как более ранней общности, в нацию, как более развитую социальную общность, при этом сохранение этнической идентичности трактуется как преходящий «рудимент» и «пережиток» массового и индивидуального сознания, не связанный с участием в этнической общности.

В рамках конструктивизма сохранение этнической идентичности наряду с национальной трактуется как результат идеологического конструирования национальными элитами. В его ходе общность этнического происхождения и исторической судьбы используется как необходимая часть «национальной идеи». Инструменталистские же подходы трактуют двойную и множественную и фрагментарную идентичность через осознание и представление личных интересов.

Таким образом, возникает проблема интегративного анализа идентичности, позволяющего «увидеть за деревьями лес». То есть соотнести субъективные особенности отдельно взятой личности с формирующими облик общества социальными процессами, выделить наиболее общие, устойчивые типы идентичности, проявленные как минимум на уровне массового сознания.

Характерно, что фрагментация идентичности, во многом порождаемая кризисом социальных институтов индустриальной эпохи, порождает потребность идентификации индивида с достаточно крупной, устойчивой и далеко не «воображаемой» социальной общностью. Идентификация с такой социальной общностью становится объективной потребностью индивида, множественная идентичность которого ставит человека перед угрозой десоциализации.

Очевидно, что в условиях порожденного глобализацией кризиса государства и национально-государственной идентичности индивид выбирает этническую идентичность, объективно определяемую структурами повседневности, ближайшем окружением и родственными связями, как базовой социальной структурой, определяющей бытие человека на ранних стадиях социализации.

Таким образом, глобальный «ренессанс этничности» во многом связан с потребностью индивида в социализации в условиях нарастающей социальной фрагментации и неопределенности. Можно сказать, что характерный для современности системный кризис идентичности на социальном уровне порождает актуализацию этнических общностей, как наиболее архаичных форм организации общества, связанных со структурами повседневности.

Большинство современных исследователей, изучающих рост этничности в условиях глобализации, сходятся на том, что причиной является системный кризис социальных институтов, ценностей и идеологий эпохи модерна, прежде всего институтов национального государства.

Вызванная крушением общепринятых ценностей эпохи модерна десоциализация порождает в обществе актуализацию этнического сознания, как наиболее доступной формы социальной интеграции и психологической адаптации личности к «футурошоку» постмодерна.

Как результат, катастрофическая десоциализация, деидеологизация и дезадаптация основной массы населения провоцирует возрождение этнической идентификации, как «существенного механизма адаптации к новым изменяющимся условиям, проецирующего на себя стремление сохранить и подчеркнуть культурное своеобразие, устранить социально-политическую несправедливость.

Так, «…этнический ренессанс в российских условиях, в том числе на региональном уровне, сопряжен с адаптацией к новым социокультурным, политическим и экономическим условиям, сопровождается синтезом элементов предшествующего развития и продуцируется в оживление архаического синдрома…

Обнаруживается востребованность собственно этничности и высокая степень распознаваемости – цементирующей основой этнического самоопределения выступают признаки социокультурного порядка, основным фактором в списке этнокультурных атрибутов становится… категория несомненности этничности, то есть признак родства, происхождения.

Формирование этнического самосознания сопровождается упрочением ценностей утилитарного порядка, гарантирующих выживание, безопасность и преодоление ощущения нестабильности и растерянности.

Обнаруживается усиление межэтнических барьеров, дефицит лояльного отношения к иноэтническому окружению»[355].

Таким образом, этническое самосознание востребовано общественным и индивидуальным сознанием и обеспечивает устойчивый адаптационный сдвиг общества в условиях острого социального кризиса, но при этом чревато социальным регрессом и архаизацией массового сознания.

Кризис идентичности, отражая как кризис общества, так и кризис индивидуального сознания, порождает актуализацию этничности, которая способствует не только преодолению ценностного кризиса личности, но и является единственно возможным путем стихийной самоорганизации и социализации, позволяющим удовлетворить объективные потребности индивидов в защите и социальной поддержке[356].

Таким образом, характерная для глобализации мультипликация идентичностей и социальная фрагментация общества внешне парадоксальным образом порождает формирование двух ведущих, интегративных и наиболее значимых для индивида социальных идентичностей, соответствующих наиболее крупным и устойчивым системообразующим общностям: этносу и нации.

Характерно, что разработка категорий идентичности и самоидентификации в рамках социальной философии, социологии и социальной психологии привела к разработке и признанию концепции одновременного участия индивида в различных социальных общностях. Это явление связано со специфическими социальными позициями и ролями индивида в рамках группы и разработкой проблемы двойной и множественной идентичности, как субъективного отражения одновременного участия индивида в двух и более социальных общностях, и прежде всего в этнических и национальных.

При этом во многих работах отмечается, что двойная и множественная идентичность носит иерархический характер, так как индивид идентифицирует себя прежде всего с наиболее значимой для себя и общества группой (общностью), в рамках которой формируются основные общественные институты, и может меняться в ходе социальных трансформаций.

Иерархическая структура множественной идентичности, выявляемая, в частности, в ходе социологического мониторинга, имеет выраженную этнокультурную специфику.

В этом отношении показательны результаты социологического мониторинга межнациональных отношений, проведенные в Российской Федерации на Северном Кавказе в последние годы.

Познавательная ценность подобных исследований состоит в том, что результаты репрезентативных социальных вопросов отражают не особенности самоидентификации отдельной личности, а особенности группового и массового сознания, объективированные массовостью опрошенной аудитории. Объективный характер полученных срезов коллективной идентичности может быть оценен даже количественно – по статистическим характеристикам выборки – и показывает, что выявленная структура идентичности не случайна, а носит массовый и повторяемый характер, отражая при этом социальную структуру общества.

Методология опросов позволила проанализировать специфику структуры идентичности, типичную для различных этнических и религиозных групп, представленных в выборке.

Опросы выявили, что социальная идентичность индивида имеет множественную структуру, в которой прослеживается устойчивая иерархия социальных идентичностей, часто различная для разных этнических групп.

В целом, результаты мониторинга межнациональных отношений подтверждают актуализацию этнической и конфессиональной идентичности, характерную для постсоветского периода и отражающую рост межэтнической конфликтности в полиэтнических регионах России.

Также характерно, что если для русского населения (т. е. «государствообразующего этноса» РФ) ведущей устойчиво является национально-гражданская идентичность, то для этносов геополитической периферии ведущей идентичностью была и остается этническая и тесно связанная с ней религиозная идентичность.

По мнению Г. Магомедова[357], «Северный Кавказ в силу своего полиэтнического и многоконфессионального состава населения сочетает в себе различные виды и уровни идентичностей, их сосуществование и взаимодействие, в частности этнокультурной, региональной, конфессиональной и российской национальной идентичностей».

Проявление различных видов и уровней идентичностей на Северном Кавказе имеет свою специфику, которая заключается в существовании различий в структуре социальной идентичности у русского народа и северокавказских этносов. У первых, согласно результатам эмпирических исследований, «доминирует гражданская, общероссийская идентичность. После нее идет этническая, конфессиональная, региональная, преимущественно краевая, областная» идентичность. В то же время у северокавказских этносов на первое место выходит «этничность, затем религиозность, принадлежность роду, республике и только после этого российская идентичность».

Для настоящего исследования важно, что социологические мониторинги межнациональных отношений устойчиво выявляют наличие у индивида двух сосуществующих и безусловно доминирующих идентичностей – национальной (национально-гражданской, национально-политической) и этнической, что объективно отражает одновременное участие индивида в нации и в этносе, как онтологически различных общностях.

Не менее характерно, что в условиях социально-политического кризиса иерархия двух ведущих идентичностей может меняться, что проявляется в виде «ренессанса этничности», в ходе которого латентная в условиях индустриализма этническая идентичность становится доминирующей.

Характерно, что вторичная, менее значимая, идентичность часто не проявлена (латентна), что создает иллюзию «исчезновения» альтернативных и вторичных общностей и участия индивида только в одной, наиболее значимой для него, общности.

Так, в индустриальном обществе, где важнейшие социальные институты и механизмы социальной мобильности связаны с участием в нации и опосредованы политической сферой, этническая идентичность принимает латентную или подчиненную форму.

В то же время социологические опросы, включая переписи населения, показывают, что этническая идентичность устойчиво сохраняется в качестве вторичной в условиях индустриального общества, а в случае кризиса национального государства и формируемой этим государством социальной общности этническая идентичность актуализируется, порождая феномен этнической фрагментации нации, характерной для глобализации.

Соответственно, двойственная идентичность и ее иерархическая структура отражает не только одновременное участие индивида в этносе и нации, как объективно существующих общностях, но и относительную значимость нации и этноса в жизни индивида и общества в целом. В результате в условиях глобализации кризис и снижение значимости нации ведет к актуализации этничности, что отражает объективное изменение социальной структуры современного общества.

Качественное различие механизмов генезиса и воспроизводства национальной и этнической идентичности также доказывает различную природу данных социальных общностей.

Таким образом, двойная (национальная и этническая) идентичность на индивидуальном уровне отражает феномен одновременного участия индивидуума в двух объективно существующих, но онтологически различных социальных общностях – нации и этносе, а на групповом уровне – устойчивое сосуществование нации и этноса, как двух наиболее значимых социальных общностей, формирующих общество.

3.3. ПОСТНАЦИОНАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО И СИСТЕМНЫЙ КРИЗИС НАЦИИ

Одной из нераскрытых проблем современной социальной философии остается проблема соотношения глобализации и прогресса.

Начиная с Нового времени прогресс, понимаемый как всеобъемлющий, объективный и необратимый процесс поступательного развития производительных сил, науки и социальных отношений, сущностно сходный с эволюцией в биологии, стал одной из ключевых идей европейской социальной и философской мысли, всеобщим критерием общественной полезности социальных процессов.

Объективный характер прогресса, который, при отсутствии внешних препятствий, почти автоматически гармонизирует и развивает всю систему общественных отношений и институтов, сделал понятие прогресса научным аналогом божественного провидения.

Основными атрибутами прогресса, как исторического и социального феномена, считались необратимость и всеобщность. Все формы поступательного развития трактовались как результат прогресса, в то время как негативные явления рассматривались как результат торможения прогресса; более того, социальный регресс считался невозможным либо временным и локальным, так как противоречил принципам однонаправленности и необратимости прогресса.

Именно розовые очки концепции прогресса стали причиной невидимости «западни» глобализации, как принципиально новой исторической эпохи[358].

С точки зрения экономического детерминизма, такие социальные тренды глобализации, как этнизация и глобальный кризис, рассматриваются как локальные особенности, флуктуации (глокализация)[359].

В результате глубинные качественные отличия, атрибуты новой эпохи не осознаются, воспринимаясь в лучшем случае как случайные и второстепенные явления, не имеющие общей онтологической основы.

Показательно, что уже на рубеже Нового времени идея прогресса была тесно связана с мессианской идеей глобальной экспансии западноевропейской экономики и культуры, как первоисточника прогресса, в то время как другие цивилизационные модели развития, отличные от западноевропейской модели, воспринимались как препятствия для прогресса, подлежащие устранению.

Единственно возможным путем и конечной целью мирового прогресса считалась политическая, экономическая и культурная конвергенция на базе западноевропейского пути развития и развития научно-технического прогресса на новом, постиндустриальном, уровне. Таким образом, глобализация в ее западном варианте рассматривалась как форма развития прогресса, благотворного не только для лидеров, но и для аутсайдеров мирового сообщества.

Однако, несмотря на неопределенность, идеологизацию и мифологизацию прогресса, как социально-философской категории, вплоть до конца XX века категория прогресса вполне адекватно отражала особенности исторического развития человечества Нового и Новейшего времени.

Технологический прогресс увеличивал производство материальных благ через расширенное вовлечение в экономический оборот конечных запасов материи и энергии. До середины XX века экономический рост доступной ресурсной базы человечества опережал рост материального производства, что делало их «условно неограниченными». Однако завершение эпохи «великих геологических открытий» в конце XX века, нарастающее исчерпание доступных ресурсов материи и энергии качественно изменило ситуацию, опровергнув идеологические постулаты концепции прогресса, в которой экономический и научно-технический прогресс исключал саму возможность социального регресса.

В ситуации нарастающей ограниченности и невосполнимости природных ресурсов растущие издержки продолжения социального прогресса, как главного фактора роста человеческого потенциала, перестали окупаться ростом экономики.

Конституирование глобального рынка, становление глобальной среды социального бытия и снятие последних препятствий на пути прогресса совпало с давно ожидаемым выходом мировой экономики на пределы количественного роста, объективно определенные фундаментальными законами сохранения вещества и энергии.

Современное мировое хозяйство стало замкнутой физической системой, достигшей количественных пределов развития.

В результате прогресс в прежнем значении этого термина стал возможен только на локальном уровне и исключительно за счет перераспределения ключевых ресурсов, как единственно возможного способа высвобождения ресурсов. Но это значит, что на уровне социальных отношений передел ресурсов в условиях кризиса роста означает отделение ресурсов от прежних социальных форм.

На первый план выходят процессы социальной дифференциации, фрагментации, расслоения, перетока и передела как ресурсов, так и разного рода ресурсных издержек.

Сегодня мы начинаем осознавать, что впервые с начала эпохи Просвещения экономический и социальный регресс стал полноправной, если не преобладающей, компонентой мирового развития, атрибутом эпохи глобализации.

Но если порождаемый глобализацией экономический упадок, даже скрытый маской «мирового кризиса», очевиден, то масштабы, формы и механизмы социального регресса не осознаны, причем во многом по причине его глобального масштаба и универсального характера, затрагивающего все сферы бытия. Общественное сознание, сформированное столетиями прогресса и закрепленное на концептуальном уровне, оказалось неспособно осознать качественно новые реалии.

Поэтому нарастающие явления социального регресса продолжают восприниматься как «издержки» и «парадоксы» прогресса, «катастрофы» и «западни» глобализации, «экономические убийства», «рост неравномерности развития», локальные особенности (глокализация) и т. д. В результате этого общественное сознание не видит целостного феномена – социального регресса, как фундаментального атрибута глобализации.

С позиций социально-философского дискурса, движущей силой «классического» прогресса XIX–XX веков было не столько развитие технологий и рост объемов производства, сколько прогресс социальных отношений и институтов, сформировавший нового человека индустриальной эпохи, ставшего объективно необходимым условием и продуктом прогресса.

Растущая индустрия втягивала в свою орбиту новые массы людей, вырванных из архаичной аграрной общины. Но промышленный рост требовал не только рабочих рук, как живой мускульной силы, но прежде всего лояльных, социально мотивированных и адаптированных граждан, интегрированных в гражданскую нацию, как системообразующую социальную общность, сплоченную не в последнюю очередь через противопоставление себя другим нациям и национальный мессианизм.

Задача национального строительства и расширенного воспроизводства человеческого потенциала потребовала невиданных в истории инвестиций в опережающее развитие социальной сферы – образование, науку, медицину, социальное обеспечение и развитие массовой культуры. По обороту и численности занятых эта сфера стала сопоставима со сферой материального производства.

Таким образом, технологический и экономический прогресс с необходимостью порождал прогресс социальный, как необходимое для индустриализма условие роста производительных сил.

Во второй половине прошлого века в индустриальных странах, когда человеческий ресурс, включая его интеллектуальную составляющую, оставался лимитирующим звеном экономического роста, в сфере социального прогресса, понимаемого как расширенное воспроизводство человеческого капитала, было прямо и косвенно задействовано до половины экономически активного населения.

Уровень и качество жизни, социальный статус человека определялся характером, уровнем и степенью вовлеченности не только в систему товарного производства, но и в деятельность национального государства и его социальных институтов, интеграцией в систему воспроизводства социальных отношений, связанных с государством. Государство и его институты определяли не только и не столько уровень жизни, сколько систему социальных лифтов, определяющих будущее индивида и его окружения.

При этом основным «социальным мегалифтом» была сама интеграция выходца из традиционного общества (сельской общины) в систему институтов и отношений национального государства: человек из «отсталой деревни» стремился в «передовой город».

Естественно, что ведущая роль государственных институтов, как базового механизма социально-экономического прогресса, породила небывалую в истории консолидацию общества, превратив нацию в системообразующую социальную группу, которая повсеместно вытеснила этническую и религиозную идентичность на второй план.

Достигнув пика развития в середине XX века, к его концу научно-технический прогресс во многом исчерпал и даже разрушил свой социальный потенциал, и это саморазрушение социальной базы НТП нарастает. Во многом это связано с объективным исчерпанием резерва модернизации основных индустриальных технологий, и перехода от освоения качественно новых технологий к их количественному улучшению.

Однако еще важнее, что сегодня научно-технический прогресс утратил роль главного ограничителя экономического роста, определяющего возможности производства и потребления материальных благ. Это связано с выходом производительных сил на уровень природно-ресурсных ограничений и началом глобального ресурсно-демографического кризиса[360].

Выход производительных сил на уровень природно-ресурсных ограничений привел к тому, что дальнейший рост производительности труда ведет не к росту производства и уровня жизни, а к нарастающему вытеснению работников из сферы материального производства, поэтапному массовому переходу в непроизводственную сферу. Это в результате привело к превращению населения из ресурса развития в источник затрат, а индивида – из потребителя и заказчика и творца социально-экономического развития в неокупаемую «демографическую нагрузку».

Исчерпав себя в качестве источника и необходимого условия социального прогресса, научно-технический прогресс обратился в свою противоположность, став предпосылкой отчуждения, дистанцирования, выталкивания человека из прежней системы социальных отношений, то есть становится причиной массовой десоциализации.

Сокращая потребность сферы материального производства в живом труде и в силу этого дистанцируя массы от непосредственного участия в общественном производстве, постиндустриальный научно-технический прогресс повсеместно проявляется в форме размывания, маргинализации бывшего среднего класса. Это порождает устойчивый рост страты «застойной бедности», в которой отчуждение индивида от системы общественных отношений приобретает системный и социально наследуемый характер. Перерастая ресурсные «пределы роста», производительные силы начинают «поедать людей», как избыточный для системы ресурс.

В течение прошлого века за время жизни одного поколения уровень потребления удваивался, создавая иллюзию возможности неограниченного роста и ресурсную основу для компромисса элит и масс, поднятых на качественно новый уровень жизни и социальных гарантий (средний класс). Но уже к середине 1970-х годов экономический рост и, как следствие, социальный прогресс в индустриальных странах исчерпал возможности количественного роста.

Как следствие, исчерпал себя и социальный компромисс, лежащий в основе «государства благосостояния», ставшего высшей формой развития национального государства.

Другой объективной причиной социального регресса стал опережающий развитие экономики численный рост населения в развивающихся странах «Юга», что с 70–80-х годов привело к снижению важнейших среднедушевых показателей ресурсообеспеченности, прежде всего, производства продовольствия. Таким образом, мир вернулся к состоянию аграрной перенаселенности, характерной для Европы XIX века.

В результате уже к концу XX века прогресс, как процесс всеобщего универсального поступательного развития, при котором рост производства существенно опережал темпы демографического роста, исчерпал себя. Дальнейший рост стал возможен только за счет передела, перераспределения, изъятия ресурсов у проигравших.

Социальные элиты были поставлены перед необходимостью исторического реванша, в случае успеха позволяющего сохранить социальные позиции и сконцентрировать ресурсы для конкуренции в условиях простого или даже суженного материального воспроизводства, что проявилось в форме социальной политики неолиберализма.

В условиях «нулевого роста», постулируемого как необходимое условие «устойчивого развития», источником накопления может стать только та или иная форма изъятия ресурсов из базовых общественных институтов, прежде всего из сферы воспроизводства человеческого потенциала, то есть образования, здравоохранения, социальной защиты.

Но суженное воспроизводство институтов национального государства есть не что иное, как социальный регресс соответствующих страт, члены которых, лишаемые своих социальных ниш, либо маргинализируются, вытесняясь на социальную периферию, либо вытесняются в другие, негосударственные и внегосударственные сферы, либо просто покидают данный социум (эмиграция).

Характерно, что негативные последствия сворачивания воспроизводства человеческого потенциала, в первую очередь кадров высшей квалификации, носят отсроченный, но необратимый и неотвратимый характер, что связано с инерционностью демографических процессов.

Процесс изъятия ресурсов из сферы социального воспроизводства носит не столько субъективный, сколько объективный характер. Нарастающий ресурсно-демографический кризис заставляет бизнес и правительства сокращать социальные расходы, тем самым нарушая воспроизводство базовых общественных институтов и страт, в том числе системообразующих, объективно необходимых для устойчивого развития социума в долгосрочной перспективе.

Из этого с необходимостью следует, что в ситуации ресурсно-демографического кризиса прогресс становится возможным только за счет регресса в других сферах бытия, более массовых и инерционных, а также за счет регресса в других локальных социумах.

При этом кажущаяся управляемость постиндустриального социального регресса, инструментом которого становится постиндустриальное государство, не смягчает и не отменяет его отдаленных последствий. По сути, процесс ликвидации и демонтажа социальных институтов в качестве источника ресурсов в пользу социальных элит ставит проблему «пределов падения» – предела устойчивости общества, поставленного в ситуацию суженного воспроизводства.

Вершиной социального прогресса индустриальной эпохи стало социальное государство конца XX века в его «западном» и «восточном» вариантах. Возник глобальный рынок с неограниченным перетоком капитала и рабочей силы вне цикла общественного производства. Это привело к тому, что маргинальными стали оказываться не только отдельные социальные страты. В зону бедности попадает население целых государств глобальной экономической периферии.

Но если на пике индустриального прогресса высвобождаемые из сферы производства люди перемещались в сферу услуг, то в условиях сжатия экономической базы «государства благосостояния» население выталкивается за пределы системообразующих общностей, включенных в цикл экономического и социального воспроизводства, что влечет архаизацию и маргинализацию социальных структур и, как следствие, общественного сознания.

На практике это выталкивание из сферы материального и социального воспроизводства проявляется в форме повсеместного расширения страты «застойной бедности», где отчуждение индивида от базовых социальных институтов становится устойчивым, пожизненным и наследственным.

Показательно, что в условиях новой, «постиндустриальной» и «постнациональной» формы государства разрушаются в первую очередь социальные институты, которые связаны с государством и нацией, как социальной общностью его граждан.

Это ведет к тому, что альтернативные и параллельные социальные институты, не входящие в сферу действия государственного регулирования и регламентации, а это, в первую очередь, этнические и религиозные общности, актуализируются, вторгаясь в сферы общественного бытия, еще недавно бывшие монополией государства [361].

В то же время очевидно, что даже частичное вытеснение институтов национального государства, сложившихся на пике индустриализма, родо-племенной и религиозной архаикой – не что иное, как системный социальный регресс, влекущий далеко идущие последствия.

Актуализируясь в новых условиях в качестве инструмента межгрупповой конкуренции, сами по себе этнические социальные структуры, фрагментируя общество, не способны даже к простому воспроизводству сложившейся в рамках индустриализма материальной и социальной среды и интеллектуального потенциала, адекватного сложности современной техносферы.

Выход человечества и мирового хозяйства на «пределы роста» получил своевременную и адекватную оценку со стороны западных элит, заявивших об угрозе ресурсного и экологического кризиса в форме «демографического взрыва» (Роберт Макнамара, Генри Киссинджер), а также о необходимости стратегии «нулевого роста» мировой экономики («Пределы роста» и другие публикации «Римского клуба»).

В то же время «бунт элит» против национального государства не стал «бунтом» в буквальном смысле этого слова, а приобрел форму глобализации, исподволь превращающей закрытые и рационально управляемые национальные экономики в открытые системы, неподконтрольные государству. В них делокализованные и денационализированные корпорации и корпоративные элиты успешно манипулируют финансовыми ресурсами независимо от государственного регулирования кейнсианского типа.

Фактически уже с конца 70-х годов прошлого века началось становление и расширение глобального сектора экономики и глобальных рынков не столько на основе роста и кооперации производства, сколько на основе «экспорта издержек» глобальной экономики на геополитическую и социальную периферию мира.

«Экспорт издержек» глобализации принимает различные формы, из которых широко известны экспорт капитала под заведомо неокупаемые инвестиционные проекты (кредиты МВФ и МБРР) «развития» периферийных стран, а также неоколониальная (сырьевая) модель экономики.

Создание и расширение глобального сектора экономики создало и другие формы «увода» ресурсов из национальных экономик – уход бизнеса и корпоративных элит от «социальной ответственности» в безналоговые офшоры. То есть перехват ими прибылей и ресурсов социального государства, «приватизацию государства благосостояния».

Другое направление передела ресурсов в пользу «верхне-среднего класса» и корпоративных элит – глобализация национальных рынков труда, что выразилось в переводе реального производства в «новые индустриальные страны» (деиндустриализация) и массовый ввоз в индустриальные страны иноэтнической и «иноцивилизационной», но условно-бесплатной рабочей силы, ассимиляция которой в принимающее общество практически невозможна.

Таким образом, глобализация оказывается не очередным этапом всемирного прогресса, а началом регрессивного развития. В процессе этого видимость процветания определенных социальных страт и государств-лидеров достигается за счет целенаправленной маргинализации других государств и социальных страт, в том числе и самих стран «ядра», которые дистанцируются от ресурсных потоков и, соответственно, основных социальных институтов и «социальных лифтов».

Общепризнанными социальными феноменами глобализации являются, с одной стороны, кризис наций, а с другой – неожиданный и повсеместный всплеск этничности и религиозности. Регрессивное развитие социума при глобализации актуализирует рост этнической фрагментации нации. Все это происходит на фоне маргинализации и попадании в зону застойной бедности не только разного рода социальных страт, но и населения целых государств. Эти процессы не находят убедительных объяснений в рамках известных теорий этно– и нациогенеза.

Этнокультурную фрагментацию постиндустриального общества можно объяснить исходя из положения о том, что нация и этнос являются устойчиво и длительно сосуществующими, но при этом качественно различными общностями, которые формируются различными сферами человеческого бытия, имеют различный генезис и динамику развития, которые определяются нетождественностью их онтологических оснований.

И если онтологическая основа бытия этноса – непосредственная социальная наследственность, воспроизводящая этнос через образ жизни и структуру повседневности, то сущностное основание нации – сфера политики и государственного строительства, взаимодействие индивида с институтами государства и гражданского общества.

Отсюда следует, что нация и этнос – не последовательные стадии развития, а независимо сосуществующие, часто конкурирующие и во многом альтернативные феномены социального бытия. Так, доминирование национально-государственной идентичности оттесняет этническую на второй план и наоборот.

Сыграв роль субстрата, культурной почвы для строительства наций, государствообразующие этносы продолжают развитие в латентной форме, вновь проявляясь и активизируясь в условиях социального регресса – локального или глобального.

Так или иначе, устойчивая актуализация религиозного сознания и архаичного этноса на фоне системного кризиса нации, как общности, в рамках которой протекал социально-экономический прогресс последних столетий, является как признаком регресса, так и важнейшим фактором его ускорения.

Кризис нации, как интегрирующей общество социальной группы, объективно ведет к стихийному возврату, актуализации архаичных форм социальной организации, несовместимых с индустриальными формами общественного производства, и это противоречие постепенно приобретает явную форму.

Важнейшим индикатором становления глобального социального кризиса стал кризис национального государства. Если раньше кризис локального социума носил изолированный характер, то глобализация превращает локальный социум в открытую неравновесную систему, создавая глобальные каналы как стихийного «перетока» кризиса, так и управляемого «экспорта нестабильности», что качественно снижает устойчивость мировой системы.

Кризис национального государства идет как глобальный, почти синхронный процесс со сходными внешними проявлениями и социальными механизмами. Вместе с тем само превращение национального государства в открытую систему и синхронизация кризисных явлений в мировом масштабе не объясняют механизмов и движущих сил кризиса современных наций.

Смена вектора мирового развития от прогресса к переделу ограниченных ресурсов в условиях суженного воспроизводства с необходимостью ведет к изменению функций и форм современного государства, как самосозидающей сущности.

Сохранив и даже расширив возможности воздействия на общество, сохранив государственный аппарат, как инструмент воздействия на общество и отдельного индивида (в том числе и как инструмент принуждения), и его фактические полномочия, государство эпохи глобализации не самоустраняется из социальной жизни, но изменяет приоритеты и цели соответственно новым приоритетам элит.

Иллюзия «отмирания» современного постиндустриального государства в ходе его либерального реформирования порождается его последовательным отказом от политики расширенного воспроизводства нации, как интегрирующей социальной группы, и развития человеческого потенциала, игравшего ключевую роль в социальном прогрессе индустриальной эпохи.

Постиндустриальное государство «отмерло» для постиндустриальной нации, вследствие чего нация и национальные интересы перестали быть смыслом и целью современного государства, узурпированного элитами. Хотя название нового типа государства не устоялось, нейтральным, научно-корректным и наиболее точным названием будет «постнациональное» государство, что подчеркивает его радикальное отличие от национального государства индустриальной эпохи.

Вместе с тем, кризис современной нации не означает исчезновения государства, как такового.

Новое «постнациональное» государство становится орудием поэтапного отделения ресурсов от ресурсоемких по своей природе социальных институтов государства «всеобщего благосостояния». Целенаправленное высвобождение ресурсов из социальной сферы ведет к десоциализации и маргинализации как отдельных социальных страт, так и гражданских наций в целом, то есть представляет собой управляемый регресс в сфере общественных отношений.

«Постнациональное» государство не превращается в «ночного сторожа», а целенаправленно ведет демонтаж социальных институтов предшествующей эпохи, становясь проводником и заказчиком социального регресса.

Трансформация государства-нации в современный тип «постнационального» и даже «антинационального» государства, начавшаяся в конце прошлого века, зашла настолько далеко, что сегодня можно говорить о новом типе государства с иными приоритетами, целями и ценностями.

Источником ресурсов для постнационального, постиндустриального (постмодернистского) государства становится демонтаж базовых социальных институтов и функций государства всеобщего благосостояния (welfare state) индустриальной эпохи, явно «избыточных», с точки зрения современных элит, в условиях объективно достигнутых «пределов роста» и глобального ресурсно-демографического кризиса.

В итоге под видом «только» смены государственной экономической политики произошло качественное изменение онтологических основ государства индустриальной эпохи, все больше теряющего свою роль монопольного системообразующего центра всей политической, экономической и социальной жизни.

Что же касается ведущих социальных трендов, то расслоение, фрагментация и поляризация современной нации, как интегрирующей социальной группы, придают понятию «постнационального государства» глубокий смысл, подчеркивая, что кризис национального государства и нации является одним из атрибутов глобализации[362].

«Постнациональное» государство – иная социальная реальность с иными, чем у «государства большинства», приоритетами и целями. И как следствие – качественно отличная иерархия вызовов и угроз.

Неустойчивость, «небезопасность», конечность во времени субъектов современного исторического процесса становится еще одним атрибутом глобализации, так как в условиях кризиса концентрация ресурсов возможна только путем утилизации, демонтажа сложившихся социальных структур, что позволяет элитам перераспределять питающие их ресурсные потоки.

Перенаправление ресурсных потоков в другое русло неизбежно связано с разрушением ресурсной базы социальной структуры, то есть связано либо с конфликтом, либо с катастрофой и гибелью социального субъекта.

В постнациональном государстве иллюзия продолжения прогресса все более ограничивается отдельными стратами и анклавами за счет деградирующей социальной периферии. Социальная периферия глобального социума отсекается как от денежных потоков, так и от социальных институтов государства и гражданского общества, и прежде всего от нации, как базовой, системообразующей социальной общности.

И если на подъеме индустриализма общество развивалось путем создания системы социальных лифтов, инкорпорирования индивидов и групп в социальные институты, связанные с городской средой и промышленным производством, то глобализация – развитие различных форм социальной деградации и маргинализации, высвобождающих ресурсы для процветания элит.

Действие инструментов и механизмов перераспределения социальных издержек глобализации обычно сводится к росту экономического неравенства. Но главным механизмом социального кризиса современного государства становится регресс социальных институтов, связанных с воспроизводством человеческого потенциала, избыточность которого жизненно необходима обществу именно в кризисных условиях[363].

Таким образом, системная десоциализация, разрушение сколько-нибудь организованных социальных структур и общностей, противостоящих элитам в конкуренции за ресурсы, становится ключевым механизмом социального регресса.

Поэтому ведущая функция сросшегося с «постнациональными» элитами государства – демонтаж социальных институтов и десоциализация населения, поэтапно отчуждаемого от благ и гарантий «социального государства».

Это порождает не менее фундаментальную, чем проблема утилизации отходов ядерной энергетики, глобальную социальную проблему накопления «продуктов социального распада» уничтожаемых социальных структур. Этот процесс идет как в форме расширения десоциализированных и маргинальных страт общества, фактически неспособных вновь интегрироваться в общество, так и в форме деградации и размывания фундаментальных ценностей и символических ресурсов, сплачивающих индивидов и формирующих экзистенциальные основы бытия.

Но по мере развития социального регресса и нестабильности распад прежних социальных структур ведет не к глобальной конвергенции, а напротив, продуцирует широкое разнообразие дивергентных процессов, развитие новых, динамичных и нестабильных социальных форм, и феноменов, характерных для открытых неравновесных систем, в том числе и социальных.

Вместе с тем, популярный в течение последних трех десятилетий синергетический подход к социальным системам, в самых общих чертах объясняя волну «образования метастабильных структур» в потоке «энергии разрушения» прежнего мира, не дает и не может дать ключа к конкретным явлениям социогенеза.

Как показано выше, ведущим механизмом социального регресса являются фрагментация и деактуализация нации, как интегрирующей социальной общности, и регенерация других социальных институтов общества (в первую очередь этнических и религиозных), которые приобретают все больший вес в политической жизни, замещая институты национального государства.

Совершенно необъяснимым для науки прошлого века с постулатом о «необратимости» прогресса, всеобщности конвергентных процессов и, в частности, перерастании этносов в нации, стал повсеместный «ренессанс» этнического и религиозного сознания, которое не так давно считалось необратимо утраченным.

Эпоха глобализации качественно сменила направление, формы и механизмы развития, что связано со сменой фундаментальных границ, определявших ход социально-исторического процесса последних столетий.

Устранив прежние пространственные и политические ограничения системного прогресса, определявшего лицо индустриальной эпохи, когда экономическое и социальное развитие ускоряли друг друга, глобализация оказалась выходом человечества на материальные пределы роста, связанные с физической конечностью природной среды, а в духовной сфере ознаменовалась тяжелейшим экзистенциальным кризисом.

Ситуация тотального конфликта интересов, когда самосохранение и развитие возможно только за счет передела ограниченного ресурса, значит, что невозможный в прошлом веке социальный регресс объективно становится не только атрибутом, но и доминантой глобализации.

В этих условиях глобальная актуализация этнических и религиозных групп и кризис наций является не только индикатором, но и важнейшим социальным механизмом институализации системного социального регресса, отката к архаичным догосударственным формам социальных отношений и общественного сознания.

При этом даже предельная архаизация социальных институтов (например, в Африке, включая зоны длительных этнических конфликтов) органично и непротиворечиво сочетается с научно-техническим прогрессом – широким использованием потребительских вариантов высоких технологий: сотовой связи, цифровых сетей и медиатехнологий, спутниковой связи и позиционирования, глобальных транспортных сетей, биотехнологий (гибридных и генно-модифицированных растений) и др.

Такая только внешне парадоксальная совместимость социального регресса с научно-техническим прогрессом, характерная для глобализации, создает предпосылки для дальнейшей этнической фрагментации общества, как в локальном, так и в глобальном масштабе.

Одним из распространенных взглядов на глобализацию является концепция т. н. «глобальных проблем» – достаточно произвольно выстроенного иерархического перечня вызовов и угроз, требующих совместных действий стран–членов мирового сообщества под руководством определенных международных организаций, получающих для этого дополнительные международно-правовые полномочия и финансовые ресурсы.

В последнее время этот список возглавляют экологические проблемы, антропогенный характер части которых научно не доказан (в частности, глобальное потепление) и приоритетность которых, особенно для России с ее спецификой, отнюдь не очевидна. В списке глобальных проблем представлены и социальные проблемы в основном экономического порядка – бедность, неравномерность экономического развития и другие формы экономического неравенства.

При этом считается, что корни социальных проблем современности лежат в прошлом, что исключает решение путем воздействия на причины. Такое допущение позволяет утверждать, что необходимым условием решения глобальных социальных проблем считается продолжение и даже ускорение глобализации как в части глобализации экономик, так и в части дальнейшего сужения функций национального государства и его институтов – политических и, особенно, социальных.

Часть действительно острых социальных проблем, например, прогрессирующая деградация образования и науки, массовая неконтролируемая миграция и порожденная ею растущая этнокультурная фрагментация практически всех социумов, в официально признанных международными организациями списках глобальных угроз не значатся вообще.

Между тем многие глобальные проблемы, особенно социального порядка, являются не наследием прошлого, а объективным и неизбежным следствием настоящего, а именно нерационально форсируемой экономической и политической глобализации, то есть являются ее прямыми и неизбежными последствиями.

Это означает, что по мере дальнейшего развития глобализации и ее институтов атрибутивно присущие глобализации социальные проблемы будут обостряться вплоть до катастрофического уровня, а их преодоление возможно только на пути управляемого сдерживания глобализационных процессов в социальной сфере.

В полной мере это относится и к социальным проблемам этнического и религиозного порядка, значение и потенциальная опасность которых долгое время недооценивалась в ожидании глобальной этнокультурной конвергенции.

Однако вопреки прогнозам о всеобщей унификации, тенденции к усложнению, дифференциации, дивергентному развитию, неожиданно возобладало стирание пространственных и межнациональных границ, рост контактов и конкуренции между социальными субъектами вызвал компенсационные процессы межгрупповой дифференциации непространственного порядка.

Господствующий в глобалистике и массовом сознании экономический детерминизм игнорирует собственно процессы исторического развития, субъектами которого являются не экономические субъекты и не отдельные индивиды, а социальные общности и социальные структуры, важнейшими из которых остаются политические нации и этносы.

Возникает парадоксальная ситуация, когда экономическая и технологическая глобализация находятся в фокусе общественного внимания. В то же время ведущие социальные тенденции глобализации, среди которых важнейшую роль играют процессы этнокультурной (этноконфессиональной) дифференциации и фрагментации, все еще не осознаны научным сообществом ни как объективные закономерности развития, составляющие ее неотъемлемую сущность, ни как проблемы и угрозы глобального масштаба.

Между тем стимулом, результатом и мерой исторических процессов были и будут не макроэкономические показатели, а именно социальные процессы и изменения, определяемые процессами социогенеза. В то же время ставшие фетишем макроэкономические параметры являются важными, но далеко не единственными индикаторами собственно социальных изменений.

Известные списки «глобальных проблем» и «глобальных угроз» фиксируются на природно-ресурсных ограничениях роста экономики и народонаселения, но в то же время как глобальные социальные проблемы, прежде всего, проблема нарастающей этнокультурной дифференциации современных политических наций на этнические и конфессиональные группы, в этих перечнях отсутствуют.

Под прессом экономического мышления, редуцирующего системную сложность глобализации к экономике и политике, социальные механизмы глобализации, включая вызовы и угрозы именно социального порядка, не изучаются и даже не осознаются в должной мере, воспринимаясь либо как наследие индустриализма, либо как преходящие «болезни роста», либо как «историческая неизбежность», целенаправленное изменение которой «бесполезно».

Если понимать под глобализацией становление глобального рынка и его институтов, то глобализация, как процесс перехода к единой мировой экономике без национальных границ, де-факто завершена еще на рубеже веков.

Для современного, по сути, «постглобализационного» этапа развития общества, в значительной степени исчерпавшего потенциал конвергентных процессов и конвергентного развития, характерно преобладание процессов дивергенции и дифференциации, связанных с распадом, фрагментацией и дифференциацией локальных социумов, пространственные границы которых все больше стираются.

Вынужденная адаптация социальных групп и структур к новому, безбарьерному и прозрачному, но именно поэтому более конкурентному и нестабильному миру, вынуждает их усиливать собственные барьерные и защитные функции. На практике это означает усиление межгрупповой дифференциации локальных сообществ не только по социально-экономическим, но все в большей степени по этнокультурным (этноконфессиональным) основаниям.

И если для предшествующих этапов дифференциация (культурно-цивилизационная, этническая, политическая) носила в значительной степени пространственный характер, то в эпоху глобализации преобладает дифференциация непространственного порядка.

Основной механизм и основная предпосылка дифференциации и дивергенции – распад, качественное ослабление и социальная деактуализация национальных государств и гражданских наций, как системообразующих социальных групп, и связанная с этим деградация и фрагментация институтов и социальных групп более низкого порядка.

Кроме того, дифференциация и дивергенция – прямой результат кризисных и конфликтных процессов, связанных с тотальной борьбой социальных субъектов за передел все более дефицитных ресурсов, в ходе которой идет «отбраковка» и отчуждение от ресурсов не столько отдельных индивидов, сколько целых социальных групп.

В результате глобализация создает неразрешимые социальные проблемы в первую очередь для населения «старых индустриальных» стран, интересами которого мотивировалась глобализация.

Деактуализация гражданских наций и институтов гражданского общества ведет к реактуализации альтернативных гражданской нации социальных групп и идентичностей, в первую очередь этнических и религиозных групп, еще недавно считавшихся «рудиментами» доиндустриальной эпохи.

Актуализация этнических и религиозных групп и соответствующих форм групповой идентичности и массового сознания приобрела такие масштабы и значимость, что может рассматриваться как самостоятельная глобальная проблема.

Соответственно, архаизация массового сознания, связанная с его этнизацией и клерикализацией, сопровождается массовым возвратом к донаучным формам мышления, что, создавая угрозу регресса, не является препятствием для непосредственного потребления плодов научно-технического прогресса.

Архаизация массового сознания, фрагментация прежде единой нации на конфликтующие и конкурирующие этнические (шире, групповые, например, клановые) фрагменты вступают в противоречие с формами современного общественного производства. Это несоответствие порождает все более открытые формы не только этнических и религиозных конфликтов, но и системный регресс всего общества, которое все более фрагментируется на этнические и религиозные группы.

Сочетание неравномерности глобального демографического и экономического развития в условиях глобальной открытости порождает, в частности, массовые глобальные миграции, в ходе которых идет замещение и маргинализация коренного населения. Это ведет не только к экспорту социальной катастрофы с глобальной периферии, но и к неразрешимым межэтническим конфликтам, дополнительно усугубляемым тем, что тип воспроизводства населения в значительной степени определен не доходами, а принадлежностью к этническим и религиозным группам[364].

Таким образом, в условиях глобализации нетождественность наций и этносов, как сущностно различных социальных феноменов, проявляется в явном виде, в частности, в форме роста этнической и религиозной фрагментации гражданских наций.

Вопреки канонам экономического детерминизма, исчезновение привычных пространственных, политических и экономических барьеров не превратило и вряд ли превратит человечество в единый социальный субъект, «мировое государство», эволюционирующее к объективно предзаданному конечному состоянию, «концу истории»[365]. Более того, безусловно достигнутое единство нового глобального мира означает снятие пространственных и экономических барьеров между локальными социумами, игравшими для них важную стабилизирующую и защитную роль и тем самым качественно повышающими конкурентность и конфликтность глобального мира.

Растущая многосубъектность мирового процесса, участниками которого становятся этнические и религиозные общности, означает качественно иной характер глобализации – глобальное единство в глобальном противоборстве, когда мир объединился, но не в качестве «мирового государства», а в качестве поля перманентного глобального конфликта, уклонение которого невозможно в силу его тотального и универсального характера.

И действительно, размывание пространственных и административных границ ведет не к разрешению, а к обострению межцивилизационных, этнических, конфессиональных и межгрупповых противоречий, переходу старых геополитических и межгрупповых конфликтов в непространственные измерения.

Вместе с тем многосубъектная природа социальных вызовов и угроз, атрибутивно присущих глобализации, имеет и позитивную сторону – возможность маневрирования и управления, которая сохраняется не только на глобальном, но и на локальном уровне, но при этом определяется уровнем понимания актуальных социальных процессов. Глобализация представляет собой системный кризис, связанный с исчерпанием потенциала прогресса XIX–XX веков и перехода общества и системообразующих социальных групп, прежде всего гражданских наций индустриальной эпохи, к фазе нисходящего и кризисного развития. Такой взгляд на данное явление позволяет сделать вывод о том, что наиболее острые социальные проблемы современности являются не столько наследием прошлого, сколько объективным порождением глобализации. Это означает, что глобальные социальные проблемы современности не могут быть решены в рамках существующих устоявшихся взглядов на глобальное развитие. Т. е проблемы не имеют решения в рамках такой парадигмы, в основе которой лежит универсализация товарно-денежных отношений, негосударственных, «постгосударственных» и «постнациональных» форм бытия и приоритетов развития форм социальной жизни, которые во многом антагонистичны государственным формам социального бытия и развития.

На современном этапе глобализации национальные государства объективно слабеют, что включает как кризис отдельных полиэтнических государств и империй, так и объективное ослабление всех национальных государств. В данных условиях этнические общности актуализируются, существенно увеличивая влияние, в том числе и в качестве социальной основы политических субъектов (акторов), сопоставимых по влиянию с национальными государствами.

В условиях глобализации, то есть формирования все более связной глобальной социальной среды и актуализации этнических и религиозных общностей на фоне снижения значимости наций, как общностей, связанных с территориальными государствами, будет расти значение непространственных, межгрупповых границ между социальными субъектами. Это выразится в дальнейшей этнорелигиозной фрагментации социума, как на локальном, так и на глобальном уровне, что становится одной из основных глобальных проблем.

Из этого, в частности, следует, что преодоление негативных социальных последствий глобализации, связанных с фрагментацией крупных социальных общностей, возможно только на пути управляемого сдерживания глобализационных процессов.

Как отмечено выше, единственным и естественным противовесом этноконфессиональной фрагментации являются гражданские нации, многие из которых переживают глубокий кризис, но, тем не менее, сохраняющие роль системообразующих социальных групп, способных интегрировать фрагментированный социальный субстрат.

Глобализация, как качественно новая историческая эпоха, изменив сложившуюся систему социальных процессов, сделала явными ряд механизмов и особенностей социогенеза этносов и наций, которые не были проявлены или не играли серьезной роли в предшествующие исторические эпохи. Задача теоретического осмысления проблемы социогенеза в новых исторических условиях с неизбежностью ставит вопрос оснований теорий социогенеза, которые должны строиться на возможно более широких онтологических, гносеологических и социально-исторических основаниях, либо учитывать ограниченность этих оснований.

Сравнительный анализ известных теорий социогенеза показывает определенную ограниченность их гносеологических, онтологических и социально-исторических оснований, в результате чего они отражают лишь определенные аспекты социально-исторического процесса, ограниченные определенными сферами социального бытия и историческими рамками.

Так, известные теории социогенеза создавались в рамках отдельных научных дисциплин (истории, этнографии, социологии и др.), основывались на ограниченной определенными временными и цивилизационными рамками фактологической базе, на определенной парадигме социально-исторического развития, использовали определенный методологический аппарат, что неизбежно ограничивает область их адекватности определенными рамками.

Ограниченность социально-философских оснований проявляется в случае экстраполяции теории за рамки ограничений, в которых она создавалась.

Очевидно, что концепции социогенеза, претендующие на всеобщность и универсальность, должны, как минимум, учитывать ограниченность теоретических оснований уже известных теорий и подходов, что позволяет разграничить области их применимости.

В частности, расширение социально-исторического основания теории социогенеза потребовало рассмотрения генезиса и эволюции этноса и нации в более широком временном и культурно-цивилизационном контексте исторического развития, как параллельное и во многом самостоятельное развитие двух социальных сущностей (феноменов), длительно сосуществующих и взаимодействующих в течение ряда социальных формаций (исторических эпох). При этом каждой стадии исторического развития соответствует как свое соотношение этнического и национального, так и характерные исторические формы этнических и национальных общностей.

Расширение исторических и цивилизационных рамок социально-философского анализа процессов социогенеза позволило, в частности, обосновать существование ранних наций, как общностей, с необходимостью порождаемых политической сферой ранних государств, а также сохранение и последующую актуализацию этносов и этничности в эпоху индустриализма и глобализации, что проявляется в характерной форме этнической и религиозной фрагментации современных наций.

Эволюцию и генезис этноса и нации надо рассматривать в более широком временном и культурно-цивилизационном контексте исторического развития, учитывая, что этносы и нации длительно сосуществуют и взаимодействуют друг с другом в течение ряда социальных формаций (исторических эпох). Каждой стадии исторического развития соответствует как свое соотношение этнической и национальной сферы, так и характерные исторические формы этнических и национальных общностей.

Выводы по главе 3

1. Этнос и нация – качественно различные по онтологическим основаниям социальные общности, в которых индивид участвует одновременно. Одновременное участие индивида в этносе и нации как различных, но в значительной степени пересекающихся социальных общностях часто создает ложное впечатление о тождестве либо неразделимости этноса и нации, этнического и национального.

2. Нация и этнос – не последовательные стадии исторического развития, но параллельные и часто конкурирующие сферы общественного бытия. Актуализация этнической идентичности вытесняет на второй план национальную идентичность и наоборот, причем индивид одновременно входит как в нацию, так и в этнос. Этносы сохраняются в условиях глобализации, сохраняя культурную преемственность при смене социальных формаций, включая большинство населения. В условиях доминирования нации государствообразующий этнос продолжает латентное развитие, обратимо уходя в тень нации, с которой часто отождествляются, и вновь актуализируется при кризисе национального государства.

3. Различие этноса и нации, как социальных феноменов, заключается не столько во внешних атрибутах (в частности, в признаках принадлежности), сколько в механизмах функционирования и воспроизводства. Онтологические основания нации лежат в политической сфере жизни общества с характерной для нее подвижностью и изменчивостью.

4. Генезис этносов, развивающихся существенно более инерционно и эволюционно, онтологически связан со сферой повседневности (сферой повседневного бытия, которая обычно понимается как обыденная, во многом не опосредованная денежным обменом, производственная и обслуживающая деятельность, передаваемая и воспроизводимая на основе культурных образцов, обычаев, стереотипов социального поведения).

5. В условиях глобализации нетождественность наций и этносов, как существенно различных социальных феноменов, проявляется в явном виде, в частности, в форме роста этнической фрагментации гражданских наций.

6. Индивидуальная значимость для индивида специфичных для общности ролей и статусов влияет на самоидентификацию и общесоциальную значимость этносов и наций, а также соответствующих социальных структур и институтов. Деактуализация участия в общности может обратимо перевести участие в ней в латентную форму. Так, деактуализация этничности в индустриальную эпоху создала иллюзию исчезновения этносов или трансформации этносов в нации.

7. Для этноса, в том числе современного, латентно существующего в тени политических общностей, характерны устойчивые и передающиеся в рамках общности поведенческие, культурные (в том числе языковые) и ментальные стереотипы и особенности. Это создает возможность опознания членов этноса и, соответственно, этнической дифференциации, возникновению этнической идентичности, что создает основу для актуализации этнических общностей в условиях глобализации.

8. Двойная, этническая и национальная, идентичность отражает феномен одновременного участия индивида в этносе и нации, как сосуществующих общностях, имеющих различную онтологическую основу.

9. Типичная гражданская нация может включать более одного этноса (полиэтническая нация), а этнос может одновременно входить в несколько наций (полинациональный этнос). Достаточно полное совпадение нации и этноса (моноэтническое или «мононациональное» государство), связанное с исторически сложившимся близким совпадением этнической территории государствообразующего этноса и территориальных границ национального государства, – возможный, но не единственный вариант соотношения нации и этноса. В условиях глобализации происходит качественный рост полиэтничности гражданских наций и полинациональности этносов, что создает объективные предпосылки для этнокультурной фрагментации локальных социумов.

10. В условиях ослабления национального государства, включая как кризис отдельных полиэтнических государств и империй, так и объективное сужение роли государства и его институтов в результате экономической глобализации, этнические общности актуализируются, существенно увеличивая влияние.

11. В условиях глобализации этническая и религиозная фрагментация локальных сообществ становится одной из ключевых глобальных проблем, имеющих самостоятельное значение.

ГЛАВА IV

МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗАЦИЯ КАК ФАКТОР ФРАГМЕНТАЦИИ СОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА

4.1. КУЛЬТУРА ЭТНИЧЕСКАЯ И НАЦИОНАЛЬНАЯ

С точки зрения культурологии, параллельное пребывание этнических меньшинств, участвующих в полиэтнической нации, в поле двух культур – этнической и общенациональной, достаточно очевидно. Это позволяет говорить об дуализме этнической и национальной принадлежности члена современного общества, в котором доля этнических меньшинств составляет, как правило, от четверти до половины населения.

Однако дуализм этнической и национальной культуры характерен и для государствообразующих этносов и проявляется в форме дуализма народной и элитарной культуры.

Как гражданин своего государства, участник нации и ее социальных институтов, индивид существует в рамках общенациональной культуры, ведущим атрибутом и маркером которой является государственный язык. Участию индивида в нации соответствуют определенные социальные роли и статусы, например, учащийся, налогоплательщик, участник судебного процесса, избиратель и т. п.

В то же время, будучи участником негосударствообразующей этнической группы (меньшинства), индивид существует в рамках этнической культуры, выполняя специфические для этноса социальные роли (сын, отец, муж, участник ритуала и др.) и пользуясь при этом этническим языком, хотя и этнический язык не является обязательным условием этнической принадлежности, этнической самоидентификации и участия в этнической культуре.

Однако дуализм национальной и этнической культуры, связанный со специфическими для каждой общности социальными ролями и статусами, проявляется и в случае моноэтнических наций (хотя моноэтнических практически нет), так как индивид одновременно участвует в государствообразующем этносе и в нации. В этом случае обычно принято говорить о «неразделимости» и «единстве» национальной и этнической культуры, которая якобы неделима на этническую и национальную компоненты.

Между тем, нетождественность этноса и нации проявляется, в частности, в дуализме культуры, которая имеет этническую и национальную составляющие даже в условиях моноэтнических наций[366].

Этническую культуру можно определить как «совокупность форм человеческой деятельности, обретенных знаний, образцов самопознания и символических обозначений окружающего мира, выступает в качестве структруообразующей основы этноса, обеспечивающей его целостность и способность в автономному устойчивому развитию»[367].

По Ю.В. Бромлею, именно в рамках этнической культуры формируется этническое самосознание и историческая память, способность воспринимать мир как уникальный и неповторимый и стремление сохранять этот мир через систему традиций. При этом традиционализм этнической культуры обусловлен тем, что изначально она сформировалась как культура бесписьменная.

Этническая культура представляет общность символическую и культурно-языковую, порожденную опытом совместного проживания на определенных территориях и удобством совместной хозяйственной деятельности и обороны от соседей. Специфической особенностью этнической культуры является опора на традицию и настроенность на воспроизведение принятых образцов жизненной активности как в области поведения, так и в области мышления. Эта культура консервативна, практически не подвержена влиянию других культурных традиций, мало приспособлена к диалогу вследствие своего стремления к консервации и доминированию охранительных тенденций.

Культура же больших государствообразующих этносов, на базе которых и возникли государства, хотя и обладает похожими характеристиками, но более пластична и более активно интегрирует этнические культуры. Этносы могут взаимодействовать между собой, их культуры сближаться вплоть до полной ассимиляции. В условиях единого государства разного рода взаимодействия, экономические, брачные, дружеские, и другие социальные отношения между людьми, входящими в различные этнические группы, усиливаются. В таком случае происходит слияние исходных этносов, занимающее ряд поколений.

Национальная культура же, что вполне естественно, в своей основе опирается на культуру государствообразующих этносов. Культурно-символическая основа государствообразующего этноса используется культурными элитами государства как база для национально-культурного строительства, выработки национально-государственной культуры. Тем не менее, национальная культура вбирает в себя культуру и малых этносов, включенных в общее политическое поле.

Национальная культура создается целенаправленно политическими методами, которые консолидируют как политическую элиту, так и другие виды элит, на демографической базе одного или нескольких этносов, вокруг которых возникло государство. Тем не менее, любое полиэтническое государство активно интегрирует в общенациональные культурные элиты и представителей этнических групп, входящих в общее политическое поле.

Этническая культура государствообразующего этноса, взятая как основа для строительства нации, достаточно легко дифференцируется от национально-государственной культуры.

Феномен исторически длительного сосуществования двух культур – этнической и национальной – в культурологии прослеживается в форме дифференциации «народной», «этнографической» культуры от «высокой», «цивилизационной» или «имперской», национальной (национально-государственной) культуры, создаваемой и транслируемой элитами в рамках социальных структур, связанных с государством.

В частности, в рамках культурологии устойчиво констатируется исторически длительное сосуществование двух различных, хотя и связанных, культур: традиционной культуры исходной этнической общности и культуры нации, различных по времени возникновения, механизмам воспроизводства и развития, конкретному содержанию.

В работе[368] выделены характерные атрибуты национальной и этнической культуры. «В значительной степени традиционализм этнической культуры связан с тем, что в своем начальном варианте она сформировалась как культура бесписьменная. Информация в этнической культуре, как правило, аккумулирована в человеческом опыте, и по преимуществу предстает в неотчужденном в знаковую форму, вербальном, оро-акустическом варианте, естественным образом ориентирующем на воспроизводство».

Основной атрибут «народной» культуры, как культуры исходной этнической общности, – ее воспроизводство через устную традицию, сферу повседневности, в рамках специфичных для этноса отношений и взаимодействий, недифференцированность социальных институтов, связанных с воспроизводством культуры, а также недифференцированность культурных элит, проявленная в деперсонализации традиций и образцов народной культуры.

Таким образом, этническая культура, будучи основана на самовоспроизводстве культурной традиции через структуры повседневности, приобретает такие характерные черты, как устойчивость во времени и определенная независимость от политической сферы и государства и его институтов.

Дуализм двух культур, этнической и национальной, связанных с участием индивидов в этносе и нации, обозначенных как «народная» и «цивилизационная», и их отличия по формам развития и воспроизводства рассмотрен в статье В. Лукова: «Народная культура – совокупность исходных форм жизнедеятельности народа. К ним относятся: уклад повседневной жизни, мифология и ритуальные действия, традиции, ценности, идеалы, моральные нормы, отношение к детям, женщинам, старикам, героям, преступникам. Существенную часть народной культуры составляют исторические предания, народные формы искусства (устное народное творчество – фольклор, народная музыка и инструменты, народные танцы, народная живопись, костюмы, украшения, предметы быта, народная архитектура (изба, храм)). В народную культуру входят и военные искусства.

В народной культуре большое место занимает эмоциональный пласт: смеховая народная культура, праздники, торжественные и таинственные обряды, культура оплакивания, прощания, переживание несчастья.

Все эти элементы создают народную культурную идентичность, то, что издавна называется народным духом.

С точки зрения тезаурусного подхода, они в совокупности составляют единую тезаурусную конструкцию, которая входит в центр национального культурного тезауруса. В цивилизованном обществе эта конструкция нередко находится в тени, даже оттесняется в сферу коллективного бессознательного, полуосознанного, фонового культурного материала»[369].

Фактически в приведенном выше описании «народной» культуры, противопоставляемой культуре «цивилизационной», дается детальная культурологическая характеристика культуры этнической общности, в рамках которой она воспроизводится, включая механизмы ее воспроизводства через сферу повседневности и ранние этапы социализации, с акцентом на ее параллельное развитие со второй, «цивилизационной» культурой.

Фактическая тождественность «народной» культуры и культуры этнической общности в представлении культурологов в общем социально-философском дискурсе достаточно очевидна: «Особое место в иерархии видов культуры занимает народная культура, которая представляет собой устойчивую совокупность обычаев, верований, миропониманий, мировоззрений, правовых, этических и эстетических норм, сложившуюся в ходе исторического развития человеческих отношений – от первобытно-общинного уровня до формирования наций и национальной культуры – и востребованную в своих образцах. Будучи достаточно стабильной и относительно устойчивой системой, она вбирает в себя стереотипы, традиции и нормы повседневной жизни и передает их от поколения к поколению»[370].

«Специфика народной культуры состоит в том, что ее базовые элементы, ее «онтология», заключены прежде всего в реальном действии. В генезисе духовной культуры первичен ритуал, в котором человек повторяет, тиражирует поступки обожествленного предка, демиурга, и тем самым поддерживает существование мира»[371]. Здесь отмечены все культурологические атрибуты типичной этнической общности: воспроизводство и трансляция культуры через сферу повседневности путем непосредственного повторения традиционных, стереотипных действий и отношений (в том числе ритуалов), отсутствие дифференцированных культурных элит, неписьменный характер коммуникации и др., что позволяет говорить о тождественности понятий народной и этнической культуры.

Отличаются и национальные культурные паттерны от этнических. Согласно А.Л. Креберу и С. Клакхону[372], культурные паттерны – определенные шаблоны поведения. Они имеют символическую основу для передачи и основанные на достижениях конкретных человеческих групп и индивидуумов, сгруппированных в структурированные социальные группы. При этом каждая культура включает широкие «высшие общие факторы», на основании которых строятся паттерны поведения и для поведения.

Соответственно, паттерны, как основные и повторяющиеся элементы культуры, должны пониматься отдельно от социальной структуры. Это связано с тем, что глубокие структурные паттерны социальной организации рассматриваются как весьма устойчивые явления, медленно поддающиеся трансформации. «Все уровни культуры трактуются как подверженные паттернированию, но не все в той же самой степени или на той же самой стадии осознания»[373].

Т. е. культурные паттерны изменяются медленней, чем социальная структура: после трансформации социальной структуры культурные паттерны еще должны измениться и традиционализироваться. Это связано с тем, что культура представляет собой обобщенный опыт взаимодействия локального социума с окружающей средой и с социальным и политическим окружением. Изменение природного и социального окружения вызывает изменения социальной структуры социума. Опыт же взаимодействия с окружающей социальной и природной средой изменившейся структуры нарабатывается и закрепляется в форме культурных паттернов достаточно длительное время. Достаточно длительное время уходит на возникновение и традиционализацию новых культурных паттернов. Таким образом, из теории паттернов следует то, что паттерны относительно независимы от социальной структуры. Это означает то, что нельзя однозначно рассматривать преемственность паттернов, генерируемых этносом, паттернам национальной культуры. Данное явление, собственно, и проявляется в процессе становления и развития этносов и наций.

Характерно, что концепция культурных паттернов позволяет достаточно четко дифференцировать культурные паттерны, связанные с определенной социальной группой или общностью, причем паттерны, связанные с участием в этносе и в нации, различны не только по содержанию, но и по механизму воспроизводства.

Так, культурные паттерны, формируемые этнической культурой, меняются гораздо медленнее паттернов национальной культуры. В то же время культурные паттерны, связанные с нацией, динамично отражают изменения в политической сфере общества.

В качестве примера можно привести культуру современной России, которая значительно отличается от культуры СССР. Смена формы политической организации влечет изменение национальной культуры, хотя в определенной части и сохраняет преемственность. -же культура меняется значительно медленней, сохраняя преемственность в гораздо большей степени.

Поскольку культура порождается социальной структурой и есть атрибут социальной структуры, в последние десятилетия культурологи отмечают возникновение глобальной культуры, порождаемой глобальными и транснациональными социальными структурами. В настоящее время существуют относительно малочисленные, в сравнении с человечеством, транснациональные и глобальные социальные группы и структуры (например, корпоративные), имеющие относительно слабые связи с исходными национальными общностями.

Однако следует отметить, что, поскольку глобальная общность, охватывающая большинство мирового населения, в настоящее время находится в процессе становления и не играет в жизни обычного индивида ведущей роли, и, соответственно, не определяет его ведущую идентичность. Это происходит во многом благодаря тому, что глобалистская культура является сильно дифференцированной в зависимости от социальной группы, на которую она транслируется. Так, для основной массы населения она проявляется в виде культуры потребления, тяготеющей к унификации по всему миру. В то же время для верхних социальных страт глобалистская культура проявляется в первую очередь в виде вненациональной политической, социальной и корпоративной культуры.

4.2. «ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ» И «ИМПЕРСКАЯ» КУЛЬТУРА КАК СИНОНИМЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ

Как уже было сказано ранее, в отличие от этнической, национальная культура связана с политической сферой и прежде всего с государством и его институтами.

Национальная культура, в основе которой лежит культурный субстрат государствообразующего этноса, является основным инструментом нациогенеза, формируемым культурными элитами нации на основе языкового и символического наследия исходного этноса.

В отличие от этнической культуры, национальная культура создается целенаправленно посредством политических институтов, которые консолидируют как политическую элиту, так и другие виды элит.

Национальная культура создается на базе одного, реже – нескольких этносов, вокруг которых возникло государство. Тем не менее, любое полиэтическое государство активно интегрирует в общенациональную культурную элиту представителей всех этнических групп, входящих в общее политическое поле.

«Национальная культура связана с функционированием государства и основывается не только на территориальном и языковом единстве и не только на общей письменности, религии и законе. Т. е национальная культура основана на самых различных принципах интеграции, регуляции и организации, которые задаются национальным государством»[374].

Фундаментальное отличие национальной и этнической культур заключается в том, что национальная культура для своего воспроизводства нуждается в государстве и его институтах (государственный аппарат, образование и др.), а этническая культура создается и транслируется (самовоспроизводится) посредством структур повседневности, которые и являются основой существования этноса.

Национальная культура, как и сама нация, формируется и воспроизводится в рамках государства, в то время как этническая культура транслируется путем самовоспроизводства в ходе повседневного бытия.

В статье[375] характеризуется «цивилизационная» культура и дается развернутая характеристика культуры национальной общности (национальной культуры) и ее базовых отличий от этнической, «народной»:

«Между тем, вторая культура (если считать народную культуру первой) имеет признаки, которые никак не покрываются ни термином «официальная», ни термином «серьезная».

Фиксация текстов, сведений, информации на письме, формирование авторства с постепенным утверждением авторского начала в искусстве как основного – это только филологическая характеристика этой культуры.

А можно дать и более широкую, общегуманитарную характеристику, в которой займут свое достойное место появление государственных форм управления обществом, кодификация права, возникновение наук и светских искусств, канонизация роли религии и церкви в воспитании и духовном совершенствовании человека, технические развитие, городской уклад жизни, искусство войны, придворная жизнь. Все это воспринимается как единая культура, но терминологически не объединено.

Можно дать негативное определение – это то, что не входит в народную культуру (в смысле, разъясненном выше). Но вместе с тем в названных и подразумеваемых признаках и формах рассматриваемой культуры есть нечто общее, позволяющее дать не только негативное, но и позитивное определение».

Фактически под именем второй, «цивилизационной», культуры приводится развернутое определение культуры национальной общности с ярко выраженным акцентом на особую роль политической сферы, письменного национального языка и особую роль национальных культурных элит.

Фиксация исследователя на полиэтничности и, соответственно, этнической и религиозной поликультурности (мультикультурности) ряда крупных наций порождает трактовку национальной культуры как «имперской» (собственно, как и часто используемое, но нечетко определенное понятие «имперской нации», подчеркивающее полиэтничность нации)[376]: «В современном научном знании уже устоялось представление об империях как политико-культурных образованиях Нового времени, вследствие чего на имеющихся концепциях заметен след недавнего имперского прошлого. На настоящий момент можно выделить два доминирующих подхода в определении сути имперской культуры.

Первый подход заключается в отождествлении имперской культуры с общественным сознанием. Б. Малиновский, Э. Сейд, С.В. Лурье и ряд других авторов склонны определять имперскую культуру как проявление психоментальных установок конкретного этноса, доминирующая роль которого в определенных условиях становится притягательной для иных этнических культур.

По их мнению, имперская культура – культура имперского (то есть государствообразующего) этноса, выполняющая функцию механизма снятия этнокультурных противоречий в рамках единой социокультурной системы, объединенной политически.

Второй, инструменталистский, подход, сводит изучение имперской культуры к анализу конкретных сфер общественной жизни, через которые культура себя проявляет и интерпретируется в качестве инструмента идеологического воздействия имперской элиты на подданных империи. Элита выступает в качестве носителя и основы воспроизводства имперской культуры в неимперском культурном поле.

Таким образом, «имперская» культура, базируясь на культуре государствообразующего этноса, но не тождественная ей, интегрирует этнические меньшинства, то есть является национальной культурой типичной полиэтнической нации.

Таким образом, в культурологическом дискурсе понятия «цивилизационной» и «имперской» культуры тождественны понятию национальной культуры. Фиксируемый культурологами устойчивый дуализм «народной» и «высокой», «имперской» и «цивилизационной» культуры – это следствие сосуществования этноса и нации, как нетождественных социальных общностей, культура которых дифференцирована по ряду оснований, прежде всего, по механизмам воспроизводства. Если этническая культура воспроизводится через традиции и структуры повседневности первичной группы, то национальная культура создается и воспроизводится при посредстве политической сферы, государственных институтов и товарно-денежных отношений (СМИ, издательское дело, театр, кинопроизводство и т. д.).

4.3. КРИЗИС ВЛАСТИ КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН

В современных условиях глобального размывания границ локальных социумов теории политической власти, построенные на идеализированных моделях государства XIX–XX веков с характерной для них тотальностью и моноцентричностью власти, в значительной степени теряют свою применимость.

Характерно, что в XX веке властные отношения и субъекты власти, не связанные с государством (этнос, религия, обычное право), игнорировались как «несуществующие», несущественные или «отмирающие». Так, в «зону невидимости» общественных наук надолго попали современные этносы, объявленные «фантомами», «пережитками» и «атавизмами» массового сознания вплоть до их неожиданного выхода на политическую арену в XXI веке[377]. Современный этап глобализации характеризуется тем, что разрушаются миропорядок и социальные институты общества, возникшие в период осевого времени и заканчивая индустриализмом XX века. Очевидно, что идущее на наших глазах разрушение миропорядка проявляет и делает явными его скрытые базовые механизмы и структуры.

Глобализация объективно стала грандиозным социальным экспериментом, вскрывающим сущность базовых социальных институтов путем их последовательного демонтажа в исторически кратчайшие сроки, на протяжении жизни наблюдателя, сделав явными многие фундаментальные социально-исторические процессы, связанные с социогенезом, которые не были проявлены ранее.

Так, изучение этнической фрагментации наций, сопряженной с кризисом национального государства, позволило выявить и сформулировать качественные различия этноса и нации, как нетождественных социальных общностей, формируемых различными социальными механизмами и имеющими различные онтологические основания, в которых индивид участвует одновременно. Анализ процессов глобализации позволил изменить взгляд на природу национального и этического и их генезис в историческом процессе.

Системный кризис современных наций в условиях глобализации позволил сформулировать новый подход к эволюции нации, как общности политической природы, возникшей гораздо раньше Нового времени. Длительно сосуществуя с этносами, ранние исторические формы нации, обладающие ее основными чертами, формировались в рамках ранних государств. Одновременно участвуя как в нации, как политической общности, так и в этносе, онтологическое основание которого определяют структуры обыденного бытия, индивид испытывает одновременное влияние как этнической, так и национальной культуры.

Впервые дуализм этнической и политической (государственной) принадлежности человека возник в осевое (поворотное – axial) время, когда произошел качественный переход развития от этнической эволюции с ее социобиологической природой к возникновению и эволюции государств, имеющих социально-политические основания своего существования и способных в исторически ничтожные сроки консолидировать громадные пространства и разнородные этносы. При этом этнос не исчез, а перешел на уровень обеспечивающей подсистемы нового, политически сконструированного социума.

Политика отделилась от социальных структур, в то время как этническая компонента политики ушла в тень, сохранившись на цивилизационной периферии и консервируя этнографическую периферийность. Характерно, что К. Ясперс завершает осевое время возникновением полиэтнических и мультикультурных эллинистических государств, завершивших период бурного социально-государственного строительства предшествующих веков.

По сути, осевое время было периодом интенсивной апробации, естественного отбора и сравнительного испытания на прочность, конкурентоспособность и устойчивость самых разных социальных и политических моделей, выстроенных на различном этнокультурном субстрате. Оно было временем интенсивного социального, религиозного и политического экспериментирования, захватившего пространство земледельческих культур от Средиземноморья до Китая, причем выдающиеся исторические фигуры того времени были не только пассивными интерпретаторами и теоретиками, но и активными социальными экспериментаторами.

Именно на этом громадном, разнообразном и жизненно важном для выживания конкурирующих социумов практическом опыте государственного строительства и выросли философские учения, отделившие философию от мифа и заложившие основы социально-политической теории, определившей облик последующих двух тысячелетий.

Более того, сложившиеся в осевое время религиозные и философские системы были не только источником, но и порождением периода первоначальной эволюции политического государства, сменившего, поглотившего и вытеснившего на геополитическую периферию догосударственные формы социальной организации.

Введя понятие осевого времени, Карл Ясперс сконцентрировал внимание на генезисе философских учений, опустив качественный скачок в социальном развитии соответствующих обществ, поднявшихся над родо-племенными отношениями с их социобиологическими корнями на уровень гражданских обществ, протонаций, в которых этническая, родо-племенная идентичность отошла на второй план.

Сегодня мировая история завершает двухтысячелетний виток, принудительно возвращая человечество к проблематике осевого времени. В глобальном масштабе идут процессы деструкции и примитивизации крупных социальных систем, зародившихся в осевое время. Вопреки ожиданиям, крупные индустриальные и постиндустриальные нации распадаются на этносы; вопреки фантастическому взлету науки, идет обвальный возврат к этнизму, радикальной теократии и другим формам архаического группового сознания. Сегодняшний этап глобализации знаменует новое осевое время, осевое время-2 – исторический поворот, качественно меняющий всю социальную реальность[378] [379].

Принцип одновременного участия индивида более чем в одной социальной общности (группе) позволил найти продуктивный подход и к проблеме оснований власти, то есть к первичным социальным механизмам подчинения[380]. В частности, одновременное участие индивида в этносе и в нации объясняет механизм системного кризиса государственной власти по мере нарастания этнической и конфессиональной фрагментации общества.

Основа такого подхода – достаточно очевидное утверждение, что отношения власти и подчинения связаны с наиболее значимыми социальными позициями, статусами и социальными ролями, отражающими место индивида в определенной устойчивой системе отношений, социальной структуре. Эти значимые статусы и роли возникают в рамках ведущих, системообразующих групп, определяющих общественные отношения прежде всего в рамках гражданской нации. Изменение социальной значимости групп означает изменение всей системы власти, переход власти к другим социальным группам и субъектам власти.

Одновременное влияние на индивида этнической и национально-государственной культуры, формируя самоидентификацию индивида, оказывает существенное влияние на его отношение к институтам власти. Характерно, что мультикультурализация современных обществ, актуализируя и повышая роль и влияние этнической культуры, способствует развитию альтернативных институтов власти, до этого находящихся в латентном состоянии внутри этнических групп, то есть порождает кризис власти, многовластие.

Власть, как социальный институт и система властных отношений, связана с определенной социальной общностью (группой) и действует исключительно в ее рамках. Одновременное участие индивида в различных группах (общностях) означает одновременное участие в альтернативных системах властных отношений, связанных с различными социальными статусами и ролями. В ряде случаев участие в различных системах властных отношений порождает конфликт интересов[381].

Примерами кризиса национального государства в результате этнической фрагментации общества может служить бывшая Югославия, система постсоветских этнических конфликтов, а также нарастающая волна нестабильности на Ближнем Востоке. Так, Египет и Турция стали ареной борьбы государства и религиозных экстремистов, претендующих на всю полноту политической власти.

В случае Сирии, этническая фрагментация еще недавно стабильного общества приобрела необратимый характер, не оставляющий надежд на быстрое урегулирование, так как в рамках этнокультурных групп сформировались свои властные отношения.

При этом этнические группы, формируя политические институты, все чаще приобретают транснациональный, глобальный характер.

Таким образом, в условиях кризиса современного, постиндустриального, государства фрагментация (дуализм) оснований власти, связанная с этнокультурной фрагментацией социума и участием индивида более чем в одной социальной общности, переходит в явные формы. Усиленный кризисом национального государства дуализм идентичности и кризис оснований власти переходит в форму «горячих» этнонациональных конфликтов.

Для анализа кризиса социума и государства в эпоху глобализации власть рассматривалась как свойство социальных структур, позволяющее им сохранять относительную устойчивость в ходе социальных изменений. Она обладает следующими характеристиками и атрибутами[382] [383]:

● Власть, как устойчивая система взаимодействия субъекта и объекта власти, не существует вне определенной социальной группы.

● Власть в своей основе связана с принадлежностью индивида к социальной группе и с местом индивида в системе ее социальных связей.

● Идентичность индивида есть субъективное отражение участия индивида в объективно существующей социальной группе.

● Одновременно участвуя во многих социальных группах (феномен одновременного участия) и обладая соответствующим набором социальных статусов и ролей, индивид тем самым одновременно участвует в характерной для каждой группы системе властных отношений.

● Ключевым звеном любой системы власти являются социальные механизмы подчинения, имеющие сложную, системную социальную природу и обычно называемые основаниями власти. Разрушение оснований власти ведет к разрушению властных отношений.

● Зависимость индивида от субъекта власти определяется значимостью для него социальных статусов и ролей, связанных с участием в соответствующей группе и входящих в его статусный набор. Соответственно, возникновение, распад или ослабление социальной группы либо входящих в нее социальных структур ведет к изменению набора статусов входящих в группу индивидов и тем самым меняет систему подчиненности индивидов субъектам власти. В случае, если такой процесс носит групповой или массовый характер, возникает социальный кризис, в ходе которого меняется система власти и иерархия ее субъектов.

● Включение или исключение индивида из социальной группы, актуализация и деактуализация (утрата) отдельных социальных статусов, смена идентичности (иерархии идентичностей) меняет его подчиненность (зависимость). В случае, если такой процесс изменения набора социальных статусов и участия в группах носит групповой или массовый характер, меняется система власти и иерархия субъектов власти. Верно и обратное – изменение властных отношений влечет трансформацию тех социальных структур и социальных групп, в рамках которых эти отношения действуют.

● Системообразующей социальной группой, в рамках которой действует государственная власть, является гражданская нация, поскольку именно с ней связаны ведущие, наиболее общественно значимые социальные статусы, определяющие место индивида в социальной иерархии, его социальную перспективу (социальные лифты) и доступ к распределению ресурсов.

● Помимо нации, основными социальными группами, определяющими социальное бытие человека, являются этнос, религиозные и корпоративные группы. В случае распада или деактуализации нации этнические, религиозные и корпоративные группы выходят на первый план и формируют свои системы власти, параллельные государственной, заполняющие «вакуум власти». Типичные результаты такой инверсии оснований власти – этнический сепаратизм и теократические революции, полностью или частично уничтожающие светскую, то есть национальную, государственность.

Проблема генезиса и воспроизводства власти неотъемлема от проблемы оснований власти, то есть социально обусловленной готовности индивида и группы к подчинению и сотрудничеству со структурами власти. При этом отношения власти и подчинения связаны с важнейшими для индивида социальными позициями, ролями и статусами, изменение которых означает изменение всей системы власти, переход власти к другим социальным группам и субъектам власти.

Подчеркнем, что социальная роль государства гораздо шире собственно политической власти. Это не только непосредственная политическая власть и ее институты, часто редуцируемые до «власти-насилия», но и нормативное (ценностное, идеологическое) регулирование, управляющее широким кругом социальных процессов в широком круге социальных групп. Не менее существенно прямое участие государства в экономических отношениях, опосредующее власть через процессы обмена и через посредство законодательного регулирования, где государство определяет широкий круг социальных отношений в других социальных группах (семейное право и др.).

Основания власти формируются и прямым участием государства в системе воспроизводства населения, прежде всего т. н. «человеческого потенциала», и культурного кода, подразумевающего интеграцию новых поколений в систему общественных отношений, включая систему власти. В этом отношении конструктивистский подход, рассматривающий нацию как политический конструкт элит, достаточно адекватен.

Более того, властные отношения в рамках государства и, соответственно, в рамках нации, антагонистичны властным отношениям в рамках других крупных и значимых социальных групп, например, в рамках этносов и религиозных общин с их обычным правом (например, шариат, адат, кровная месть, кастовые традиции…), а также властным отношениям со стороны альтернативных субъектов власти.

Современное «постнациональное» государство с его открытым отказом от «государственного патернализма» и ставкой на негативные стимулы, одностороннюю тотальную регламентацию и контроль частной жизни, объективно разрушает основания власти, толкая граждан на интеграцию в негосударственные и ненациональные социальные группы, альтернативные деградирующей нации.

Сужение экономической роли «постиндустриального» государства, включая такой объективный критерий, как сокращение его доли в ВВП, является очевидным сокращением ресурсной базы власти при одновременном расширении ресурсной базы альтернативных субъектов власти, функционирующих на локальном и глобальном уровне. Таким образом, происходит деактуализация нации, как социальной группы, в экономическом отношении: принадлежность к нации, устойчивая ориентация индивида или группы на определенное государство не дает дополнительных социальных и экономических возможностей.

Более того, в условиях глобализации и «денационализации» экономической сферы объективно исчезают общенациональные экономические интересы, в прошлом формировавшие национальные государства и национальную идентичность. Идет дробление общенациональных интересов на интересы групп более низкого порядка. Актуальна не национальность, а транснациональность, позволяющая извлекать выгоду из альтернативности участия более чем в одной нации. Однако экономическая деактуализация нации, как социальной группы, обесценивая связанные с ней социальные статусы, позиции и возможности, тем самым разрушает и основания власти: подчинение, как плата за включенность в нацию, все в меньшей степени окупает получаемые возможности, преимущества и гарантии. Самоочевидный вчера, рациональный смысл подчинения государству в рамках гражданской нации неуклонно снижается.

Одновременно в условиях исчерпания экстенсивных возможностей роста, характерных для XIX–XX веков, национальное государство деактуализируется и как общенациональный проект социального прогресса, интегрирующий социальные группы (в том числе этнические и конфессиональные) посредством кооперации и общей социальной перспективы. Экономическая деактуализация нации, утрата государственной властью экономических ресурсов и механизмов управления тесно связаны с утратой социальных ресурсов власти, обычно понимаемых как способность власти к повышению или понижению социального статуса или ранга, места индивида в социальной стратификации.

Инструменталистские и отчасти конструктивистские теории рассматривают социальные механизмы этнокультурной фрагментации как кризис нации и связанной с ним деактуализации национальной идентичности. Замену утерянной национальной идентичности индивид находит в этнической и религиозной сферах.

Однако сама по себе постмодернистская деактуализация государства и его социальных институтов, объясняя деактуализацию и смену ведущей идентичности на этнокультурную, не объясняет, почему индивид не произвольно выбирает инструментально выгодную идентичность, а практически всегда принимает якобы исчезнувшую, «забытую» в ходе нациогенеза этническую идентичность своих предков и ближнего социального окружения. Характерно, что возврат к прежней этнической идентичности наблюдается не только у этнических меньшинств, но и у государствообразующих этносов.

Очевидно, что выбор индивидами определяемой родством этнической идентичности в качестве единственной альтернативы национально-государственной прямо указывает на то, что индивид не произвольно выбирает «воображаемую», сугубо субъективную идентичность, навязанную извне или имеющую инструментальную ценность, а конституирует факт своего изначального участия в этносе и связанной с ним системе социальных отношений, ролей и статусов.

При этом участие индивида в нации, как в социальной общности, образуемой государством, и связанная с ним идентичность также сохраняются, но отходят на второй план.

Непротиворечивое объяснение феномену инверсии ведущей идентичности с национальной на этническую при устойчивом сохранении обеих идентичностей дает только модель одновременного участия индивида в этносе и нации, как длительно сосуществующих социальных общностях. Таким образом, вместо ожидаемого возникновения глобальной всечеловеческой социальной общности со своей культурой и идентичностью, глобализация, разрушая национальное государство и нацию «сверху», провоцирует актуализацию этнической и религиозной идентичности и культуры.

Генезис классической нации с характерными для нее общностью культуры, территории, исторической судьбы, идентификации и другими признаками общности во многом основывается на этнической культуре государствообразующего этноса, с этнической территорией которого обычно совпадает территориальное ядро будущего национального государства. В ходе национального строительства наблюдаются конвергентные процессы сближения и ассимиляции языка, культуры и идентичности субэтносов и этносов, территории которых входят в границы национального государства, создавая иллюзию стадиальной трансформации государствообразующего этноса в нацию.

Между тем, история «классических» европейских наций показывает, что государствообразующие этносы и их культуры есть продукт взаимной ассимиляции достаточно неоднородного этнокультурного субстрата. При этом, участвуя в системе социальных институтов, этническая периферия (этнические меньшинства) гражданских наций, глубоко интегрируясь в культуру нации, вне семейного круга и этнокультурной общины пользуется национальным (государственным) языком и нормами общенациональной культуры. Этнокультурные различия в пределах наций сохранялись, но при этом вытеснялись на периферию социальных отношений, проявляясь только в соответствующих социальных контекстах.

Нация индустриальной эпохи, преодолевая культурную неоднородность, развивалась в сторону монокультурализма – единства языка и культуры, стирания этнокультурных различий и вытеснения их на периферию общественной жизни. Высшей точкой «монокультурализма» наций стал XX век, как период расцвета национального государства, когда единство и относительная замкнутость культурной среды обеспечивались всеми институтами государства, в том числе печатью и национальными, преимущественно государственными, системами радиотелевещания и т. д. Роль государства во всех сферах социальной жизни была определяющей.

Рубежом мультикультурализации европейских наций стали 70-е годы XX века, когда процессы глобализации стали определять мировое развитие. Процессы глобализации шли в двух направлениях Основная тенденция глобализации – ослабление государства и, соответственно, нации, как социальной группы, имеющей политический генезис и связанной с государством. Кризис нации вызвал ослабление и размывание национальной идентичности и выход на первый план этнической идентичности. Характерная для начала постиндустриализма «приватизация государства благосостояния» стала приводить к этнической фрагментации наций, сложившихся на пике индустриализма.

Вторая тенденция глобализации, возникшая в последней трети XX века – смена направления мировых миграций и поэтапное нарастание миграционного потока из «третьего мира» в «первый», когда в бывшие метрополии хлынул поток инокультурных экономических мигрантов из недавних колоний, превращенных в экономически несостоятельные «суверенные государства» (failed states).

Глубокие этнокультурные, исторические, конфессиональные и, более того, цивилизационные отличия постколониальных иммигрантов от принимающих наций, усиленные характерным для бывших колоний и других «несостоявшихся государств» акцентированным этнизмом и религиозным фундаментализмом, привели к тому, что колонии иммигрантов все больше дистанцировались от населения принимающих государств, ограничивая интеграцию в принимающие общества[384]. Это объективно усилило этническую фрагментацию общества.

Численный рост этнических колоний, превращение их в замкнутые анклавы, акцентированная идентификация этнокультурных меньшинств со странами происхождения привели к глубокой этнокультурной фрагментации современных наций, где этнические меньшинства все чаще выбирают стратегию самоизоляции и конфронтации (несотрудничества) с принимающим обществом. Это усиливает объективно порожденную глобализацией фрагментацию наций на этноконфессиональные группы.

Характерно, что этнокультурная фрагментация наций несводима к мультикультурализации, так как выходит далеко за пределы культуры и затрагивает всю систему социальных отношений, начиная с властных.

Возникнув как результат социокультурной и демографической экспансии этнических меньшинств, мультикультурализм в настоящее время конституирован в качестве парадигмы этнокультурной политики большинства промышленно развитых стран.

С одной стороны, мультикультурализм стал продолжением обычной модели нациогенеза, где ликвидация этнокультурной дискриминации была средством втягивания этнических и религиозных меньшинств в нацию и в сферу общенациональной культуры. С другой стороны, мультикультурализм, отказываясь от модели полной интеграции меньшинств в пользу модели нетерриториальной культурной автономии меньшинств, обозначает разворот социального развития от интеграции в единую нацию к процессам размывания нации и национальной культуры в результате глобализации, в ходе чего идет актуализация этничности.

Мультикультурализация стала индикатором кризиса национального государства, неспособного противостоять размыванию культурного поля в условиях возникновения глобального социального и экономического пространства, «мировой деревни», где каждый связан с каждым независимо от политических границ и вмешательства государственных институтов.

Вопреки общему мнению, сама по себе массовая иммиграция из географически отдаленных и цивилизационно чуждых принимающим государствам регионов лишь обострила проблему этнокультурной фрагментации современного постиндустриального общества в результате глобализации, перевела процесс в явные формы.

И действительно, на пике своего развития «монокультурная» французская нация бесконфликтно интегрировала первую волну русской эмиграции и свыше миллиона армянских беженцев из Турции, в культурном и бытовом отношении весьма далеких от французов, и это не вызвало межэтнической напряженности либо необходимости наделения российских и армянских иммигрантов и их потомков особым статусом. В то же время «сирийская» волна миграции в ЕС, сопоставимая с миграционными волнами времен Первой мировой, спровоцировала небывалую этнокультурную поляризацию современного европейского общества.

Очевидно, это связано со снижением интегрирующей и ассимиляционной способности современных постиндустриальных наций, размытых, деактуализированных и фрагментированных глобализацией. В отличие от государств индустриальной эпохи, способных сплотить население и ассимилировать этнокультурные меньшинства на основе доминирования развитой национальной культуры, современное постиндустриальное государство утратило стимулы, обеспечивающие лояльность населения, причем не только недавних иммигрантов.

Характерно, что в новых условиях политика мультикультурализации европейских наций вызывает эффект, обратный ожидаемому, так как социальная и культурная интеграция иммигрантов в принимающее общество последовательно снижается вплоть до назревания этнокультурной конфронтации.

Социальное, а теперь и политическое (вплоть до силового) давление растущих иммигрантских общин на национальные правительства ЕС привело к фактическому наделению инокультурных иммигрантов особым статусом, известным как «позитивная дискриминация», и привело к переходу общества от этнокультурной фрагментации к этнокультурной поляризации.

Открытый кризис политики мультикультурализма в Германии часто отсчитывают с выхода сенсационной книги Тило Саррацина «Самоуничтожение Германии»[385], где представитель германских финансовых элит констатирует уже очевидный факт этнокультурной фрагментации «классических» европейских наций, как частного проявления общей тенденции глобализации. События последнего года (2015 г.), когда границы Шенгенской зоны беспрепятственно форсировали несколько миллионов человек, настроенных на конфликт с принимающим обществом, доказывает серьезность этого предупреждения.

Стирание экономических и политических границ государств-наций не преодолевает противоречий глобального ресурсно-демографического кризиса, а трансформирует конфликт, перенося противоречия с межгосударственного уровня на уровень противостояния этнокультурных общин.

В любом случае, политику мультикультурализма можно определить как отказ политических элит от классической, конвергентной модели строительства единой нации и переход к нетерриториальной автономизации этносов, превращение унитарной нации в конфедерацию этнических групп, не связанных общей культурой и идентичностью.

Фактически, мультикультурализм – политика отсроченной катастрофы, причем не культурной, а политической, так как затрагивает основания власти и первичные социальные механизмы властных отношений.

Дестабилизирующую роль мультикультурализации полиэтнических наций, чреватую буквально «эрозией» системы властных отношений, отмечает С. Хантингтон, информированность и объективность которого в отношении собственной страны вряд ли подлежит сомнению: «Соединенные Штаты и Советский Союз напоминают друг друга в том, что не являются нацией-государством в классическом смысле этого слова. Обе страны в значительной степени определили себя в терминах идеологии, которая, как показал советский пример, является более хрупким основанием единства, чем единая национальная культура… Если мультикультурализм возобладает и если консенсус в отношении либеральной демократии ослабнет, Соединенные Штаты присоединятся к Советскому Союзу в груде исторического пепла»[386]. За двадцать лет, прошедших с момента публикации, проблема этнокультурной фрагментации американского общества, связанная, в частности, с массовой нелегальной миграцией из Мексики, заметно усугубилась.

Продолжая приведенную выше мысль С. Хантингтона, можно отметить, что частным случаем мультикультурализации унитарного государства с выделением «союзных республик» и этнических автономий можно считать Советский Союз, распад которого был спровоцирован кризисом социалистической (советской) идентичности, идеологизация которой была во многом обусловлена разнородностью этнокультурного субстрата.

Кризис властных отношений в национальном государстве часто проявляется как кризис национально-гражданской идентичности элит и рядовых граждан. Для нации, как общности, в основе генезиса и воспроизводства которой (национального строительства) лежит общенациональная культура, мультикультурализация, как размывание и деактуализация общенациональной идентичности и общенациональной культуры, означает распад как самой гражданской нации, так и связанных с ней отношений, включая властные. При этом отчуждение от скрепляющей нацию общенациональной культуры затрагивает в первую очередь этнокультурную периферию нации, что характерно для политических катастроф полиэтнических государств (в том числе империй).

Так или иначе, мультикультурализм, констатируя и, тем самым, дополнительно провоцируя дробление национально-государственной идентичности не только элит, но и широких масс по основанию этнокультурной принадлежности, может считаться надежным социальным маркером кризиса оснований власти и властных отношений, грозящего перейти в политическую катастрофу, разрушив всю систему властных отношений.

Как показано в работе[387], политическим катастрофам в жизни общества предшествуют характерные социальные маркеры, основными из которых являются:

1. Кризис пределов роста, связанный с достижением государством пределов территориального или экономического роста, который почти всегда протекает в латентной форме. В этой фазе, объективно обусловленной снижением темпов развития государства, обостряются борьба правящих элит за социальные, материальные и экономические ресурсы, доступ к ним в значительной степени монополизируется. Все это характеризуется снижением вертикальной мобильности, остановкой «социальных лифтов», снижением инкорпорации в элиту талантливых и энергичных представителей других социальных страт. Все это происходит, как правило, на фоне отсутствия внешних угроз, которые сплачивают общество как по вертикали, так и по горизонтали.

2. Кризис социальной мобильности, как результат стремления правящих элит к монополизации власти. При этом правящая элитная группировка замыкается в себе и тормозит вертикальную мобильность конкурирующих группировок и нижних страт, провоцируя и структурируя недовольство альтернативных властных группировок и субэлит, что резко обостряет политическую борьбу внутри государства.

3. Кризис целеполагания, связанный с исчерпанием предшествующего этапа развития общества и объективно отражающий выход общества на точку выбора (кризис (греч.) – выбор) дальнейшего пути развития. Кризис целеполагания порождает фрагментацию политических элит по основанию целей общественного развития, то есть кризис национальной идеи и государственной идеологии.

4. Кризис идентичности. Монополизация власти и социальных лифтов доминирующими элитными группировками ведет к тому, что социальная периферия нации и часть элит отстраняются либо самоотстраняются, меняя ведущую идентичность, от политической жизни, теряя общую идентификацию с правящими элитами, что разрушает основания власти по всей вертикали общества. Существенная часть кризиса идентичности – кризис национальной идентичности и связанная с этим инверсия национальной идентичности на этническую, дифференциация нации на этнокультурные и этнорелигиозные фрагменты, в ходе кризиса формирующие собственную политическую субъектность (политизация этноса).

5. Фрагментация и социальная изоляция элит от подчиненных страт, тесно связанная с кризисами целеполагания и идентичности. Это создает предпосылки для поляризации общества с последующей эскалацией конфликта вплоть до «горячей» фазы (Сирия, Югославия и др.) Индикатором нарастания фрагментации общества является кризис общенациональной культуры, размывание и разрушение норм и стереотипов социального поведения, соответствующих определенным социальным ролям и статусам.

6. Нарастание социального расслоения и дифференциация образа жизни элит и населения. Различие в образе повседневной жизни разрушает общую идентификацию социальной общности и, как следствие, систему властных отношений, необходимое условие функционирования которой – общая групповая принадлежность и идентичность. Социальное неравенство имеет пределы, выход за которые провоцирует необратимую деидентификацию «низов» с элитами («мы» и «они»), которое позже находит выход в форме неподчинения, несотрудничества, а на определенном этапе и «бунта», как активного насилия социальной периферии в отношении элит.

7. Выход политического кризиса за пределы властных элит и втягивание в противоборство властных группировок управляемых страт общества, нарастающее вовлечение во внутренний политический кризис внешнеполитических сил и ресурсов.

В этом отношении знаменателен миграционный кризис в Европе, в ходе которого полноправные граждане европейских стран были демонстративно уравнены в правах с неустановленными лицами без гражданства и де-факто лишены права на безопасность. Реакцию граждан ЕС на вызывающие акции «беженцев» следует расценивать как начало далеко идущего кризиса власти, в ходе которого политические элиты стран ЕС будут терять доверие и социальную поддержку масс на фоне транснациональной консолидации инокультурных общин под панисламистскими лозунгами.

Как показывает исторический опыт, ключевым механизмом социально-исторических катастроф является разрушение социальных оснований власти, то есть готовности общества к подчинению и сотрудничеству с правящими элитами, в основе чего лежит общая групповая идентичность, как сознание принадлежности правящих элит и управляемых страт общества к одной социальной общности (нации).

При наложении ряда факторов, способствующих фрагментации общества по различным основаниям, происходит размывание культурной основы общества и снижение значимости национально-государственной идентичности. В ряде случаев начинается лавинообразная инверсия идентичности подчиненных страт, в результате чего подчинение властям теряет для масс свою инструментальную и моральную ценность, после чего власть «падает в грязь» в ожидании не обязательно лучшей, но новой власти.

Кризис национально-государственной идентичности вызывает актуализацию этнической и религиозной идентичности, то есть фрагментацию общества и элит на фрагменты, со временем приобретающие политическую субъектность (политизация этнических и религиозных групп). Таким образом, одним из основных сценариев политической катастрофы (от античности до современной Сирии) является этническая фрагментация элит и общества до уровня разрушения оснований власти.

Как показывают события последних лет, для современного этапа глобализации характерна нарастающая неустойчивость государственной власти, связанная с кризисом оснований власти, понимаемых как готовность нижних страт к сотрудничеству и подчинению элитам. При этом кризис государственной власти склонен к переходу в политическую катастрофу, при которой вместе с правящим политическим режимом рушится вся вертикаль государственной власти.

Таким образом, несмотря на разнообразие внешних форм, маскирующих общность социальных механизмов, содержанием (социальным механизмом) политической катастрофы является крушение оснований власти, понимаемых как готовность и заинтересованность членов общности к взаимодействию со структурами власти.

Сущность оснований власти, как «глубинной» основы отношений власти и подчинения, достаточно прозрачна: отказ от подчинения означает как минимум изгнание из группы, десоциализацию, отказ от возможностей, связанных с участием в данной социальной группе, в данном случае – в гражданской нации.

Иначе говоря, цена отказа от сотрудничества с властью в социальной группе (включая подчинение институтам «легитимного насилия», как частный случай) – это утрата возможностей, связанных с участием в группе.

Это означает, что объективной количественной оценкой стабильности оснований власти, как основы властных отношений в данной группе, может служить «цена десоциализации» – система социальных возможностей, преимуществ и перспектив, теряемая объектом власти при выходе из группы и, соответственно, при отказе от подчинения. Таким образом, в виде цены десоциализации (цены неподчинения) мы получаем объективный измеритель «силы» властных отношений, позволяющий оценить влияние различных социальных факторов на устойчивость власти.

При этом, как было показано выше, власть не абстрактна, а всегда связана с определенной социальной группой, в рамках которой действуют властные отношения. Это, в частности, значит, что крушение государственной власти национального государства актуализирует альтернативные социальные группы и связанные с ними системы власти.

Мультикультурализм объективно усиливает фрагментацию и социальную изоляцию элит от подчиненных страт. Это тесно связано с кризисами целеполагания и идентичности, что создает предпосылки для поляризации общества с последующей эскалацией конфликта вплоть до «горячей» фазы (Сирия, Югославия и др.).

Кроме этого, надо отметить, что одним из ведущих маркеров и причин социальной катастрофы является выход политического кризиса за пределы властных элит и втягивание в противоборство властных группировок управляемых страт общества, а также внешнеполитических сил и ресурсов. Мультикультурализм, объективно усиливающий фрагментацию нации, значительно облегчает поляризацию общества и втягивание населения в конфликт противоборствующих элит.

Ввиду этого можно отметить следующие закономерности в культурной дифференциации наций:

1. Одним из наиболее значимых трендов глобализации является этнокультурная фрагментация социальных общностей, прежде всего наций, которые все в большей степени утрачивают свое культурное единство.

2. Необходимым условием существования и воспроизводства нации является национальная культура, посредством групповой идентичности формирующая основания власти, понимаемые как готовность и заинтересованность членов общности к подчинению и сотрудничеству со структурами государственной власти.

3. Глобализация создает глобальное экономическое, информационное и культурное пространство, лишенное государственных границ. Тем самым она снижает социальную значимость национального государства и его институтов, актуальность национальной идентичности и принадлежности индивида. Этим процессы глобализации стимулируют этнокультурную фрагментацию нации, понимаемую как участие граждан в альтернативных нации этнических и религиозных группах и субкультурах.

4. Одним из проявлений этнокультурной фрагментации современного общества является мультикультурализация общества, констатирующая и дополнительно стимулирующая нарастающую дифференциацию современной нации на этнические и религиозные сообщества, формируя альтернативные государству системы властных отношений, разрушая тем самым социальные основания государственной власти, понимаемые как готовность к сотрудничеству и подчинению.

5. Мультикультурализация, как политика отказа современного национального государства от приоритетной поддержки единой общенациональной культуры, с необходимостью ведет к этнокультурной фрагментации общества, обусловленной сменой национальной самоидентификации индивида на этнокультурную, и создает предпосылки для возникновения альтернативных властных отношений.

6. Усиление влияния этнической и глобалистской культуры уже сама по себе начинает влиять на фрагментацию нации и дополнительно ослабляет государство. Меняется система самоидентификации, что приводит к ослаблению оснований политической власти.

7. Кризис и культурная фрагментация нации, как системообразующей общности, интегрированной в рамках государства и его институтов, приводит к разрушению оснований государственной власти, на которых и основывается политическая жизнь государства, что создает предпосылки для политических катастроф.

8. Мультикультурализация, акцентируя этнокультурную идентификацию индивида и тем самым дополнительно стимулируя фрагментацию и поляризацию нации на этнокультурные группы, ослабляет национальное государство, что ведет к поэтапной эскалации политического кризиса вплоть до возникновения вооруженного конфликта, что подтверждается практикой распада современных полиэтнических и многоконфессиональных государств.

9. В условиях, когда этнокультурная фрагментация нации проходит на фоне противоборства политических элит, заинтересованных в поддержке масс, как дополнительном социальном ресурсе, то участие элит в эскалации этнокультурной поляризации общества значительно облегчает и провоцирует втягивание широких масс общества в политическую борьбу под лозунгами этнического и религиозного фундаментализма и экстремизма.

4.4. ГЕОПОЛИТИКА ПОЛИЭТНИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА: ЭТНОКУЛЬТУРНЫЙ АСПЕКТ РЕГИОНАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ

Один из базовых видов социальной дифференциации общества – социально-территориальная структура, предполагающая деление населения на территориальные группы.

Полиэтничность нации имеет ярко выраженный пространственно-географический аспект, объективно обусловленный наличием исторически сложившихся этнических территорий.

Это порождает проблему инкорпорирования в состав нации и ее политических элит этнокультурных меньшинств с характерной для них двойной идентичностью, в которой, в зависимости от социального контекста, преобладает либо этническая, либо национальная (национально-государственная) компонента идентичности.

Идентификация с определенной группой определяет, помимо культурных особенностей, основания власти, понимаемые как готовность индивида к подчинению и сотрудничеству с институтами власти. Ввиду этого, инкорпорирование и социализация разнородных этнокультурных общностей в рамках государства и его институтов является фундаментальной проблемой национально-государственного строительства, известной как «национальная» или «национально-культурная политика», решение которой определяет устойчивость и управляемость государства и общества.

Известно, что дифференциация населения по различным основаниям, особенно на основе этнической идентичности, будет иметь ярко выраженный географический аспект, объективно порожденный самим фактом формирования этнокультурных общностей в определенном пространственном ареале (этнической территории), а также исторической последовательностью формирования современных государств путем последовательной интеграции разнородных исторических провинций со своей спецификой.

Во многих случаях географическую дифференциацию населения по этнокультурным (в том числе языковым) основаниям усиливает предшествующее пребывание территории (исторической провинции) в составе других государств, как это было, например, с Галицией, которая последовательно входила в состав Королевства Польского, Австро-Венгрии, Польши, СССР и Украины.

В российской социологии под территориальной общностью принято понимать «относительно самостоятельную ячейку территориальной структуры общества, включающую, во-первых, соответствующую группу населения, во-вторых, используемую этой группой часть жизненного пространства с ее природными ресурсами, производственными предприятиями, жилым фондом, социально-бытовой инфраструктурой»[388].

Обычно социально-территориальная структура рассматривается как системная иерархия, совпадающая с вертикалью политического управления государством: страна, регион и далее, вплоть до отдельного поселения (так называемая «матрешка»).

Методология изучения и описания социально-территориальной структуры на основе политико-административного деления характерна для социальной географии, хотя и встречается у социологов[389].

Представление о социально-территориальной структуре общества, как непосредственном отражении административно-территориального деления, позволяет изучать территориальные общности на основе объективных данных статистики. Это происходит потому, что учет социальных и экономических процессов, включая переписи населения, организован на уровне административных единиц соответствующих уровней, а социальные опросы также проводятся в привязке к населенным пунктам и регионам, часто с целью географической дифференциации социальных процессов.

Учитывая, что нации, как социальные общности, порождаемые территориальным государством, полиэтничны, для типичного государства характерно сближение административного деления государства с границами компактного проживания локальных этносов (границами этнических территорий), как правило, совпадающими с границами исторических провинций.

В качестве примера можно привести Российскую Федерацию, где в отдельные территориально-административные единицы выделены субъекты федерации: Татарстан, Башкирия, Чеченская республика, Бурятия, Ингушетия, Мордовия и т. д.

Этнокультурная дифференциация крупных административных единиц, совпадающих с историческими провинциями, распространена весьма широко, в том числе в современной Европе, где наблюдается тенденция регионального сепаратизма. Примеры Каталонии и Страны Басков в Испании, Шотландии и Уэльса в Великобритании говорят сами за себя.

Де-факто, совпадение административного деления и локальной этнокультурной специфики – объективное отражение процесса роста крупных государств путем последовательного включения в границы государства политических образований, границы которых первично формировались проживанием этнических общностей.

Возникает вопрос, являются ли административно-территориальное деление результатом волевых политических решений, либо через посредство той же политической сферы проявляется объективное существование территориальных общностей, формирующих «естественную» историческую и этнокультурную структуру[390] геополитического пространства.

Естественно, что при образовании территориальных общностей равно значимы как политическая воля «центра», так и культурно-историческая «почва», во многом формирующая региональную и культурную политику государства.

Территориальные общности, особенно входящие в состав исторического ядра государства, не всегда имеют ярко выраженную этнокультурную специфику. В этом случае, когда административные границы делят территорию с этнокультурно однородным населением, территориальные общности представляют собой политические и экономические образования. В то же время конституирование в рамках государства любой территориальной единицы создает в ее рамках определенную общность и отдельность экономической и социальной жизни, замыкая социальные связи и отношения в региональных (локальных) рамках и формируя локальную специфику. Важнейшим фактором, опосредующим территориальную специфику общества, является территориальная субкультура, как локальный вариант общенациональной. Территориальные субкультурные нормы – характерные для территориального сообщества нормы и стереотипы социального поведения, дифференцированные от аналогичных норм других территорий и государства в целом, и показывающие степень дифференциации территориальной социальной и этнокультурной специфики от общенациональной (общегосударственной).

Как правило, региональные элиты складываются на основе и под влиянием того этноса, на этнической территории которого они возникли и составляющего значительную или преобладающую долю населения. Однако в то же время сами региональные элиты возникают не только и не столько в рамках этноса и его социальных структур, а именно благодаря государству и его институтам. Региональные этнические элиты складываются и воспроизводятся на основе территориальных органов управления, формирующих вторичные, часто неформальные и негласные социальные структуры и отношения, важную роль в которых играют этнокультурная идентичность.

Известно, что иноэтнические по отношению к государствообразующему этносу территории включаются в состав государства в результате естественно-исторических процессов геополитического отбора, в котором крупные государства имеют безусловные конкурентные преимущества.

В результате многие локальные политические образования, сформированные на основе определенных этносов, под давлением объективных исторических обстоятельств утрачивают свою независимость, не обеспеченную ресурсами, в обмен на преимущества крупного государства, при сохранении части функций своего, ранее независимого государства, часто оформленных в форме автономии.

Многие этносы, находившиеся на ранних стадиях развития, вошли в состав более крупных и развитых государств, не завершив процесса своего первичного государственного строительства, но сохранив и даже развив свою этнокультурную идентичность.

Как показывает история, трансформация локальных этнокультурных сообществ в государственные образования может быть прервана или заторможена различными причинами. К ним относятся малая численность населения и небольшая территория, ограниченность почвенно-климатических ресурсов, физико-географическая изоляция, внешние угрозы, диктующие этнической общности жизненную необходимость политической интеграции в более мощное государство, и, соответственно, вхождение в более крупную нацию в качестве населения территориальной единицы.

Тем не менее, исторически сложившееся преобладание на территории локального этноса и этнической идентичности, сохраняемой, как показано выше, независимо от участия в нации, создает основу для периодической политизации этноса и, соответственно, усиления на территории этнокультурной фрагментации общества вплоть до этнополитических конфликтов.

Ведущую роль в политизации локального этноса и актуализации этнической идентичности играют региональные этнические элиты, интегрированные в общенациональную элиту, но устойчиво сохраняющие свою связность и групповую самоидентификацию, транслируемую на нижние страты этноса. Именно интересы этнических элит, тесно инкорпорированных в общегосударственные и региональные властные институты, создают мотивационную и идеологическую основу для претензий на политическую («национальную») независимость, либо, по меньшей мере, на особый политический и экономический статус территориального субъекта в рамках полиэтнического национального государства.

Это те случаи, о которых Ортега-и-Гассет говорит: «Для существования нации достаточно, чтобы она имела проект собственного существования, пусть даже не всегда суждено воплотить его в жизнь, пусть даже его осуществление потерпит крах, как это столько раз случалось в истории. В таком случае речь идет о несложившейся нации»[391].

Входя в более крупное государство в качестве административной единицы, этносы, как «несложившиеся нации», сохраняют свою этническую территорию, этнокультурную специфику, этническую идентичность, клановые группы в политических элитах – все необходимые предпосылки, которые в условиях кризиса государства дают толчок для нового цикла политизации этноса, взламывающего рамки ослабленной государственности.

Говоря о «несложившейся нации», Ортега-и-Гассет говорит о позднем этносе, обладающем развитой социальной структурой, необходимой для создания государства территорией и ресурсной базой, развитой культурой и самосознанием, в котором произошла дифференциация политической сферы и сформированы политические и культурные элиты.

«Национальные» административные образования в составе современных государств – часто в той или иной степени этнокультурные реликты «несложившихся наций» и «несостоявшихся государств». Они были на различных стадиях политического развития интегрированных в более крупные, мощные и социально развитые государственные образования, но при этом во многом сохранившие и даже развившие свою субъектность.

Вместе с тем, распространенная со стороны некоторых локальных этнокультурных элит абсолютизация и идеологизация феномена «несложившихся наций», представляется как результат «угнетения», «оккупации» и «насилия» со стороны государственной власти. При этом не учитывается тот очевидный факт, что любое сколько-нибудь крупное государство поэтапно формировалось на основе «несложившихся наций» со своей этнокультурной спецификой, образующих исторические провинции с устойчивыми географическими границами.

Уязвимость идеи исторического реванша региональных этносов в форме «национального самоопределения» исторических провинций состоит в том, в современных государствах на роль «несложившихся наций» (точнее «несложившихся национальных государств») могут претендовать не только субъекты с выраженной этнокультурной спецификой. Например, на эту роль в условиях Российской Федерации могут претендовать Тверская, Новгородская и Псковская области, которые на определенном историческом этапе были полноценными государственными образованиями со сложившейся политической системой.

Данное явление, которое можно назвать «синдромом несложившейся нации», имеет универсальный характер. Характерным примером политической эксплуатации претензий этносов, как «несостоявшихся наций», на исторический реванш и разрушение современных национальных государств является реализуемый рядом европейских региональных элит проект «Европы регионов», как разделенного на этнические анклавы, единого экономического и социального пространства, обеспечивающего жизнеспособность этнических автономий за счет общеевропейской инфраструктуры и ресурсов. Такого рода примеры можно найти в практически любом достаточно крупном полиэтническом государстве мира.

Многочисленные примеры показывают, что высокая степень этнической идентичности является достаточно хорошей базой для регионального распада и этнического сепаратизма в случае ослабления государства и кризиса нации, как базовой социальной общности современности. Соответственно, культурно-символические ресурсы этносепаратизма используются в отношениях «торговли» региональных элит с центральной властью, способствуя получению дополнительных ресурсов.

Таким образом, в рамках полиэтнического государства символический ресурс этнической культуры и этнической идентичности конвертируется в ресурсную базу, на которой укрепляются и воспроизводятся региональные этнические элиты.

В свою очередь, укрепление и региональных элит увеличивает символический ресурс сепаратизма, что ведет к получению дополнительных ресурсов от «центра» и создает объективные предпосылки эскалации процесса распада нации на этнические фрагменты в условиях политического кризиса. В то же время надо отметить, что входящие в состав нации территориальные общности с их этнокультурной спецификой существуют и функционируют в единых политико-юридических рамках, которые задает политическая система государства, как система более высокого уровня.

Сегодня, перед реальной угрозой глобального территориального распада современных, «постнациональных» государств, следует согласиться с мнением Ортеги-и-Гассета о том, что «…именно национальное государство в лице политических, но не культурных, элит, неизбежно сталкиваясь с разноплеменностью и разноязычием, преодолевая изначальную этнокультурную неоднородность, в своих рамках создает относительное единообразие – расовое, языковое и т. п., которое должно служить упрочнению единства и которое в итоге формирует нацию, как общность, объединенную культурой и общим проектом будущего»[392].

Поэтому для своего укрепления и консолидации нации (национально-государственного строительства) полиэтническое государство (в том числе современное) должно активно противостоять этнокультурной дифференциации, противопоставляя ей общенациональные культурные нормы и образцы и, в целом, единую национальную идентичность, преобладающую над идентичностью этнической.

Инкорпорирование в состав нации этнических меньшинств и этнических элит – важнейшая часть политики национального строительства, как процесса непрерывного воспроизводства локального социума, ограниченного политическими границами. Задача инкорпорирования и социализации локальных этносов решается любым территориальным государством, начиная с ранних государств Древнего мира и античности, и обычно выделяется как особая область государственной политики, называемая «национальной» или «национально-культурной» политикой.

Со стороны государства «национальная» политика может принимать крайние формы от геноцида и этноцида местного населения (распространенная практика Средневековья) до выделения этнокультурно обособленной административной единицы в отдельное государство (чем, по сути, и была «деколонизация» конца XX в., де-факто инициированная метрополиями).

В реальности большинство государств, заинтересованных в расширении своих территориальных и человеческих ресурсов, обеспечивало и обеспечивает политическое единство своей территории путем инкорпорирования этнических элит в общенациональные элиты. Это происходит за счет предоставления локальным элитам определенных ресурсов и преференций на общенациональном уровне, что обеспечивает определенный отрыв интересов этнических элит от исходных этнических территорий и их культурную интеграцию в рамки общенациональной культуры.

В целом, интеграция региональных этнических элит в национальную элиту, особенно в условиях объективного ослабления современных постнациональных государств, требует затраты определенных и достаточно существенных ресурсов. Это выражается в виде определенных налоговых льгот, бюджетных дотаций и других форм поддержки политическим центром этнокультурного региона в обмен на политическую лояльность региональных элит.

При этом важнейшей неэкономической формой поддержки регионов является инкорпорирование представителей региональных по генезису этнокультурных меньшинств в состав общенациональных элит федерального уровня, обеспечивающее этническим элитам доступ к власти и другим ресурсам более высокого уровня.

Это явление характерно и для империй, как особого типа крупных территориальных государств с высокой этнокультурной дифференциацией, что не мешало их политической централизации. Такими примерами доступа периферийных (провинциальных) элит к центральной власти могут служить «варварские» императоры Рима, немецкое и польское «засилие» в элите Российской империи и, естественно, феномен И. Сталина, как представителя «национальных окраин», ставшего успешным лидером СССР.

Таким образом, инкорпорирование локальных этнических элит в состав общенациональных – необходимое условие для интеграции соответствующих этнических территорий в состав национального государства.

Со стороны региональных этнических элит также возможен ряд стратегий инкорпорирования в нацию – от радикального этнического (этнокультурного) сепаратизма до полного вхождения в общенациональные элиты с сохранением этнической идентичности в качестве вторичной, с перспективой дальнейшей этнокультурной ассимиляции.

Стратегия успешной интеграции (инфильтрации) этнических элит, характерная для периода советского «интернационализма», выгодна своей внешней бесконфликтностью, позволяющей продвигать представителей этнических и региональных элит на федеральный уровень и тем самым наращивать общенациональный властный ресурс. Однако в условиях ослабления федерального центра в конце 80-х годов представители элит республик и автономий радикально сменили стратегию. Они проявились в качестве этнических элит, перейдя к открытой пропаганде сепаратизма и этнической исключительности. На фоне распада СССР в сочетании с кризисом политической системы это привело к формированию на постсоветском пространстве системы локальных этнополитических конфликтов.

Таким образом, преобладание в региональных элитах «титульных» для региона этнокультурных групп создает объективную основу, позволяющую локальным элитам противостоять общенациональным элитам путем противопоставления этнической и общенациональной идентичности с целью политической мобилизации населения региона под этническими и этнократическими лозунгами.

При доминировании в локальных элитах представителей этнокультурных групп, преобладающих в составе населения региона, развивается дистанцирование локальных элит от общенациональных (общегосударственных), что объективно создает базу для нарастания противоречий и конфликтов регионов с центральной властью и вытеснению из элит представителей «нетитульных» для региона этнокультурных групп, в том числе государствообразующих этносов. Это дополнительно наращивает этнокультурную дифференциацию федеральных и региональных элит.

В реальности региональные этнические элиты стремятся сохранить доступ к общенациональным экономическим и социальным ресурсам (в т. ч. участию в федеральных элитах). Без этого «национальная независимость» заведомо несостоятельного в качестве государства региона равноценна изгнанию из рая. Часть элит современных государств целенаправленно манипулируют угрозой сепаратизма, ведут перманентную этническую мобилизацию населения и взамен получают у федерального центра льготы, ресурсы и особый статус. Это явление имеет универсальный характер. Так, феномен «перманентного сепаратизма» хорошо известен в современном мире, в том числе в современной Европе, где особый статус ряда регионов (Каталония, Страна Басков, Шотландия, Уэльс, Сицилия, Корсика и т. д.) закреплен конституционно. Не менее характерно, что европейские региональные элиты сознательно не доводят сепаратизм до реальной политической независимости, превращающей дотируемый регион с акцентированной этнокультурной спецификой в типичное для современности «несостоявшееся государство».

Стратегия «этнокультурной фронды» региональных этнических элит, эксплуатирующая политизацию этнокультурных групп, дополнительно стимулируются политикой «мультикультурализации». Мультикультурализм, как отказ от приоритетного развития общенациональной (общегосударственной) культуры и идентичности, неизбежно загонит общество в тупик этнокультурной фрагментации, что мы и видим на примере Европы[393].

Мерой этнической фрагментации полиэтнической нации (вполне измеримой социологическими исследованиями) следует считать готовность большинства населения региона поддерживать региональную элиту в конфликте с общенациональной («центром»). Эта готовность определяется не только численным соотношением этнокультурных групп в населении, но и степенью этнокультурной мобилизации, определяемой соотношением этнической и общенациональной идентичности.

Анализ таких явлений, как мультикультуризация и кризис современного постнационального государства, показывает, что предложенная концепция дифференциации этноса и нации, как нетождественных научных категорий и как длительно сосуществующих социальных общностей различной природы, создает продуктивную методологическую основу для этногеополитики – анализа и прогноза пространственно-географического аспекта этнополитических процессов.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В XX веке были сделаны прогнозы развития глобализации, как становления глобального аналога национального государства («мирового государства»). Предполагалось, что в процессе ее развития будет происходить формирование соответствующей этнокультурно усредненной социальной общности, становление единой глобальной экономической среды и снятие барьеров неэкономического характера. Однако процессы глобализации создают не столько глобальную социальную общность, сколько глобальную конкурентную среду, которая через усиление взаимодействия и конкуренции между социальными субъектами ведет к их дифференциации.

Как убедительно показывает практика, несмотря на кризис национального государства и неотделимый от него кризис гражданских наций, формирование глобальной среды не означает исчезновения крупных и обладающих устойчивой субъектностью общностей, включая как этнические и конфессиональные общности, так и гражданские нации, в том числе полиэтнические.

Поэтому закономерно, что важнейшей особенностью глобализации стала актуализация этнических общностей и характерного для них этнического и религиозного сознания, предпосылкой чего является кризис национального государства и, соответственно, нации, как его социальной основы. Кризис национального государства также объективно ведет к усилению фрагментации локальных социумов и росту межгрупповой конфликтности.

Более того, по мере углубления экономической и информационной глобализации резко и повсеместно усиливается именно культурно-цивилизационная, этническая и конфессиональная фрагментация и дифференциация локальных сообществ, «этнизация» и клерикализация массового сознания, превращение этнической идентичности индивида в ведущую.

Это означает, что в число значимых субъектов (акторов) мирового развития, определяющих путь социально-исторического развития человечества, помимо национальных государств и транснациональных корпораций, входит все большее число социальных субъектов неэкономической и негосударственной (неполитической) природы, в числе которых этнические общности (этносы).

Для глобализации характерен рост тенденций дивергентного порядка, рост многосубъектности мировых процессов, в числе которых актуализация и рост влияния этнических и религиозных общностей, обострение старых и возникновение новых этноконфессиональных конфликтов и противоречий. Это коренным образом противоречит сложившимся в XX веке теоретическим представлениям об эволюции социальных общностей в основном в сторону конвергенции, унификации, универсализации, во многом основанным на идее непрерывного восходящего прогресса, на стадиальном подходе и экономическом детерминизме.

В этих условиях господствующий в конце XX века взгляд на глобализацию, как объективно предопределенное, необратимое и желательное продолжение прогресса, требующее снятия любых ограничений на движение не только капитала и товара, но и миграционных потоков, все чаще ставится под сомнение.

Закономерно, что кризис мироустройства, связанный с наступлением новой исторической эпохи, породил концептуальный кризис социальной теории, неспособной описать и прогнозировать качественно новую социальную реальность и определяющие векторы ее развития.

Однако выбор нового вектора развития человечества, учитывающий реальные особенности глобализации, как принципиально новой исторической эпохи, для которой характерны качественно новые закономерности социального развития, требует новой социально-философской парадигмы, отражающей ее ключевые особенности.

В частности, актуальной научной задачей является создание философско-методологического подхода к социогенезу, позволяющего объяснить и прогнозировать особенности развития социальных общностей в условиях глобализации, в частности, кризис наций, актуализацию этносов и этничности, а также нарастание этноконфессиональной фрагментации и дифференциации современного общества.

Безусловно, онтологическая основа глобализации, как ведущего социального феномена современности, – становление, развитие и качественное нарастание связности глобальной экономической, политической, информационной и социальной среды.

Однако теоретическое осмысление глобализации, основанное на теоретических моделях и подходах индустриальной эпохи, не позволяет в должной мере объяснить и предсказать ведущие социальные процессы и тенденции новой эпохи.

Большинство известных теоретических подходов к глобализации создано в рамках стадиальной парадигмы с характерным для нее экономическим детерминизмом. В рамках характерной для эпохи индустриализма стадиальной парадигмы процессы социогенеза, как формирования социальных общностей, рассматриваются как проявления однонаправленного прогрессивного развития. При таком развитии социальные общности, характерные для каждой формации, последовательно формируются путем слияния, конвергенции более ранних социальных общностей в более крупные. Это соответствует новому, более высокому уровню политической организации, уровню производительных сил и размерам экономических пространств, определяющих не только политические, но и культурно-языковые границы.

Таким образом, в рамках стадиальной парадигмы глобализация рассматривалась (а на политическом уровне и планировалась) как очередной этап конвергенции, который приведет к образованию глобального аналога национального государства западноевропейского типа. Эта структура должна была рационально управляться наднациональной исполнительной властью в целях устойчивого развития, исключающего или смягчающего противоречия, конфликты и кризисы предшествующих эпох. Теоретическое обоснование этого процесса во многом воплотилось в провозглашения «конца истории» (Ф. Фукуяма) или глобальной империи (Антонио Негри), как финальной и поэтому вневременной стадии социально-исторического развития, бессрочному равновесию, не оставляющему места ни случайности, ни произволу.

По сути, большинство подходов к глобализации продолжает европейскую научную традицию Нового времени, в которой процесс исторического развития мыслится как поэтапное слияние низших, эволюционно более ранних общностей с образованием новых, более широких, и «отмиранием», деактуализацией предшествующих. В частности, гражданская нация рассматривалась как трансформированный в ходе социального прогресса этнос, а существующие этносы – как реликты или пережитки догосударственных и раннегосударственных стадий развития.

Модели поэтапного перехода к высшей стадии общественного развития через слияние частей в качественно новое однородное целое экстраполировались на глобальный мир. Данные экстраполяции приводили к выводу, что на следующей, глобальной, стадии развития с неизбежностью произойдет следующий этап унификации – слияние и, как следствие, «отмирание» национальных государств, как базовых институтов индустриальной эпохи, и возникновение новой социальной общности, соответствующей глобальному рынку.

Очевидным недостатком модели развития через слияние более ранних общностей было как минимум игнорирование устойчивой этнокультурной мозаичности мира, включая Европу: этнокультурная унификация в рамках крупных политических и экономических пространств всегда была существенной, но никогда не была абсолютной тенденцией исторического развития.

Характерный для европейской социальной теории экономический детерминизм трактует глобализацию как непреодолимый, необратимый и безальтернативный процесс глобальной конвергенции. Считается, что тенденция к растворению границ, размыванию и атомизации национальных элит, монетизации неэкономических аспектов жизни уже в ближайшем будущем не оставляет места для сколько-нибудь сложных и стабильных локальных общностей.

Таким образом, провозглашается не только «конец истории», но и, по сути, конец социальных структур, конец традиции и, как следствие, конец всей «цветущей сложности», как атрибута развития социума.

В итоге перспектива поэтапной конвергенции и социокультурной унификации локальных общностей вплоть до образования глобального сверхобщества с единой «общечеловеческой» идентичностью считается неизбежной не только творцами и теоретиками западной модели глобализации, но и многими ее критиками.

Между тем реальная глобализация с характерным для нее кризисом национального государства и национально-гражданской идентичности не только не ускорила «отмирание» этноса, но и привела к неожиданному глобальному всплеску этничности и религиозности, устойчивой тенденции к росту многополярности и многосубъектности мирового развития.

Таким образом, конвергентная модель глобализации предсказывала кризис национального государства, но не формы этого кризиса.

Неожиданный ренессанс этничности на рубеже XXI века показал недостаточность, противоречивость и фрагментарность как конвергентной модели глобализации, так и социальной теории в целом, не сумевшей не только заранее предсказать глобальный кризис этноконфессиональной сферы, но и осознать его постфактум. Вопреки ожиданиям конца XX века, глобальная экономическая и социальная связность не породила ни глобального аналога национального государства, ни соответствующей социальной общности.

Это значит, что процессы конвергенции, преобладавшие на более ранних этапах становления глобальной среды, во многом исчерпали себя.

Практика последних десятилетий показывает, что возникновение глобальной экономической среды в условиях нарастания глобального ресурсно-демографического кризиса ведет к тому, что глобальное развитие с необходимостью принимает форму многомерной системы взаимодействующих и взаимоусиливающих кризисов и конфликтов.

В этих условиях глобальное единство современного мира с необходимостью принимает форму глобального противоборства, а его сущностью и содержанием становится эскалация все более многостороннего и многопланового конфликта, в ходе которого глобальное противоборство объединяет стороны конфликта в единую систему значительно теснее и быстрее, чем глобальный мир.

При этом глобализация, как качественно новая форма взаимодействия социальных субъектов в глобальной среде, ведет не к снятию противоречий, как это ожидалось в рамках конвергентной парадигмы, а к переходу нарастающих противоречий в новые социальные формы, качественно отличные от форм, характерных для индустриальной эпохи.

Доминантой современного этапа глобализации, для которого характерно исчерпание потенциала конвергентных социальных процессов, становится активизация социогенетических процессов и смена вектора социогенеза в сторону дивергентных социальных процессов, связанных с фрагментацией, трансформацией и противоборством старых и генезисом новых социальных субъектов и общностей. То есть данная историческая эпоха характеризуется усилением процессов социогенеза, включая кризис, деградацию и гибель широкого круга социальных субъектов, структур и общностей.

Для современного этапа глобализации, когда глобальное экономическое и информационное пространство уже сформировано, наиболее значимой формой социогенеза становится актуализация этнических общностей, внешне проявленная как нарастающая этническая и конфессиональная фрагментация локальных сообществ и человечества в целом.

Одновременно нарастает кризис: примитивизация и деградация системообразующих социальных общностей и институтов индустриальной эпохи, прежде всего гражданских наций.

Такая, внешне парадоксальная инверсия процессов социогенеза, связанная с кризисом наций и национальных государств и «ренессансом» этничности во всех ее формах, с необходимостью ставит вопрос о соотношении этноса и нации, как системообразующих социальных групп, а также об их сущностных основаниях, позволяющих объяснить реалии современного социогенеза.

Особая значимость процессов социогенеза крупных системообразующих общностей – наций и этносов – в условиях глобализации предопределила тематику данного исследования. С одной стороны, предметом исследования стали особенности и атрибуты глобализации, как качественно новой многомерной среды, в которой протекают процессы социогенеза.

С другой стороны, предметом исследования стали сами этнические и национальные общности, взятые в их историческом развитии, а также их теоретическое отражение в научном дискурсе, взятое в исторической динамике.

Известная неопределенность нации и этноса, как теоретических категорий, до сих пор не имеющих общепринятого толкования, вплоть до смешения этих понятий, предопределила еще одну задачу исследования – более четкое и логически обоснованное разграничение и определение этноса и нации, как ключевых категорий общенаучного дискурса.

Как было указано выше, превращение этнической (этноконфессиональной) фрагментации в одну из значимых социальных проблем глобального масштаба ставит перед социальной философией задачу объяснить базовые социальные механизмы активизации этничности и нарастания этноконфессиональной фрагментации в условиях возникновения экономически и информационно связной мировой среды.

Характерно, что, несмотря на разнообразие теоретических подходов к проблеме генезиса и воспроизводства этнических и национальных общностей, ни одна из сложившихся к концу XX века концепций социогенеза не смогла не только заранее спрогнозировать, но и достаточно убедительно объяснить феномен повсеместной актуализации этничности и этноконфессиональной фрагментации общества в условиях глобализации.

По сути, все известные подходы к генезу и эволюции крупных социальных общностей исходят из предпосылки о стадиальной трансформации этноса, как исторически более ранней формы социальной общности, в нацию, как более позднюю и крупную социальную общность. Нация преемственно сохраняет элементы этнического сознания базового этноса в качестве культурного пережитка с новыми социальными функциями, например, в качестве основы для выработки национальной идентичности и национальной идеологии. Нация и этнос рассматриваются как преемственные, сменяющие друг друга формы единого социального феномена. Это ведет к категориальной неопределенности научного дискурса, связанной с постоянным смешением понятий национального и этнического.

Между тем модель стадиальной трансформации социальных общностей, в частности, этноса в нацию, как минимум, не является единственно возможной.

Так, не существует логического запрета на модель длительного параллельного (одновременного) сосуществования в социуме двух и более типов общностей, в которых индивиды могут участвовать одновременно. Для каждой общности характерен свой механизм социогенеза, динамика и особенности развития.

Более того, для современной социологии принцип одновременного участия индивида в ряде социальных групп является общепринятой моделью, описывающей социально-ролевое поведение. В пользу длительного сосуществования этнических и социальных общностей свидетельствует целая система прямых и косвенных доказательств. Так, прямым свидетельством устойчивого сосуществования этноса и нации являются феномены полиэтничности гражданской нации и полинациональности этноса, представители которого могут входить более чем в одну политическую нацию, что наблюдается, в частности, при разделе этнической территории между двумя и более государствами.

В пользу модели длительного сосуществования этноса и нации свидетельствует устойчивый теоретический дуализм – наличие двух групп теоретических подходов к генезису и эволюции социальных общностей – примордиализма и конструктивизма. Примордиализм исходит из того, что этнос и нация – результат преемственной социальной эволюции, в то время как конструктивизм рассматривает социальные общности как продукт целенаправленного социального конструирования со стороны политических и культурных элит.

Характерно, что обе группы теоретических подходов к социогенезу имеют свою преимущественную область применимости, то есть отражают только определенную сферу общественного бытия, специфичную для группы теорий. Так, конструктивистские и инструменталистские теоретические модели социогенеза наиболее адекватно описывают генезис и развитие наций, как общностей, которые в значительной степени формируются и целенаправленно конструируются как элитами, так и членами групп. Напротив, примордиалистские и, шире, социально-эволюционистские подходы наиболее адекватно описывают генезис, развитие и становление этнических общностей, включая современные этносы, инкорпорированные в глобальную социальную среду.

Более того, сравнительный анализ применения примордиализма и конструктивизма показывает, что они изначально основаны на исследовании различных социальных объектов. Так, примордиализм возник в рамках исторических и этнографических исследований традиционных общностей, сложившихся до Нового времени, то есть описывают этнические общности. Напротив, конструктивизм и инструментализм сформировались на фактическом материале Нового и Новейшего времени, описывая генезис и функционирование гражданских наций и связанных с ними социальных институтов.

Таким образом, дуализм теоретических подходов к социогенезу, а также дуализм фактического материала, на котором они построены, указывает на разнородность нации и этноса, которые являются сущностно различными социальными общностями, имеющими различный генезис, динамику социогенеза и онтологические основания, лежащие в различных сферах социального бытия.

При этом противоречия в теоретических подходах снимаются, если предположить, что этнос и нация – качественно различные социальные общности, в которых индивид участвует одновременно. Так, одновременное участие индивида в этносе и нации как различных, но в значительной степени пересекающихся социальных общностях часто создает ложное впечатление о тождестве либо неразделимости этноса и нации, этнического и национального.

Наблюдаемое сегодня «обращение вспять» стадиальной трансформации этноса в нацию объясняется тем, что характерное для Нового времени и эпохи индустриализма доминирование национальной (гражданской) идентичности обратимо вытесняет на второй план этническую, в то время как ослабление гражданских институтов национального государства создает условия для «реванша» этничности. Существуя и эволюционируя в латентных формах, современные этносы устойчиво сохраняются вопреки глобализации, охватывая большинство населения и устойчиво сохраняя культурную и историческую преемственность даже при смене общественных формаций. В частности, государствообразующие этнические общности продолжают латентное развитие, временно уходя «в тень» наций, с которыми часто отождествляются, и проявляются в ходе системного кризиса национального государства – глобальном или локальном.

Качественные различия феноменов нации и этноса, позволяющие их дифференцировать, заключаются не во внешних атрибутах (в частности, т. н. признаках принадлежности), а в механизмах функционирования и воспроизводства нации и этноса, как социальных общностей, а также в различии сфер социального бытия, в которых они формируются и существуют.

Нация порождается политической сферой жизни общества с характерной для нее подвижностью и изменчивостью и возникает задолго до Нового времени. В своих ранних формах (протонации) нации зарождаются в эпоху возникновения социальной дифференциации и первичного становления политической сферы общества (племенные союзы, ранние государства). Они являются в виде политических общностей рабовладельческой и феодальной формаций, от полисов до империй, приобретают системообразующую роль в форме наций, связанных с индустриальными государствами, и будут проявляться в виде территориальных политических общностей в обозримой исторической перспективе.

Напротив, генезис этносов, развивающихся существенно более инерционно и эволюционно, онтологически связан со сферой повседневности (сферой повседневного бытия), как длительным, повседневным, непосредственным социальным взаимодействием в рамках семьи и общины, тесным эмоциональным контактом в ходе становления и первичной социализации личности, формирующим менталитет и базовые стереотипы социального поведения.

В условиях глобализации нетождественность наций и этносов, как существенно различных социальных феноменов, проявляется в явном виде, в частности, в форме роста этнической фрагментации гражданских наций, когда одновременное участие в этносе и нации приобретает форму двойной идентичности, что фиксируется социологическими исследованиями. Более того, в условиях внутренних этнических конфликтов наблюдается массовая инверсия национально-государственной идентичности на этническую, связанная с актуализацией участия индивида с этнической группой.

Механизм актуализации этнических общностей имеет следующую природу: ведущая идентичность определяется значимостью для индивида специфичных для общности социальных институтов и отношений. Так, господство в национальном государстве политической сферы и товарно-денежных отношений актуализирует национально-гражданскую принадлежность, делая ее ведущей, и деактуализирует этническую и религиозную идентичность, которые переводятся во вторичные и латентные формы. Так, деактуализация этничности в индустриальную эпоху создала иллюзию исчезновения этносов или трансформации этносов в нации.

На одновременное участие индивида в этносе и в нации указывает тот факт, что типичная гражданская нация может включать более одного этноса (полиэтническая нация), а этнос может одновременно входить в несколько наций (полинациональный этнос). Достаточно полное совпадение нации и этноса (моноэтническое или «мононациональное» государство), связанное с исторически сложившимся близким совпадением этнической территории государствообразующего этноса и территориальных границ национального государства, – возможный, но не единственный и не самый типичный вариант соотношения нации и этноса.

В условиях глобализации происходит качественный рост полиэтничности гражданских наций и полинациональности этносов, что создает объективные предпосылки для этнокультурной фрагментации локальных социумов, в результате чего феномен одновременного участия в нации и в этносе приобретает все более явные формы, в частности, форму институализации этносов в форме диаспор, культурных общин и землячеств.

В условиях ослабления национального государства, включая как кризис отдельных полиэтнических государств и империй, так и объективное сужение роли государства и его институтов в результате экономической глобализации, этнические общности актуализируются, существенно увеличивая влияние, в том числе в качестве социальной основы политических субъектов (акторов), сопоставимых по влиянию с национальными государствами.

Это означает, что по мере дальнейшего развития глобализации, формирования все более связной глобальной социальной среды и актуализации этнических и религиозных общностей на фоне снижения значимости наций, связанных с территориальными государствами, значение непространственных, межгрупповых границ между социальными субъектами будет расти, что выразится в углублении этнической и религиозной фрагментации социума как на локальном, так и на глобальном уровнях.

Характерно, что именно в условиях глобализации, стирающей пространственные границы национального государства, этническоя и религиозная фрагментация локальных сообществ становится одной из ключевых глобальных проблем.

В данной работе предложена социально-философская концепция социогенеза, в основе которых лежит тезис о нетождественности этноса и нации, как длительно сосуществующих и взаимодействующих социальных общностей, в которых индивид участвует одновременно. Данная концепция создает методологическую основу для анализа динамики и форм становления и развития этнокультурной и политической компонент в ходе социально-исторического процесса, объясняет природу, особенности, формы и социальные механизмы актуализации этнокультурных процессов и кризиса наций, как общностей политического генезиса, в условиях глобализации. Вытекающее из данной концепции социогенеза разграничение нации и этноса, как социальных общностей и как научных категорий, позволяет снять ряд методологических проблем социальной философии, этнологии, политологии и истории, связанных с неопределенностью данных понятий.

Развитый в настоящей работе новый подход к социогенезу объясняет природу, особенности и социальные механизмы актуализации этничности и этнокультурных процессов в эпоху глобализации. Также он показывает механизмы кризиса и этнокультурной фрагментации современных наций, создает концептуальную и методологическую основу для анализа и прогнозирования этнополитических процессов и выработки научно обоснованной государственной и региональной политики в области культуры, межнациональных отношений, демографии и миграции.

В частности, представление о нации и этносе, как длительно сосуществующих, но нетождественных социальных общностях, может быть использовано в качестве продуктивной методологической основы для мониторинга состояния межнациональных отношений.

Результаты исследования могут быть использованы при разработке доктринальных и нормативных основ государственной и региональной политики, в учебных и методических материалах по философии и другим дисциплинам гуманитарного цикла.

Предлагаемый подход к нации и этносу, как нетождественным социальным феноменам, становление и развитие которых параллельно протекает в различных сферах социального бытия, носит универсальный характер как во времени, так и в культурно-цивилизационном измерении.

Прежде всего, этот подход объясняет динамику генезиса этнических и политических общностей в условиях глобализации, объясняя актуализацию этноса, кризис политической нации и взаимосвязь этих феноменов, во многом определяющих ход социального кризиса современности.

Разделение этнической и политической (национальной) компонент социально-исторического развития снимает проблему генезиса наций, начало становления которых обычно ограничивается Новым временем и рамками Западной Европы.

Предлагаемое расширение стадиальных и цивилизационных рамок нации, как социального феномена, создает основу для преодоления «европоцентризма», как одной из фундаментальных методологических проблем, характерных для формационных теорий. Эти теории абсолютизируют пути и формы исторического развития Западной Европы вплоть до ряда современных попыток ограничить область применения категории нации исключительно рамками Западной Европы, тем самым оставляя открытым вопрос о путях развития «незападноевропейских» цивилизаций, включая Россию.

Так, одной из неудачных попыток преодоления цивилизационной ограниченности стадиального подхода была известная дискуссия о «восточном способе производства», не сумевшая решить вопрос о цивилизационной специфике стадиального развития социумов.

В предложенной концепции нация возникает в ходе взаимодействия социума с государством и его институтами. Рамки возникновения и становления нации расширены до начала возникновения первых государств древности. В результате этого показано, что одновременное сосуществование и взаимодействие феноменов политической и этнической природы в значительной мере снимают противоречие между формационным и цивилизационным подходами к социально-историческому развитию. В рамках предлагаемого подхода национально-государственные и этнические общности развиваются во многом самостоятельно, взаимодействуя через одновременное существование человека в различных сферах его бытия, которое порождает нередуцируемую сложность и многообразие социально-исторического развития.

Предлагаемая трактовка политических общностей как конкретноисторических форм нации, начиная с этапа разложения родо-племенных общностей, а также этносов, как общностей, имеющих онтологическую основу в сфере повседневного бытия, создает философско-методологическую основу для единого подхода к историческому развитию, охватывающему все формации и все цивилизационные и этнокультурные общности.

Социальные угрозы и вызовы современности требуют эффективного, осознанного и научно обоснованного регулирования этноконфессиональной сферы, которая все чаще становится причиной масштабных социальных катастроф.

При этом «коридор возможностей» современного национального государства достаточно широк для проведения эффективной социальной политики, в том числе не только в области миграции, регулирования этнических и конфессиональных отношений. Он имеет весьма высокий потенциал в области преодоления кризиса и развития современной нации, как единственной системообразующей социальной общности, адекватной современному уровню мировой экономики.

Превращение современного национального государства в открытую систему, существенно зависящую от глобальной среды, – не «окончательный приговор» национальному государству, а предпосылка для более активной и дифференцированной стратегии взаимодействия государства как с глобальной экономической и социальной средой, так и с отдельными социальными субъектами, в числе которых этнические общности и диаспоры.

При этом важнейшей частью стратегии противодействия дезинтеграционным и регрессивным процессам должны быть не только «сдерживание» негативных аспектов глобализации, в том числе в этнокультурной сфере, но и переход к активному строительству обновленной гражданской нации, интегрирующей общество на новом этапе исторического развития.

В этом отношении концепция дифференцированного подхода к генезису этнических и национальных общностей может стать важной частью новой парадигмы социального развития, а также методологической основой для разработки стратегии сдерживания фрагментации современного социума, которая является одним из важнейших, но не вполне осознаваемых базовых оснований кризиса мировой экономики.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

1. Anderson, B. Imagined Communities: Reflections on the Original Spread of Nathionаlism I., 1991. – 432 р.

2. Bauer, O. Bemerkungen zur Nationalitatenfrage // Die Neue Zeit. 1908. – S. 796.

3. Brzezinski, Z. Second chance – three presidents and the crisis of American superpower. – N.Y.: Basic Books, 2007. – 240 p.

4. Brzezinski, Z. Strategic vision – America and the crisis of global power. – N.Y.: Basic Books, 2012. – 224 р.

5. Cavalli-Sforza, L.L. Genes, Peoples, and Languages. – N.Y.: North Point Press, 2000. – 227 p.

6. Chris, Jenks. Culture. L., N.Y.; Routledge, 1993. – Р. 37–38.

7. Cohen, J.E. Haw many people can the Earth support? // Sciences. 1995. 35. № 6. – Р. 18–23.

8. Connor, W. Selfdetermination: The New Phase. World Politics, 1967. № 8, Vol. XX. – Р 30–53.

9. Duetsch, K.W. Nationalism and Social Communication. – Cambridge, 1966. – 173 р.

10. Giddens, Anthony. Runaway World: How Globalization is Reshaping Our Lives. London: Profile, 1999 / Рус. перев. Э. Гидденс, Ускользающий мир. Как глобализация меняет нашу жизнь. – М.: Весь мир, 2004. – 120 с.

11. Gil-White, F.J. How thick is Blood? // Ethnic and Racial Studies. 1999. № 22(5). – P. 789–820.

12. Gobineau, A. de. Essai sur I’inegalite des races humaincs. T. I. – Paris, 1853.

13. Haass, Richard. The Age of Nonpolarity: What will follow US Dominance? // Foreign Affairs. 2008. May–June. – P. 44–56.

14. Hale, H.E. Bashkortostan: The Logic of Ethnic Machine Politics and the Consolidation of Democracy // Timothy J.C., Hough J.F. (eds.) Growing Pains: Russian Democracy and the Election of 1993. – Washington, DC: The Brookings Institution, 1998. – Р. 47–55.

15. Hall, S. The new ethnicities // Race, Culture, and Difference / Eds/ J. Donald, A Rattansi. – L., 1992. – 257 р.

16. Hayes, G.Y.H. Essays on Nationalism. – N.Y., 1928. – P. 96.

17. Hobsbawm, E., Ranger T. (Eds.). The Invention of Tradition.– Cambridge: Cambridge University Press, 1983. – 320 р.

18. Hobson, J.A. Imperialism. A study. – London: Nisbet, 1902. – 400 p.

19. Huntington, S. The Erosion of American National Interests// Foreighn Affairs. – 1997. Sept./Oct. – P. 35.

20. Hutchinson, J., Smith A.D. (ed.) Ethnicity. Oxford readers. – Oxford: Oxford University Press, 1996. – Р. 29–34.

21. Kohn, H. Die Idee des Nationalisms. Ursprung und Geschichte bis zur franzosischen Revolution. – Heidelberg, 1950. – 852 s.

22. Kroeber, A.L. and Kluckhohn, C. Culture: a Critical Review of Concepts and Difinitions // Papers peabody Mus., 1952, 47, N 1.

23. Mommsen, H. Nationalismus, Nationalitatenfrage // Marxisrnus im Systemvergleich. Geschichte. Bd. 3. Hrsg. von C.D. Kernig. – Frankfurt a. M/New York, 1974. – 534 s.

24. Munkler, H. Nation as Model of Political Order and the Growth of National Identity in Europe // International sociology. V. 14. № 3. L., 1999. – p. 14–21.

25. Neumann, F.J. Volk und Nation. – Berlin, 1888. – 214 s.

26. Schafer, B.С. Faces of Nationalism. New Realities and Old Myths. – N.Y., 1972. – 257 p.

27. Seton-Watson, H. Nations and States. An Enquiry into the Origings of Nations and Politics of Nationalism. – Boulder. Col., 1977. – 321 p.

28. Smith, A. Myths and memories of the Nation. – Oxford, 1999. – 288 p.

29. Smith, Anthony D. The Ethnic Origins of Nations. – Oxford, New York, 1986. – 245 p.

30. Suljfbach, W. Imperialismus und Nation bewusstsein. – Frankfurt a. M., 1959. – 145 s.

31. Van den Berge, P. Man in society. A biosocial perspective. – N. Y., 1975. – 342 р.

32. Van den Berge, P. Race and Ethnicity: Sociobiological perspective // Ethnic and Racial Studies. 1994. V. 1. – Р. 53–76.

33. Varela, F. Neurophenomenology: A Methodological Remedy for the Hard Problem // Journal of Consciousness Studies. 1996. № 4. – P. 330–349.

34. Vierkandt, A. Gesellschaftslehre. Hauptprobleme der philosophischen Soziologie. – Stuttgart, 1923. – S. 318.

35. Weber, M. Politishe Schriften. 4 Auf–l. – Tubingen, 1986. – 342 s.

36. Welsh, David Domestic politics and ethnic conflict // Ethnic Conflict and International Security / Brown, Michael E. – Princeton: Princeton University Press, 1993. – P. 43–60.

37. Ziegler, H.O. Die moderne Nation. Ein Beitrag zur politischen Soziologie. – Tubingen, 1931. – 231 s.

38. Абдулатипов, Р.Г. Российская нация: Этнонациональная и гражданская идентичность россиян в современных условиях. – М.: Новая книга, 2005. – 475 с.

39. Авксентьев, В.А. Северный Кавказ: реполитизация этничности и конфликтологические сценарии развития // Обозреватель. 2006. № 6. – С. 19–20.

40. Азроянц, Э.А. Размышления о будущем // Глобализация. Конфликт или диалог цивилизаций? / Под ред. Т.Т. Тимофеева. – М., 2002. – С. 37–45.

41. Алексеев, В.П. Географические очаги формирования человеческих рас. – М.: Мысль, 1985. – 239 с.

42. Алексеев, В.П. Историческая антропология и этногенез. – М.: Наука, 1989. – 446 с.

43. Алексеев, В.П. Происхождение народов Восточной Европы. – М.: Наука, 1969. – 324 с.

44. Алексеев, В.П. Этногенез. – М.: Высшая школа, 1986. – 176 с.

45. Альтерматт, Урс. Этнонационализм в Европе / Пер. с нем. – М.: РГГУ, 2000. – 366 с.

46. Амин, Самир. Американская идеология // Антиглобализм: новые повороты. – М., 2005. – С. 211–219.

47. Амин, Самир. Политическое измерение // Глобализация сопротивления. – М., 2004. – С. 265–286.

48. Андерсон, Б. Введение // Нации и национализм / Пер. с англ. и нем. Л.Е. Переяславцевой, М.С. Панина, М.Б. Гнедовского; под ред. Б. Андерсона. – М.: Праксис, 2002. – 416 с.

49. Андерсон, Б. Воображаемые общности: Размышления о происхождении и сущности национализма // Этнос и политика. 2000. – С. 78–85.

50. Андерсон, Б. Воображаемые сообщества: Размышления об истоках и распространении национализма. – М.: Канон-Пресс-Ц; Кучково Поле, 2001. – 286 с.

51. Армер, Е.В. Онтологические основания социального конструктивизма // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 366. – С. 24–27.

52. Арутюнов, С.А. Диаспора – это процесс // Этнографическое обозрение. 2000. № 2. – С. 74–78.

53. Арутюнов, С.А. Этногенез, его формы и закономерности // Этнополитический вестник. 1993. № 1. – С. 10–19.

54. Арутюнян, Ю.В., Дробижева, Л.М., Сусоколов, А.А. Этносоциология. – М.: Аспект-Пресс, 1998. – 271 c.

55. Базыкин, Д.В. Технологический детерминизм и теория постиндустриального общества // Вестник Московского государственного областного университета. Серия «Философские науки». 2011. № 3. – С. 54–59.

56. Барт, Ф. Этнические группы и социальные границы: социальная организация культурных различий: сборник статей / Под ред. Ф. Барта. – М.: Новое издательство, 2006. – 198 с.

57. Бауман, З. Глобализация. Последствия для человека и общества. – М.: Издательство «Весь Мир», 2004. – 188 с.

58. Бауэр, О. Национальный вопрос и социал-демократия. – СПб.: «Серп», 1909. – 602 с.

59. Бек, Ульрих. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. Новая всемирно-политическая экономия. – М.: Прогресс-Традиция, 2007. – 464 с.

60. Бек, Ульрих. Общество риска. На пути к другому модерну. – М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 384 с.

61. Бергер, П. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / П. Бергер, Т. Лукман. – М.: Московский философский фонд «Academia-Центр», Издательство «Медиум», 1995. – 334 с.

62. Бергер, П., Лукман, Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / Пер. Е. Руткевича. – М.: Наука, 1995. – 342 с.

63. Бердяев, Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. Репринтное воспроизведение издания YMCA-PRESS, 1955. – М.: Наука, 1990. – 224 с.

64. Бердяев, Н.А. Судьба России. – М.: Сов. писатель, 1990. – 734 с.

65. Бжезинский, З. Великая шахматная доска (Господство Америки и его геостратегические императивы) / Пер. с англ. О.Ю. Уральской. – М.: Международные отношения, 2002. – 280 с.

66. Бжезинский, З. Выбор. Глобальное господство или глобальное лидерство / Пер. с англ. – М.: Международные отношения, 2005. – 288 с.

67. Бжезинский, З. Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы/ Пер. с англ. – М.: АСТ, 2003. – 444 с.

68. Бондаренко, Д.М., Крадин, Н.Н., Коротаев, А.В. Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Social Studies, 2006. – 560 с.

69. Бородай, Ю.М. В поисках этногенного фактора // Природа. 1981. № 4. – С. 15–24.

70. Бороноев, А.О. Основы этнической психологии. – М., 1991. – 143 с.

71. Борсяков, Ю.И. Философские основания феномена повседневности // Культурология. 2012. № 2. – С. 142–143.

72. Братимов, О.В. Практика глобализации: игры и правила новой эпохи / О.В. Братимов, Ю.М. Горский, М.Г. Делягин, A.A. Коваленко. – М.: ИНФРА-М, 2000. – 344 с.

73. Бродель, Ф. Грамматика цивилизаций. – М.: Весь мир, 2008. – 552 с.

74. Бродель, Ф. Структуры повседневности: возможное и невозможное. Т. 1. – М.: Прогресс, 1986. – 622 с.

75. Бромлей, Ю.В. Этносоциальные процессы: теория, история, современность. – М.: Наука, 1987. – 334 с.

76. Бромлей, Ю.В. К вопросу о сущности этноса // Природа. 1970. № 2. – С. 51–55.

77. Бромлей, Ю.В. Национальные процессы в СССР: в поисках новых подходов. – М., 1988. – 324 с.

78. Бромлей, Ю.В. Очерки теории этноса. – 3-е изд., испр. – М.: Книжный дом «Либроком», 2009. – 440 с.

79. Бромлей, Ю.В. Очерки теории этноса. – М.: Наука, 1981. – 412 с.

80. Бромлей, Ю.В. Этнос и этнография. – М.: Наука, 1973. – 281 с.

81. Бромлей, Ю.В. Этнос и эндогамия // Советская этнография. – 1969. – № 6. – С. 84–91.

82. Бромлей, Ю.В., Першиц, А.И., Семенов Ю.И. История первобытного общества. – М.: Наука, 1983. – 431 с.

83. Будилова, Е.А. Социально-психологические проблемы в русской науке. – М., 1983.

84. Бузгалин, А.В. Альтерглобализм: к теории феномена // Альтерглобализм: теория и практика «антиглобалистского» движения / Под ред. А.В. Бузгалина. – М., 2003. – С. 29–64.

85. Бузгалин, А.В., Колганов А.И. Глобальный капитал. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – 512 с.

86. Булгаков, С.Н. Героизм и подвижничество. – М.: Русская книга, 1992. – 528 с.

87. Бурдье, П. Социология политики / Пер. с фр.; сост., общ. ред. и предисл. Н.А. Шматко. – М.: Socio-Logos, 1993. – 336 с.

88. Бурмистрова, Т.Ю. Теория социалистической нации. – Л., 1970. – 89 с.

89. Бутенко, А.П. Глобализация: сущность и современные проблемы // Социально-гуманитарные знания. 2002. № 3. – С. 3–19.

90. Бьюкенен, П.Дж. Смерть Запада / Пер. с англ. А. Башкирова. – М.: 2003. – 444 с.

91. Валлерстайн, И. Исторический капитализм // Альтерглобализм: теория и практика «антиглобалистского» движения / Под ред. А.В. Бузгалина. – М., 2003. – С. 114–122.

92. Валлерстайн, И. Мир-системный анализ: Введение. – М.: ИД «Территория будущего», 2006. – 248 с.

93. Валлерстайн, И. Конец знакомого мира: Социология XXI века. – М.: Логос, 2004. – 368 с.

94. Вишневский, А.Г. Распад СССР: этнические миграции и проблемы диаспор // Общественные науки и современность. 2000. № 3. – С. 115–130.

95. Воронков, В., Освальд, И. Введение. Постсоветская этничность // Конструирование этнической общины Санкт-Петербурга. – СПб., 1998. – 303 с.

96. Гаджиев, К.С. Этнонациональная и геополитическая идентичность Кавказа. – Saarbrücken. Lambert Academic Publishing, 2011. – 531 c.

97. Гасанов, М.Р. Палеокавказская этническая общность и проблема происхождения народов Дагестана. – Махачкала: Изд-во Дагестанского государственного педагогического института, 1994. – 194 с.

98. Гачев, Г.Д. Национальный космо-психологос // Вопросы философии. 1994. № 12. – С. 59–78.

99. Гачев, Г.Д. Национальные образы мира. – М.: Академия, 1998. – 432 с.

100. Гвардейцев, М.И., Кузнецов, П.Г., Розенберг, В.Я. Математическое обеспечение управления. Меры развития обществ / Под ред. М.И. Гвардейцева. – М.: Радио и связь, 2007. – 176 с.

101. Гегель. Конституция Германии // Политические произведения. – М.: Наука, 1978. – 220 с.

102. Гегель. Сочинения. Т. 8: Филocoфия иcтopии. – М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1935. – 468 с.

103. Гегель. Сочинения. Энциклопедия философских наук. Ч. 3: Филocoфия дyxa. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1956. – 372 с.

104. Геллнер, Э. Нации и национализм // Национализм (Взгляд из-за рубежа). – М.: Прогресс, 1995. – 320 с.

105. Геллнер, Э. От родства к этничности // Цивилизации. 1997. № 5. Вып. 4. – С. 24–32.

106. Гидденс, Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. – 2-е изд. – М.: Академический Проект, 2005. – 528 с.

107. Гирц, К.Г. Интерпретация культур / Пер. с англ. – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2004. – 560 с.

108. Горбачев, М.С. Мой манифест Земле. – СПб.: Питер, 2008. – 160 с.

109. Гофман, А.Б. Элитизм и расизм (критика философско-исторических воззрений А. де Гобино) // Расы и народы. Вып. 7. 1977. – С. 128–142.

110. Гранин, Ю.Д. Этносы, национальное государство и формирование российской нации. Опыт философско-методологического исследования. – М.: ИФ РАН, 2007. – 167 с.

111. Гринин, Л.Е. О стадиях эволюции государства. Проблемы теории // История и современность. 2006. № 1. – С. 10–16.

112. Губогло, М.Н. Идентификация идентичности: этносоциологические очерки. – М.: Наука, 2003. – 274 с.

113. Губогло, М.Н. Современные этноязыковые процессы в СССР. – М.: Наука, 1984. – 288 с.

114. Гумилев, Л.H. Этносфера: История людей и история природы. – М.: Экопрос, 1993. – 544 с.

115. Гумилев, Л.Н. Этногенез и биосфера Земли / Под ред. В.С. Жекулина. – 2 изд., испр. и доп. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1989. – 496 с.

116. Гусейнов, А.А. Личность и нация в свете глобализма // Восточнохристианская цивилизация и восточнославянское общество в современном мире. – М., 2001. – С. 25–33.

117. Гуссерль, Э. Картезианские размышления. – СПб.: Наука, 2001. – 295 с.

118. Давидсон, А.Б. Сесиль Родс и его время. – М.: Мысль, 1984. – 367 с.

119. Даймонд, Дж. Коллапс. Почему одни общества выживают, а другие умирают. / Пер. с англ. – М.: АСТ. – 762 с.

120. Данилевский, Н.Я. Россия и Европа / Сост., послесл., коммент. С.А. Вайгачева. – М.: Книга, 1991. – 573 с.

121. Делягин, М.Г. Глобализация, мировой кризис и «закрывающие технологии» // Транснациональные процессы: XXI век. – М.: Современная экономика и право, 2004. – С. 24–51.

122. Делягин М.Г. Мировой кризис: Общая теория глобализации: курс лекций. – М.: Ифра-М, 2003. – 768 с.

123. Денисова, Г.С. Южнороссийская идентичность в условиях административного преобразования макрорегиона // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. – М.: ИС РАН, 2012. – С. 48–52.

124. Докинз, Р. Расширенный фенотип: длинная рука гена. – М.: Астрель, 2010. – 512 с.

125. Дракер, П. Посткапиталистическое общество // Новая постиндустриальная волна на Западе. Антология / Под ред. В.Л. Иноземцева. – М.: Academia, 1999. – С. 70–100.

126. Дробижева, Л.М. Методологические проблемы этносоциологических исследований // Социологический журнал. 2006. № 3–4.

127. Жаде, З.А. Структура многоуровневой идентичности населения Республики Адыгея // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. – М.: ИС РАН, 2012. – С. 74–83.

128. Жантиев, Д.Р. Современная мировая экономическая система и ближневосточная политика России на пороге XXI века. // В сб. Культурная идентичность и глобализация: доклады и выступления. – 5-й Международный философский симпозиум «Диалог цивилизаций: Восток–Запад», 27–28 апреля, 4–5 мая 2001 г. – М.: Изд-во РУДН. – С. 27–31.

129. Заринов, И.Ю. Исторические рамки феномена этничности // Этнографическое обозрение. 1997. № 3. – С.21–31.

130. Заринов, И.Ю. Время искать общий язык // Этнографическое обозрение. 2000. № 2. – С. 3–17.

131. Зарипов, А.Я. Этнос как субъект социально-политического и культурного развития: Современный аспект: дис. д-ра филос. наук: 09.00.11. – М.: РГБ, 2005 (из фондов Российской государственной библиотеки).

132. Заславская, Т.И., Рывкина, Р.В. Социология экономической жизни: очерки теории. – Новосибирск: Наука, 1991 г.

133. Здравомыслов, А.Г. Межэтнические конфликты в постсоветском пространстве. – М., 1997. – 286 с.

134. Зиновьев, А.А. Глобальный человейник. – М.: Алгоритм; Эксмо, 2006. – 448 с.

135. Зиновьев, А.А. На пути к сверхобществу. – М.: Изд-во Центрполиграф, 2000. – 638 с.

136. Ингарден, Р. Введение в феноменологию Эдмунда Гуссерля / Пер. А. Денежкина, В. Куренного. – М.: Дом интеллектуальной книги, 1999. – 224с.

137. Иноземцев, В.Л. Демократия: насаждаемая и желанная. Удачи и провалы демократизации на рубеже тысячелетий // Вопросы философии. 2006. № 9. – С. 34–46.

138. Исупов, А.А. Национальный состав населения СССР: по итогам переписи 1959 г. – М.: Статистика, 1964. – 60 с.

139. Кагарлицкий, Б.Ю. Марксизм. – М.: ACT, 2005. – 462 с.

140. Кагиян, С.Г. Нации, этносы и национализм: социально-философский анализ этнонационального дискурса: дис. д-ра филос. наук: 09.00.11. – М.: РГБ, 2005 (Из фондов Российской государственной библиотеки).

141. Капица, С.П. Модель роста населения Земли // Успехи физич. наук. 1995. № 3. – С. 111–128.

142. Кара-Мурза, А.А. «Новое варварство» как проблема российской цивилизации. – М.: ИФ РАН, 1995. – 264 с.

143. Кара-Мурза, С.Г. Глобализация и кризис Просвещения // Транснациональные процессы: XXI век. – М., 2004. – С. 291–293.

144. Карлсон, Ю.В. Структуры повседневности: социал. – филос. анализ. – Пятигорск, 2011. – 110 с.

145. Кармадонов, О.А. Глобализация и символическая власть // Вопросы философии. 2005. № 5. – С. 49–56.

146. Кастельс, Мануэль. Становление общества сетевых структур // Новая постиндустриальная волна на Западе. – М., 1999. – С. 492–505.

147. Келли, Дж.А. Теория личности. Психология личных конструктов / Джорж А. Келли; пер. с англ. и науч. ред. А.А. Алексеева. – СПб.: Речь, 2000. – 249 с.

148. Ключевский, В.О. Сочинения в девяти томах. Т. 1: Курс Русской истории. – М.: Мысль, 1987. – 432 с.

149. Козинг, А. Нация в истории и современности (Исследование в связи с историко-материалистической теорией нации). – М.: Мысль, 1978. – 293 с.

150. Козлов, В.И. Национализм и этнический нигилизм // Свободная мысль. 1996. № 6. – С. 10–17.

151. Козлов, В.И. О классификации этнических общностей // Исследования по общей этнографии. 1979. – С. 5–23.

152. Козлова, Н.Н. Методология анализа человеческих документов // Соц. исследования. 2004. № 1. – С. 150–166.

153. Кондратьев, К.Я., Донченко, В.К. Экодинамика и геополитика. Т. 1: Глобальные проблемы. – СПб., 1999. – 1040 с.

154. Кондратьев, К.Я., Крапивин, В.Ф., Савиных, В.П. Перспективы развития цивилизации: многомерный анализ. – М.: Логос, 2003. – 576 с.

155. Коротеева, В.В. «Воображенные», «изобретенные» и «сконструированные» нации // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. – С. 154–165.

156. Кочакова, Н.Б. Размышления по поводу раннего государства. Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности / Отв. ред. В.А. Попов. – М., 1995. – С. 153–164.

157. Крадин, Н.Н., Бондаренко, Д.М. Кочевая альтернатива социальной эволюции. – М.: Институт Африки РАН, 2002. – 260 с.

158. Крадин, Н.Н. Вождество: современное состояние и проблемы изучения. Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности / Отв. ред. В.А. Попов. – М., 1995. – С. 11–61.

159. Крадин, Н.Н. Политогенез. Архаическое общество: Узловые проблемы социологии развития / Отв. ред. А.В. Коротаев и В.В. Чубаров. – М., 1991. Вып. 2. – С. 261–300.

160. Крысько, В.Г. Этнопсихология межнациональных отношений. – М.: Экзамен, 2002. – 191 c.

161. Куббель, Л.Е. Потестарная и политическая этнография: Исследования по общей этнографии / Отв. ред. Ю.В. Бромлей. – М., 1979. – С. 241–277.

162. Куббель, Л.Е. Этнические общности и потестарно-политические структуры доклассовых и раннеклассовых обществ // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. – М.: Наука, 1982. – С. 253–267.

163. Кулагин, А.А. Этническая и религиозная идентификация друзской общины // Исторический журнал – научные исследования. 2012. № 1. – С. 141–159.

164. Куличенко, М.И. Национальные отношения в СССР и тенденции их развития. – М.: Мысль, 1972. – 565 с.

165. Ларуш, Л.Х. Вы на самом деле хотели бы знать все об экономике? – М.: Шиллеровский институт, 1992. – 206 с.

166. Лепетухин, Н.В. Теории расизма в общественно-политической жизни Западной Европы второй половины XIX – начала XX вв.: Ж. – А. Гобино, Г. Лебон, Х. – С. Чемберлен: дис… кандидата исторических наук: 07.00.03. – Иваново, 2001. – 157 с. РГБ ОД, 61 02-7/546-3.

167. Лисичкин, В.А., Шелепин, Л.А. Глобальная империя Зла. – М.: Крымский мост-9Д, Форум, 2001. – 448 с.

168. Лисичкин, В.А., Шелепин, Л.А. Третья мировая (информационно-психологическая) война. – М.: Эксмо, 1999. – 304 с.

169. Лобжанидзе, А.А., Горохов, С.А., Заяц, Д.В. Этногеография и география религий. – М.: Академия, 2005. – 184 с.

170. Лозанский, Э.Д. Этносы и лоббизм в США. О перспективах российского лобби в Америке. – М.: Международные отношения, 2004. – 272 с.

171. Лоренц, К. Агрессия (так называемое «зло») / Пер. с нем. – М.: Прогресс, Универс, 1994. – 272 с.

172. Лукман, Т. Некоторые проблемы современных плюралистических обществ // Социальные процессы на рубеже веков: феноменологическая перспектива: науч. труды МГИМО. – М.: МГИМО, 2000. – С. 4–14.

173. Лурье, С.В. Культурная антропология в России и на Западе: концептуальные различия // Общественные науки и современность. 1997. № 2. – С. 146–160.

174. Лурье, С.В. Национализм, этничность, культура. Категории науки и историческая практика // Общественные науки и современность. 1999. № 4. – С. 102–114.

175. Лурье, С.В. Историческая этнология: учебное пособие для вузов. – 2-е изд. – М.: Аспект Пресс, 1998. – 448 с.

176. Магомедов, Г.М. О конфликте идентичностей в регионах Северного Кавказа // Региональные аспекты социальной политики. 2013. № 15. – С. 104–111.

177. Маклюэн, М. Галактика Гуттенберга: Становление человека печатающего. – М.: Академич. проект: Фонд «Мир», 2005. – 496 с.

178. Малахов, B.C. Неудобства с идентичностью // Вопросы философии. 1998. № 2. – С. 43–52.

179. Малахов, В.С. Национализм как политическая идеология: учеб.пособие. – М.: Книжный дом «Университет», 2005. – 320 с.

180. Маркедонов, С.М. Этнонациональный и религиозный фактор в общественно-политической жизни кавказского региона. – М.: Макс Пресс, 2005. – 379 с.

181. Маркс, К., Энгельс, Ф. Сочинения. – 2-е изд. Т. 4. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. – 549 с.

182. Мартин, Г. – П., Шуманн, Х. Западня глобализации: атака на процветание и демократию. – М.: Альпина, 2001. – 335 с.

183. Матишов, Г.Г., Авксентьев, В.А., Батиев, Л.В. Атлас социально-политических проблем, угроз и рисков юга России. Т. III. – Ростов н/Д: Изд-во СКНЦ ВШ, 2008. – 176 с.

184. Медоуз, Д.Х., Медоуз, Д.Л., Рандерс, Й. За пределами роста. – М.: Прогресс, 1994. – 304 с. Междунар. отношения, 2010. – 192 с.

185. Межуев, В.М. Идея национального государства в исторической перспективе: выступление на «круглом столе» «Национальное государство: теория, история, политическая практика» // Полис. 1993. № 5–6. – С. 10–16.

186. Мельникова, Е.В. Культура и традиции народов мира: этнопсихологический портрет. – М.: Диалог культур, 2006.

187. Мерло-Понти, М. Феноменология восприятия (1945) / Пер. под ред. И.С. Вдовиной, С.Л. Фокина. – СПб.: Ювента; Наука, 1999. – 603 с.

188. Милль, Дж.С. Представительное правление. Публицистические очерки / Под ред. Р.И. Сементковского. – СПб., 1897. – С. 175.

189. Мнацаканян, М.О. Культуры. Этносы. Нации. Размышления об истоках и природе национальной общности. – М.: МГИМО, 2005. – 352 с.

190. Моисеев, Н.Н. Как далеко до завтрашнего дня…: Свободные размышления, 1917–1993. – М.: Изд-во МНЭПУ, 1997. – 309 с.

191. Моисеев, Н.Н. С мыслями о будущем России. – М.: Фонд содействия развитию соц. и полит.наук, 1997. – 210 с.

192. Моисеев, Н.Н. Судьба цивилизации. Путь разума. – М., 2000. – 223 с.

193. Монаков, А.М. Этнос и этническая идентичность // Вестник Моск. университета. Сер. 7. Философия, 2008, № 1. – С. 72–91.

194. Мосиенко, Н.Л. Локальные территориальные общности: социально-территориальная структура и реальные границы // Регион: Экономика и Социология. 2007. № 2, – С. 105–113.

195. Мотрошилова, Н.В. Цивилизация и варварство в современную эпоху. – М.: ИФ РАН, 2007. – 268 с.

196. Мягкова, О.Н. Этническое самосознание как социокультурный феномен: региональный аспект. Дисс. на соискание уч. степени кандидата социологических наук. Тамбов, Тамбовский госуниверситет, 2007. – 234 с.

197. Низамова, Л.Р. Сложносоставная концепция модерной этничности: пределы и возможности теоретического синтеза // Журнал социологии и социальной антропологии. 2009. № 1. – С. 141–159.

198. Никольский, В.С. О признании теологии в качестве отрасли научного знания // Высшее образование в России. 2010. № 5. – С. 112–119.

199. Никольский, В.С. Университетская автономия и академическая свобода // Высшее образование в России. 2008. № 6. – С. 147– 155.

200. Никольский, В.С. Глобальное образование: пределы либерализации // Высшее образование в России. 2004. № 8. – С. 17–26.

201. Нимаева, Б.Б. Молодежь Аги – репертуар идентичностей в современном социокультурном контексте // Политика и право. 2011. № 9. – С. 75–81.

202. Норман, Э. Борлоуг «Зеленая революция»: вчера, сегодня и завтра // Экология и жизнь. 2000. № 4. – С. 37–42.

203. Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Кризис национального государства: глобализация и наследие осевого времени // Всероссийская научная конференция «Нравственное государство как императив государственной эволюции» / Отделение общественных наук РАН. Институт государства и права РАН, Институт научной информации по общественным наукам РАН, Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования. – М., 2011. – С. 25.

204. Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Социальная природа этнической и национальной идентичности в контексте глобализации // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6 (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2013. – С. 5–9.

205. Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Кризис власти как социокультурный феномен // Социодинамика. – 2016. – № 6. – С. 29–46. DOI: 10.7256/2409-7144.2016.6.18278. URL: http://e-notabene.ru/pr/ article_18278.html

206. Ортега-и-Гассет, Х. Избранные труды / Пер. с исп. сост., предисл. и общ. ред. А.М. Руткевича. – 2-е изд. – М.: ИНФРА-М; Весь Мир, 2000. – 700 с.

207. Ортобаев, Б.Б. Эпистемологический анализ этносоциологии // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. – М.: ИС РАН, 2012. – С. 45–49.

208. Очерки общей этнографии. Европейская часть СССР / С.П. Толстов, Н.Н. Чебоксаров, К.В. Чистов. – М.: Наука, 1968. Т.5. – 436 с.

209. Павленко, Ю.В. Пути становления раннеклассовых социальных организмов: исследование социально-исторических проблем в археологии / Отв. ред. С.В. Смирнов. – Киев, 1987. – С. 72–85.

210. Панарин, А.С. Искушение глобализмом. – М.: Эксмо-Пресс, 2002. – 416 с.

211. Пантин, В.И., Лапкин, В.В. Философия исторического прогнозирования. – Дубна: Феникс+, 2006. – 448 с.

212. Першиц, А.И., Монгайт, А.Л., Алексеев, В.П. История первобытного общества. – М.: Высшая школа, 1974. – 223 с.

213. Першиц, А.И., Хазанов, А.М. Первобытная периферия классовых обществ до начала Великих географических открытий. – М.: Наука, 1978. – 301 с.

214. Першиц, А.И. Этнография как источник реконструкции истории первобытного общества. – М.: Наука, 1979. – 168 с.

215. Пивоваров, Ю.С. Историография или антропология // Глобализация. Конфликт или диалог цивилизаций? / Под ред. Т.Т. Тимофеева. – М., 2002. – С. 162–170.

216. Пирогов, Г.Г. Глобализация и цивилизационное многообразие мира [Электронный ресурс]: Политологический анализ: дис… д-ра полит. наук: 23.00.02. – М.: РГБ, 2003 (Из фондов Российской государственной библиотеки). – 500 с.

217. Платонов, Ю.П. Этническая психология. – СПб.: Речь, 2001. – 320 с.

218. Подзигун, И.М. Глобализация как реальность и проблема // Философские науки. 2003. № 1. – С. 5–16.

219. Поздняков, Э.А. Нация, государство, национальные интересы // Вопросы экономики. 1994. № 2. – С. 64–74.

220. Попов, Е.А. Этническая идентификация в обществе посредством языка // Политика и общество. 2012. № 3. – С. 104–107.

221. Поппер, К. Открытое общество и его враги. – М.: Феникс, Международный фонд «Культурная инициатива», 1992. – 448 с.

222. Празаускас, А.А. Этнонационализм, многонациональное государство и процессы глобализации // Полис. 1997. № 2. – С. 95–105.

223. Прохоренко, И.Л. Испанское национальное государство и феномен национализма // Национализм: теория и практика.– М., 1994. – С. 85–87.

224. Тагиефф, Пьер-Андре. Цвет и кровь. Французские теории расизма La couleur et le sang doctrines racistes a la francaise. – М.: Ладомир, 2009. – 240 с.

225. Ренан, Э. Что такое нация? // Ренан Э. Собрание сочинений в 12 томах; перевод с фр. под ред. В.Н. Михайловского. Т. 6. – Киев, 1902. – С. 87–101.

226. Ригер, Э., Лейбфрид, С. Государство благосостояния как ограничитель глобализации // Глобализация: контуры XXI века. – М., 2004. – С. 94–101.

227. Розенберг, Н.В. Основные подходы к исследованию структур повседневности // Социально-гуманитарные проблемы современности: межвузовский сб. научных трудов. Вып. 3 / Отв. ред. И.В. Налетова, Л.А. Пронина. – Тамбов: Изд. дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2010. – С. 167–173.

228. Рыбаков, С.Е. Философия этноса. – М.: ИПК Госслужбы, 2001. – 360 с.

229. Рыбаков, С.Е. К вопросу об этническом феномене // Мониторинг общественного мнения № 2, 2012. – С. 147–155.

230. Рязанов, А.В. Конструктивистские концепции этничности в современном гуманитарном знании // Известия Саратовского университета: Новая серия. Философия, психология, педагогика. Вып. 2. 2008. Т. 8. – С. 54–58.

231. Садохин, А.П., Грушевицкая, Т.Г. Этнология. – М.: Высшая школа, 2000. – 302 с.

232. Садохин, А.П. Этнология. – М.: Гардарики, 2006. – 287 с. 233. Сампиев, И.М. Самоопределение народов: теория и онтология / Отв. ред. д.ф.н., проф. Ю.Г. Волков. – Ростов-на-Дону: Изд-во СКНЦ ВШ, 2004. – 152 с.

234. Саркисянц, М. Английские корни немецкого фашизма. От британской к австро-баварской «расе господ» / Пер. с нем. М. Некрасова. – СПб.: Академический проект, 2003. – 400 с.

235. Саррацин, Т. Германия: самоликвидация / Пер. с нем. Т. Набатникова – М.: АСТ, 2013. – 400 с.

236. Сафонов, А.Л. Атрибуты глобализации // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14а (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2012. – С. 32–39.

237. Сафонов, А.Л. Глобализация как регресс: от национального государства к этносу? // Инновации в экономике, проектном менеджменте, образовании, юриспруденции, социологии, медицине, экологии, философии, психологии, физике, технике и математике: сборник статей по итогам Международной заочной научно-практической конференции 29-30 апреля 2013 года, г. Санкт-Петербург. – СПб.: Изд-во «КультИнформПресс», 2013. – С. 207–212.

238. Сафонов, А.Л. Национальное и этническое: феномен одновременного участия // Межнациональные и межконфессиональные отношения в условиях глобализации: сб. научных трудов в 2 ч. Ч. 1 / науч. ред. Д.Ш. Цырендоржиевой. – Улан-Удэ, 2012. – С. 13–16.

239. Сафонов, А.Л. Осевое Время-2: возвращение к истокам или погружение во тьму? // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14 (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2012. – С. 34–42.

240. Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация и проблема предзаданности мирового развития // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14 (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2011. – С. 3–7.

241. Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация как дивергенция: кризис нации и «ренессанс» этноса» // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6 (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2011. – С. 17–23.

242. Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация: кризис мировой системы как система кризисов // Социально-гуманитарные знания. 2012. № 2. – С. 114–125.

243. Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Россия в глобальном ресурсно-демографическом кризисе: миграционные вызовы // По ту сторону кризиса: модернизационный потенциал фундаментального образования, науки и культуры: материалы конференции 19–20 апреля 2010 года; под ред. А. Колганова, Р. Крумма. – М., 2010. – С. 321–325.

244. Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Этнос и нация как субъекты глобализации // Социально-гуманитарные знания. 2011. № 4. – С. 218– 232.

245. Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Этнос и нация как субъекты глобализации // Социально-гуманитарные знания. 2011. № 4. – С. 218– 232.

246. Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Социальные маркеры политических катастроф // Социодинамика. 2015. № 12. – С. 81–111. DOI: 10.7256/2409-7144.2015.12.17070. URL: http://e-notabene.ru/pr/ article_17070.html

247. Семенов, Ю.И. Торопиться с заупокойной молитвой по этносу вряд ли стоит (Об основных идеях книги В.А. Тишкова «Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии». М., 2004) // Философия и общество. 2006. № 2. – С. 99–101.

248. Семенов, Ю.И. Этнос, нация, диаспора // Этнографическое обозрение. 2000. № 2. – С. 63–74.

249. Силантьева, М.В. Диффузная идентичность – современная версия гражданской идентичности // Вестник МГИМО университета, № 2, 2012. – С. 173-179.

250. Смирнягин, Л.В. Районирование общества: теория, методология, практика: На материалах США: диссертация… доктора географических наук: 25.00.24. – Москва, 2005. – 296 с.: ил. РГБ ОД, 71 06-11/3.

251. Смит, Э. Национализм и модернизм: Критический обзор теорий современных наций и национализма. – М.: Праксис, 2004. – 464 с.

252. Соколов, В.В. Социологический солипсизм: анализ одной научной позиции // Журнал социологии и социальной антропологии. 2005. Т. 8. № 1 (30). – С. 199–207.

253. Соловьев, B.C. Русская идея // Сочинения в 2 т. Т. 2 / В.С. Соловьев; под ред. А.Ф. Лосева. – М.: Мысль, 1988. – 822 с.

254. Сорокин, П.А. Система социологии. Т. II. – Петроград: Колос, 1920. – 543 с.

255. Сорокин, П.А. Человек, цивилизация, общество. – М.: Наука, 1992. – 448 с.

256. Сорос, Дж. О глобализации. – М.: Праксис, 2004. – 276 с.

257. Сталин, И.В. Сочинения. Т. 2. – М.: Госполитиздат, 1946. – 423 с.

258. Степин, В.С. О типах цивилизационного развития и сценариев будущего. Эпоха перемен и сценарии будущего. – М., 1996.

259. Стиглиц, Дж. Мир в последнее десятилетие XX века // Транснациональные процессы: XXI век. – М., 2004. – С. 19–23.

260. Страйкер, Р. Глобализация и государство благосостояния // Глобализация: контуры XXI века. – М., 2004. Ч. Н. – С. 83–92.

261. Субетто, А.И. Капиталократия и глобальный империализм. – СПб.: «Астерион», 2009. – 572 с.

262. Сусоколов, А.А. Структурные факторы самоорганизации этноса // Расы и народы. 1990. № 20. – С. 5–39.

263. Тайлор, Э.Б. Первобытная культура / Пер. с англ. – М.: Политиздат, 1989. – 573 с.

264. Тимофеев, М.Ю. Семиотико-конструктивистский анализ нации: к постановке проблемы // Личность. Культура. Общество. 2004. Вып. 3 (23). – С. 296.

265. Тимофеев, Т.Т. Противоречия глобализации и общественное сознание // Вызовы глобализации. Политические и социальные измерения. – М., 2001.

266. Тишков, В.А. Концептуальная эволюция национальной политики в России «Национальная политика России: история и современность». – М., 1997. – С. 597–645.

267. Тишков, В.А. Множественные идентичности между теорией и политикой (пример Дагестана) (в соавт. с Э.Ф. Кисриевым) // Этнографическое обозрение. 2007. № 5. – С. 96–115.

268. Тишков, В.А. О нации и национализме. Полемические заметки // Свободная мысль. 1996. № 3. – С. 34–38.

269. Тишков, В.А. О новых подходах к теории и практике межнациональных отношений (этнический аспект) // Советская этнография. 1989. № 5. – С. 3–14.

270. Тишков, В.А. О феномене этничности // Горизонты антропологии. – М.: Наука, 2003. – С. 29–41.

271. Тишков, В.А. О феномене этничности // Этнографическое обозрение. 1997. № 3. – С. 3–21.

272. Тишков, В.А. Об идее нации // Общественные науки и современность. 1990. № 4. – С. 90–95.

273. Тишков, В.А. Очерки теории и политики этничности в России. – М.: Русский мир, 1997. – 531 с.

274. Тишков, В.А. Российский народ как европейская нация и его евразийская миссия // Политический класс. 2005. № 5. – С. 73–78.

275. Тишков, В.А. Этнос или этничность? // Этнология и политика. – М.: Наука, 2001. – 240 с.

276. Тишков, В.А., Александренков, Г.А. Экология американских индейцев и эскимосов: проблемы индеанистики. – М.: Наука, 1988. – 336 с.

277. Тодд, Э. После империи. Pax Americana – начало конца/ Пер. сфранц. – М.: Междунар.отношения, 2004. – 240 с.

278. Токарев, С.А. Истоки этнографической науки (до сер. ХIХ в.). – М.: Наука, 1978. – 352 с.

279. Токарев, С.А. История зарубежной этнографии: учеб.пособие. – М.: Высш. школа, 1978. – 352 с.

280. Торукало, В.П. Нация: история и современность / В.П. Торукало. – М.: ИЭА РАН: ЦИМО, 1996. – 320 с.

281. Тоффлер, Э. Метаморфозы власти / Пер. с англ. – М.: ACT, 2003. – 669 с.

282. Тоффлер, Э. Третья волна / Пер. с англ. – М.: ACT, 2010. – 784 с.

283. Тоффлер, Э. Шок будущего / Пер. с англ. – М.: ACT, 2002. – 557 с.

284. Тоффлер, Э., Тоффлер, Х. Война и антивойна / Пер. с англ. – М.: АСТ, 2005. – 416 с.

285. Тоффлер, Э., Тоффлер, Х. Революционное богатство / Пер. с англ. – М.: АСТ, 2007. – 576 с.

286. Тхагапсоев, Х. Страсти политологов по Кавказу // Кабардино-Балкарская правда. 2010. 6 февраля.

287. Устьянцев, В.Б. Повседневность и риски жизненного пути личности // Человек. История. Культура. – Саратов: ПАГС им. П.А. Столыпина, 2009. № 8. – С. 156.

288. Уткин, А.И. Глобализация: процесс и осмысление. – М.: Логос, 2001. – 254 с.

289. Уткин, А.И. Новый мировой порядок. – М.: Алгоритм, Эксмо, 2006. – 640 с.

290. Федосеев, П.Н. Великий интернациональный подвиг советского народа. – М.: Знание, 1973. – 56 с.

291. Федотов, А.П. Глобалистика: Начала науки о современном мире: курс лекций. – М.: Аспект-пресс, 2002. – 224 с.

292. Фукуяма, Фрэнсис. Конец истории и последний человек. – М.: Ермак, ACT, 2005. – 592 с.

293. Фурсов, А.И. На закате современности: терроризм или всемирная война? // РИЖ. 1999. Т. II. № 3. – С. 193–231.

294. Хабермас, Ю. Расколотый Запад / Пер. с нем. – М.: Издательство «Весь Мир», 2008. – 192 с.

295. Хабермас, Ю. Европейское национальное государство: его достижения и пределы. О прошлом и будущем суверенитета и гражданства. – Нации и национализм. – М.: Праксис, 2002. – С. 364–380.

296. Хабермас, Ю. 1995. Гражданство и национальная идентичность. – Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. – М.: АО «KAMI», ACADEMIA., 1995. – 212 с.

297. Хайдеггер, М. Бытие и время / Пер. с нем. В.В. Бибихина. – Харьков: «Фолио», 2003. – 503 с.

298. Хобсбаум, Э. Национализм и этничность // Национализм (Взгляд из-за рубежа). – М.: РАГС, 1995. – 134 с.

299. Хоперская, Л.Л., Харченко, В.А. Локальные межэтнические конфликты на юге России: 2000–2005 гг. – Ростов н/Д.: Изд-во ЮНЦ РАН, 2005. – 164 с.

300. Хотинец, В.Ю. О содержании и соотношении понятий «этническая самоидентификация» и «этническое самосознание» // Социол. исслед. 1999. № 9. – С. 67–74.

301. Хотинец, В.Ю. Этническое самосознание. – СПб.: Алетейя, 2000. – 240с.

302. Хрисанфова, Е.Н., Перевозчиков, И.В. Антропология. – М.: Наука, 2002. – 400 с.

303. Хунагов, Р.Д. Российская идентичность в современном северокавказском обществе // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. – М.: ИС РАН, 2012. – С. 62–68.

304. Цуциев, А.А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774– 2004). – М.: Европа, 2006. – 128 с.

305. Чебоксаров, Н.Н., Чебоксарова, И.А. Народы. Расы. Культуры. – М.:Наука, 1985. – 272 с.

306. Цымбурский, В.Л. Земля за Великим Лимитрофом: цивилизация и ее геополитика – М.: Едиториал УРСС, 2010. – 144 с.

307. Челпанов, Г. Социальная психология или «условные рефлексы»? – М., 1926. – 38 с.

308. Черноус, В.В. Актуализация этноцентризма на рубеже первого десятилетия XXI века как следствие имитационной модернизации Северного Кавказа // Сборник материалов и докладов III Международной научно-практической конференции «Кавказ – наш общий дом» (29 сентября – 2 октября 2011, Ростов-на-Дону) / Отв. ред. Ю.Г. Волков. – Ростов н/Д.: Социально-гуманитарные знания, 2011. – С. 25–30.

309. Чеснов, Я.В. Лекции по исторической этнологии. – М.: Гардарики, 1998. – 397 с.

310. Чешко, С.В. Человек и этничность // Этнографическое обозрение. 1994. № 6. – С. 35–49.

311. Чумаков, А.Н. Глобализация. Контуры целостного мира. – М.: Проспект, 2005. – 432 с.

312. Чумаков, А.Н. Метафизика глобализации. Культурно-цивилизационный контекст. – М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2006. – 516 с.

313. Шадже, А.Ю. Сосуществование идентичностей на Северном Кавказе // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. – М.: ИС РАН, 2012. – С. 120–127.

314. Шаров, К.С. Конструктивистская парадигма в изучении национализма и национальных вопросов // Вестник Московского университета. Сер. 7 «Философия». 2006. № 1. – С. 61–72.

315. Шахбанова, М.М. Этническая идентичность андо-цезской группы (по результатам социологического исследования) // Научные проблемы гуманитарных исследований. 2011. № 6. – С. 54–62.

316. Шипков, Ю. Нация и государство: точки зрения // Полис. 1993. № 5–6. – С. 118–119.

317. Шнирельман, В.А. Проблемы доклассового и раннеклассового этноса в зарубежной этнографии // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. – М.: Наука, 1982. – С. 207–252.

318. Шнирельман, В.А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. – С. 52–68.

319. Шпет, Г.Г. Явление и смысл (Феноменология как основная наука и ее проблемы). – М.: Гермес, 1914. – 219 с.

320. Шпет, Г.Г. Введение в этническую психологию / Г.Г. Шпет. Сочинения. – М.: Правда, 1989. – С. 475–575.

321. Шюц, А. Формирование понятия и теории в общественных науках. Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова. – М.: Изд-во МГУ, 1994. – 560 с.

322. Элез, А.Й. Критика этнологии. – М.: МАИК «Наука/Интерпериодика», 2001. – 304 с.

323. Элиас, Н. Что такое социология? // Ионин Л.Г. Философия и методология эмпирической социологии. – М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. – С. 150–166.

324. Эрхард, Л. Полвека размышлений / Пер. с нем. А. Андронова, В. Котелкина, Т. Родионовой, Н. Селезева. – М.: Наука, 1996. – 606 с.

325. Этнография и смежные дисциплины. Этнографические субдисциплины. Школы и направления. Методы. – М.: Наука, 1988. – 226 с.

326. Яковец, Ю.В. Глобализация и взаимодействие цивилизаций. – М.: Экономика, 2001. – 416 с.

327. Яковец, Ю.В. У истоков новой цивилизации. – М.: Дело, 1993. – 137 с.

328. Яковец, Ю.В. Циклы, кризисы, прогнозы. – М.: Наука, 1999. – 283 с.

ПРИЛОЖЕНИЕ

А.Л. Сафонов

А.Д. Орлов

СОЦИАЛЬНЫЕ МАРКЕРЫ ПОЛИТИЧЕСКИХ КАТАСТРОФ

(Впервые издано в сетевом журнале Социодинамика. – 2015. – № 12. – С. 81-111. DOI: 10.7256/2409-7144.2015.12.17070. URL: http://e-notabene.ru/pr/article_17070.html)

Системная политическая катастрофа как научная проблема

Проблема социальных механизмов исторических кризисов и катастроф является, по сути, одной из центральных проблем не только социальной философии, но и практической политики, ибо непосредственно связана с проблемой природы власти и природой ее разрушения.

В условиях системного кризиса современного национального государства, все чаще принимающего катастрофические формы, все большую актуальность приобретает осмысление опыта более ранних исторических катастроф, в частности, опыта гражданских войн, социальных революций и территориального распада государств, начиная с осевого времени[394] [395] [396] [397] [398] [399] [400].

Под политической катастрофой следует понимать необратимое разрушение общества и его базовых социальных структур, прежде всего разрушение системы властных отношений, интегрирующих общество социально и территориально. Характерная особенность политических катастроф – многоплановый характер и разнообразие форм: это может быть политическая революция, гражданская война, территориальный сепаратизм, этнические и религиозные конфликты в различных сочетаниях.

Вопросами политических кризисов и социальных революций, особенно в контексте современного глобального кризиса и феномена «цветных революций», занимается множество исследователей[401].

В российской истории социальной мысли ведущее место занимает парадигма, разработанная В.И. Лениным, который сформулировал понятие революционной ситуации и сформулировал критерии кризиса в правящих элитах в виде «трех признаков революционной ситуации»[402]:

● Неспособность верхов «управлять по-старому», то есть сохранять политическую систему в прежнем виде;

● Нежелание низов «жить по-старому» – нехватка жизненных ресурсов и недовольство масс «верхами»;

● Повышение активности масс, «выход масс на историческую арену», а также наличие «революционной партии нового типа», «вооруженной новой революционной теорией», то есть наличие реалистичной и привлекательной для масс альтернативы существующей социальной системе.

Вместе с тем, марксистская теория революционной ситуации ограничилась «признаками» политической катастрофы, не объясняя социальные механизмы и предпосылки революционной ситуации, прежде всего социальные механизмы политической власти, редуцируемые почти исключительно к отношениям господства и принуждения (насилия). С другой стороны, теория революции игнорировала другие формы политических катастроф, в частности, отрицая саму возможность таковых при социалистической модели общества. Результатом неразработанности теоретических подходов к теории политических кризисов стало практически ненасильственное крушение как социалистического блока государств, так и самого Советского Союза.

Однако, несмотря на разнообразие внешних форм, маскирующее общность социальных механизмов, содержанием политической катастрофы является крушение социальных оснований власти, понимаемых как готовность и заинтересованность членов общности к подчинению и сотрудничеству с социальными структурами власти.

Разрушение системы власти и, как следствие, государства, ведет и к разрушению нации, как социальной общности, интегрированной в рамках этого государства и его институтов, а также всей связанной с ними системы социальных ролей и статусов, формирующих структуру общества.

Как было показано ранее[403], власть всегда связана с определенной социальной группой, в рамках которой действуют властные отношения.

Сущность оснований власти, как «глубинной» основы отношений власти и подчинения, достаточно прозрачна: отказ от подчинения означает как минимум изгнание из группы, десоциализацию, отказ от возможностей, связанных с участием в данной социальной группе, в данном случае – в гражданской нации.

Иначе говоря, цена отказа от сотрудничества с властью в социальной группе (включая подчинение институтам «легитимного насилия», как частный случай) – это утрата возможностей, связанных с участием в группе.

Это означает, что объективной количественной оценкой стабильности оснований власти, как основы властных отношений в данной группе, может служить «цена десоциализации» – система социальных возможностей, преимуществ и перспектив, теряемая объектом власти при выходе из группы и, соответственно, при отказе от подчинения. Таким образом, в виде цены десоциализации (цены неподчинения) мы получаем объективный измеритель «силы» властных отношений, позволяющий оценить влияние различных социальных факторов на устойчивость власти[404].

Кризис властных отношений в национальном государстве проявляется как кризис национально-гражданской идентичности элит и рядовых граждан. Для нации, как общности, генезис и воспроизводство которой имеют политическую природу, деактуализация национальной идентичности означает распад как самой группы, так и связанных с ней отношений, включая властные.

Известно, что основания власти в рамках нации во многом определяются инструментальной ценностью участия в нации (инструменталистский подход к социогенезу), когда принятие действующей в группе системы властных отношений является необходимым условием сохранения и повышения социального статуса. Подчинение и сотрудничество – это цена сохранения и повышения социального статуса в рамках группы, цена вертикальной мобильности. Соответственно, если сохранение и повышение статуса в рамках группы теряет свою моральную и инструментальную ценность (объективно или субъективно), основания власти разрушаются.

На уровне сознания участие в группе проявляется, прежде всего, в форме групповой идентичности, неотъемлемой от системы культурных образцов и моральных ценностей, известной как «национальная идея». При этом ключевым компонентом национальной идеи является обобщенный образ не столько коллективного прошлого, сколько привлекательного совместного будущего, социальная перспектива.

Ключевой точкой политической катастрофы является внешне внезапное как для власти, так и для общества, крушение социальных оснований политической власти, то есть механизмов подчинения и сотрудничества с властью, в результате чего властные структуры и правящие элиты какое-то время еще существуют организационно и юридически, но оказываются в социальной изоляции и теряют управление обществом, «повисая в воздухе».

Модельные случаи системной политической катастрофы – Великая французская революция, Февраль и Октябрь 1917 года, а также распад СССР. Сходные социальные механизмы имели различного рода ненасильственные социальные революции («революция цветов» в Португалии, «оранжевые» революции в Восточной Европе, «Арабская весна» и др.).

Более того, сходные механизмы политических катастроф характерны для любых обществ с развитой политической сферой, начиная с ранних государств, и прослеживаются по меньшей мере с античности[405].

Отличие предлагаемой модели системной политической катастрофы от устоявшихся представлений о социальной революции – выделение двух фаз политической катастрофы. Результатом собственно политической катастрофы становится разрушение оснований власти и, как следствие, системное разрушение сложившейся социальной структуры общества и возникновение «институционального вакуума».

За политической катастрофой следует фаза социальной трансформации – становление новой социальной структуры и новых социальных элит, идущее в остром противоборстве различных субъектов (гражданская война), которое завершается стабилизацией и институализацией новой социальной структуры и соответствующей ей общности. Двухфазная модель объясняет известный исторический феномен «пожирания революцией своих детей», когда инициаторы самой политической катастрофы, уничтожающей «старый режим», как правило, не входят в состав новых элит.

Обычно считается, что масштаб и глубина катастрофы политической власти пропорциональна масштабам объективных социально-экономических предпосылок: голода, экономического кризиса, военного поражения, общественных беспорядков и др.

На практике такая связь не прослеживается, а механизмы генерализации политических кризисов до катастрофического масштаба не получили общепринятого объяснения. Если рядовые политические кризисы ограничиваются пределами элит и разрешаются сменой персоналий в верхних эшелонах власти, почти не затрагивая социальной системы в целом, то другие порождают системную катастрофу, тотальный распад как вертикали власти, так и всей социальной структуры общества, после которого общество и государство в лучшем случае строится заново.

Эталон внезапной политической и социальной катастрофы – Великая французская революция, в ходе которой абсолютная монархия пала без малейшего сопротивления со стороны элит. За падением монархии последовало длительное восстановление французской государственности, но уже на совершенно новой социальной и идеологической основе, в ходе которого прошла неоднократная смена правящих элит и трансформация структур власти. Закончился этот период переворотом 18 брюмера, приведшего к власти Наполеона, который, в конечном счете, смог консолидировать новую политическую элиту и стабилизировать новую социальную структуру общества.

Еще одной политической катастрофой стабильного и динамично развивающегося общества стала гибель Российской империи. Моментом тотального крушения оснований политической власти стало отречение Николая Второго, спровоцированное ближайшим окружением и верхней стратой социальных элит. Непосредственным поводом для отречения стали не выступления народных масс, а открытое неподчинение главе государства элит и верхних эшелонов власти, в результате чего царский поезд был заблокирован на станции Дно. Особенно характерно, что отречению монарха и главнокомандующего не воспротивились ни царская семья, ни высшая аристократия, ни руководство армии (которая сразу же распалась). Это значит, что уже к моменту отречения основания власти необратимо распались – ни подчиняться, ни сотрудничать, ни жертвовать собой ради «хозяина земли русской» не захотели даже верхние звенья еще вчера незыблемой вертикали власти.

Последующие за Февралем события были не более чем строительством с нуля и общества, и вертикали власти, и элит, и всей системы властных отношений, в ходе чего хаос вступивших в конфликт политических субъектов сгруппировался на «красный» и «белый» лагеря. Вопреки объективным экономическим и внешнеполитическим факторам, победила «красная» сторона, как более близкая к основной массе населения по социальному статусу и образу жизни («вышли мы все из народа» – П. Лавров). Характерно, что обе стороны гражданской войны представляли не прежнюю власть, а ее «февральскую» и «октябрьскую» альтернативы: сторонники реставрации монархии в Гражданской войне практически представлены не были. В целом, после фактической утраты власти и отречения царя до завершения советской системы в середине 30 гг. произошло несколько смен элит и политической системы.

Аналогом Февраля стало разрушение СССР, далеко не сводимое к ельцинскому перевороту августа 1991 года. Непревзойденное по военной и экономической мощи государство распалось без активного сопротивления как бывшего «советского народа», так и политических элит и силовых структур.

Все три исторические катастрофы хорошо документированы и изучены как на научном уровне, так и на уровне художественной литературы, зачастую фиксирующей тонкие феномены массового сознания, игнорируемые политиками и историками.

Во всех случаях политических катастроф для крушения политической системы не было объективных предпосылок. В то же время современники отмечали характерные тренды и социальные маркеры будущих социальных катастроф, лежащие в основном в сфере массового сознания.

Очевидно, что процесс назревания политической катастрофы, прежде всего, кризис оснований власти, имеющий специфические социальные механизмы, должен иметь прямые или косвенные социальные индикаторы, маркеры, позволяющие оценить степень неустойчивости системы власти до необратимого перехода катастрофы в завершающую, открытую фазу, когда развитие событий опережает реагирование участников процесса.

Латентный кризис роста, как фон политической катастрофы

Неоднократно отмечено, что политические катастрофы происходят в условиях отсутствия или снижения внешней угрозы. Более того, зачастую фатальный для государства кризис власти возникает на пике территориального роста и военного могущества.

Так, Франция Людовика XVI была ведущей западноевропейской державой своего времени.

Февраль 1917 года пришелся на заключительную фазу Первой мировой войны, в которой Российская империя, пусть и понеся потери, входила в коалицию победителей.

Распад СССР также произошел на пике его военно-политического и экономического могущества, хотя и в условиях сильнейшего идеологического и политического кризиса, спровоцированного собственными политическими элитами.

Системный кризис, ведущий к политической катастрофе, во многом провоцируется кризисом пределов роста, связанным с достижением государством пределов территориального или экономического роста, который почти всегда протекает в латентной форме. Объективно неизбежное снижение темпов развития государства и общества при достижении пределов его количественного и территориального роста неизбежно обостряет конкурентную борьбу за социальные ресурсы и, прежде всего, за властные ресурсы, как «концентрированное отражение экономики», дающее политическим деятелям и группировкам монопольный доступ к финансовым и материальным потокам и ресурсам.

Таким образом, успешная реализация обществом целей своего развития на этапе быстрого роста ведет к фазе исчерпания потенциала роста и снижения вертикальной мобильности, провоцируя конкуренцию, фрагментацию и другие социальные процессы дивергентного порядка.

В то же время внешние вызовы и угрозы, а также процессы территориального и экономического роста, консолидируют общество как по вертикали (система власти), так и по горизонтали (конкуренция элитных группировок).

Одна из форм латентного кризиса пределов роста, создающая благоприятный социальный фон для политических катастроф, – кризис вертикальной мобильности, остановка «социальных лифтов». На уровне индивида кризис вертикальной мобильности, обусловленный исчерпанием потенциала развития, выражается в ограничении возможностей повышения социального статуса, что связано с нехваткой соответствующих социальных ниш. Отсутствие индивидуальной социальной перспективы и порождает ощущение социального «застоя», несмотря на динамичное развитие экономики и технического прогресса, как это было накануне обрушения советского общества.

Так, во многом именно кризис вертикальной мобильности создал предпосылки для политической катастрофы советского общества. Так, если практически все довоенные выпускники вузов, начавшие карьеру в годы наиболее высоких темпов развития, сделали административную или научную карьеру, то в 70-80-х годах следующие поколения выпускников оказались в социальном тупике, поскольку более высокие социальные позиции оказались прочно и надолго занятыми предшествующим поколением. Это вполне объективное ощущение социального тупика, «застоя», «геронтократии» во многом обусловило диссидентские настроения, а позже и массовое участие советской интеллигенции в разрушении собственного государства.

Аналогичная ситуация социального тупика возникла и у «третьего сословия» в предреволюционной Франции.

Еще одним проявлением кризиса пределов роста, когда предшествующий этап развития исчерпан, является кризис целеполагания, объективно отражающий выход общества на точку выбора (кризис (греч.) – выбор) дальнейшего пути развития. Кризис целеполагания порождает фрагментацию политических элит по основанию целей общественного развития, то есть кризис национальной идеи и государственной идеологии.

Причиной кризиса вертикальной мобильности может стать и сужение экономической базы правящих элит, в частности, в результате приватизации социальных функций национального государства в современных условиях.

При этом правящая элитная группировка замыкается в себе и тормозит вертикальную мобильность конкурирующих группировок и нижних страт, провоцируя и структурируя недовольство альтернативных властных группировок и субэлит. Укрепляя монополию на власть и закрывая социальные лифты, правящие элиты провоцируют рост радикальной оппозиции, на которую опираются контрэлиты. В результате в политическую борьбу втягиваются ранее политически инертные социальные страты, ограниченные в социальной мобильности в рамках действующей социальной модели (в дореволюционной России – разночинцы и т. п.).

Борясь за властную монополию, правящие элиты наращивают административное регулирование и контроль всех сторон жизни. Обычно это прямая и косвенная цензура, политические репрессии, фальсификация выборов, попытка прямого идеологического контроля в сфере печати, образования и культуры.

В свою очередь, контрэлиты и субэлитные страты, теряя возможности и надежды на инкорпорирование во власть через сотрудничество и систему социальных лифтов, реагируют на усиление властной монополии различными формами активного и пассивного (несотрудничество) противостояния.

Таким образом, нарастающая монополизация власти доминирующими элитными группировками ведет к тому, что социальная периферия нации и часть элит отстраняются (самоотстраняются, меняя ведущую идентичность) от политической жизни, теряя общую идентификацию с правящими элитами, что разрушает основания власти.

Фрагментация и социальная изоляция элит и ее индикаторы

Необходимым условием политической катастрофы является фрагментация общества и элит по горизонтали (фрагментация элит) и по вертикали (отчуждение элит от социальной периферии), а также этнокультурная фрагментация, что создает предпосылки для перехода фрагментации в поляризацию и раскол общества.

Современники социальных катастроф указывают на характерные изменения в массовом сознании и культурной сфере общества, связанные с социальной фрагментацией и размыванием элит.

Прежде всего отмечается кризис общенациональной культуры, который проявляется в росте числа и влияния маргинальных субкультур и нарушении культурной преемственности, в частности, в появлении новых течений в искусстве, агрессивно позиционирующих себя на отрицании предшествующих культурных образцов.

Кризис идентичности, в ходе которого разрушается общая идентификация правящей элиты и социальной периферии, также вызывает размывание и разрушение норм и стереотипов социального поведения, соответствующих определенным социальным ролям и статусам.

Нарастание различного рода социальных девиаций оценивается как моральное разложение, «гниение» общества, «разрушение моральных основ». С одной стороны, нарастает тенденция к гедонизму, с другой стороны, часть элит уходит в религию и мистицизм, быстро нарастает число и влияние нетрадиционных религиозных и парарелигиозных культов, идеологий и субкультур, предельно размывая представления о социальных и моральных нормах.

Декаданс и гедонизм в искусстве является очевидным индикатором быстро прогрессирующего разрушения норм социального поведения, что усиливает фрагментацию элит и дополнительно провоцирует их отчуждение от основной массы населения.

В свою очередь, распад и дифференциация базовых смыслов и ценностей провоцирует экзистенциальный кризис, как утрату обществом и индивидом смыслов и целей существования.

Характерным проявлением экзистенциального кризиса накануне социальных катастроф становится рост массовых эсхатологических ожиданий, навязчивых предчувствий катастрофы, конца света. В конечном счете эти ожидания оправдываются в форме системной социально-политической катастрофы, в ходе которой общество со всей системой социальных отношений и ролей необратимо разрушается. Собственно, библейский конец света имеет ярко выраженный характер не столько природной, сколько социальной катастрофы.

Политической компонентой экзистенциального кризиса становится кризис государственной идеологии и национальной идеи, понимаемой как система представлений не столько об общем прошлом, сколько о целях, смыслах и путях развития общества. С одной стороны, социокультурная фрагментация вызывает размывание национальной идеи, с другой стороны, начинается процесс идеологического отчуждения нижних страт общества от идеологии, транслируемой элитами (СССР, Российская империя).

Реакцией на ревизию культурных и ценностных основ бытия становится обращение части элит к ортодоксальным и нетрадиционным формам религии и эзотерическим идеологиям, что также фрагментирует общество и размывает идентификацию индивида с государством, его идеологией и системой власти. Дифференциация общенациональной культуры на субкультуры особенно ярко проявляется в сфере литературы и искусства.

Нарастание социальной и культурной дифференциации, смещение культуры господствующих элит в направлении гедонизма и индивидуализма бросают социальный вызов подчиненным стратам общества и способствуют их отчуждению от элит.

От имущественного расслоения к инверсии идентичности

Общепризнанным маркером политической катастрофы является нарастание социального расслоения между элитами и нижними стратами общества. Однако имущественное расслоение опасно не само по себе, а возникновением различий образа жизни и структур повседневности элит и населения. Различие в образе повседневной жизни разрушает общую идентификацию социальной общности и, как следствие, систему властных отношений, необходимое условие функционирования которой – общая групповая принадлежность и идентичность.

Известно, что нормативные представления нижних страт о социальной справедливости допускают весьма значительное социальное неравенство, связанное с различием социальных ролей. Однако это определяемое социальными ролями и статусами неравенство в рамках социальной общности имеет пределы, выход за которые провоцирует необратимую деидентификацию «низов» с элитами («мы» и «они»), которое позже находит выход в форме неподчинения, несотрудничества, а на определенном этапе и «бунта», как активного насилия социальной периферии в отношении элит.

Феномен «относительной социальной депривации», как выхода социального неравенства за пределы субъективных норм социальной справедливости, провоцирующего активное неподчинение и несотрудничество с властью, подробно рассмотрен в классическом труде Т. Гарра «Почему люди бунтуют» (1970)[406]. Однако Т. Гарр концентрировал внимание на проблеме насилия («бунта»), как крайней формы несотрудничества, в то время как разрушение оснований власти обычно протекает в латентной форме, создающей впечатление политической стабильности и управляемости общества вплоть до момента политической катастрофы, когда правящая элита превращается в механическую совокупность физических лиц.

Таким образом, еще одним социальным маркером политической катастрофы является феномен относительной социальной депривации, понимаемой как рост убежденности нижних страт общества в социальной несправедливости, выходящий за общественно приемлемые пределы неравенства в рамках группы, что ведет к распаду нации, как социальной общности, и связанной с нацией системы политической власти.

Ужесточение политического режима и монополизация власти

Поворотным моментом развития политической катастрофы является поворот правящих элит к ужесточению политического режима, вплоть до установления диктатуры. Однако во многих случаях именно попытки «укрепить власть» репрессивными мерами стали спусковым механизмом катастрофы.

Реакцией правящей части элиты на нарастание социального кризиса становится ставка на ужесточение политического режима вплоть до диктатуры и практики государственного терроризма.

Вместе с тем, именно усиление властной монополии и «закручивание гаек» не раз становилось спусковым механизмом политических катастроф, провоцирующим внезапный паралич всей вертикали власти, в том числе самих структур «легитимного насилия», которое традиционно считается основой политической власти.

Это показывает, что само по себе непосредственное насилие, даже легитимное, не столько «создает» власть, сколько окончательно разрушает докризисные властные институты и социальные структуры, создавая «институциональный вакуум», в котором обычно в форме гражданских войн и социальных революций создаются новые социальные структуры и новые отношения власти.

Показательно, что карательные операции (например, режима Колчака в Сибири), имея целью установление власти путем террора, не подчинили местное население, а спровоцировали волну партизанского движения, которую возглавили «красные», как оппоненты Колчака.

Более того, в момент политической катастрофы наличие у властей сколь угодно большого «аппарата легитимного насилия» не гарантирует подчинения, в том числе подчинения субъекту власти самого «аппарата насилия», как это произошло, например, в феврале 1917 года в Российской империи, когда неограниченная власть монарха и главнокомандующего завершилась отречением правящей династии под давлением элит, вышедших из повиновения. Из этого следует, что в данном случае настоящие основания власти, которые рухнули, были связаны не с «аппаратом насилия», а с достаточно тонкими механизмами групповой идентичности, имеющими социокультурную природу.

Характерно, что «легитимное насилие» со стороны власти, регулируемое, в частности, уголовным правом, направлено почти исключительно на маргинальные слои, представляющие для ядра нации, как социальной группы, скорее, внешнюю угрозу.

Непосредственное же «легитимное насилие», направленное против ядра управляемой группы, как правило, разрушает идентификацию группы с политическими элитами, необратимо разрушая основания власти.

Так, «Кровавое воскресенье» – расстрел мирного шествия 9 января 1905 года, не усмирил волнения а, напротив, необратимо подорвал идентификацию подданных с династией Романовых, что, по единодушному мнению историков, во многом подготовило историческую катастрофу февраля 1917 года. На пике первой русской революции в массовом сознании произошла инверсия идентичности , в результате которой идентификация подданных с правящей элитой (в данном случае – монархией Романовых) необратимо разрушилась.

Характерно, что в разнообразнейшем политическом спектре Гражданской войны и интервенции отсутствовало сколько-нибудь значимое монархическое движение: несмотря на большую численность «эксплуататорских» сословий, составлявших социальную базу монархической власти (дворянство, духовенство, купечество, казачество), основания власти абсолютной монархии распались необратимо: сколько-нибудь заметной прослойки людей, заинтересованных в реставрации, в постреволюционной России не нашлось даже среди дворянства.

Идеология монархического реванша оформилась в среде эмиграции много позже и не имела сколько-нибудь заметной поддержки в самой Советской России.

Эти примеры показывают, что наиболее сложные системообразующие социальные структуры современного государства управляются не насилием, а его противоположностью – системой позитивных социальных стимулов, когда отношения субъекта власти с объектом носят характер не подчинения силе, а социальной кооперации (сотрудничества), не «паразитирования» власти, а взаимовыгодного «симбиоза».

Следует отметить, что насилие со стороны власти в отношении политических оппонентов и народа, предшествующее политической катастрофе, значительно уступает насилию в период восстановления государства. Гораздо более масштабное и жесткое политическое насилие в ходе реставрации государства на новой социальной базе проходит на фоне всеобщей усталости, направлено против маргинальных слоев, сильно разросшихся в ходе распада предшествующего общества и воспринимается как избавление от хаоса и смуты, т. е. в момент предшествующей политической катастрофы легитимного насилия со стороны власти при распаде явно не хватает для подавления недовольных.

Таким образом, на определенном уровне отчуждения элит от населения поворот правящей элиты к политическому диктату вызывает сначала психологическое дистанцирование подчиненных страт общества, а затем инверсию идентичности масс, утрачивающих общую идентификацию с политическими элитами и социальными структурами государства (феномен «двух наций»). Это обеспечивает втягивание народных масс в конфликт на стороне альтернативных правящим элитных групп (контрэлит) или внешних сил. В итоге ужесточение властной монополии и репрессивных мер можно считать достаточно надежным социальным маркером политической катастрофы.

Накануне

К основным индикаторам назревания системной политической катастрофы можно отнести признаки выхода конфликта за пределы политических элит.

Прежде всего, это втягивание в противоборство властных группировок управляемых страт общества, т. е. широких народных масс, обычно вызванное усилением внутриэлитных противоречий, ведущих к поляризации общества и генерализации социального конфликта.

Начавшись, вовлечение в политический процесс нижних страт выходит из-под контроля инициировавших ее элитных группировок и провоцирует уже назревшие процессы обвального распада и фрагментации общества. Таким образом, наиболее общий атрибутивный признак политической катастрофы – выход политического кризиса за пределы властных элит, вовлечение в него социальной периферии, народа.

Вторым индикатором приближения политической катастрофы является нарастающее вовлечение во внутренний политический кризис внешнеполитических сил и ресурсов, которые в определенный момент перехватывают инициативу, выйдя из-под контроля соответствующих элитных групп. Критическим является момент перехода лидерства от внутриполитической группировки, вовлекающей внешние силы (партии влияния, ориентированные на иностранные государства, существовали всегда), к внешним силам, реализующим свои интересы в опоре на внутриполитическую группировку.

Так, Колчак и Деникин, номинально возглавляя белый лагерь, с самого начала де-факто полностью зависели от стран Антанты, и не только в экономическом и в военном, но и в политическом отношении. В частности, условием признания Колчака «Верховным правителем» было подписание согласия на отторжение от «Единой и неделимой» Украины, Прибалтики, Закавказья и Средней Азии, а численность иностранных войск, участвующих в Гражданской войне 1918-1921 гг., была соизмерима с численностью белых формирований.

Момент такого перехода внутреннего конфликта в «горячую» фазу гражданской войны обычно связан с переходом политической инициативы к внешним силам и началом интервенции, в результате чего над соответствующей элитной группировкой устанавливается внешний контроль, а сам конфликт переходит в «горячую» фазу. Стадия падения династии Романовых была сравнительно мирной, начало интенсивных боевых действий непосредственно связано с началом интервенции. Фактически, от Февраля до Гражданской войны прошел целый год.

Аналогично, в процессе завершения распада Византийской империи придворные партии призывали на помощь различные внешние силы: латинян, болгар, турок и т. д.

Во времена Великой французской революции часть элит открыто опиралась на иностранные структуры и силы, в первую очередь на Пруссию и Великобританию.

После распада Российской империи одни силы опирались на страны Антанты, прежде всего, на Англию и Францию (Деникин, Колчак, Юденич и т. д.). Другие, такие как атаман Краснов, украинская Директория, опирались на немцев. Дальний Восток стал объектом интервенции не только Антанты, но также японцев и американцев.

Т. о. налицо явная опора части элит, в особенности, региональных, на внешние силы, и не только военные, а, прежде всего, на экономические и организационные.

Распад СССР также характеризовался опорой на внешние силы как на федеральном, так и на региональном уровнях. В первую очередь, в процесс демонтажа советской системы включились США и Европа, хотя нельзя сбрасывать со счетов нарастающее участие в постсоветской политике Китая, мусульманского мира и ряда других внешних акторов.

Еще одним предвестником надвигающейся политической катастрофы является ставка правящей части элиты, чувствующей ослабление власти, на насилие и террор в отношении ядра управляемой общности. Ставка на повышение политической управляемости общества через насилие, в том числе вполне легитимное формально, ведет к расколу элит, нарастающему отчуждению (деидентификации) низов от элит и, как следствие, к разрушению оснований власти и политической катастрофе.

Кризис или катастрофа?

Основное отличие политических кризисов от политических катастроф – разрушение социальных оснований власти, вызванное выходом политического противоборства за рамки элит и генерализацией внутриэлитного конфликта.

Рядовые политические кризисы разрешаются на уровне элит через кадровые перестановки и разного рода демократические процедуры, в крайнем случае – «верхушечные» перевороты, не затрагивающие нижние страты общества и, соответственно, основания политической власти. Борясь за власть, элитные группировки не заинтересованы в разрушении самой системы власти, как объекта и цели политического противоборства, и, соответственно, не заинтересованы в выходе политического противоборства за пределы элит, ведущей к делегитимации власти, разрушающую ее основания. В условиях внутриэлитного политического конфликта система власти, включая ее социальные основания, есть основная цель, объект противоборства, целевой ресурс, разрушение которого не входит в цели его участников. В этом плане характерен пример Смутного времени, когда претенденты на московский трон позиционировали себя под именем царевича Дмитрия Иоанновича: самозванцы стремились освободить от соперников и занять трон, но не разрушить его.

Преднамеренное или непреднамеренное разрушение оснований власти ставит перед руководством победившего заговора заведомо непосильную для узкой элитной группировки задачу выстраивания с нуля всей системы власти, идеологии и, по сути, всей социальной структуры социума.

В результате, «уронив власть в грязь», победившие заговорщики зачастую не в силах «поднять» ее, в результате чего революции (в отличие от обычного переворота) «пожирают своих детей» в ходе длительных и многоэтапных смут, следующих за политическими катастрофами, в ходе которых разрушаются не только институты власти, но и вся система социальных ролей и статусов.

Так, Великая французская революция началась с того, что контрэлиты привлекли на свою сторону народ, без боя заняли и разрушили Бастилию, как очевидный символ власти, после чего политическая система и социальная структура общества необратимо разрушились.

После взятия Бастилии последовало десять лет смуты, казней, террора и смены политических режимов, в ходе которых социальная структура общества выстраивалась заново. Закончился этот период переворотом 18 брюмера, приведшего к власти Наполеона, который, в конечном счете, смог консолидировать новую политическую элиту и стабилизировать новую социальную структуру общества.

Распад Российской империи проходил по схожим механизмам. После политической катастрофы русской монархии и отстранения Николая II от власти группировки центральных и региональных элит начали реализацию собственных проектов государственного строительства, втягивая в борьбу население, как основной политический ресурс. В результате на территории бывшей Российской империи возникло огромное количество квазигосударств, таких как Украинская народная республика (УНР), прибалтийские «лимитрофы», Белорусская народная республика (БНР), Всевеликое войско Донское и т. д.

В ходе распада СССР проявился схожий механизм противоборства центральных и региональных элит. Так, элиты союзных республик заручились поддержкой населения в борьбе с союзным центром (Москвой). В то же же время внутри России альтернативные КПСС политические силы также привлекали на свою сторону массы населения. Закончилось это разрушением государства и построением на новых основаниях на территории СССР новых государств.

Исход смуты, как ситуации безвластия или многовластия, возникающей после политической катастрофы, решает способность противоборствующих сторон интегрировать население в новую политическую общность, предложив привлекательную альтернативу «старому режиму». Гражданскую войну выиграли «красные», т. е. большевики с их политическими союзниками, т. к. они опирались на внутренние ресурсы и находили социальную перспективу, консолидирующую общество.

Выводы

Как показывает исторический опыт, ключевым механизмом социально-исторических катастроф является разрушение социальных оснований власти, то есть готовности общества к подчинению и сотрудничеству с правящими элитами, в основе чего лежит общая групповая идентичность, как принадлежность правящих элит и управляемых страт общества к одной социальной общности (нации).

При наложении ряда процессов, способствующих фрагментации общества по различным основаниям, происходит размывание идентичности и снижение значимости национально-государственной идентичности, а в ряде случаев лавинообразная инверсия идентичности подчиненных страт, в результате чего подчинение властям теряет для масс свою инструментальную и моральную ценность.

Благоприятным фоном для размывания национальной (национально-государственной) идентичности и, соответственно, оснований власти является ситуация кризиса вертикальной мобильности, связанной с исчерпанием обществом потенциала роста и назреванием кризиса пределов роста.

Вторым проявлением кризиса пределов роста, когда предшествующий этап развития исчерпан, является кризис целеполагания, объективно отражающий выход общества на точку выбора (кризис (греч.) – выбор) дальнейшего пути развития. Кризис целеполагания порождает фрагментацию политических элит по основанию целей общественного развития, то есть кризис национальной идеи и государственной идеологии.

Социальными маркерами развития фрагментации общества «по горизонтали» является фрагментация и дробление единого культурного поля, возникновение отрицающих общепринятые культурные стереотипы, взаимоотрицающих и модернистских субкультур и течений в искусстве и общественной жизни.

Фрагментация идентичности по вертикали связана с возникновением разрыва между менталитетом и образом жизни элит и масс, создающего ситуацию «двух наций». При этом ведущим фактором деидентификации общества и правящих элит является не столько имущественные, сколько социокультурные различия между социальными стратами.

Кризис национально-государственной идентичности вызывает актуализацию этнической и религиозной идентичности, то есть фрагментацию общества и элит на этнические и религиозные группы, постепенно приобретающие политическую субъектность (политизация этнических и религиозных групп). Одним из сценариев политической катастрофы (от античности до современной Сирии) являются этнорелигиозная фрагментация элит и общества до уровня разрушения оснований власти.

Соответственно, непосредственным индикатором назревания политической катастрофы государства является актуализация этнической и религиозной принадлежности, непосредственно связанная с дроблением национально-гражданской идентичности, как социального основания политической власти.

Важнейшим индикатором назревания политической катастрофы и поляризации элитных группировок является выход противоречий за пределы элит и вовлечение в противоборство элит подчиненных страт общества и внешних политических сил, что ведет к генерализации социального конфликта до уровня разрушения оснований власти.

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Кризис национального государства: глобализация и наследие осевого времени // Всероссийская научная конференция «Нравственное государство как императив государственной эволюции». Москва, 27 мая 2011 г. Отделение общественных наук РАН. Институт государства и права РАН, Институт научной информации по общественным наукам РАН, Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования. Секция «Актуальные проблемы эволюции современного государства». – М., 2011. – С. 25–31.

2. Стрижов, А.Ю. Баланс ценностей во время социальной революции // Философия и культура. – 2015. – № 9. – С. 1339–1345. DOI:10.7256/1999-2793.2015.9.13842.

3. Манойло, А.В. Цветные революции и технологии демонтажа политических режимов // Мировая политика. – 2015. – № 1. – С. 1–19. DOI:10.7256/2409-8671.2015.1.12614. URL: http://e-notabene. ru/wi/article_12614.html

4. Карпович, О.Г. Цветные революции и ближневосточный вектор внешней политики США // Политика и Общество. – 2015. – № 9. – С. 1134–1141. DOI: 10.7256/1812-8696.2015.9.16039.

5. Filiu, J. – P. The Arab Revolution. Ten Lessons from the Democratic Uprising. / London: Hurst &Co. 2011. – 195 p.

6. Ленин, В.И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме. – М., ЛКИ, 2010. – 130 с.

7. Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Постнациональное государство: глобализация как кризис оснований власти // Социально-гуманитарные знания. 2013. № 5. – С. 225–243.

8. Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Национальное государство: кризис институтов власти в контексте глобализации // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6а (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2012. – С. 32–39.

9. Сафонов, А.Л. Нация и этнос как нетождественные социально-исторические феномены: от ранних государств до глобализации // Философия и культура. 2014. № 10. – С. 1432–1440. DOI:10.7256/19992793.2014.10.12930.

10. Гарр, Т.Р. Почему люди бунтуют. – СПб, Питер, 2005. – 461 с.

1

Тэтчер, Маргарет. Искусство управления государством. Стратегии для меняющегося мира/ Пер. с англ. М.: Альбина Паблишер, 2003. – 504 с.

2

Фукуяма, Фрэнсис. Конец истории и последний человек. М.: Ермак, ACT, 2005. – 592 с.

3

Хардт, М., Негри, A. Империя / Пер. с англ., под ред. Г.В. Каменской, М.С. Фетисова. – М.: Праксис, 2004. – 440 с.

4

Валлерстайн, И. Конец знакомого мира: Социология XXI века / Иммануэль Валлерстайн. М.: Логос, 2004. – 368 с.

5

Белл, Д. Грядущее постиндустриальное общество: опыт социального прогнозирования / Д. Белл. М.: Academia, 1999. – 956 с.

6

Гидденс, Э. Навстречу глобальному веку: ускользающий мир. Как глобализация меняет нашу жизнь. М., 2004. – 340 с.

7

Ясперс, Карл. Всемирная история философии. Введение. М.: Наука, 2000. – 272 с.

8

Бузгалин, А.В., Колганов, А.И. Глобальный капитал. М.: Едиториал УРСС, 2004. – 512 с.

9

Делягин, М.Г. Мировой кризис: Общая теория глобализации. Курс лекций. М.: Ифра-М, 2003. – 768 с.

10

Делягин, М.Г. Глобализация, мировой кризис и «закрывающие технологии» // Транснациональные процессы: XXI век. М.: Современная экономика и право, 2004. – С. 24–51.

11

Иноземцев, В.Л. Демократия: насаждаемая и желанная. Удачи и провалы демократизации на рубеже тысячелетий // Вопросы философии. 2006. № 9. – С. 34–46.

12

Уткин, А.И. Новый мировой порядок. М.: Алгоритм, Эксмо, 2006. – 640 с.

13

Бек, Ульрих. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. Новая всемирно-политическая экономия. М.: Прогресс-Традиция, 2007. – 464 с.

14

Бауман, З. Глобализация. Последствия для человека и общества. М.: Издательство «Весь Мир», 2004. – 188 с.

15

Страйкер, Р. Глобализация и государство благосостояния // Глобализация: контуры XXI века. М., 2004. Ч. Н. – С. 83–92.

16

Дракер, П. Посткапиталистическое общество // Новая постиндустриальная волна на Западе. М., 1999. – С. 67–100.

17

Бутенко, А.П. Глобализация: сущность и современные проблемы / А.П. Бутенко // Социально-гуманитарные знания. 2002. № 3. – С. 3–19.

18

Ригер, Э., Лейбфрид, С. Государство благосостояния как ограничитель глобализации. Глобализация: контуры XXI века. М., 2004.4.II. С. 94–101.

19

Кара-Мурза, С.Г. Глобализация и кризис Просвещения // Транснациональные процессы: XXI век. М., 2004. – С. 291–293.

20

Кагарлицкий, Б.Ю. Марксизм. М.: ACT, 2005. – 462 с.

21

Подзигун, И.М. Глобализация как реальность и проблема / И.М. Подзигун// Философские науки. 2003. № 1. – С. 5–16.

22

Кармадонов, О.А. Глобализация и символическая власть // Вопросы философии. 2005. № 5. – С. 49–56.

23

Пантин, В.И., Лапкин, В.В. Философия исторического прогнозирования. Дубна: Феникс+, 2006. – 448 с.

24

Поздняков, Э.А. Нация, государство, национальные интересы // Вопросы экономики, 1994. № 2. – С. 64–74.

25

Панарин, А.С. Искушение глобализмом. М., 2002. – 440 с.

26

Амин, Самир. Американская идеология // Антиглобализм: новые повороты. М., 2005. – С. 211–219.

27

Амин, Самир. Политическое измерение // Глобализация сопротивления. М., 2004. – С. 265–286.

28

Валлерстайн, И. Мир-системный анализ: Введение / И. Валлерстайн. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. – 248 с.

29

Буданов, В.Г. Методология синергетики в постнеклассической науке и в образовании. автореф. дисс. доктора философских наук. М., 2007. – 56 с.

30

Моисеев, Н.Н. Человек и ноосфера. М.: Наука, 1990. – С. 331.

31

Панарин, А.С. Постмодернизм и глобализация: проект освобождения собственников oт социальных и национальных обязательств // Вопросы философии. 2003. № 6. – С. 18–27.

32

Докинз, Р. Расширенный фенотип. Длинная рука гена. М: Астрель, 2010. – 512 с.

33

Cavalli-Sforza, L.L. Genes, Peoples, and Languages. New York: North Point Press, 2000. – 267 р.

34

Gil-White F.J. How thick is Blood? // Ethnic and Racial Studies. 1999. № 22(5). – P. 789–820.

35

Гирц, К. Интерпретация культур. М.: РОССПЭН, 2004. – 128 с.

36

Varela, F. Neurophenomenology: A Methodological Remedy for the Hard Problem // Journal of Consciousness Studies. 1996. № 4. – P. 330–349.

37

Андерсон, Б. Воображаемые сообщества: Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-пресс, 2001. – 286с.

38

Геллнер, Э. От родства к этничности // Цивилизации. 1997. № 5. – С. 41–54.

39

Бергер, П. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / П. Бергер, Т. Лукман. М.: Московский философский фонд: «Academia-Центр», Издательство «Медиум», 1995. – 334 с.

40

Барт, Ф. Этнические группы и социальные границы: социальная организация культурных различий. М: Новое издательство. 2006. – 286с.

41

Тишков, В.А. Российский народ как европейская нация и его евразийская миссия // Политический класс. 2005. 5 мая.

42

Губогло, М.Н. Идентификация идентичности: этносоциологические очерки. М.: Наука, 2003. – 288 с.

43

Воронков, В., Освальд, И. Введение. Постсоветская этничность // Конструирование этнической общины Санкт-Петербурга. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. – С. 7.

44

Шнирельман В.А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. – С. 52–68.

45

Кулагин, А.А. Этническая и религиозная идентификация друзской общины // Исторический журнал – научные исследования. 2012. № 1. – С. 141–159.

46

Дробижева, Л.М. Методологические проблемы этносоциологических исследований // Социологический журнал. 2006. № 3–4.

47

Лурье, С.В. Историческая этнология: учебное пособие для вузов. – 2-е изд. – М.: Аспект Пресс, 1998. – 448 с.

48

Попов, Е.А. Этническая идентификация в обществе посредством языка // Политика и общество. 2012. № 3. – С. 104–107.

49

Низамова, Л.Р. Сложносоставная концепция модерной этничности: пределы и возможности теоретического синтеза // Журнал социологии и социальной антропологии. 2009. № 1. – С. 141–159.

50

Нимаева, Б.Б. Молодежь Аги – репертуар идентичностей в современном социокультурном контексте // Политика и право. 2011. № 9. – С. 75–81.

51

Ортобаев, Б.Б. Эпистемологический анализ этносоциологии // Социология в системе научного управления: Материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 83–92.

52

Арутюнов, С.А. Этногенез, его формы и закономерности // Этнополитический вестник. 1993. № 1. – С. 10–19.

53

Сусоколов, А.А. Структурные факторы самоорганизации этноса // Расы и народы. 1990. № 20. – С. 5–39.

54

Hutchinson, J., Smith, A.D. (ed.) Ethnicity. Oxford readers. Oxford: Oxford University Press, 1996. – Р. 29–34.

55

Hale, H.E. Bashkortostan: The Logic of Ethnic Machine Politics and the Consolidation of Democracy // Timothy J.C., Hough J.F. (eds.) Growing Pains: Russian Democracy and the Election of 1993. Washington, DC: TheBrookingsInstitution, 1998. – Р. 47–55.

56

Авксентьев, В.А. Северный Кавказ: реполитизация этничности и конфликтологические сценарии развития // Обозреватель. 2006. № 6. – С. 19–20.

57

Матишов, Г.Г., Авксентьев, В.А., Батиев, Л.В. Атлас социально-политических проблем, угроз и рисков юга России. Т. III. Ростов н/Д.: Изд-во СКНЦ ВШ, 2008. – 176 с.

58

Абдулатипов, Р.Г. Российская нация: Этнонациональная и гражданская идентичность россиян в современных условиях. М.: Новая книга, 2005. – 472 с.

59

Гасанов, М.Р. Палеокавказская этническая общность и проблема происхождения народов Дагестана. Махачкала: Изд-во Дагестанского государственного педагогического института, 1994. – 194 с.

60

Гаджиев, К.С. Этнонациональная и геополитическая идентичность Кавказа. Saabrucken: Lambert Academic Publishing. 2011. – 531 с.

61

Маркедонов С.М. Этнонациональный и религиозный фактор в общественно-политической жизни кавказского региона. М.: Макс Пресс, 2005. – 379 с.

62

Тишков, В.А. О феномене этничности // Этнографическое обозрение. 1997. № 3. – С. 3–21.

63

Тхагапсоев Х. Страсти политологов по Кавказу // Кабардино-Балкарская правда. 2010. 6 февр.

64

Черноус, В.В. Актуализация этноцентризма на рубеже первого десятилетия XXI века как следствие имитационной модернизации Северного Кавказа // Сборник материалов и докладов III Международной научно-практической конференции «Кавказ – наш общий дом» (29 сентября – 2 октября 2011, Ростов-на-Дону) / Отв. ред. Ю.Г. Волков. Ростов н/Д.: Социально-гуманитарные знания, 2011. – С. 25–30.

65

Денисова, Г.С. Южнороссийская идентичность в условиях административного преобразования макрорегиона // Социология в системе научного управления: Материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 48–52.

66

Жаде, З.А. Структура многоуровневой идентичности населения Республики Адыгея // Социология в системе научного управления: Материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 74–83.

67

Сампиев, И.М. Самоопределение народов: теория и онтология. Ростов н/Д.: Изд-во СКНЦ ВШ, 2004. – 152 с.

68

Хоперская, Л.Л., Харченко, В.А. Локальные межэтнические конфликты на юге России: 2000–2005 гг. Ростов н/Д.: Изд-во ЮНЦ РАН, 2005. – 164 с.

69

Хунагов, Р.Д. Российская идентичность в современном северокавказском обществе // Социология в системе научного управления: vатериалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 62–68.

70

Цуциев, А.А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774–2004). М.: Европа, 2006. – 128 с.

71

Шадже, А.Ю. Сосуществование идентичностей на Северном Кавказе // Социология в системе научного управления: vатериалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 120–127.

72

Шахбанова, М.М. Этническая идентичность андо-цезской группы (по результатам социологического исследования) // Научные проблемы гуманитарных исследований. 2011. № 6. – С. 54–62.

73

Сафонов, А.Л. Осевое Время-2: возвращение к истокам или погружение во тьму? // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14 (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2012. – С. 34–42.

74

Давидсон, А.Б. Сесиль Родс и его время. – М.: Мысль, 1984. – 367 с.

75

Hobson, J.A. Imperialism. A study. – London: Nisbet, 1902. – 400 p.

76

Давидсон, А.Б. Сесил Родс и его время – М.:Мысль, 1984. – 367 с.

77

Бродель, Ф. Грамматика цивилизаций. – М.: Весь мир, 2008. – 552 с.

78

Фукуяма, Фрэнсис. Конец истории и последний человек. М.: Ермак, ACT, 2005. – 592 с.

79

Бек Ульрих. Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 384 с.

80

Бергер, Питер, Лукман, Томас. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания/ Пер. Е. Руткевича. М.: Наука, 1995. – 342 с.

81

Хантингтон, Самюэль. Столкновение цивилизаций/ Пер. с англ. П. Велимеева. М.: ACT, ACT Москва, 2006. – 571 с.

82

Гранин, Ю.Д. Этносы, национальное государство и формирование российской нации. Опыт философско-методологического исследования. М.: ИФ РАН, 2007. – 167 с.

83

Кастельс, Мануэль. Становление общества сетевых структур // Новая постиндустриальная волна на Западе. М., 1999. – С. 492–505.

84

Маклюэн, М. Галактика Гуттенберга: Становление человека печатающего / Маршалл Маклюэн. М.: Академич. Проект: Фонд «Мир», 2005. – 496 с.

85

Сорос, Дж. О глобализации. М.: Праксис, 2004. – 276 с.

86

Стиглиц, Дж. Мир в последнее десятилетие XX века // Транснациональные процессы: XXI век. М., 2004. – С. 19–23.

87

Братимов, О.В. Практика глобализации: игры и правила новой эпохи / О.В. Братимов, Ю.М. Горский, М.Г. Делягин, A.A. Коваленко. М.: ИНФРА-М, 2000. – 344 с.

88

Уткин, А.И. Глобализация: процесс и осмысление. М.: Логос, 2001. – 254 с.

89

Чумаков, А.Н. Глобализация. Контуры целостного мира. М.: Проспект, 2005. – 432 с.

90

Чумаков, А.Н. Метафизика глобализации. Культурно-цивилизационный контекст. М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2006. – 516 с.

91

Бузгалин, А.В., Колганов, А.И. Глобальный капитал. М.: Едиториал УРСС, 2004. – 512 с.

92

Делягин, М.Г. Мировой кризис: Общая теория глобализации. Курс лекций. М.: Ифра-М, 2003. – 768 с.

93

Делягин, М.Г. Глобализация, мировой кризис и «закрывающие технологии» // Транснациональные процессы: XXI век. М.: Современная экономика и право, 2004. – С. 24–51.

94

Иноземцев, В. Л. Демократия: насаждаемая и желанная. Удачи и провалы демократизации на рубеже тысячелетий // Вопросы философии. 2006. № 9. – С. 34–46.

95

Субетто, А.И. Капиталократия и глобальный империализм. СПб.: «Астерион», 2009. – 572 с.

96

Уткин, А.И. Новый мировой порядок. М.: Алгоритм, Эксмо, 2006. – 640 с.

97

Бек, Ульрих. Власть и ее оппоненты в эпоху глобализма. Новая всемирно-политическая экономия. М.: Прогресс-Традиция, 2007. – 464 с.

98

Бауман, З. Глобализация. Последствия для человека и общества. М.: Издательство «Весь Мир», 2004. – 188 с.

99

Страйкер, Р. Глобализация и государство благосостояния // Глобализация: контуры XXI века. М., 2004. Ч. Н. – С. 83–92.

100

Дракер, П. Посткапиталистическое общество // Новая постиндустриальная волна на Западе. М., 1999. – С. 67–100.

101

Бутенко, А.П. Глобализация: сущность и современные проблемы / А.П. Бутенко // Социально-гуманитарные знания. 2002. № 3. – С. 3–19.

102

Ригер, Э., Лейбфрид, С. Государство благосостояния как ограничитель глобализации. Глобализация: контуры XXI века. М., 2004. 4. II. – С. 94–101.

103

Подзигун, И.М. Глобализация как реальность и проблема / И.М. Подзигун// Философские науки. 2003. № 1. – С. 5–16.

104

Кара-Мурза, С.Г. Глобализация и кризис Просвещения // Транснациональные процессы: XXI век. М., 2004. – С. 291–293.

105

Кармадонов, О.А. Глобализация и символическая власть // Вопросы философии. 2005. № 5. – С. 49–56.

106

Кагарлицкий, Б.Ю. Марксизм. М.: ACT, 2005. – 462 с.

107

Пантин, В.И., Лапкин, В.В. Философия исторического прогнозирования. Дубна:: Феникс+, 2006. – 448 с.

108

Панарин, А.С. Искушение глобализмом. М., 2002. – 440 с.

109

Поздняков, Э.А. Нация, государство, национальные интересы // Вопросы экономики, 1994. № 2. – С. 64–74.

110

Амин, Самир. Американская идеология // Антиглобализм: новые повороты. М., 2005. – С. 211–219.

111

Амин, Самир. Политическое измерение // Глобализация сопротивления. М., 2004. – С. 265–286.

112

Валлерстайн, И. Мир-системный анализ: Введение / И. Валлерстайн. – М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. – 248 с.

113

Giddens, Anthony. Runaway World: How Globalization is Reshaping Our Lives. London: Profile, 1999/ Рус. перев. Гидденс Э. Ускользающий мир. Как глобализация меняет нашу жизнь. М.: Весь мир, 2004. – 120 с.

114

Празаускас, А.А. Этнонационализм, многонациональное государство и процессы глобализации // Полис. 1997. № 2. – С. 95–105.

115

Гусейнов, А.А. Личность и нация в свете глобализма // Восточнохристианская цивилизация и восточнославянское общество в современном мире. М., 2001. – С. 25–33.

116

Степин, В.С. О типах цивилизационного развития и сценариев будущего. Эпоха перемен и сценарии будущего. М., 1996. – 368 с.

117

Зиновьев, А.А. Глобальный человейник. М., 1994. – 448 с.

118

Сафонов, А.Л. Осевое время-2: возвращение к истокам или погружение во тьму? // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14 (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2012. – С. 34–42.

119

Гусейнов, А.А. Личность и нация в свете глобализма // Восточнохристианская цивилизация и восточнославянское общество в современном мире. М., 2001. – С. 25–33.

120

Поппер, К. Открытое общество и его враги. М.: Феникс, Международный фонд «Культурная инициатива», 1992. – 448 с.

121

Горбачев, М.С. Мой манифест Земле. СПб.: Питер, 2008. – 160 с.

122

Кондратьев, К.Я., Крапивин, В.Ф., Савиных В.П. Перспективы развития цивилизации: многомерный анализ. М.: Логос, 2003. – 576 с.

123

Федотов, А.П. Глобалистика: Начала науки о современном мире: курс лекций. М.: Аспект-пресс, 2002. – 224 с.

124

Субетто, А.И. Капиталократия и глобальный империализм. СПб.: «Астерион», 2009. – 572 с.

125

Данилевский, Н.Я. Россия и Европа. М.: Книга, 1991. – 573 с.

126

Зарипов, А.Я. Этнос как субъект социально-политического и культурного развития: Современный аспект: Дис. … д-ра филос. наук: 09.00.11.М.: РГБ, 2005 (Из фондов Российской государственной библиотеки). – С. 3–4.

127

Яковец, Ю.В. Глобализация и взаимодействие цивилизаций. М.: Экономика, 2001. – 416 с.

128

Яковец, Ю.В. У истоков новой цивилизации. М., 1993. – 137с.

129

Яковец, Ю.В. Циклы, кризисы, прогнозы. М., 1999. – 283 с.

130

Азроянц, Э.А. Размышления о будущем // Глобализация. Конфликт или диалог цивилизаций? М., 2002. – С. 37–45.

131

Пивоваров, Ю.С. Историография или антропология // Глобализация. Конфликт или диалог цивилизаций? М., 2002. – С. 162–170.

132

Фурсов, А.И. На закате современности: терроризм или всемирная война? // РИЖ. 1999. – Т. II. № 3. – С. 193–231.

133

Пирогов, Г.Г. Глобализация и цивилизационное многообразие мира. Политологический анализ: Дис… д-ра полит. наук: 23.00.02. М.: РГБ, 2003 (Из фондов Российской государственной библиотеки).

134

Тимофеев, Т.Т. Противоречия глобализации и общественное сознание // Вызовы глобализации. Политические и социальные измерения. М., 2001. – С. 9–22.

135

Эрхард, Л. Полвека размышлений / Пер. с нем. А. Андронова, В. Котелкина, Т. Родионовой, Н. Селезева. – М.: Наука, 1996. – 606 с.

136

Лисичкин, В.А., Шелепин, Л.А. Глобальная империя Зла. М.: Крымский мост-9Д, Форум, 2001. – 448 с.

137

Медоуз, Д.Х., Медоуз, Д.Л., Рандерс, Й. За пределами роста. М.: Прогресс, 1994. – 304 с.

138

Борлоуг, Норман Э. «Зеленая революция»: вчера, сегодня и завтра // Экология и жизнь. 2000. № 4. – С. 37–42.

139

Жантиев, Д.Р. Современная мировая экономическая система и ближневосточная политика России на пороге XXI века. В сб. Культурная идентичность и глобализация: Доклады и выступления. – 5-й Международный философский симпозиум «Диалог цивилизаций: Восток–Запад», 27–28 апреля, 4–5 мая 2001 г. Изд-во РУДН. – С. 27–31.

140

Моисеев, Н.Н. Как далеко до завтрашнего дня. М.: Изд-во МНЭПУ, 1997. – 309 с.

141

Капица, С.П. Модель роста населения Земли // Успехи физич. наук. 1995. 26. № 3. – С. 111–128.

142

Кондратьев, К.Я., Донченко, В.К. Экодинамика и геополитика. Т. 1: Глобальные проблемы. СПб., 1999. – 1040 с.

143

Cohen, J.E. Haw many people can the Earth support? // Sciences. 1995. 35. № 6. – Р. 18–23.

144

Ларуш, Л.Х. Вы на самом деле хотели бы знать все об экономике? М.: Шиллеровский институт, 1992. – 206 с.

145

Гвардейцев, М.И., Кузнецов, П.Г., Розенберг, В.Я. Математическое обеспечение управления. Меры развития обществ/ Под ред. М.И. Гвардейцева. М.: Радио и связь. 1996. – 176 с.

146

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация: кризис мировой системы как система кризисов // Социально-гуманитарные знания. 2012. № 2. – С. 114–125.

147

Сафонов, А.Л. Атрибуты глобализации // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14а (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2012. – С. 32–39.

148

Борлоуг, Норман Э. «Зеленая революция»: вчера, сегодня и завтра // Экология и жизнь. 2000. № 4. – С 37–42.

149

Зиновьев, А.А. На пути к сверхобществу. М., 2000. – С. 310–355.

150

Haass, Richard. The Age of Nonpolarity: What will follow US Dominance? // Foreign Affairs. 2008. May–June. – P. 44–56.

151

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация и проблема предзаданности мирового развития// Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14 (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2011. – С. 3–7.

152

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация: кризис мировой системы как система кризисов // Социально-гуманитарные знания. 2012. № 2. – С. 114–125.

153

Тишков, В.А. Этнос или этничность? // Этнология и политика. Научная публицистика. М.: Наука, 2001. – 240 с.

154

Лозанский, Э.Д. Этносы и лоббизм в США. О перспективах российского лобби в Америке. М.: Международные отношения, 2004. – 272 с.

155

Huntington, S. The Erosion of American National Interests// Foreighn Affairs. – 1997. – Sept./Oct. – P. 35.

156

Бромлей, Ю.В. К вопросу о сущности этноса // «Природа». 1970. № 2. – С. 51–55.

157

Бромлей, Ю.В. Очерки теории этноса. – 3-е изд., исправленное. М.: Книжный дом «Либроком», 2009. – 440 с.

158

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация как дивергенция: кризис нации и «ренессанс» этноса // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6 (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2011. – С. 17–23.

159

Тишков, В.А. Множественные идентичности между теорией и политикой (пример Дагестана) (в соавт. с Э.Ф. Кисриевым) // Этнографическое обозрение. 2007. № 5. – С. 96–115.

160

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация как дивергенция: кризис нации и «ренессанс» этноса // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6 (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2011. – С. 17–23.

161

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация: кризис мировой системы как система кризисов // Социально-гуманитарные знания. 2012. № 2. – С. 114–125.

162

Сафонов, А.Л. Глобализация как регресс: от национального государства к этносу? // Инновации в экономике, проектном менеджменте, образовании, юриспруденции, социологии, медицине, экологии, философии, психологии, физике, технике и математике: сборник статей по итогам Международной заочной научно-практической конференции 29–30 апреля 2013 года, г. Санкт-Петербург. СПб.: Изд-во «КультИнформПресс», 2013. – С. 207–212.

163

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация: кризис мировой системы как система кризисов // Социально-гуманитарные знания. 2012. № 2. – С. 114–125.

164

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Этнос и нация как субъекты глобализации // Социально-гуманитарные знания. 2011. № 4. – С. 218–232.

165

Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Кризис национального государства: глобализация и наследие «осевого времени» // Всероссийская научная конференция «Нравственное государство как императив государственной эволюции». Отделение общественных наук РАН. Институт государства и права РАН, Институт научной информации по общественным наукам РАН, Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования. М., 2011. – С. 25.

166

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация как дивергенция: кризис нации и «ренессанс» этноса // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6 (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2011. – С. 17–23.

167

aass, Richard. The Age of Nonpolarity: What will Follow US Dominance? // Foreign Affairs. 2008. May–June. – P. 44–56.

168

Никольский, В.С. Университетская автономия и академическая свобода // Высшее образование в России. 2008. № 6. – С. 147–155.

169

Ziegler, H.O. Die moderne Nation. Ein Beitragzur politischen Soziologie. Tubingen, 1931. – Р. 23.

170

Гранин, Ю.Д. Этносы, национальное государство и формирование российской нации. Опыт философско-методологического исследования. – М.: ИФ РАН, 2007. – С. 11-12.

171

Козинг, А. Нация в истории и современности (Исследование в связи с историко-материалистической теорией нации). М.: Мысль, 1978. – С. 39.

172

Гегель, Г. Сочинения. T. VIII. М. – Л., 1935. – С. 71.

173

Гегель, Г. Сочинения. T. VIII. М. – Л., 1935. – С. 71, 75.

174

Гегель, Г. Сочинения. T. VIII. М. – Л., 1935. – С. 48.

175

Гегель, Г. Философия духа // Энциклопедия философских наук. Т. 3. М., 1977. – С. 360–361.

176

Гегель, Г. Конституция Германии // Политические произведения. М., 1978. – С. 176.

177

Тишков, В.А. О нации и национализме. Полемические заметки // Свободная мысль. 1996. № 3. – С. 34.

178

Тишков, В.А. Концептуальная эволюция национальной политики в России // Национальная политика России: история и современность. М., 1997. – С. 597–598.

179

Бауэр, О. Национальный вопрос и социал-демократия. СПб.,1909. – С. 113.

180

Бурмистрова, Т.Ю. Теория социалистической нации. Л., 1970. – С. 3.

181

Куличенко, М.И. Национальные отношения в СССР и тенденции их развития. М., 1972. – С. 29.

182

Козинг, А. Нация в истории и современности (Исследование в связи с историко-материалистич. теорией нации). М.: Мысль, 1978. – С. 118–119.

183

Козинг, А. Нация в истории и современности (Исследование в связи с историко-материалнстич. теорией нации). М.: Мысль, 1978. – С. 39–119.

184

Исупов, А.А. Национальный состав населения СССР: По итогам переписи 1959 г. – М.: Статистика, 1964. – С. 9.

185

Исупов, А.А. Национальный состав населения СССР: По итогам переписи 1959 г. – М.: Статистика, 1964. – С. 15.

186

Федосеев, П.Н. Великий интернациональный подвиг советского народа. М.: Знание, 1975. – С. 22.

187

Докинз Р. Расширенный фенотип. Длинная рука гена. М.: Астрель, 2010. – 512 с.

188

Cavalli-Sforza L.L. Genes, Peoples, and Languages. New York: North Point Press, 2000. – 227 р.

189

Gil-White F.J. How thick is Blood? // Ethnic and Racial Studies. 1999. № 22(5). – P. 789–820.

190

Гирц К. Интерпретация культур. М.: РОССПЭН, 2004. – С. 128.

191

Varela F. Neurophenomenology: A Methodological Remedy for the Hard Problem // Journal of Consciousness Studies. 1996. № 4. – P. 330–349.

192

Андерсон, Б. Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-пресс, 2001. – 286 с.

193

Геллнер, Э. От родства к этничности // Цивилизации. 1997. № 5. Вып. 4. – С. 24–32.

194

Бергер, П. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / П. Бергер, Т. Лукман. М.: Московский философский фонд: «Academia-Центр», Издательство «Медиум», 1995. – 334 с.

195

Барт, Ф. Этнические группы и социальные границы: социальная организация культурных различий. М.: Новое издательство, 2006. – 198 с.

196

Тишков, В.А. Российский народ как европейская нация и его евразийская миссия // Политический класс. 2005. 5 мая.

197

Губогло, М.Н. Идентификация идентичности: этносоциологические очерки. М.: Наука, 2003. – 274 с.

198

Воронков, В., Освальд, И. Введение. Постсоветская этничность // Конструирование этнической общины Санкт-Петербурга. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. – С. 7.

199

Шнирельман, В.А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. – С. 152–168

200

Кулагин, А.А. Этническая и религиозная идентификация друзской общины // Исторический журнал – научные исследования. 2012. № 1. – С. 141–159.

201

Дробижева, Л.М. Методологические проблемы этносоциологических исследований // Социологический журнал. 2006. № 3–4. – С. 89–101.

202

Лурье, С.В. Историческая этнология: учебное пособие для вузов. – 2-е изд. М.: Аспект Пресс, 1998. – 448 с.

203

Попов, Е.А. Этническая идентификация в обществе посредством языка // Политика и общество. 2012. № 3. – С. 104–107.

204

Низамова, Л.Р. Сложносоставная концепция модерной этничности: пределы и возможности теоретического синтеза // Журнал социологии и социальной антропологии. 2009. № 1. – С. 141–159.

205

Нимаева, Б.Б. Молодежь Аги – репертуар идентичностей в современном социокультурном контексте // Политика и право. 2011. № 9. – С. 75–81.

206

Ортобаев, Б.Б. Эпистемологический анализ этносоциологии // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М: ИС РАН, 2012. – C. 83–92.

207

Арутюнов, С.А. Этногенез, его формы и закономерности // Этнополитический вестник. 1993. № 1. – С. 10–19.

208

Сусоколов, А.А. Структурные факторы самоорганизации этноса // Расы и народы. 1990. № 20. – С. 5–39.

209

Hutchinson, J., Smith, A.D. (ed.) Ethnicity. Oxford readers. Oxford: Oxford University Press, 1996. – Р. 29–34.

210

Hale, H.E. Bashkortostan: The Logic of Ethnic Machine Politics and the Consolidation of Democracy // Timothy J.C., Hough J.F. (eds.) Growing Pains: Russian Democracy and the Election of 1993. Washington, DC: The Brookings Institution, 1998. – Р. 47–50.

211

Авксентьев, В.А. Северный Кавказ: реполитизация этничности и конфликтологические сценарии развития // Обозреватель. 2006. № 6. – С. 19–20.

212

Матишов, Г.Г., Авксентьев, В.А., Батиев, Л.В. Атлас социально-политических проблем, угроз и рисков Юга России. Т. III. Ростов н/Д.: Изд-во СКНЦ ВШ, 2008. – 176 с.

213

Абдулатипов, Р.Г. Российская нация: этнонациональная и гражданская идентичность россиян в современных условиях. М.: Новая книга, 2005. – 472 с.

214

Гаджиев, К.С. Этнонациональная и геополитическая идентичность Кавказа. Saabrucken: Lambert Academic Publishing, 2011. – 531 с.

215

Гасанов, М.Р. Палеокавказская этническая общность и проблема происхождения народов Дагестана. Махачкала: Изд-во Дагестанского государственного педагогического института, 1994. – 194 с.

216

Маркедонов, С.М. Этнонациональный и религиозный фактор в общественно-политической жизни кавказского региона. М.: Макс Пресс, 2005. – 379 с.

217

Тишков В.А. О феномене этничности // Этнографическое обозрение. 1997. № 3. – С. 3–21.

218

Тхагапсоев, Х. Страсти политологов по Кавказу // Кабардино-Балкарская правда. 2010. 6 февраля.

219

Черноус, В.В. Актуализация этноцентризма на рубеже первого десятилетия XXI века как следствие имитационной модернизации Северного Кавказа // Сборник материалов и докладов III Международной научно-практической конференции «Кавказ – наш общий дом» (29 сентября – 2 октября 2011, Ростов-на-Дону) / Отв. ред. Ю.Г. Волков. Ростов н/Д.: Социально-гуманитарные знания, 2011. – С. 25–30.

220

Денисова, Г.С. Южнороссийская идентичность в условиях административного преобразования макрорегиона // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 48–52.

221

Жаде, З.А. Структура многоуровневой идентичности населения Республики Адыгея // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 74–83.

222

Сампиев, И.М. Самоопределение народов: теория и онтология. Ростов н/Д.: Изд-во СКНЦ ВШ, 2004. – 152 с.

223

Хоперская, Л.Л., Харченко, В.А. Локальные межэтнические конфликты на Юге России: 2000–2005 гг. Ростов н/Д.: Изд-во ЮНЦ РАН, 2005. – 164 с.

224

Хунагов, Р.Д. Российская идентичность в современном северокавказском обществе // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 62–68.

225

Цуциев, А.А. Атлас этнополитической истории Кавказа (1774–2004). М.: Европа, 2006. – 128 с.

226

Шадже, А.Ю. Сосуществование идентичностей на Северном Кавказе // Социология в системе научного управления: материалы IV Всероссийского социологического конгресса. М.: ИС РАН, 2012. – С. 120–127.

227

Шахбанова, М.М. Этническая идентичность андо-цезской группы (по результатам социологического исследования) // Научные проблемы гуманитарных исследований. 2011. № 6. – С. 54–62.

228

Данилевский, Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. – С. 91.

229

Данилевский, Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. – С. 96.

230

Данилевский, Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. – С. 101.

231

Соловьев, B.C. Русская идея // Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: Мысль, 1988. – С. 220.

232

Соловьев, B.C. Русская идея // Сочинения в 2-х т. Т. 2 / В.С. Соловьев; под ред. А.Ф. Лосева. М.: Мысль, 1988. – С. 246.

233

Бердяев, Н. Судьба России. М., 1990. – С. 95, 97, 98.

234

Булгаков, С.Н. Героизм и подвижничество. М., 1992. – С. 174, 176.

235

Никольский, В.С. О признании теологии в качестве отрасли научного знания // Высшее образование в России. № 5. 2010. – С. 112–119.

236

Гранин, Ю.Д. Этносы, национальное государство и формирование российской нации. Опыт философско-методологического исследования. – М.: ИФ РАН, 2007. – 167 с.

237

Будилова, Е.А. Социально-психологические проблемы в русской науке. М.:Наука, 1983. – С. 118.

238

Челпанов, Г. Социальная психология или «условные рефлексы»? М., 1926. – С. 21.

239

Шпет, Г.Г. Введение в этническую психологию. Сочинения. М.: Правда, 1989. – С. 573–574.

240

Сорокин, П.А. Система социологии. Т. 2, гл. III. Петроград: Колос, 1920. – С. 282.

241

Kohn, H. Die Idee des Nationalisms. Ursprung und Geschichte bis zur franzosischen Revolution. – Heidelberg, 1950. – Р. 34, 37.

242

Mommsen, H. Nationalismus, Nationalitatenfrage. // Marxisrnus im Systemvergleich. Geschichte.Bd. 3. Hrsg. von C. D. Kernig. Frankfurt a. New York, 1974. – S. 118–119.

243

Маркс, К., Энгельс, Ф. Сочинения. Т. 4. – С. 428.

244

Милль, Дж. Стюарт. Представительное правление. СПб., 1907. – С. 275.

245

Ренан, Эмиль. Что такое нация. СПб., 1886. – С. 39.

246

Neumann, F.J. Volk und Nation. Berlin, 1888. – S. 74.

247

Vierkandt, A. Gesellschaftslehre. Hauptprobleme der philosophischen Soziologie. Stuttgart, 1923. – S. 318.

248

Бауэр, О. Национальный вопрос и социал-демократия. СПб.: Серп, 1909. – С. 159.

249

Гранин, Ю.Д. Этносы, национальное государство и формирование российской нации. Опыт философско-методологического исследования. – М.: ИФ РАН, 2007.

250

Bauer, O. Bemerkungen zur Nationalitatenfrage // Die Neue Zeit. 1908. – S. 796.

251

Ленин, В.И. Полн. собр. соч. Т. 24. – С. 387.

252

Сталин, И.В. Соч. Т. 2. – С. 296–297.

253

Шаров, К.С. Конструктивистская парадигма в изучении национализма и национальных вопросов // Вестник Московского университета. Сер. 7 «Философия». 2006. № 1. – С. 62.

254

Смит, Энтони. Национализм и модернизм: Критический обзор теорий современных наций и национализма. М.: Праксис, 2004. – 464 с.

255

Hobsbawm, E., Ranger, T. (Eds.). The Invention of Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 1983. – 320 р.

256

Андерсон, Б. Воображаемые общности: Размышления о происхождении и сущности национализма // Этнос и политика. М., 2000. – С. 78–85.

257

Тимофеев, М.Ю. Семиотико-конструктивистский анализ нации: к постановке проблемы. Личность. Культура. Общество. 2004. Вып. 3 (23). – С. 296.

258

Рыбаков, С.Е. Философия этноса. М., 2001. – С. 91–92.

259

Соколов, В.В. Социологический солипсизм: анализ одной научной позиции // Журнал социологии и социальной антропологии. 2005. Т. 8. № 1 (30). – С. 199.

260

Smith, Anthony D. The Ethnic Origins of Nations. Oxford, New York. 1986, – P. 141.

261

Duetsch, K.W. Nationalism and Social Communication. Cambridge, 1966. – P. 97.

262

Materialen zum Berecht zur Lage der Nation 1974. (West) Berlin, 1974. – S. 70.

263

Connor, W. Selfdetermination: The New Phase. World Politics, 1967. Vol. XX., – p. 30.

264

Kohn, H. Die Idee des Nationalisms, Unsprung und Geschichte bis zur franzosischen Revolution. Heidelberg, 1950. – S.37, 34.

265

Seton-Watson, H. Nations and States. An Enquiry into the Origings of Nations and Politics of Nationalism. Boulder. Col., 1977. – P. 5.

266

Гумилев, Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М., 1993. – 227 с.

267

Бромлей, Ю.В. Национальные процессы в СССР: в поисках новых подходов. М., 1988. – С. 49.

268

Тишков, В.А. Концептуальная эволюция национальной политики в России // Национальная политика России: история и современность. М., 1997. – С. 597–645.

269

Van den Berghe, P. Race and Ethnicity: Sociobiological perspective // Ethnic and Racial Studies. 1994. V. 1. – P. 401–411.

270

Гофман, А.Б. Элитизм и расизм (критика философско-исторических воззрений А. де Гобино) // Расы и народы. Вып. 7. М., 1977. – С. 128–142.

271

Gobineau, A. de. Essai sur I'inegalite des races humaincs, t. I. Paris, 1853.

272

Тагиефф, Пьер-Андре. Цвет и кровь. Французские теории расизма – La couleur et le sang doctrines racistes a la francaise. М.: Ладомир, 2009. – 240 с.

273

Саркисянц, Мануэль. Английские корни немецкого фашизма. От британской к австро-баварской «расе господ» / Пер. с нем. М. Некрасова. СПб.: Академический проект, 2003. – 400 с.

274

Лепетухин, Н.В. Теории расизма в общественно-политической жизни Западной Европы второй половины XIX – начала XX вв.: Ж. – А. Гобино, Г. Лебон, Х. – С. Чемберлен: дис… кандидата исторических наук, специальность ВАК 07.00.03. Иваново, 2001. – 157 с.

275

Van den Berghe, P. Race and Ethnicity: Sociobiological perspective // Ethnic and Racial Studies. 1994. V. 1. – Р. 53–76.

276

Лоренц, К. Агрессия (так называемое «зло») / Пер. с нем. М.: Прогресс, Универс, 1994. – 272 с.

277

Гумилев, Л.H. Этносфера: История людей и история природы. М., 1993. – С. 540.

278

Гумилев, Л.H. Этносфера: История людей и история природы. М., 1993. – С. 515.

279

Гумилев, Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М., 1989. – С. 12.

280

Чешко, С.В. Человек и этничность // Этнографическое обозрение. 1994. № 6. – С.37.

281

Гранин, Ю.Д. Этносы, национальное государство и формирование российской нации. Опыт философско-методологического исследования. – М.: ИФ РАН, 2007. – С. 32-33.

282

Гранин, Ю.Д. Этносы, национальное государство и формирование российской нации. Опыт философско-методологического исследования. – М.: ИФ РАН, 2007. – С. 32-33.

283

Этнография и смежные дисциплины. Школы и направления. Методы. М.: Наука, 1988. – С. 125–130.

284

Этнография и смежные дисциплины. Этнографические субдисциплины. Школы и направления. Методы. М.: Наука, 1988. – С. 141.

285

Этнография и смежные дисциплины. Школы и направления. Методы. М.: Наука, 1988. – С.142, 149–150.

286

Weber, M. Politishe Schriften.4 Aufl. Tuebingen, 1986. – S. 14.

287

Бердяев, Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. – С. 8.

288

Бромлей, Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1981. – С. 57–58.

289

Шаров, К.С. Конструктивистская парадигма в изучении национализма и национальных вопросов // Вестник Московского университета. Сер. 7 «Философия». 2006. № 1. – С. 68.

290

Армер, Е.В. Онтологические основания социального конструктивизма // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 366. – С.24–27.

291

Геллнер, Э. Нация и национализм. М.: Прогресс, 1991. – С. 35.

292

Андерсон, Б. Введение // Нации и национализм / Под ред. Б. Андерсона. М., 2002. – С. 10.

293

Anderson, B. Imagined Communities: Reflections on the Original Spread of Nathionslism L, 1991. – 432 р.

294

Альтерматт, Урс. Этнонационализм в Европе / Пер. с нем. У. Альтерматт; Рос. гос. гуманит. ун-т. М.: РГГУ, 2000. – С. 103–104.

295

Munkler, H. Nation as Model of Political Order and the Growth of National Identity in Europe / International sociology. V. 14. № 3. L., 1999. – P. 284.

296

Munkler, H. Nation as Model of Political Order and the Growth of National Identity in Europe / International sociology. V. 14. № 3. L., 1999. – P. 289.

297

Лурье, С.В. Национализм, этничность, культура. Категории науки и историческая практика // Общественные науки и современность. 1999. № 4. – С. 102.

298

Smith A. Myths and memories of the Nation. Oxford, 1999. – P. 9.

299

Шаров, К.С. Конструктивистская парадигма в изучении национализма и национальных вопросов // Вестник Московского университета. Сер. 7 «Философия». 2006. № 1. – С. 68.

300

Hall, S. The new ethnicities // Race, Culture, and Difference / Eds/ J. Donald, A Rattansi., L. 1992.

301

Семенов, Ю.И. Торопиться с заупокойной молитвой по этносу вряд ли стоит (Об основных идеях книги В.А. Тишкова «Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии». М., 2004) // Философия и общество. 2006. № 2. – С. 99.

302

Рязанов, А.В. Конструктивистские концепции этничности в современном гуманитарном знании // Известия Саратовского университета: Новая серия. «Философия, психология, педагогика». Вып. 2. 2008. Т. 8. – С. 56.

303

Келли, Дж. А. Теория личности. Психология личных конструктов / Джордж А. Келли; пер. с англ. и науч. ред. А.А. Алексеева. СПб.: Речь, 2000. – 249 с.

304

Армер, Е.В. Онтологические основания социального конструктивизма // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 366. – С. 102, 103.

305

Малахов, В.С. Национализм как политическая идеология: учеб. пособие. М., 2005. – С. 117.

306

Коротеева, В.В. «Воображенные», «изобретенные» и «сконструированные» нации // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. – С. 154–165.

307

Сафонов, А.Л. Национальное и этническое: феномен одновременного участия // Межнациональные и межконфессиональные отношения в условиях глобализации: сб. научных трудов в 2 ч. Ч. 1 / Науч. ред. Д.Ш. Цырендоржиева. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского госуниверситета, 2012. – С. 13–16.

308

Кагиян, С.Г. Нации, этносы и национализм: социально-философский анализ этнонационального дискурса: дис. д-ра филос. наук: 09.00.11. М.: РГБ, 2005 (Из фондов Российской государственной библиотеки).

309

Прохоренко, И.Л. Испанское национальное государство и феномен национализма // Национализм: теория и практика. М., 1994. – С. 85–87.

310

Прохоренко, И.Л. Испанское национальное государство и феномен национализма // Национализм: теория и практика. М., 1994. – С. 87.

311

Ключевский, В.О. Соч. в 9 томах. Т. 1. Курс русской истории, ч. 1. М., 1987. – С. 42.

312

Две книги о национализме // Национализм (Взгляд из-за рубежа). М., 1995. – С. 68, 69.

313

Геллнер, Э. Нации и национализм // Национализм (Взгляд из-за рубежа). М., 1995. – С. 124–126.

314

Андерсон, Б. Воображаемые общности. Размышления о происхождении и сущности национализма // «Этнос и политика». М., 2000. – С. 78–85.

315

Ортега-и-Гассет, Х. Восстание масс / Х. Ортега-и-Гассет. Избранные труды. М., 2000. – С. 147–149.

316

Межуев, В.М. Идея национального государства в исторической перспективе // Полис. 1993. № 5–6. – С. 10, 14, 16.

317

Шипков, Ю. Нация и государство: точки зрения // Полис. 1993. № 5–6. – С. 118–119.

318

Милль, Дж.С. Представительное правление. Публицистические очерки / Под редакцией Р.И. Сементковского. СПб., 1897. – С. 175.

319

Hayes, G.Y.H. / Essays on Nationalism. N.Y., 1928. – Р. 96.

320

Suljfbach, W. Imperialismus und Nationbewusstsein. Frankfurt a. M., 1959. – 145 s.

321

Булгаков, С.Н. Героизм и подвижничество. М., 1992. – С. 176.

322

Schafer, B.С. Faces of Nationalism. New Realities and Old Myths. N.Y., 1972. – Р. 15–16.

323

Тишков, В.А. О новых подходах в теории и практике межнациональных отношений. М., 1989. – С. 10.

324

Тишков, В.А. Об идее нации // Общественные науки и современность. 1990. № 4. – С. 90.

325

Тишков, В.А. О новых подходах к теории и практике межнациональных отношений (этнический аспект) // Советская этнография. 1989. № 5. – С. 10.

326

Бородай, Ю.М. В поисках этногенного фактора // Природа. 1981. № 4. – С. 17.

327

Бородай, Ю.М. В поисках этногенного фактора // Природа. 1981. № 4. – С. 18.

328

Гринин, Л.Е. О стадиях эволюции государства. Проблемы теории. История и современность. 2006. № 1. – С. 10.

329

Сорокин, П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М.: Наука, 1992. – С. 245–252.

330

Устьянцев, В.Б. Повседневность и риски жизненного пути личности // Человек. История. Культура. Саратов: ПАГС им. П.А. Столыпина. 2009. № 8. – С. 34.

331

Розенберг, Н.В. Основные подходы к исследованию структур повседневности // Социально-гуманитарные проблемы современности: межвузовский сб. научных трудов. Вып. 3 / Отв. ред. И.В. Налетова, Л.А. Пронина. Тамбов: Изд. дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2010. – С. 167.

332

Розенберг, Н.В. Основные подходы к исследованию структур повседневности // Социально-гуманитарные проблемы современности: межвузовский сб. научных трудов. Вып. 3 / Отв. ред. И.В. Налетова, Л.А. Пронина. Тамбов: Изд. дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2010. – С. 168

333

Розенберг, Н.В. Основные подходы к исследованию структур повседневности // Социально-гуманитарные проблемы современности: межвузовский сб. научных трудов. Вып. 3 / Отв. ред. И.В. Налетова, Л.А. Пронина. Тамбов: Изд. дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2010. – С. 168.

334

Гидденс, Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. – 2-е изд. М.: Академический Проект, 2005. – 528 с.

335

Элиас, Н. Что такое социология? // Ионин Л.Г. Философия и методология эмпирической социологии. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004. – С. 150–166.

336

Козлова Н.Н. Методология анализа человеческих документов // Соц. исследования. 2004. № 1. – С. 150–166.

337

Шюц, А. Формирование понятия и теории в общественных науках. Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В.И. Добренькова. – М.: Изд-во МГУ, 1994. – С. 43–56.

338

Бергер, П. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / П. Бергер, Т. Лукман. – М.: Московский философский фонд «Academia-Центр», Издательство «Медиум», 1995. – 334 с.

339

Лукман, Т. Некоторые проблемы современных плюралистических обществ // Социальные процессы на рубеже веков: феноменологическая перспектива: науч. труды МГИМО. М.: МГИМО, 2000. – С. 4–14.

340

Розенберг, Н.В. Основные подходы к исследованию структур повседневности // Социально-гуманитарные проблемы современности: межвузовский сб. научных трудов. Вып. 3 / Отв. ред. И.В. Налетова, Л.А. Пронина. Тамбов: Изд. дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2010. – С. 173.

341

Карлсон, Ю.В. Структуры повседневности: социально-философский анализ. Пятигорск, 2011. – С. 110.

342

Борсяков, Ю.И. Философские основания феномена повседневности // Культурология. 2012. № 2. – С. 9.

343

Бродель, Ф. Структуры повседневности: возможное и невозможное. Т. 1. М.: Прогресс, 1986. – С. 18.

344

Розенберг, Н.А. Структурирование культуры повседневности: методологические подходы // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки, Выпуск № 2. 2010. – С. 50–55.

345

Welsh, David. Domestic politics and ethnic conflict // Ethnic Conflict and International Security / Brown, Michael E. Princeton: Princeton University Press, 1993. – P. 43–60.

346

Бергер, П. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / П. Бергер, Т. Лукман. М.: Московский философский фонд: «Academia-Центр», Издательство «Медиум», 1995. – С. 365.

347

Силантьева М.В. Диффузная идентичность – современная версия гражданской идентичности // Вестник МГИМО университета, № 2, 2012, – С. 173–179.

348

Рыбаков С.Е. К вопросу об этническом феномене // Мониторинг общественного мнения. № 2, 2012. – С. 147–155.

349

Штейнталь X., Лацарус М. Мысли о народной психологии. Филологические записки. – Воронеж, 1864.

350

Монаков, А.М. Этнос и этническая идентичность // Вестник Моск. университета. Сер. 7. Философия, 2008, № 1, – С. 72–91.

351

Бромлей, Ю.В. Этнос и эндогамия // Советская этнография. – 1969. – № 6. – С. 84–91.

352

Торукало, В.П. Нация: история и современность / В. П. Торукало. М.: ИЭА РАН: ЦИМО, 1996. – С. 232.

353

Хабермас Ю. 1995. Гражданство и национальная идентичность. – Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. – М.: АО «KAMI», ACADEMIA., 1995. – С. 212.

354

Хабермас Ю. Европейское национальное государство: его достижения и пределы. О прошлом и будущем суверенитета и гражданства. – Нации и национализм. – М.: Праксис, 2002. – С. 364–380.

355

Мягкова, О.Н. Этническое самосознание как социокультурный феномен: региональный аспект. Дисс. на соискание уч. степени кандидата социологических наук. Тамбов, Тамбовский госуниверситет, 2007.

356

Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Социальная природа этнической и национальной идентичности в контексте глобализации // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6 (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2013. – С. 5–9.

357

Магомедов Г.М. О конфликте идентичностей в регионах Северного Кавказа // Региональные аспекты социальной политики. 2013. № 15. – С. 104–111.

358

Мартин, Г. – П., Шуманн, Х. Западня глобализации: атака на процветание и демократию. М.: Альпина, 2001. – 335 с.

359

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация как дивергенция: кризис нации и «ренессанс» этноса // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6 (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2011. – С. 17–23.

360

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Россия в глобальном ресурсно-демографическом кризисе: миграционные вызовы // По ту сторону кризиса: модернизационный потенциал фундаментального образования, науки и культуры: материалы конференции 19–20 апреля 2010 года / Под ред. А. Колганова, Р. Крумма. М., 2010. – С. 321–325.

361

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Этнос и нация как субъекты глобализации // Социально-гуманитарные знания. 2011. № 4. – С. 218–232.

362

Сафонов, А.Л. Атрибуты глобализации // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14а (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2012. – С. 32–39.

363

Никольский, В.С. Глобальное образование: пределы либерализации // Высшее образование в России. 2004. № 8. – С. 17–26.

364

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Россия в глобальном ресурсно-демографическом кризисе: миграционные вызовы // По ту сторону кризиса: модернизационный потенциал фундаментального образования, науки и культуры: материалы конференции 19–20 апреля 2010 года / Под ред. А. Колганова, Р. Крумма. М., 2010. – С. 321–325.

365

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Глобализация и проблема предзаданности мирового развития // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 14 (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2011. – С. 3–7.

366

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Механизмы этнической фрагментации наций в эпоху глобализации: культурологические аспекты // Социодинамика. – 2015. – № 9. – С. 106–122. DOI: 10.7256/2409-7144.2015.9.16307. URL: http://e-notabene.ru/pr/article_16307.html

367

Бромлей, Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1983. – С. 45–58.

368

Костина, А.В. Национальная и этническая культура: соотношение в глобализирующемся мире // Проблемы филологии и культурологии, 2006. № 3. – С. 128–139.

369

Луков, В.А. Народная культура и цивилизационная культура // Знание. Понимание. Умение. 2010. № 2.

370

Лысикова, Н.П. Народная культура как креативный ресурс развития современного образования // Культура. Наука. Интеграция. Научно-образовательный и прикладной журнал, № 2 (18), 2012. – С. 109–114.

371

Власов, В.Г. Онтология народной медицины // Человек. 2001. № 3. – С. 69.

372

Kroeber, A.L. and Kluckhohn, C. Culture: a Critical Review of Concepts and Difinitions // Papers peabody Mus., 1952, 47, N 1.

373

Chris, Jenks. Culture. L., N.Y.; Routledge, 1993. – Р. 37–38.

374

Козелько, В.Н.. Национальная культура: сущность, структура, компоненты // МГТУ, г. Майкоп, «Новые технологии». Выпуск 5, 2008. – С. 136–139.

375

Луков, В.А. Народная культура и цивилизационная культура // Знание. Понимание. Умение. – 2010. № 2. – С. 268–271.

376

Аксютин, Ю.М. Понятие «имперская культура» в современной общественной и научной практике. // КУЛЬТУРОЛОГИЯ Вестник Томского государственного университета № 329, Декабрь, 2009. – С. 57–60.

377

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Этнос и нация как субъекты глобализации // Социально-гуманитарные знания. 2011. № 4. – С. 218–232.

378

Ясперс, К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991. – С. 21.

379

Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Кризис национального государства: глобализация и наследие осевого времени // Всероссийская научная конференция «Нравственное государство как императив государственной эволюции». Москва, 27 мая 2011 г. (Отделение общественных наук РАН. Институт государства и права РАН, Институт научной информации по общественным наукам РАН, Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования). М., 2011. – С. 25–31.

380

Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Постнациональное государство: глобализация как кризис оснований власти // Социально-гуманитарные знания. 2013. № 5. – С. 225–243.

381

Штомпка, Петр. Социология. Анализ современного общества. М.: Логос, – 664 с.

382

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Национальное государство: кризис институтов власти в контексте глобализации // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6а (Философия, социология, политология, культурология). Улан-Удэ, 2012. – С. 32–39.

383

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Социальные маркеры политических катастроф // Социодинамика. – 2015. № 12. – С. 81–111. DOI: 10.7256/2409-7144.2015.12.17070. URL: http://e-notabene.ru/pr/article_17070.html

384

Резникова, К.В. Образ мигрантов в представлениях современных студентов (на материале анализа Красноярского края и Сибирского федерального университета) // Социодинамика. – 2016. № 2. – С. 77–88. DOI: 10.7256/2409-7144.2016.2.17652. URL: http://e-notabene.ru/pr/article_17652.html

385

Саррацин, Т. Германия: самоликвидация: пер. с нем. / Тило Саррацин. – М.: Рид Групп. 2012. – 400 с.

386

Huntington, S. The Erosion of American National Interests // Foreign Affairs. 1997. Sept./ Oct. – P. 35.

387

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Социальные маркеры политических катастроф // Социодинамика. 2015. № 12. – С. 81–111. DOI:10.7256/2409-7144.2015.12.17070. URL: http://e-notabene.ru/pr/article_17070.htm

388

Заславская, Т.И., Рывкина, Р.В. Социология экономической жизни: очерки теории. – Новосибирск: Наука, 1991 г.

389

Мосиенко, Н.Л. Локальные территориальные общности: социально-территориальная структура и реальные границы // Регион: Экономика и Социология. 2007, № 2. – С. 105– 113

390

Смирнягин, Л.В. Районирование общества: теория, методология, практика: на материалах США: диссертация… доктора географических наук: 25.00.24. – Москва, 2005. – 296 с.: ил. РГБ ОД, 71 06-11/3.

391

Ортега-и-Гассет, Х. Восстание масс / Х. Ортега-и-Гассет. Избранные труды. М., 2000. – С. 147–149.

392

Ортега-и-Гассет, Х. Восстание масс / Х. Ортега-и-Гассет. Избранные труды. М., 2000. – С. 147–149.

393

Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Кризис власти как социокультурный феномен // Социодинамика. – 2016. – № 6. – С. 29–46. DOI: 10.7256/2409-7144.2016.6.18278. URL: http://enotabene.ru/pr/article_18278.html

394

Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Кризис национального государства: глобализация и наследие осевого времени // Всероссийская научная конференция «Нравственное государство как императив государственной эволюции». Москва, 27 мая 2011 г. Отделение общественных наук РАН. Институт государства и права РАН, Институт научной информации по общественным наукам РАН, Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования. Секция «Актуальные проблемы эволюции современного государства». – М., 2011. – С. 25–31.

395

Манойло, А.В. Цветные революции и технологии демонтажа политических режимов // Мировая политика. – 2015. – № 1. – С. 1–19. DOI: 10.7256/2409-8671.2015.1.12614. URL: http://e-notabene.ru/wi/article_12614.html

396

Карпович, О.Г. Цветные революции и ближневосточный вектор внешней политики США // Политика и Общество. – 2015. – № 9. – С. 1134–1141. DOI: 10.7256/18128696.2015.9.16039

397

Пушкарева, И.М. Протестное движение рабочих в России в годы Первой мировой войны (Читая книгу Ю.И. Кирьянова) // Исторический журнал: научные исследования. – 2014. – № 3. – С. 270–284. DOI: 10.7256/2222-1972.2014.3.13745

398

Каптелина, О.А. Монархические настроения крестьян Российской империи в начале XX века (по материалам писем в Главный совет Союза русского народа): источниковедческие проблемы // Политика и Общество. – 2014. – № 8. – С. 942–949. DOI: 10.7256/18128696.2014.8.10916

399

Filiu, J. – P. The Arab Revolution. Ten Lessons from the Democratic Uprising. / London: Hurst &Co. 2011. – 195 p.

400

Рыбалова, А.В. Революция в Сирии как обновленная схема реализации цветных революций // Международные отношения. – 2014. – 3. – C. 406–414. DOI: 10.7256/2305560X.2014.3.11785

401

Стрижов, А.Ю. Баланс ценностей во время социальной революции // Философия и культура. – 2015. – № 9. – С. 1339–1345. DOI: 10.7256/1999-2793.2015.9.13842

402

Ленин, В.И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме, ПСС, т. 41, – С. 69–70.

403

Орлов, А.Д., Сафонов, А.Л. Постнациональное государство: глобализация как кризис оснований власти // Социально-гуманитарные знания. 2013. № 5. – С. 225–243.

404

Сафонов, А.Л., Орлов, А.Д. Национальное государство: кризис институтов власти в контексте глобализации // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 6а (Философия, социология, политология, культурология). – Улан-Удэ, 2012. – С. 32–39.

405

Сафонов, А.Л. Нация и этнос как нетождественные социально-исторические феномены: от ранних государств до глобализации // Философия и культура. 2014. № 10. – С. 1432–1440. DOI: 10.7256/1999-2793.2014.10.12930.

406

Гарр, Т.Р. Почему люди бунтуют. – СПб, Питер, 2005, – 461 с.

Content

Андрей Леонидович Сафонов, Александр Дмитриевич Орлов
Этнос и глобализация: этнокультурные механизмы распада современных наций монография

ВВЕДЕНИЕ

Степень разработанности проблемы

ГЛАВА I КРИЗИС НАЦИЙ И АКТУАЛИЗАЦИЯ ЭТНОСА В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

1.1. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ КАК СОЦИАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН

1.2. АТРИБУТЫ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

1.3. ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ АСПЕКТЫ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

1.4. КРИЗИС СОВРЕМЕННОЙ НАЦИИ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ СУЩНОСТИ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Выводы по главе 1

ГЛАВА II ПОНЯТИЯ ЭТНОСА И НАЦИИ, КАК БАЗОВЫЕ КАТЕГОРИИ СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКОГО ДИСКУРСА

2.1. ГЕНЕЗИС И ЭВОЛЮЦИЯ ПОНЯТИЙ «НАЦИЯ» И «ЭТНОС» КАК КАТЕГОРИЙ ФИЛОСОФСКОГО ДИСКУРСА В ИСТОРИЧЕСКОЙ РЕТРОСПЕКТИВЕ

2.2. ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИХ ТЕОРИЙ ЭТНО– И НАЦИОГЕНЕЗА

2.3. ОСНОВНЫЕ ПОДХОДЫ К ЭВОЛЮЦИИ НАЦИОНАЛЬНЫХ И ЭТНИЧЕСКИХ ОБЩНОСТЕЙ КАК СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКАЯ ПРОБЛЕМА

2.4. СУЩНОСТЬ, ГЕНЕЗИС И АТРИБУТИВНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ЭТНОСОВ И НАЦИЙ

2.5. РАННИЕ ГОСУДАРСТВА И РАННИЕ НАЦИИ

2.6. ПРИРОДА ЭТНОСА И ФЕНОМЕН ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Выводы по главе 2

ГЛАВА III СОЦИОГЕНЕЗ ЭТНОСОВ И НАЦИЙ В КОНТЕКСТЕ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

3.1. СООТНОШЕНИЕ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ЭТНОСА И НАЦИИ КАК СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИХ КАТЕГОРИЙ И КАК ОБЪЕКТИВНЫХ СОЦИАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ФЕНОМЕНОВ В КОНТЕКСТЕ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

3.2. ДВОЙНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ РАЗЛИЧНОЙ ОНТОЛОГИЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ ЭТНОСА И НАЦИИ

3.3. ПОСТНАЦИОНАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО И СИСТЕМНЫЙ КРИЗИС НАЦИИ

Выводы по главе 3

ГЛАВА IV МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗАЦИЯ КАК ФАКТОР ФРАГМЕНТАЦИИ СОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА

4.1. КУЛЬТУРА ЭТНИЧЕСКАЯ И НАЦИОНАЛЬНАЯ

4.2. «ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ» И «ИМПЕРСКАЯ» КУЛЬТУРА КАК СИНОНИМЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ

4.3. КРИЗИС ВЛАСТИ КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН

4.4. ГЕОПОЛИТИКА ПОЛИЭТНИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА: ЭТНОКУЛЬТУРНЫЙ АСПЕКТ РЕГИОНАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

ПРИЛОЖЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ

1