E. E.

Жил-был стул и другие истории о любви и людях

СУКА

Накидываю шарф, пальто. Последнее, что беру – мобильный телефон. По привычке бросаю взгляд на экран… Замираю. Тяжесть во всем теле. Бессилие. Смс с того света. Точнее, из той жизни. Которая закончилась полгода назад. Когда однажды она не ответила мне, не написала привычное, может, уже ничего не значащее, но ставшее естественной частью нашего с ней общения, смс: «Доброй ночи, Петров. Целую»…

… Я писал ей всю ночь. Еще несколько дней и еще несколько ночей. Звонил. Смс мои долетали, звонки проходили. Связь была. Её не было…

… Несложно было узнать от общих знакомых – жива, здорова, страну проживания не сменила, замуж не вышла… Ну что тут можно сказать?..

… Руки на себя не наложил и за шесть месяцев кое-как обустроил свою жизнь заново. Имея в виду, что теперь я в этом городе один. Вновь регулярно ходил в фитнес-клуб и на занятия саксофоном. Закрыл пару важных тем на работе. Посещал уроки танго. От скуки флиртовал там с двумя женщинами и с интересом наблюдал их ревность и соперничество. Регулярно встречался с одной проституткой.

… И вот смс из той жизни. Где я любил, где любили меня. Где был счастлив. Где ненавидел и умирал. Где хотелось слышать и говорить самому. Где сердце билось от радости и разрывалось от боли. Из той жизни, где я действительно жил. Из той жизни, в которую так долго боялся войти, не верил в неё, отстранялся, не пускал. Из той жизни, о которой говорят – так бывает только раз. Из той жизни, которую так боялся потерять, которую проклинал и по которой тоскую теперь невозможно…

… Из той жизни, в которой была она… Сумасшедшая, нежная… открытая… любящая, любимая…

… Одиннадцать вечера. Звонок на мобильный. Она.

Не беру. Хочу, но не беру. Ну чтобы вы представляли – в восемь вечера она звонила, сказала, что через полчаса заканчивает, берет такси, и чтобы я ждал её у дома. Я и ждал, понятно. А месяц – совсем не май. Конец октября. Ясное дело, я ушел. В пол-одиннадцатого…

Нет, брать трубку не буду.

Через десять секунд снова звонок. Она. Вот как не ответить?! В конце концов она на дне рождения. Подруги там…давно не виделись, всякое такое… Ну, задержалась. Ну и что? Не смотреть же каждую секунду на часы? Да и вообще, она – взбаламошенная. Сумасшедшая, я же говорю. Можно подумать, с ней когда-нибудь было по-другому?!

… Ладно, думаю, возьму. Немного покапризничаю, но соглашусь прийти. И что вы думаете?!

– Петро-о-о-ов!!!

Я молчу. Я же, типа, обижен. Пусть уговаривает.

– Петров! Ты?! Ну что ты молчишь? – а там музыка гремит. Её не слышно толком. Но по интонациям чувствую – она уже почти в хлам. Ладно, только секс лучше будет. Если только её опять не стошнит. Было такое как-то. В самый неподходящий момент.

– Петро-о-о-ов… дорогой… Ты меня слышишь?

Надо, наверное, уже как-то себя проявить. С пьяной женщиной ведь перегибать нельзя.

– Да. Я тут, – все же холодок в моем голосе есть.

– Петров… Петров, ну что ты?.. Я соскучилась… Ты слышишь меня? Сос-ку-чи-лась.

Ну что тут сказать?

– Да. Я тоже… Ты где? – типа, оттаиваю, но еще не вполне готов принять её.

– Смени тон !.. Петров, я же не могу без тебя! А ты меня просто убиваешь!!! Ты что, уже не хочешь меня? Не ждешь? Свою любимую?

– Ну-у-у-у… Я не говорил, что люблю тебя.

– Ну, не говорил, так скажи! Петро-о-о-ов! Ска-жи! Вот я тебе говорю – скучаю. Хочу тебя безумно. Дорогой мой. Желанный. Люблю тебя… Так жду твоих слов…

Думаю.

– Я… да… хочу тебя… жду…

– Ну, скажи…

– Увижу, скажу. Обещаю. Ты где?

– Скажи…

Может, и правда сказать? Мы вместе уже полгода.

Да и сказать хочется давно.

– Я… я люблю тебя…

– Ой, дорогой мой… Петров… Как жаль, что ты не вытерпел и не в глаза сказал мне это… Петров?! Ты тут?! Ну не сердись… Слушай, Петров, я не могу сейчас приехать. Тут гости – всё идут и идут. Почти все опоздали. Ну я же должна всех увидеть! А то что я приехала?! Ты не жди меня. Отдыхай. Завтра я весь день – твоя… Ты слышишь? Весь день – твоя. Отдыхай. Набирайся сил. Они тебе понадобятся. Люблю. Целую, – положила трубку…

Ну что за сука?

… Спускаюсь по трапу самолета. Включаю мобильник. Обещала встретить, но надежды немного. Нет, через минуту срабатывает сигнал – пришло смс: «Петров, где твой самолет? Объявили задержку. С ума схожу. Мечусь по аэропорту».

Выхожу – в самом деле стоит. Глаза распахнуты. Лицо грустное. Увидела меня – улыбка будто вспыхнула. Не поверите, не обращая ни кого внимания, ну, то есть на глазах у всех, бросается ко мне, обнимает, целует, стискивает, виснет. Я – в растерянности. Поцелуи её часты, но ощущаю каждый из них – на щеках, глазах, губах. Не успеваю отвечать. Мне немного неловко. Растерян. Но как я счастлив…

– Петров, Петров, Петров… – по дороге к машине она только и повторяет. То прыгает вокруг, как девчонка, то вдруг прижмется, заглянет в глаза… Её язык ищет мой…

– Петров… Петров…

Едем в машине. Она курит и непрерывно говорит. Говорит и говорит. Да, и еще целует меня. Не переставая. На перекрестках, в движении, на поворотах. Одна рука держит сигарету и рулит. Другая двигается по мне. Ощущает… А я… я утопаю во всем этом… Господи, надо было уехать на эти две недели, надо было молчать всё это время, ничего не писать, не звонить, не отвечать, чтобы получить всё это… Вы не поймете. Просто поверьте – тонул, тонул в словах нежных, упреках, поцелуях, прикосновениях, обещаниях…

– Петров… уехал… две недели… как ты мог?

– Не писал, сука… хоть думал-то обо мне?

– Никуда тебя больше не отпущу…

– Петров… как я скучала… с ума сходила! Как ты мог мне не писать столько? С бабами там путался? Своими подругами старыми?

– Столько всего передумала за это время… Не могу, слышишь? – не могу без тебя…

– Петров… как я хочу тебя… немедленно. И не говори ничего. Ты бросил меня, и теперь не говори ничего.

– Помню, говорила – не хочу влюбляться в тебя… правда не хотела. Но, Петров, не мо-гу… прос-то не мо-гу уже без тебя…

На улице темно. Вжимаюсь в сиденье. Плохо понимаю – где едем. Мне сказать бы ей… сказать, как провел эти две недели, сказать, что думал только о ней, что ждал возвращения, места не находил себе, но я молчу. Слушаю и слушаю…

…Её сильная ладонь скользит по мне. То теребит волосы. То забирается под рубашку. Опускается ниже. Пытаюсь удержать, убрать её руку, застегнуться – ну, есть у меня комплексы, что сказать?!

– Даже не вздумай, – её глаза приближаются к моим, – совсем ох..л! Ты не видел меня две недели! Не был со мной две недели! Сейчас всё равно раздеваться! И не надо мне ничего говорить! Я тебя не для этого ждала тут, наверно, уже девочкой стала снова, чтобы ты тут жался у меня, прятался! Дай сюда! Хочу…

Прикрываю глаза. Я не смогу вам объяснить – потрясающая женщина. Позволяю ей всё…

Машина останавливается. Оглядываюсь. Мой дом. Ничего не понимаю. Она как-то сказала, что сексом занимается только у себя дома (видел я ту кровать… ). Тогда почему мы здесь?

– Петров… Мой дорогой. Я совсем забыла. Мне надо еще в одно место. У тебя самолет задержался на час…

Времени совсем нет. Опаздываю. Целую.

Выхожу. Рубаха расстегнута. Ширинка хоть и в порядке, но со стороны смотреть – никаких сомнений, что там происходит.

– Петров, целую. До завтра.

Машина уезжает. Вот куда можно ехать, на ночь глядя?! Значит, не скоро вернется, раз не предлагает подождать?

Да и уезжает-то от мужчины, которого так хочет…

…Сколько слов. И можно поверить им. Но уехала.

Ну что за сука?

С первого раза у нас всё получается. С первого раза чувствуем друг друга…

Её близость – восхитительна. Её ласки – откровение. Её сильное тело податливо, требовательно и отзывчиво. Её вздохи – искренни. Её глаза уплывают. Её слова сводят с ума. Её удовлетворение – бесконечно… Она послушна… Я наслаждаюсь ею…

Почти беззвучно:

– Петров, почему ты не закрываешь глаза?

– Мне нравится смотреть на тебя. Видеть тебя.

Её руки притягивают, обнимают, просят, направляют.

Она задыхается. Шепчет.

– Петров… что ты делаешь? Как ты это?.. Ещё… да… милый мой…

…Мы отдыхаем…

– Петров, ты останешься?

– Да. С радостью…

– С радостью? – в её глазах смех.

Как ей объяснить? Никогда не оставался у женщин на ночь. Никогда не хотел. С ней – буду счастлив уснуть.

Провести ночь рядом. Проснуться. Позавтракать…

…Среди ночи касаюсь её плеча. Комната освещена – беззвучно работает телевизор. Свет и тени скользят по её телу. Целую. Глажу длинные густые волосы. В ночи они перепутались. Запускаю в них пальцы. Не хочу её разбудить – но отказать себе в радости прикосновения тоже не могу. Так много хочется ей сказать. Всё. Беззвучно шевелю губами. Скольжу ими по её шее… Дорогая… Любимая…

Оборачивается. Будто и не спала.

– Петров, а ты со всеми женщинами такой?

Теряюсь от прямоты вопроса.

– В смысле?

– Ну, ты со всеми такой нежный? – Не знаю. Надо у них спросить.

– И сколько их было?

– Зачем тебе это? Я с тобой. Мне хорошо. Я не виноват в том, что было раньше.

Утыкается в плечо. Целует. Приподнимается на локте. Заглядывает в глаза.

– Ненавижу их. Ты – мой. Даже когда был с ними, был моим…

…Я так хочу услышать эти слова вновь. Но в любой радости я найду, о чем жалеть. И я говорю глупость.

– А сколько у тебя было мужчин?

– М-м-м-м-м… пятеро…

– Не так уж много для взрослой девушки. И мне даже в чем-то приятно – десятого сложно запомнить, а пятого – вполне. Меня это устраивает.

– О-о-о-о-о! Ну тогда можешь вообще не переживать – ты не пятый. Четвертый.

Мир вокруг становится бесконечно большим, а я в нем маленькой точкой. Душа отделилась от тела.

– Ну, шучу, Петров, – смеется, – пятый, пятый. Их было всего пять. Для пяти лет активной половой жизни – немного. Один в год. А твой год только начался.

Ну вот что за сука?

Стою под горячим душем. Тошно. Дрожь. Не унять. Ненавижу себя.

Она позвонила час назад. Вернулась. Хотя должна была вернуться только через пару дней. Хочет увидеть. Безумно соскучилась. Ну, всё как всегда у неё. В том числе и то, что за пять дней отсутствия от неё не было ни одного смс. Знал – поехала с подругами отдыхать. За пятьсот километров… Но ни одного смс. Несколько раз писал – волнуюсь, как ты? Что ты? Ответь…

Один раз ответила. В самом начале. Я сказал – не писала? Нет, один раз написала – всё хорошо, не тревожься.

Эти пять дней непонятно, как прожил. Не выходила из головы. Почему молчит? Где она? С кем? В самом деле с подругами? Ну… Может, поехала и с ними… Но сейчас с кем? Все дни не выпускал мобильный из рук. Даже на больших совещаниях. Выключал звук и вертел с задумчивым, типа, видом, посматривал на экран – не вспыхнет ли.

Не поверите – ложился с ним спать. Всю ночь в какой-то даже не дреме – полузабытьи… Зазвонит? Нет? Утром первым делом хватал его. Может, не услышал ночью сигнала? Работу конкретно задвинул. Сил не было никого видеть, говорить. Искал повод уйти. Прогуляться. Осень, прохлада, туман, мысли о ней, ожидание её. Ничего не существовало в эти дни. Сплошная боль. Почему не пишет? С кем она?

…В конце концов сегодня вызвонил проститутку. Ну, ту, с которой иногда раньше встречался. Реально – хорошая девка. Всё хорошо делает. Умница настоящая. Как тут оказалась?! Часто, после секса, иногда – до, ходил с ней ресторан. Посидеть, поболтать, потанцевать…

Сегодня, уходя, она сказала:

– Что с тобой? Таким я тебя не знала. Я ведь тебе ничего плохого не сделала. Зачем ты так со мной? Как со шлюхой последней?

Как ей было объяснить? Что хотел себе сделать больно? Ещё больнее? Что мстил той, которая не писала? Не отвечала мне? Не отвечала, потому что… Ну… Я так думал…

Просто извинился. Тошно было. Зачем я всё это сделал?

А через десять минут позвонила она. Как я с ней сейчас увижусь?

Через час сидим в кафе. Её подруги напротив. Мы рядом. Рядом – это преувеличение. Я забился в угол. Стараюсь смотреть в сторону. Или на этих красавиц – её подруг. Стараюсь поддерживать разговор. Что-то даже спрашиваю.

Горы? Ну, естественно!.. Небо? Ну, а как же?.. Воздух… Горячие источники… Вино… Шашлык… Озеро какое… Лодка… Кизиловое варенье с чаем… Холод ночью… Ну, давайте-давайте, проговоритесь… Как вы там согревались по ночам? Достали просто…

Я чувствую, как редко, но как внимательно она поглядывает на меня. Иногда наши глаза сталкиваются. Её взгляд спокоен и глубок. Я не могу долго смотреть ей в глаза.

Красавицы наши уходят. Мы вдвоем.

– Петров… Сядь ко мне ближе. Посмотри на меня.

Я поворачиваюсь. Как я люблю такое её лицо. В нем одни глаза. Они полны внимания ко мне. Когда у неё такие глаза, я готов сказать ей что угодно, ответить на любой вопрос, поверить ей, что бы она ни сказала.

– Петров… Ты скучал по мне?

– Да… Очень, – мне не приходится лгать. Провожу ладонью по её лицу. Прикрывает глаза. Чуть поворачивает голову, касается губами моих пальцев. Как же я люблю её…

– Петров, что ты здесь делал? Без меня? Трахался с бабами?

Надо уходить от этой темы. Мне плохо. Мне хочется всё ей рассказать, признаться, умолять простить. Как я буду дальше?

– А ты скучала по мне?

– Да. Безумно. Сегодня утром поняла, что больше не могу. Сказала девочкам, что собираемся и едем.

– И хоть как-то объяснила – почему?

– А так и сказала, что больше не могу без любимого.

Сегодня такие прямые слова я слышать не готов. Мне хочется умереть.

Обнимаю её. Прижимаю к себе. Кажется, я сейчас заплачу. Что мне делать?

– Ты изменил мне, Петров?

Её лицо у моего плеча. Я не вижу её глаз и потому, наверное, смогу набраться сил и соврать.

– Нет… Что ты… Скучал – да. Очень… Но только ты мне нужна.

Лжи и правды в моих словах поровну.

Кажется, всё же что-то чувствует. Садится ровно. Лицом ко мне. Закуривает. Вновь её прямой, спокойный взгляд.

– Я не буду тебя пытать, Петров… Просто знай. Если ты меня бросишь, я как-то это переживу. Если изменишь – я умру. Вот так.

Как с этим я должен жить?

Ну вот что за сука?

Я каждый раз чувствую, догадываюсь, когда звонит её бывший. По тому, как шевельнутся брови, когда она видит входящий номер. По тому, как говорит. Тихо. Немного отвернувшись. По тому, наконец, черт возьми(!), что никогда не скажет – я сейчас не одна, не могу говорить, перезвоню позже. Кому угодно скажет так, но не ему. Их разговор всегда продолжается столько, сколько продолжается. То есть столько, сколько ему хочется с ней говорить.

Интересно, как он записан в памяти её телефона? Я, например, – как Петров-любимый. Но эту запись она сделала из принципа. Когда узнала, что я её «любимой» в телефон не записал.

Обычно во время их разговора, я стараюсь на неё не смотреть. Куда-нибудь в сторону. Не знаю, чего в этом больше – попытки проявить такт или продемонстрировать ревность. Хорошо, если мы в это время на улице – и смотреть есть куда и слова не долетают. Внутри кафе – хуже. В ресторане – совсем плохо. Камерная тишина и только её голос. Ухожу. Типа в туалет. Но сколько там можно быть? Минут через семь возвращаюсь. Всё еще говорят. Планка медленно падает. О чём они? Иду к бару. Заказываю нам что-то выпить. Долго выясняю, какое именно вино есть на разлив. Возвращаюсь. Закончила.

Улыбается мне. Кладет свою ладонь на мою.

– Ну, Петров, ну что ты злишься? Я что? Должна была бросить трубку?

Вот что ей сказать? Пытаюсь уйти от её взгляда, но она ищет его. Перебирает мои пальцы.

– Ладно, – говорю, – ты точно именно сегодня хочешь плазму купить?

– Ой, да! Конечно! Там вечером совсем никого народу.

Едем. «Техносила». Бесконечные ряды. В глазах рябит. Не торопясь идем. Разглядываем все по сторонам. Такая соковыжималка есть у меня. А такой фен есть у неё. А вот такой насадки нет. («А знаешь, что ею бы можно было бы делать?» – смеется.) Но шутка до меня уже не доходит. Возле телевизоров стоит он. Замедляю шаг.

– Слушай, Петров, ну он спросил, что я собираюсь делать. Я сказала – еду за телевизором. Ему тут тоже, оказывается, что-то надо. Ну, я должна была сказать – не приезжай, я с Петровым? Я сказала, что я с тобой.

Мы здороваемся. В обсуждении телевизоров я не участвую. Какое-то время брожу, разглядываю диски. Нахожу «Крестного отца». Потом наблюдаю за ними. Не подглядываю, а просто стою рядом. Разговор как разговор. По сути. Ни одного жеста. Ни взгляда, ни фразы тебе сомнительной. Но я вижу – она в тонусе. Как же ей хочется показать, что он ей безразличен. Показать, что безразличен, а самой – понравиться ещё больше.

Я всё это понимаю. И то, что их отношения были гораздо более перспективны – он моложе, он не женат… Интересно, он звал её обратно? Как-то она сказала, что знает, как он жалеет, что они расстались. Откуда знает? Что у них там за разговоры такие? Раздражаюсь всё больше. Скорей бы этот вечер закончился…

Плазму грузим в её машину. Она за рулем. Сажусь рядом. Всю дорогу молчу. Она пытается что-то мне объяснить. Про случайность звонка, совпадение встречи… всякую дребедень. Но есть две вещи. Она не пытается взять меня за руку. И второе. Он ничего себе в магазине не купил. И даже не смотрел. Вот так вот…

Кое-как поднял телевизор в её квартиру. Ставлю на кухне. Сразу иду обратно. Она за мной. Слабая надежда – обнимет, предложит остаться. Неужели не понимает? Мне нужна её близость. Не секс, а именно близость.

Снова в машине.

– Подбрось меня к дому.

– Ты что, Петров, не едешь с нами?

Этого мне только не хватало – полный пипец.

– Мы договорились отметить мою покупку. Едем в «Парадиз»…

Мне хочется сказать, что со мной никто не договаривался. Никто мнение моё не спрашивал. И чем я хочу заняться этим вечером – не выяснял…

Интересно, когда они это решили? Когда я шлялся по магазину? Или ещё раньше? Когда он звонил ей в ресторане?

– Нет, слушай, я устал. Отвези домой.

Ехать две минуты. Быстро целую её, не глядя в глаза. Она не отвечает мне. Что-то бормочу про приятный им вечер. Она уезжает сразу. Кажется, раздражена.

… Сон не приходит. Слабая дрема. В каждом звуке мне слышится смс. Хватаю и хватаю телефон. Курю. В голове шум. Снова дрема. И снова звук, и снова пробуждение…

… В три ночи смс: «Петров, никуда не ходила. А без тебя бы и не пошла. Сижу дома. Жду от тебя что-нибудь. Ты молчишь. Ты хоть думаешь обо мне? Плохо без тебя».

Ну вот что за сука?

… Кажется, мой спуск в лифте бесконечен. Но я рад этому. Есть время что-то понять. Нет, понимать-то тут как раз нечего. Есть время на что-то решиться.

На улице почти холодно. Просто констатирую это. Меня это не тревожит. Почти холодно, почти туманно. Прохожу в арку, мимо шлагбаума, здороваюсь с охранником. У меня есть еще несколько шагов в запасе, пять секунд для решения.

Оказываюсь на улице. Много народу. Не Москва, но ощущение большого города присутствует. Два года я здесь. Привык. Полюбил.

Если я пойду направо, то минут через семь буду там, куда собирался. С теми, кто хотел видеть меня сегодня. Если перейду дорогу и пройду минут десять прямо, то буду с той, которую пытался не вспоминать и не мог забыть. О которой мечтаю. С кем сравниваю всех. Из-за которой плакал, когда мы были вместе. Из-за которой тайком рыдаю иногда сейчас. Без которой не представляю себе этот город. С которой надеюсь столкнуться на улице. И которой так, черт возьми, и не сказал в глаза, что люблю её…

… Которая вот только что почти прислала смс: «Петров, полгода тебя нет. Я не знаю, ищешь ли ты меня. Но скажу – каждый день я захожу в наше кафе. Пью кофе. Думаю о тебе. Я и сейчас там. И буду еще долго. Я жду тебя, Петров»…

…Ещё и ещё раз читаю эти слова. Ещё и ещё, и ещё. Куда мне идти? Направо? Прямо? Набираю простое смс – «я не приду…»... Полдела сделано. Осталось понять – кому я его отправлю…

Ну вот что за сука?

МУЖЧИНА И ЕГО ЖЕНЩИНЫ

Что я знаю о ней? Не так и много. Она – чеченка. Вот не подумал бы. Говорит, что до аварии (была какая-то страшная авария лет пятнадцать назад) в её чеченском происхождении нельзя было усомниться.

С девяти лет воспитывалась тут. В самом центре области. В приемной семье. В 93-м году, когда ей было девять лет, снаряд прямым попаданием угодил в их дом. Она в это время была у соседей. Рассказывает, что тогда очень многие семьи из России брали детей сирот на воспитание. Вот не знал-то…

Как она рассказывала, приемный отец был очень строг. Со всеми домашними – с женой, своими собственными детьми, с ней. Строг, но справедлив. У него было трое сыновей, а он мечтал о дочке. Он называл её принцессой, баловал. Ни в чем не знала отказа. Но полы мыла во всем доме с двенадцати лет. Передвигала столы, тумбочки. Залазила под шкафы, кровати, диваны. Дом был большой. Нигде не должно было оставаться ни пылинки.

Я ни разу вслух не высказал своё предположение, а она прямо ничего не говорила, но у меня создалось ощущение – он был бандитом. Таким, настоящим преступным авторитетом. Где то в 2000-м его убили… Она его очень любила. Часто вспоминает…

Её настоящее имя – Камилá. Именно так – с одним «л» и ударением на последнем «а». Неужели это чеченское имя? – спрашиваю. Говорит, что – да. Но все зовут её Ольгой. Ольга. У меня это вообще любимое имя.

Она – фитнес-инструктор групповых занятий в лучшем клубе города. Хотя по образованию – юрист. Кроме того, от приемного отца (она всё же считает его настоящим отцом) осталось много всего, чем нужно управлять. Какие-то квартиры, дома. Даже какая-то бахча в сорок гектаров. Как она всё успевает?! На мать рассчитывать не приходится. Та любила выпить и при муже. А теперь и вовсе… Ею тоже нужно заниматься… Я смотрю на неё и удивляюсь – как смогла через всё это пройти?!

… Отец воспитывал в строгости. Замуж вышла девственницей. Если ей верить, муж был первым мужчиной, который её поцеловал. Может, врет? А? Ну как так?

Красива ли она?! Да. Очень. И хотя в этом городе высокими стройными женщинами никого не удивить, я замечаю, как на неё оборачиваются. У неё очень светлые глаза. Сильные кисти. Широкие плечи. Необыкновенно красивые мускулистые ноги. Ухоженная ровная кожа. Полные губы. В общем, всё то, что мне так нравится… в другой…

Мы познакомились с Ольгой почти год назад. В прошлом октябре. Я собирался провести вечер с другой. Которую любил. Но она не смогла. Чей-то день рождения. Или ещё что-то… И я оказался в другой компании. Там была и Ольга. Настроение было плохое. Любимая не писала, не звонила и на звонки не отвечала. Мы засиделись допоздна. Потом я провожал её. В машине наши колени касались друг друга, и я понимал, что она это тоже чувствует. Сидели у неё на кухне. Она пила чай, а я потихоньку цедил коньяк.

– Ты не хочешь остаться?

Я посмотрел на телефон. Три часа ночи. Смс от любимой нет.

– Хочу.

Мы провели вместе ночь. Долго занимались любовью. Не торопясь, изучая друг друга, прислушиваясь, привыкая. Она была нежна, мне это нравилось. Она была опытна, меня это не смущало, я не ревновал. Всё было замечательно. Но мне было плохо… Ведь я люблю другую… А она даже не написала… С кем она сейчас?

***

В сумраке летней ночи мы стоим на балконе. Ольга обнимает меня, прижимается. Я ощущаю её нежную кожу, дыхание возле плеча.

– Мой мужчина… Мой мужчина – самый нежный любовник.

Касаюсь губами её руки, чуть кусаю. Это всё, что я могу сделать. Я не смотрю ей в глаза. Мне не нужны эти её слова. Для меня это просто секс. И если я ей что и говорю, что-то делаю, что ей нравится, то только чтобы её не обидеть… Думаю, она даже не заметила, что раз-другой я прошептал не её имя… Мои мысли далеко…

Неделю назад позвонила любимая. Мы не виделись почти два месяца. Пригласила поужинать. Теплый вечер. Хороший ресторан. Холодное белое вино. Много говорили. Ни о чём. Я избегал смотреть ей в глаза. Это уже давно не моя женщина… Потом танцевали. Она прижималась ко мне. Её губы искали ответа.

– Ты не хочешь меня поцеловать? Не хочешь меня?

Я просто не мог не ответить ей. Не потянуться к её губам. Какие они мягкие. Какие жадные.

Ночью она оставила меня у себя. Она лежала на моем плече. Обнимала. Закинула на меня ногу. Так можно было лежать бесконечно. Мне хотелось сказать ей, что я люблю её. Что очень соскучился. Что ждал, когда мы снова будем вместе. Верил, что она вернется. Не звонил сам, но всё время – все семь месяцев, как мы расстались, – ждал её звонка. Но любимая, как всегда, сразу заснула. А я просто лежал не шевелясь. Чувствовал, как меня отпускает.

… А утром она лишь подставила мне щеку. Уклонилась от прикосновения пальцев к её лицу. Не дала ничего сказать. Ничего спросить.

– Тебе надо спешить на работу. Сам вчера говорил…

… Квартира у Ольги на двенадцатом этаже. Прямо под нами – старый город. Двухэтажный дом квадратом окружает небольшой темный двор. Стол. Его ножки, как и ножки двух лавочек, вкопаны в землю. Мужики в майках. Мат, пиво и домино. Ржавые крыши, трещина на стене. Черная арка, как вход в подземелье. Железная лестница на второй этаж. Крытая галерея по периметру этажа. Лампочки Ильича. Еле светят. Между опорами сушится на веревках белье. Обитая штукатурка. Свет в окнах. Где-то занавески, где-то приклеены газеты, где то герань… 2012 год… Безумие… У меня две квартиры. Одна в Москве. Другая здесь. И та и другая – в современных домах, в хороших районах. Но сейчас я не чувствую себя счастливым…

Ольга рассказывает о себе. Одно перетекает в другое…

Конкурс красоты лет пять назад. Она – финалистка. Верю. Высокая. Длинные волосы. Светло-голубые, почти северные глаза. Стройная, крепкая фигура спортсменки… Чтобы стать победительницей, всего-то и нужно было – переспать с кем то там. С главным спонсором что ли?!.. Цени, милый, какая я у тебя. Да, думаю, ты умница. Сильная женщина. Но на самом деле мне всё равно, с кем и когда она спала… Я слушаю дальше…

У неё два образования – филолога и юриста. И это похоже на правду. Очень правильная речь. Красивые стихи. Когда мы долго не видимся – присылает мне на телефон. Почему ты их не сохраняешь? Тебе не нравятся?! – Нравятся. Но смс получаются очень длинные. Телефон грузит их только по частям.

Это в самом деле так. Но грузит он их по частям потому, что его память давно переполнена. Там смс-ки любимой. Год назад она часто писала. Например «Дорогой, вся в работе. Хочу всё успеть, чтобы завтра весь день быть со своим любимым мужчиной». Я не могу их удалить…

Когда убили отца… Приемного отца… Муж предал её. Её и своего двухлетнего сына. А что он сделал? Ничего. Он был в это время в Грозном, позвонил и сказал, что не может приехать. Дом полон людей. Бандиты, менты. Какието друзья. Кто их в тот момент разберет? Мы с мамой не знаем, что делать?! Как?! Почему?! За что хвататься?! Чего ждать дальше… А мой муж не приехал. Уже потом узнала, что никаких там особых дел не было. Предательства никогда не прощаю.

Если ей верить, больше ни одной ночи с ним не провела. Он всё ждет, вот уже восемь лет, надеется, что простит и вернется к нему. Что ж, и в это я верю – за время нашего знакомства он в самом деле несколько раз звонил.

Мне бы восхищаться ею. Что такая женщина – и рядом со мной. Искренне ко мне относится. Но у меня к ней только равнодушное уважение…

Вчера я ужинал с любимой. Долго готовился, наконец спросил, почему она оставила меня у себя? Она ответила, что очень хотела секса, кому же ей было звонить? «А ты хороший любовник».

Безумие. Круги и спирали. Всё, что ты сделаешь вернется к тебе. Как поступят с тобой – так и ты с другими… Неужели любимая смотрит на меня, как я на Ольгу? Да если бы так?! Ольга нужна мне, что бы забыться, а я любимой… просто для секса… Мне стыдно и больно. Почему так в жизни?..

Я обнимаю Ольгу. Сзади. Чтобы она не видела моего лица. Держу крепко – не повернуться. Целую в затылок, сжимаю плечи. Но думаю я о другой. И как бы там ни было, что бы она ни думала обо мне, как бы ни относилась – я всё время думаю о ней, тянусь к ней, жду её звонка… Как быть? Жизнь – странная штука. Стакан до середины заполнен водой. Ни больше, ни меньше. Но одному он кажется наполовину полным, а другому – полупустым… Ольга вспоминает, как пару недель назад мы ходили с ней на соревнования по теннису. Мероприятие не столько спортивное, сколько статусное и гламурное. Нужно обязательно быть. Все пришли с женами или в одиночку. Я – с Ольгой.

Демонстративно заказал бутылку белого вина, льда. Мужчины, кто не так заморочен условностями, подходили, здоровались. Некоторые не отказывались от предложения сделать глоток вина. Ольга многих знала. Говорит, через отца. Кошусь на неё – всё же немало лет прошло. Кошусь, но не ревную. Она говорит, отец знал очень многих, когда они ещё только начинали свой бизнес. С кем-то вел дела. И вел их порядочно. А может, так оно и было?

– А ты сидел, такой гордый. Надутый. Ещё бы – на твою женщину все обращают внимание. Она самая красивая там. А ты, вроде как, равнодушен. Ну, вот почему ты такой? Ведь видно, как у тебя глаза просто сияли?

Вот что ей сказать?! Что глаза сияли от выпитого на жаре вина? Что мне всё равно, откуда и кого она знает? И почему с кем-то говорит на «ты», а с кем-то на «вы»? Что мне всё равно, будут ли нас обсуждать? И что единственное, о чем я думаю, – это что скажет, что подумает любимая, если появится тут, или долетят до неё какие-нибудь слухи? Хоть что-то там в ней шевельнется?

Стакан наполовину полный? Или наполовину пустой? Ольга, Ольга… Ну почему ты ничего не замечаешь? Ведь я не люблю тебя. Это так просто… Так видно. Или нет?..

***

Простые слова: «Ты останешься у меня?..» В них может быть просьба или утверждение, вопрос или мольба. Иногда от этих слов останавливается сердце и их хочется слышать снова и снова. Ты нужен. Она ждет. Тебя. Ты единственный. Всё получится. Всё будет замечательно. Всё вернется. Ты вздохнешь…

Вы заснете вместе и вместе проснетесь. Будете завтракать, готовить его вместе, болтать. Вы будете случайно задевать друг друга локтями, а иногда делать это специально, и эти прикосновения будут напоминанием о тех вчерашних словах: «Ты останешься у меня?»

Потом разговор угаснет. Надо уходить. Хорошо, что есть работа, на неё можно многое списать. Взгляды будут избегать друг друга. Боль. Нужно расстаться. И каждый хочет услышать… Ты сегодня останешься у меня…

Ну что ж, всё было понятно и так. В самих словах – сколько бы радости они ни несли и как долгожданны бы ни были – звучала эта разлука. Ты… У меня… Вы не вместе. И снова ожидание. Кто первый не выдержит, раскроется.

Ты останешься у меня… Любимая – гордая женщина. Она редко их произносила. А когда один раз я ответил «нет», ну не мог я остаться, перестала так говорить вовсе… Я иногда произносил… Иногда она говорила в ответ «да»…

А Ольга говорит по-другому. Домой. И я – теряюсь.

Поедем домой… Я дома приготовила ужин… Я жду тебя дома… Давай никуда не пойдем – побудем дома… Приезжай потом домой…

Какое-то безумие. Бред. У нас нет с ней дома. У неё – свой, у меня – свой. Откуда это желание так или иначе назвать его общим?!

Ты что с ума сошла?!

… Но я понимаю её. Домой… Это означает «мы». Пусть криво, косо, убого, вот так неполноценно, то ли скрываясь, то ли не таясь, но это означает «вместе». Я её мужчина, она моя женщина. И оба мы должны считаться с этим, ведь мы «вместе»…

– Ты не против, я съезжу со Светой в «ГолденГлобус»? Я давно ей обещала составить компанию.

Я курю у окна. На мне ничего нет. Суббота. Раннее утро. Мы занимались любовью. И сейчас, после душа, я греюсь в утреннем солнце. Думаю, как проведу день. И тут этот её вопрос. Делаю вид, что не слышу. Подходит, обнимает.

– А ты пока поваляешься. Телек посмотришь. Потом я заеду на рынок, вернусь – приготовлю нам обед.

Слышу только последние её слова. Любимая ни разу так не сказала, не предложила. Остаться у неё дома… пока она будет где-то по делам. Потом заедет на рынок. Потом будет готовить нам… НАМ! обед… Почему так? Мне – никогда. Хотя, я знаю – был человек. Для него это делала… Опять я что-то сравниваю. Не стоит этого делать… Больно. Больно понимать, что наши с ней отношения всегда были на уровне – «я» и «ты»…

Оборачиваюсь.

– Послушай, у меня будут дела в городе.

– Хорошо. Возьми вторые ключи, если раньше меня вернешься.

Ничего слышать не хочет. И понимать ничего не хочет.

– Консьержка к тебе привыкла. Ты ей нравишься. Как зовут вашего мужа, спрашивает. Представляешь?

– И что ты ей сказала?

– Сказала, как тебя зовут.

– Да нет, я не об этом. Что сказала по поводу мужа?

– Ничего. Мне нравится, что о нас так думают. У вас такой муж внимательный. Всегда вам дверь открывает. Когда вы идете рядом к подъезду на вас приятно смотреть. Красивая пара.

– … Слушай … А зачем ты мне про Свету говоришь? – Ну, я просто спрашиваю у тебя разрешения. Я знаю – она тебе не нравится. У вас это с самого начала взаимно. А может, ты будешь против потому, что хочешь провести день вместе. А?

… Идете рядом… Провести день вместе… Вместе… Вместе…

Мне нечего делать сегодня. Абсолютно. В лучшем случае – я схожу в спортклуб. А скорее всего буду ходить-бродить по городу. Выпивать бакарди-колу или джин-тоник то здесь то там… Но тут, как ты говоришь, «дома», я не останусь. И провести весь день с тобой не хочу. И ждать тебя не буду…

Это означало бы, что я согласен с этим твоим «вместе». Нет, Ольга. Ты – сама по себе. Я – сам по себе. У нас почти нет ничего общего. И не хочу, чтобы было. Только не с тобой… Правда. Я тебе этого не скажу. Зачем? Да, я не люблю тебя. Но жестокости ты не заслуживаешь. Если тебе так нравится – живи в своих фантазиях, где мы красивая пара, идем рядом и окружающие думают, что мы муж и жена. Что вместе. А я пошел…

… Сонный утренний город. Редкие машины. Солнце уже припекает. Но ветерок ещё прохладный, и это приятно. Чем заняться сегодня. Пустой будет день. Память… Ты останешься у меня?

***

Ольга следит за мной. От неё приходит смс: «Любимый курил у подъезда. Поднялся. В его окнах свет. Наверное, ходит по комнатам, думает обо мне. Спокойной ночи».

Я – в растерянности. Где стояла? На чём приехала? Зачем? В самом деле так волновалась? Или ревность?.. Во мне много чувств. Удивление, раздражение. Досада. Боль и грусть. Я понимаю её. Но больше всего во мне – отвратительного превосходства. Или презрения. Я могу делать с ней что хочу. Позвонить в любое время суток. Или сказать, что ей нужно уезжать. Или на полпути передумать и отложить нашу встречу. Дела, дорогая, извини. В другой раз…

Ольга, Ольга… Зачем ты так любишь? Топчешь себя своей любовью?.. Такая ты мне точно не нужна…

Но я не скажу ей этого. Я знаю, что происходит внутри, когда любимая говорит: мне надо отъехать на встречу. И это поздно вечером. В субботу. Я знаю, как это – идти по городу, будто невзначай заглядывать в одно кафе, в другое. Вдруг встречу. Наконец всё узнаю. Как это стоять на улице в тени дерева. Смотреть, ждать, когда вспыхнет свет в окне. Во сколько? Ярким он будет? Приглушенным? И долго ли будет гореть?..

А на следующий день – в разговоре – ловить каждое её слово. Упомянет ли – как прошла встреча. Хоть как-то даст понять, кто это был? Мужчина? Женщина? И что за дело? Сопоставлять с тем, что слышал так или иначе раньше… Угадывать по самочувствию – пила ли вчера? Выспалась? Нет?

Безумие. Надежда и неверие. И нет радости от встречи…

Когда мы с Ольгой подолгу не видимся – я узнаю в ней себя. Внимательный, придирчивый взгляд. Что за царапина? Откуда новая рубашка – не видела раньше? Похудел? Поправился? Что такой довольный? Меня увидел? Чем был занят? Скучал? Мог бы и написать… Свою искреннюю ревность она смешивает с показным безразличием. Словно вскользь упоминает, что ездила в компании в Геленджик, что каждую ночь гуляли… караоке… купание под луной… Какой то Руслан ей названивает теперь. Играл на саксафоне в ресторане, посвящал ей исполнение. Типа, намекает, что дала ему свой телефон. Да и вообще – хорошо проводила время. Не очень грустила без меня… .

Но я знаю – она ждет. Ждет одну-единственную фразу. И услышь она её – была бы счастлива. Я сам всё время жду таких слов, когда встречаюсь с любимой. Жду, затая дыхание. Боюсь, что наша встреча закончится, а она её так и не произнесет.

– Ну, ладно. Пока. Пиши. Ты совсем мне не пишешь. Я скучаю. Думаю о тебе.

Сука. Она бросила меня. Оставила. Даже не ради кого-то, а просто потому, что, по её мнению, мы не можем быть вместе. И всё, что мне осталось теперь, – это её слова раз в месяц «я скучаю»… И если честно, мне всё равно, что во время нашего разговора ей кто-то звонит и она отвечает – увидимся вечером, я позвоню сама, часов в десять… Что ктото ей пишет смс и, отвечая на них, она улыбается. Я отвожу глаза в сторону. Мне бы только услышать… Я скучаю…

Ольга, Ольга… Зачем ты любишь меня? Почему на всё согласна? Почему ты, а не другая?.. Ольга, Ольга…

Но пока я с тобой. Мне одиноко и плохо. Память тревожит. Ты не успокоишь, не поможешь забыть… Но в тебе я вижу себя. И я не хочу сделать тебе больно – я знаю, как это…

***

Вечер. В комнате темно. Только свет уличных фонарей. Ольга сидит, скрестив по-турецки ноги. Очень прямо. Я же говорил – фитнес-инструктор. А тут ещё узнал – мастер спорта по художественной гимнастике. Курит. Легкая улыбка. Длинные волосы укрывают её тело. Распадаются на груди. Она красива. Свободной рукой скользит по мне… Мы оба отдыхаем. Несколько минут пустоты и спокойствия. Я опустошен…

Совсем недавно, сжимая её до боли, выкручивая руки, вцепившись в её волосы, парализуя её движения, подчиняя её, властвуя над нею, только не разрывая её зубами… слыша её благодарные стоны… я готов был кричать… Где ты, любимая?! С кем?! Кому принадлежишь?! Шепчешь бесстыдные и нежные слова?!

Ольга рвалась из под меня… просила… умирала… А я умирал от отчаяния. И чем страшнее мне было, чем яснее я видел любимую с другим… тем больше я отдавал Ольге, и она верила мне…

И вот это безумие кончилось. Мне никак. Мне всё равно. Мысли ненадолго отпускают…

Ольга продолжает гладить меня. Берет мою руку. Целует. Это всегда смущает. Я не заслуживаю такой любви.

– Хочу сказать тебе одну вещь.

Я смотрю на неё. Что на этот раз?! Дважды после таких слов она объявила, что хочет расстаться со мной. Один раз – что хочет вернуться на родину, в Грозный. Один раз – что мне нужно уехать отсюда, этот город не для меня. Я не понял – почему? Интересно, что будет на это раз?

Оказывается, выходит замуж. Через две недели. Мы с ней больше не увидимся. Разве что где-нибудь случайно.

– Скажи, ты ничего не сделаешь с собой?

Весь это год Ольга живет в какой то иллюзии, что я люблю её. Просто боюсь признаться. Наверное, я хороший актер. Или просто выучился, как себя надо вести с женщинами?.. И то и другое – грустно…

Я смотрю ей в глаза. В темноте их выражения не понять. Наверное, это действительно наша последняя встреча. Прислушиваюсь к себе… Что-то шевелится, но ощущения потери нет. Она не была моей женщиной.

Ольга ждет.

– Ничего не сделаешь?! Обещай!!!

Она ждет моих слов. Моих последних и самых важных слов. Они подведут черту. Они запомнятся. Их будет вспоминать в минуты отчаяния, пытаясь разобраться, кем она была для меня… Ищу что-то, что смогу произнести искренне. В чем не солгу. Что даст ей тепло. Успокоит на время… Кажется, нахожу.

– Давай иногда знать о себе. Я всегда буду рад тебя слышать. Буду ждать твоих звонков.

Она долго смотрит на меня. Закуривает вновь.

– Захочешь – позвонишь сам. А я не буду. А знаешь, почему?

Я примерно знаю. Догадываюсь. И слышать это мне совсем не хочется. Но сегодня я должен найти в себе силы и выслушать её.

– Я хочу забыть тебя. Я устала. Устала ждать твоих слов. Устала от твоих исчезновений. Появлений. От твоей нежности в постели и холода во всем остальном. От твоего пренебрежения. Вечной иронии. Я хочу забыть тебя. А сам ты не отпускаешь… Тебе не нужна моя любовь. Тогда пусть её получит тот, кто мне ответит… будет заботиться обо мне…

Очень много пафоса. Но главное я услышал. И почувствовал.

Круг замкнулся. Произнесенные тобой слова пролетели через всю Вселенную и настигли тебя сзади. Тебя ударили. Ты хлестнул другого. Круги на воде достигли берега и пошли обратно. Ты добился своего – отомстил. И боль, которую ты посеял, будет теперь передаваться от одного к другому. Ты доволен?!

Выхожу на улицу. Легкий мороз. Люблю такую погоду. Сухой асфальт. Четкий звук шагов… Ольга долго не закрывает дверь. Лифт поднимается очень медленно. Она смотрит на меня, я – в пол.

– Не пропадай, – сказал я, заходя в него. Но как же мне всё безразлично…

Всё в этой жизни одинаково. Мы только думаем, что какие-то особенные…

Любимая поцеловала в щеку. Перешла дорогу, глядя то влево, то вправо. Я любовался её фигурой… Иногда она звонит… Я так этого жду… Всегда…

Ольга… будь счастлива… я позвоню тебе… обязательно…

… моей дорогой дочке посвящаю…

… будь счастлива, Николе… ☺

ЖИЛ-БЫЛ СТУЛ

Жил-был стул. Это был не какой-нибудь современный навороченный аппарат с двадцатью функциями, меняющий положение спинки, жесткость сидения, оборудованный вентиляцией, обшитый страусиной кожей.

Нет, это был обычный старый стул. Не настолько старый, чтобы считаться лонгселлером и молиться на него. Не настолько красивый, чтобы восхищаться изяществом его линий, тонкостью резьбы и мельчайшего рисунка батистовой обивки… Да и сделан он был отнюдь не Михаилом Тонетом, а лет семьдесят назад на мебельной фабрике, которая, должно быть, давным-давно закрылась.

В общем, это был просто старый стул. Старый деревянный стул. Спинка и сиденье его были обтянуты коричневой клеенкой, по периметру которой, видимо для красоты, вбиты латунные гвоздики. Когда-то с обратной стороны сиденья была маленькая металлическая табличка с указанием серии и номера изделия и, кстати, фабрики. Но от времени она куда-то задевалась… Впрочем, что табличка?! Людей, которые сиживали на этом стуле, не всех уже найти! Страны, где он был сделан уже двадцать лет как нет!.. Помимо людей, страны и таблички, время не пожалело и сам стул. Гвоздики облупились, покрылись мутными серыми разводами, клеенка иссохлась, растрескалась, в двух-трех местах лопнула, и из разрывов торчали жесткие от канифоли и каолина джутовые нити. Лак на ножках и спинке тоже потрескался, кое-где отскочил, сочленения расшатались. Все деревянные части покрылись и топорщились большими и маленькими занозами. Вот такой вот был старый стул, и было совершенно непонятно, что он тут делает…

…Тут – это на пятнадцатом этаже монолитно-кирпичного монстра из тех, что недавно взлетели в небо на юго-западе Москвы, там, где разбегаются два широких проспекта… Квартира была исполнена в стиле хай-тек. Изяществом, простотой и наворотами, цветовыми решениями, расположением мебели да и самой мебелью напоминала фотографии из красивых журналов.

В общем, квартира была под стать своему хозяину – мужчине средних лет, преуспевающему гламурному журналисту, гонщику-любителю и теннисисту, желанному и постоянному гостю светских тусовок, слегка небритому, по вечерам – слегка нетрезвому, чуть седоватому брюнету с голубыми глазами. В общем, всё то, что так привлекает молодых девушек и чего так не хватает взрослым женщинам – романтичный мужчина, мачо и плейбой.☺

Когда-то, лет двадцать назад, он мечтал стать писателем. Написать роман, пусть бы и не оставшийся на века, но всё же заставивший кого-то смеяться и плакать… Тогда же он любил, был любим, и жизнь каждый день открывала для него новые двери.

Но потом любимой не стало. Так получилось. Роман забуксовал и так и остался набросками. Может быть, одно с другим было как-то связано?.. От того времени, от того таланта остались только яркие, как бабочки, фразы в его статьях для журналов, да легкие и изящные, часто грустные диалоги, которые он писал иногда для фильмов и сериалов. Он вел безалаберный, но в своей безалаберности очень размеренный образ жизни. Обязательный утренний пилатес сочетался с обязательным вечерним алкоголем в умеренном количестве. Ухаживания за женщинами, вечная легкая влюбленность с умением оставаться одиноким. Упорная работа над статьями и диалогами с нежеланием написать что-то действительно стоящее.

Деньги приходили к нему легко. Легко уходили и скорее украшали его жизнь, чем были средством к существованию… О смысле жизни он не позволял себе думать…

… По утрам, когда с пилатесом, легким завтраком, газетой, чашкой кофе и первой сигаретой было покончено, они работали… Они работали… Конечно, в этом было преувеличение – как это они работали? Но именно так это и было. Многие годы по утрам повторялось одно и то же, и стул знал мельчайшие детали этого ритуала. Он знал, как хозяин откидывается на спинку, переплетает пальцы на затылке… думает. Как встает, ходит по комнате, останавливается у окна… ищет слово. Как наклоняется вперед к машинке (Да! Да! Именно к печатной машинке!) или бумаге и ручке… и родившаяся в голове мысль сливается с кровью, обретает облик слов на языке и через пальцы ложится на бумагу. И как бы он всё это мог делать, если бы не было с ним рядом всё утро молчаливого помощника?! Они работали всю первую половину дня, изредка прерываясь, когда хозяин делал кофе или выходил на балкон курить.

Вообще, первая половина дня по будням – было самое счастливое время. Хозяин был рядом, он был занят. Стул был рядом, был нужен ему. Они работали, были вместе…

Потом день рассыпался. Хозяин уходил. Встречи с редакторами, продюсерами, друзьями и приятелями, женщинами, всякие другие встречи. Может, и не очень нужные сейчас, но кто знает, вдруг необходимые в будущем?

Дома он появлялся уже поздно вечером. Иногда ближе к утру. Иногда в большой компании, иногда в обществе молодой женщины.

Всё это стул не любил. Женщины были манерны и бестактны. Они говорили, глядя на стул: «Макс! Какое убожество! Где ты это взял?! Как ты мог?! Ты с твоим стилем? Вкусом?»

Только одна из них как-то сказала: «Что-то такое было в моем детстве», – и долго и с теплом смотрела на стул. Вообще, она отличалась от всех остальных, и стул любил, когда хозяин приглашал её в гости одну. Любил, когда те сидели в гостиной, о чем-то не торопясь разговаривали. Нравилось, как она смотрела – открыто и прямо. По утрам, после завтрака, она убирала со стола, мыла посуду и протирала стул. Никогда не двигала его ногой и всегда ставила на место… Вряд ли она его любила, но его любил Макс, и она считалась с этим как его частью…

Иногда она сидела на стуле, перебирала листки отпечатанного или набросанного от руки. Тихо вздыхала: он такой талантливый, почему он так?! Но Максу она этого не говорила. Стул и сам знал, что хозяин разменивает себя по пустякам, но никогда, НИ-КОГ-ДА он не сказал бы ему этого. Он любил хозяина.

Именно она как-то вечером за беседой совершенно естественно достала нитки с иголкой и аккуратно заштопала самые большие трещины на клеенке.

А ещё приходили мужчины. Шумные, толстокожие и самодовольные. Вот им-то ничего не стоило подцепить стул ногой, сесть на него задом наперед. Они могли, о чем-то разгоряченно рассказывая, шарахнуть кулаком по спинке стула, так что тот только крякал про себя.

Летом они пили белое вино со льдом. Зимой – виски, коньяк и рамазотти. И они говорили, спорили и смеялись. У них была одна тема. Гонки. Dragrace. И говорить об этом они могли бесконечно. Они перебивали друг друга, они хлопали друг друга по предплечьям, они толкали друг друга в грудь, они смеялись, они вспоминали, они восторгались, они расстраивались. Они были гонщиками и они говорили…

– А что это сегодня за девица приезжала? На «Скайлайне»? Ну, шатенка такая? Она с кем? Симпатичная барышня.

– У Магистра вчера турбина накрылась. Он же теперь в челендже. Так у него на Садовом ко второму чек-пойнту дым такой валит. Думали загорится. Прикидываешь, на Садовом?

– Букодор сказал, это их с Маринкой последний сезон. Жениться решили. Хотя какая связь?

– Макс, а ты чего тупанул на старте сегодня?

Как же стул ненавидел все эти разговоры. Ненавидел и ловил каждое слово… «Мустанг», «Селика», «Камаро», «Челленджер», 350Z, БМВ «Альпина», RS8… Он, которому по природе его и по воле рук человеческих не суждено было самостоятельно двинуться ни на миллиметр, затаив дыхание слушал эти разговоры – каждый вечер по пятницам, из года в год. Рёв двигателей, темнота, люди, кожаные куртки, яркие шлемы, банданы, уличные фонари, галогеновый свет фар, визг покрышек, черные следы на асфальте, раскаленные капоты. Так ясно он представлял себе это – как сужаются глаза пилота, как плотно лежат ладони на рулевом колесе и только большие пальцы нервно постукивают по нему в последние секунды, как плавно изгибается эта улица в центре Москвы, как приседают на задние колеса авто и прыгают вперед, как прижимаются они к асфальту, словно медуза распласталась на песке, как утапливает нога педаль газа, как горят глаза у молодых красивых женщин, как после гонки стекает капля пота по переносице.

Слушая эти рассказы, он, кажется, знал уже всё – имена пилотов, новых и тех, кто уже вышел в тираж, марки авто и устройство трансмиссий, особенности резины разных производителей, поперечные трещины на асфальте… И он завидовал этим «Карерам», «Кайманам», «Саабам» и «Фаербердам». Их хозяева были с ними не часто, но называли их по именам. Верили в них, надеялись на них, молились о них, заботились о них! Они были вместе и у них была настоящая жизнь! Страсть, адреналин, радость, работа сердца и двигателя из последних сил! В той, настоящей жизни результат зависел от обоих…

А что он?! Весь смысл его жизни – быть просто подставкой? Стоять, поддерживать, упираться? Не качнуться, не скрипнуть, не дрогнуть? И что было результатом их с хозяином труда? Красивое, изящное журнальное словоблудие? Диалоги к сериалам, которые после правок режиссеров («Макс! Это классно! Я просто хохотал! Но это не для нашего зрителя… ») теряли свою красоту, превращаясь в скабрезность?

И то, что он неподвижен, казалось ему чем-то несправедливым, неправильным, неестественным. Тем, что нужно, просто необходимо исправить! А главное – можно! Ведь было время, когда он чувствовал в себе, в каждой своей детали течение соков. Когда состоял не из иссохшихся досок, а из подвижных, гибких, полных сил ветвей большого дерева. Всё это может вернуться, нужно только сильно стараться! Только преодолеть прочность клея, сковавшего его, вырваться, выскочить из пазов, освободиться, распрямиться, вздохнуть, и тогда можно двинуться вперед, всё быстрее и быстрее! Лететь, стелиться над землей! Только напрячься бы и вырваться!!! Ведь и двигателю, говорил он себе, нужно напрягаться, чтобы тянуть, толкать, разгонять полуторатонную машину!

И, оставаясь во второй половине дня дома один, стул пытался вырваться из клеевых оков. Каждый день, каждый час. Уставал, изнемогал и снова пробовал. Не день и не два, и не один месяц… И уже слышался треск и сыпался истлевший от времени клей, и в сочленениях появлялись щели. И они становились больше и больше. И хотя хозяин почти каждый вечер ударами ладони возвращал на место царги, ножки и направляющие на место, стул не тревожился. Он освобождался, и хозяин только помогал ему в этом, разбивая гнезда и разрушая остатки клея.

И был уже близок день освобождения, день полета, день, когда он станет иным! И они с хозяином помчатся по темной дороге, и равных им не будет во всей Москве!

Однажды солнечным днем, когда хозяина не было, когда боль, отчаяние, желание нестись вперед, рассекать воздух вновь стали просто невыносимы… когда так ясно увиделась темная, загибающаяся вдоль склона Воробьевой горы улица, увиделся рассеянный свет фонарей и в нем яркая дорожная разметка, когда скрип и треск древесины, рвущейся на свободу, вдруг слились и зазвучали рокотом двигателей и криком толпы, когда мысленный взгляд его устремился вперед, вцепился в асфальт, когда внутри всё наполнилось мощью, напряглось, заклокотало… тогда он вдруг понял, ощутил… что ЭТО случится или сегодня, сейчас! Или никогда! И он крикнул себе – давай! Дава-а-а-ай!!! ДАВА-А-А-АЙ!!! И рванул! Рванул! РВАНУЛ! Рван…

Утром, скорее из лени, чем от желания сохранить и когда-нибудь отремонтировать, Макс сложил обломки стула в большой пакет и отнес его в темную комнату…

На этом жизнь стула кончилась. Кончились его мечты, надежды, стремления. Кончились фантазии, в которых ревели моторы, зашкаливали стрелки тахометров, перегревались турбины, щурились фонари дальнего света. Всё, чем он жил, закончилось… Закончилась даже его привычная работа. Больше он не был опорой, не был поддержкой, вообще не был больше нужен. Он стал – ничто, ничем. И даже названия ему нельзя было придумать. Ему предстояло медленно тлеть, обращаясь в труху… Стул погрузился в забытье… и всеми был забыт…

А через пару дней было куплено кресло. Стул, конечно, не видел его. Лежа без сознания, он даже не сказал бы точно, когда оно появилось. Но придя в себя, он почувствовал его… Запах… Запах новой дорогой настоящей(!) кожи просочился под дверь в темную комнату и его одного было достаточно, чтобы представить всё остальное… А представить было что! В этом кресле соединилось, казалось, всё – роскошь отделки и удобство, инженерная мысль и дизайнерские изыски. Тут были подлокотники вишневого дерева и кремовая кожа алькантра. Тут были электроприводы подголовника, сиденья и подставки для ног. Переменная жесткость, обогрев и охлаждение, электромассажер, изменяемая высота и колесики на ножках. Оно могло быть креслом, качалкой и даже кроватью. Сидя на этом кресле можно было творить, руководить, спать, мечтать и даже заниматься любовью. У этого кресла был собственный паспорт!!! И если бы с ним хоть что-то случилось, устранять проблему примчались бы специалисты с другого конца света! Ещё бы, ведь кресло стоило как иной автомобиль!

Конечно, всего этого стул не увидел и представить не мог. Но запах кожи сказал ему многое… Теперь кто-то другой будет служить его хозяину. Будет с ним работать, творить, поддерживать в минуты сомнений… Стул прикрыл глаза…

А кресло расположилось у стола, и, надо сказать, очень хорошо вписалось в общий интерьер. Во всяком случае те самые женщины, которые брезгливо кривились при виде стула, теперь повизгивали от восторга и с разбега плюхались в него.

– Макс, это супер!

– Макс, какой класс! Давно бы так!

– Макс, я хочу заняться в нем сексом!

Эта бесцеремонность просто шокировала кресло. Мало кому вообще понравилось бы, если бы на него с разбегу прыгали такие кобылы, а уж у кресла это вызывало ужас! Оно вообще не понимало, как с ним можно не то, что ТАК обращаться, как на нем вообще можно сидеть?! Оно – такое прекрасное, совершенное творение рук человеческих и мыслей, видело себя исключительно объектом созерцания, восхищения и преклонения. А все эти сидения, вставания, ерзания, откидывания, попрыгивания, потоптывания ногами, похлопывания руками, оно же могло нанести вред! Кнопки на джинсах – поцарапать кожу, ладони – оставить разводы на подлокотниках, задницы – промять кокосовую стружку! Ужас! Ужас, ужас и ужас!!!

А Макс?! Тоже не лучше… То сядет, то начнет устраиваться поудобнее – и так, и эдак, то откинется, то наклонится, то облокотится, то ногтями постукивает по подлокотнику! Думает, видите ли! Часами! Пять дней в неделю! Ждет озарения! Неужели творить – или чем он там занимается – нельзя как-то по-другому?!

От одних этих мыслей кресло морщилось, кривилось, сжималось, будто хотело стать маленьким и незаметным. Может, поэтому, может, ещё почему-то, но сперва гости, а позже и Макс, как-то незаметно, но всё реже и реже садились на него. А просто – неудобно. Ну вот как ни пристраивайся, вроде, и всё хорошо, а что-то не то…

Вот так незаметно с приходом кресла в доме стали происходить перемены. Старого стула не было, а в новом кресле сидеть было неудобно, а выкинуть жалко. И может, от этого у Макса уже за завтраком портилось настроение. Писалось ему плохо, и всё хуже и хуже. И реже выходили статьи. И кто-то уже поговаривал, что Макс не тот, утратил вкус к слову, исписал себя, так и не успев написать ничего настоящего… Макс стал проигрывать в гонках. А как-то в конце лета проиграл четыре недели подряд и продал свой «Чарджер». Прошло желание гнать куда то… Из диалогов, которые он писал к сериалам, исчезли лиричность и ирония. Зато они наполнились сарказмом и пошлостью, и уже никто не мог их исправить. Скоро продюсеры отказались от его услуг. Он всё реже садился за стол. Всё реже шуршало перо по бумаге, все реже щелкали литеры печатной машинки…

Зато кресло было счастливо. Никто его не тревожил, не садился, не мял, не царапал. Оно стояло посреди комнаты, восхищенное и гордое само собой. И ему не было дела до того, зачем оно на самом деле было создано.

Конечно, всех этих деталей стул не знал. Изредка приходя в сознание, прислушиваясь к тому, что происходит в квартире, он улавливал изменения. Не было споров, когда один не слышит другого, не хлопало шампанское, не звучала музыка, не смеялись женщины. Не пахло по утрам сигаретой и кофе. Не шелестела газета. Не стучала машинка. Не звонил телефон. Стул не знал, что происходит с хозяином и почему. Но чувствовал, как с его – стула – смертью что-то разладилось в его мире. Опустела квартира, разрушилась аура, исчез дух…

Каждое утро Макс уходил из дома. Подолгу сидел в кафе у большого окна. Пил кофе, курил, наблюдал пробуждение большого города. Что-то ныло внутри, давило, рвалось наружу, просилось обратиться в слова. Но блокнот, лежащий перед ним, изо дня в день оставался чистым… В обед он заказывал виски. Одну порцию, вторую, третью. Но по-прежнему не писалось, не проходила боль внутри, только накатывала жалость к себе да горькие воспоминания о самых разных вещах… И он ещё курил и ещё заказывал виски…

А однажды стул услышал голос той, кого всегда был рад видеть, чьи прикосновения были приятны, той, чей взгляд всегда был так прям и открыт… Её каблуки простучали по лестнице, потом в гостиной. Он услышал, как она налила что-то в стакан. Наверное, выпить. Ещё постояла и прошла в коридор. Кажется, там был хозяин.

– Пропусти, пожалуйста… Нет, Макс, нет. Я ухожу… Ты боишься любить, тебе не нужна дружба. Никто не нужен… Ты, такой тонкий, талантливый, который столько знает, ты даже не хочешь ничего написать. Ты никто, Макс. И не хочешь быть никем.

Снова её каблуки. Открылась дверь.

– Мне так жаль… Прощай, дорогой. Береги себя и не пей столько. Пожалуйста!

Дверь захлопнулась. Стул прикрыл глаза. Он ничего не мог. Ничего. Усталость накатывала на него.

В следующий раз он пришел в себя, почувствовав, как что-то обжигает его не принося боли. Открыв глаза, он увидел хозяина, склонившегося над ним. Кончиками пальцев он касался то некогда лакированных поверхностей, то растрескавшейся, рваной клеенки. И из глаз его капали слезы. Они-то и обжигали стул.

Что привело хозяина в кладовую? Что он искал? Тетрадку с заброшенным много лет назад романом? Брелок с ключами, которые он забрал ТОГДА, из раскореженной машины? Свою прошлую жизнь? Свою молодость? Мечты и надежды? Память?

А Макс и в самом деле многое вспомнил. Например, что точно такой же стул был у его бабушки. Она преподавала математику в школе. Часто брала Макса с собой, и он тихонько сидел на последней парте, окунал перо в чернильницу и рисовал пиратов, мушкетеров и тигров. Перья были плохие, чернила с них часто капали, оставляя кляксы, и их нужно было промокать пресс-папье, которое стояло там же, на парте… Вспомнилась степь. Редкие пирамидальные тополя. Невысокий кирпичный забор, окружающий кладбище. Могила. Гранитный памятник. На изображении она была такой же, как он помнил её с детства. Крупные, в чем-то цыганские черты лица. Шиньон. Черное платье без рукавов с большими перламутровыми пуговицами. Желтая блуза. Как давно он там не был… Вспомнил он первую фразу своего неоконченного романа: «Качнулся воздух, вздрогнул лист дерева и песчинка слетела со стола и упала, и смешалась с тысячами других, наметенных сюда ветром, или попавших иными, одному только Богу известными путями…» Как красиво это звучало… Вспомнил, как ему позвонили и сказали, что ОНА попала в аварию. Как ехал, как молился повторяя про себя: «Ты же не оставлял меня никогда». Как дрожали руки на руле… Вспомнил изуродованный SVX и свой нелепый вопрос врачу скорой помощи. Вспомнил недоуменный взгляд того. Сотрудник милиции протянул ему ключи с брелоком: «Может, машину удастся восстановить?..» Какая пустота наступила в тот день… Вспомнил он и ту, которая говорила ему: «Ты такой талантливый». Которая любила его и сама заслуживала любви… Как плохо без неё, как не хватает… А память его всё ворочалась и ворочалась, причиняя боль и заставляя плакать… И слезы обжигали и обжигали стул. Ему хотелось помочь хозяину! Поддержать его. Вновь стать ему опорой. Вытащить, вытянуть, быть рядом. Вернуть себя, вернуть его, их прошлую с хозяином жизнь, их работу! Радостные голоса, смех, споры, пьяное кокетство женщин, ту, которая смотрела прямо и которой он всегда был рад… Но он сам был никем. А НИЧТО помочь не может. И стул вновь закрыл глаза…

Больше полувека было стулу, но он мало что знал о жизни людей, когда она протекала за стенами квартир и кабинетов… Он не знал, например, что есть мастерские по реставрации мебели. И что иногда такая реставрация может стоить безумных денег. И что есть просто мастера-умельцы, пожилые, а иногда уже и просто старые дядьки в очках с толстыми линзами, вечно пьяные, с покрытыми мозолями крепкими ладонями, любящие свою работу и сделанную без затей, но добротную старую мебель. Не знал, что к одному из таких мастеров и поехал хозяин как-то утром. Не знал, о чем они говорили (а они обсуждали, нужно ли поменять облезшие латунные гвоздики на новые, поменять ли заштопанную клеенку, снять ли старый лак или прямо поверх него положить тонкий слой нового, сохранив замысловатый узор трещин и сколов и тем самым сохранив дух прожитых стулом лет), не знал какой клей использовался при его починке и сколько это заняло времени… И навсегда для него осталось тайной, были те обрывочные картины нескольких дней явью или сном. И было ли то, что произошло с ним в эти дни, обычной вещью или чудом… Но однажды он вновь ощутил себя стулом. Ощутил, как твердо, всеми четырьмя ножками стоит на полу. Ощутил, как прочны все его сочленения, ощутил себя пусть и не новым, но полным сил. Это как люди после бесконечной болезни, как после тяжелой работы и долгого сна. Как большие деревья весной, когда всё в них наполняется живительной влагой… Он вновь занял место у стола, на котором стояла печатная машинка. Вновь мог видеть голубые обои стен и желтые картины на них. На сквозняке его вновь ласково задевали тюлевые занавески, а иногда и тяжелые синие шторы… А кресло?! Ну, с ним всё просто.☺ Накрытое полиэтиленом теперь оно стояло в темной комнате и, кажется, было совершенно счастливо. Не только никто больше не садился в него, но даже солнечный свет не вытравливал нежной краски его кожи. Ни одна пылинка не садилась на него. И оно думало, что так может прожить века и века, стать предметом антиквариата, прекрасно сохранившись и восхищать людей в далеком будущем. Бедное, глупое кресло…

А стул радовался солнцу, комнате, печатной машинке, запаху кофе и сигарет по утрам и какое-то время был совершенно счастлив. Ещё бы?! Ведь он вернулся к жизни! К хозяину! Всё вернулось и никогда уже не уйдет… Только всё ли?! … Не сразу, не в первый и даже не на пятый день стул заметил – хозяин не пишет…

И шло время. День за днем, похожие друг на друга. Ничего не приносящие, пустые. Одинокие. Утро. Газета, кофе, сигарета. Потом хождение по комнате. Иногда прогулки на улице. Долгое стояние у окна. Стул ждал. Ждал, когда они начнут работать. Ждал этого, как никогда в прошлой жизни, только об этом и думал!!! Бог с ним, что не стал он автомобилем! Зачем?! У него есть, вернее, было совсем другое, но гораздо более важное дело. Он был опорой, а сейчас что? Зачем он вернулся в этот мир?!

Стулу так хотелось, чтобы хозяин его присел хоть на минуту. Ему казалось, что если это произойдет, то вернутся к нему старые ощущения легкости слова, сами собой родятся восхитительные фразы и лягут на бумагу. Но хозяин всё ходил и ходил, не присаживаясь, не склоняясь к машинке. Его было жаль. Он был один со своими мыслями…

– Господи! – восклицал стул. – Зачем ты меня воскресил? Почему не дал тихо истлеть?! Чтобы видеть всё это?! Но ты же не только строг, но и снисходителен! Да, он многое упустил, растерял, не смог, не решился! Но дай же ты ему шанс! Хотя бы один! Помоги! Ради него! Ради той, которая в него верит! Ради той, которую он до сих пор помнит… Ведь дал же ты ему зачем-то талант?! Ну, не смог он им распорядиться… Дай ему ещё один шанс! Ведь дал же ты его мне!!! Мне – глупому, неразумному, тщеславному! А я обещаю тебе! Клянусь – я не оставлю его! Во всем буду опорой, всё с ним разделю. Ты только толкни его, а я поддержу. Мы будем работать! У нас, у него всё получится!

И может, однажды слова его были услышаны, а может, решил кто-то наверху, что Макс испил свою чашу боли до дна, или, может, сам он увидел что-то в чистом осеннем небе… Но однажды утром… после кофе и сигареты… он… СЕЛ ЗА СТУЛ…

То, чего тот так долго ждал, ради чего жил после своего воскрешения, о чем мечтал, в чём видел теперь смысл своего существования, произошло. Он вновь был опорой. Поддержкой. Он вновь мог служить, быть полезным, ощущать себя нужным… И это было счастье… Он не знал, о чем напишет хозяин. Сложился ли в его голове законченный сюжет? Знает ли он, куда поведет его слово? С какой фразы он начнет, а какой закончит? Или, может, это лишь порыв? Отчаяние? Несколько слов, фраз, абзацев, чтобы выплеснуть боль и одиночество?.. Но он был спокоен… В ЕГО существовании вновь был смысл…

… А Макс и в самом деле точно ещё не знал, о ком и о чем он напишет. Разрозненные пазлы его мыслей, слов, памяти, боли и надежды ещё не сложились в ясную картину. Будет ли это короткая повесть или большой роман, который, как хотелось когда-то давно, заставит кого-то смеяться и плакать? Найдется там место тем чудесным словам про воздух, лист дерева и песчинку? Расскажет ли он о той, которая плыла рядом в толще воды? Чьи длинные черные волосы густыми локонами скользили за ней? Или о той, чей взгляд был всегда прям и открыт? Будут ли это воспоминания о детстве, где перья окунали в чернила, или рассказ о настоящем – например, о гонках и гонщиках? Сожаления о потерянном или мечты о будущем? Посвятит ли эти страницы кому-то из прошлой жизни или подарит живущему рядом и сейчас?..

… Но Макс наклонился к машинке. Морщины на его лице разгладились. Пальцы пробежали по клавишам. Вселенная пришла в равновесие. И на бумаге появилась первая фраза его настоящего романа…

«ЖИЛ-БЫЛ СТУЛ… »

ФИКУС НА НОВЫЙ ГОД

Мужчине средних лет нельзя надолго оставаться одному. Тем более нельзя одному пить. Я сделал и то и другое. Больше того, я пришел в квартиру, где меня никто не ждал. Правда, в этот вечер она была пустой. Я прошелся по комнатам. Посмотрел как и что. Знакомые обои, занавески. Картины на стенах. Знакомый беспорядок. Давно чужой. Мне его не хватает. Вернулся в гостиную. Смешал в стакане баккарди с колой. Встал у окна и сделал большой глоток.

Поздний вечер, огромный город, двадцатый этаж, туман, муть за окном и в ней огни. Пустая квартира. Трудный день. Много алкоголя. Скоро Новый год. Пауза в суете.

Ощущение разбитой жизни.

На подоконнике куст. Фикус Бенджамина. Типа – бонсай. Он и был бонсаем, когда я его покупал – несколько кривых толстых переплетенных стволиков, правильной формы крона, мелкие листики, мох на земле… Девятнадцать лет назад…

Дочка точно не знает, когда и почему он был куплен. Он был в её жизни всегда. А сын, наверное, не помнит…

Ему было пять лет. Он сильно болел. Почти целыми днями спал. Единственное, что его радовало – ожидание Нового года.☺ Через пять дней, через три, через два… Почему не было у нас в том году елки?! Правда, не помню. Точно не из-за денег. Может, обычная моя лень и умение тянуть до последнего?! А может, их вообще тогда было не достать в Москве? Год-то какой был?! Девяносто первый? Девяносто второй?

И вот 31 декабря какого-то там года. Я мотаюсь по городу в поисках елки. А их нету. И день ещё такой… Погода отвратительная – пасмурно, сильный холодный ветер, редкий снег. Бывает такое в Москве. Хоть не выходи на улицу. Машина остывает мгновенно, хоть не садись в неё… А мой маленький больной сын спит, ждет елку. Я обещал, что когда он проснется, она будет. Большая, пушистая, пахнущая. И мы будем вместе её наряжать. И теперь он ждет, а я, хоть ты тресни, не могу её найти!..

О чём я думал, когда зашел в цветочный павильон на пересечении Комсомольского и Фрунзенской?! В отчаянии хотел купить араукарию? Какая ни есть, а всё же ёлка?! Горшок с остролистом?! Найти какой-нибудь рождественский венок?! Букет жене, чтобы хоть как-то смягчить её?! Чтобы простила?! А может, кто-то, от кого зависит всё, что происходит с нами в этом мире, захотел доставить моему сыну радость?!..

Помню, в салоне было полно народу. Душно, жарко, сыро, на полу черные лужи. Сколько было цветов! Продавцы сбивались просто… Гвоздики, розы, обычные, кустовые, метровой длины и совсем почти короткие. С первоцветом и раскрывшиеся. Белые. Кремовые, темно-красные, алые, желтые. Орхидеи, лилии, гладиолусы, ирисы и ещё какие-то, названия которых я не знал. Ряды маленьких горшочков с гиацинтами. И большие горшки с юкками, иволистными фикусами, драценами.

О каких-то из них я читал. Какие-то видел на фотографиях. Мне бы сейчас восхищаться, спрашивать, как ухаживать за ними, где ставить… А я был просто в отчаянии – араукарий не было. Не было вообще ничего, что хоть как-то, хоть с воспаленной фантазией, можно было бы выдать за елку… Ну ни-че-го… Как я должен вернуться домой? Что сказать?

Вот тогда я и купил этот бонсай. Думаю, навру, что в тропиках именно с этим деревом, только большим, встречают Новый год. Что я его специально заказал, что его долго везли, но, к счастью, успели.☺ Пять лет сыну – что там? – поверит.☺

Помню, он радовался. Конечно, был момент разочарования. Я вхожу в комнату, а он как раз открывает глаза – где елка? Я ставлю бонсай на кровать и рассказываю ему всю эту дребедень. А главное, говорю, я специально заказывал такую маленькую (про фикус сложно сказать «МАЛЕНЬКУЮ», но легенда требовала), чтобы ты сам смог её полностью украсить. Он так радовался. Мы подсунули ему под спину две подушки. На поднос перед ним поставили этот фикус. Дали вату. Крохотные пластмассовые игрушки – настоящие стеклянные его ветки не выдержали бы. И вот он часа полтора занимался украшательством.☺ Это было забавно видеть. Шмурыгает носом, что-то там себе бормочет, крутит его, с одной стороны разглядывает, с другой. Раскладывал вату у основания – вроде как сугробы. А мох проглядывает – это трава. Немного на ветки – и там ведь снег должен быть. Развешивал сам игрушки в густой листве. Помню, как расстроился, когда неловким движением сломал веточку. Ну а что сделаешь – моторика ещё не та у детей… Да и болел…

Эти игрушки больше никто специально не снимал. Так… исчезли сами по себе. То нужно было ветку подрезать. То пересадить его. А то исчезало что-то при переездах, перестановках и ремонтах… Сейчас осталась только одна. Крохотный снеговик. Краска облезла. Пластмасса от солнца выцвела. И в листве её не заметить. Так, угадать по золотистой ниточке, на которой она висит и с которой от времени ничего не случилось… Что сказать… девятнадцать лет прошло… Фикус потерял форму – не уследили. Один из стволов высох. Я как-то случайно взялся за него – он трухой рассыпался. Впрочем, остатки его выглядят по-своему колоритно…

Интересно, сын хоть что-то, ну вот хоть что-нибудь из того Нового года помнит?! Ему сейчас двадцать четыре. Живет отдельно. Делает карьеру. Вполне успешно. Собирается жениться… Мы редко общаемся…

А фикус стоит. Жена иногда, правда, теперь совсем редко – раз-другой в год – протирает его листья. Брызгает воском.

А когда-то мы вместе ухаживали за ним – обрезали, пересаживали. Вспоминали. Тогда ведь в самом деле получился хороший Новый Год.☺ Сын весь вечер САМ, по своему усмотрению украшал ёлку-фикус. Гирлянды из фонариков на него, понятно, не вешали. Но они всю новогоднюю ночь горели и мигали по стенам в его комнате. Фикус стоял рядом с кроватью на тумбочке, и ночью мы с женой вместе поставили возле него подарки сыну…

Сейчас почти нет занятий, про которые можно было бы сказать: «Мы вместе…» Я редко прихожу в эту квартиру. Ключи от неё у меня есть, и, вроде бы как, она наша… Но что проку… Столько лет…

Нет. Мужчине средних лет нельзя оставаться подолгу в одиночестве и нельзя одному пить… Разбитая пустая жизнь… Баккарди-кола в стакане… Фикус… Девятнадцать лет…

ЗАВТРА

Бесконечная черная Вселенная… Эфир… Сколько всего вобрали вы в себя, впитали и унесли… Где теперь скользят произнесенные двадцать лет назад слова… Кто их услышит… не догнать… Где те люди, которые их произносили… Где те, для которых они звучали…

– Ольга… Ольга…

НАЧАЛО (1). Расставание было долгим и мучительным. Он никак не мог сказать вслух, что все кончилось, а она не замечала или делала вид, что не замечает, как стала ему безразлична… Безразлична… Может, в самом деле не замечала? Это было впервые в его жизни – бросить женщину. Он не знал, как это делается и совершал одну глупость за другой. Чего стоила одна только эта поездка в горы?! Он полагал, что для неё это будут новые интересы, знакомства, новые увлечения… и все пройдет легко и гладко… и там они быстро перейдут к другим отношениям. Просто как друзья. По прошествии лет ему трудно было бы сказать однозначно, ошибался он или нет, но тогда ему очень быстро стало понятно, что она эту поездку рассматривала чуть ли не как предсвадебное путешествие. Да, у неё там появились и новое увлечение, новые интересы – лыжи, и появились новые знакомые. Которые очень быстро узнали, что они вместе уже два года, ещё со школы, что он знаком с её родителями, а она – с его, что родители их очень любят, и ему волей-неволей приходилось стараться соответствовать этому рассказу. А что он мог ещё?

Окружающие, а они были по большей части значительно старше их, всячески демонстрировали свое к ним расположение, считали, что им надо побыть наедине и постоянно оставляли их вдвоем…

Трудно, конечно, вспомнить все детали… давно это было… Лет двадцать? Можно сосчитать точно… да как раз двадцать два года назад, и тоже в январе. Студенческие каникулы как раз начались. Мало что осталось в памяти. Только склоны, укатанные, жесткие, небо синее да та гора, которая нависала прямо над лагерем. Скорее даже, скала. Как она называлась-то? Она была огромной, поднималась почти вертикально, или так казалось, а ночью, когда на неё долго смотреть, начинала кружиться голова. В темноте она сливалась с небом, и её контуры угадывались только по укрытым от взгляда звездам…

Об этой горе и обо всем, что происходило с ним тогда, двадцать лет назад, он вспомнил сейчас, глядя на другую, которая, будучи покрыта снегом, словно светилась в темноте рассеянным матовым светом…

А-а-а-а-а, вспомнил. Черный монах она называлась. На Чегете это было.

Я посмотрел вслед Ольге. Она поднималась к отелю в гору ровным шагом, не останавливаясь, не сбиваясь с него. И эта ровность, какое-то упорство его, целеустремленность выдавали её крайнюю раздраженность – что ж, идти домой, так домой, и нечего тормозить, останавливаться, перекуривать, говорить о чем-то, восхищаться горами, как бы они того ни заслуживали…

А я ведь просто хотел побыть с ней. Сколько можно сидеть в этом ресторане? Ну, поужинали, выпили, поболтали… Ну сколько можно? Я и предложил идти домой. Мне казалось – у неё хорошее настроение, весело так общались с ребятами, смеялись. Думаю, сейчас вернемся…

…Нет. Ничего не произойдет. Все как обычно. И веселье, и улыбка захлопнулись вместе с дверью ресторана.

Молчание. Домой, так домой…

…Оказывается, Ольга не спит. Когда я включаю прикроватную лампу, чтобы почитать, раздается её недовольный голос: ты же хотел спать.

Что ей ответить? Год назад, когда это ещё имело смысл, я бы, наверное, сказал, что просто очень хотел побыть с ней вдвоем, что соскучился, что она такая красивая, что мне все ужасно надоели, что она и сама могла бы догадаться, зачем я увел её. Потянулся бы к ней, и, может, она даже ответила бы. Но это год назад.

А сейчас я в растерянности. Выключить свет? Так буду ворочаться ещё час.

Обнять её? Нет, это немыслимо. Последний раз это было месяца два назад. И то я не уверен, что она понимала происходящее – где-то что-то очень хорошо мы отмечали.

Завести беседу? Разговор? О том, что было, что прошло и куда все делось? Да их столько было. Когда-то эти слова вызывали отклик – то ли любовь ещё не ушла, то ли жалость накатывала, но она признавала, что виновата, что что-то такое происходит, что ей безумно жаль, что все пройдет… И сопли были, и слезы… А теперь что? Какой-то заученный диалог…

Я встаю и ухожу читать в другую комнату…

…От чтения я жду только усталости. Она не приходит. Включаю DVD, пробую дремать. Хожу по комнате. Курю на балконе. Пытаюсь услышать, что происходит в её комнате. Как ни странно, в глубине души я надеюсь, да что там надеюсь – я жду, очень жду! – что Ольга услышит меня, придет, позовет, что, может, состоится ещё какой-то разговор, что все изменится в одну минуту или, может, начнет меняться?

Но я могу сколько угодно ходить по гостиной, слушать видеопроигрыватель, хлопать балконной дверью – Ольга спит…

Я одеваюсь. Проверяю деньги. Выхожу на улицу. В Москве я так часто делаю. В двенадцать, в час, иногда позже доезжаю до ближайшего «Кофе Хауза». Рюмка портвейна или порция виски с колой, обязательно эспрессо…

Раньше в этом жесте было не только желание расслабиться, отвлечься. Присутствовала какая-то демонстрация обиды, ну, не обиды… так… настроения… Она должна была видеть, что это не просто так, что я действительно переживаю, что она мне нужна. Ещё была надежда, ожидание, мечта… неясная и непонятная – то ли на то, что у нас с Ольгой все изменится, то ли на то… что появится в жизни кто-то и заменит её, заполнит пустоту. Какое-то время всё это срабатывало. Через час-другой Ольга слала смс. Чтонибудь вроде – возвращайся. Ты где? Я жду тебя… Потом перестала. Я перестал ждать. Никого в жизни тоже не появилось. Зато выработался рефлекс – посещать «Кофе Хауз». В зависимости от времени суток – эспрессо, портвейн или виски с колой. Случается засидеться до двух ночи. Хотя вставать в полседьмого.

В кафе всегда кто-нибудь есть. Такой же потерявший что-то в жизни и вместе с этим чем-то себя; две молодые девушки – лихорадочные жесты, быстрые затяжки сигаретой. Их разговор состоит из одних почти возгласов, междометий и местоимений и понятен только им. Интонации – только вопросительные и восклицательные. С кем-то она там кого-то увидела, и они пошли, а она уже давно догадывалась, потому что идут уж очень часто смс, ну и всякое такое… Наверное, лучше это могли бы описать бармены. Сколько раз они видели по ночам, а то и днем, устремленные в точку глаза, слышали бессвязные монологи, наблюдали сумбурные встречи и разговоры – все о разном, но на самом деле об одном и том же. Были вот он и она. А стали – он, она…

…Но в этом кафе все не так. Это французский молодежный горнолыжный курорт. Ужасно тусовочное место. Сюда приехали отдыхать и развлекаться. Крутить легкие романы. Может быть, даже признаться друг другу в чем-то наконец. Провести со случайным партнером одну ночь, получить фантастический секс.

И потому здесь очень шумно, накурено, смех, постоянно кто-то приходит, все ему кричат, а ему надо попасть сразу в две компании, места не найти, кто-то сидит здесь с средины дня, так и не дойдя до номера отеля и не сняв лыжные ботинки, официанты сбиваются с ног, забывают или путают твой заказ, не успевают убрать со столов и поменять пепельницы, все время тебя кто-то задевает, хорошо ещё если обернется и что-то извиняющееся проговорит, приложит руку к груди, улыбнется, а то ведь просто не заметит, что сел тебе на голову, музыка, движения в такт ей, объятия, улыбки, смех… Нет, это не то место. Здесь нельзя спокойно грустить – не хватает ему атмосферы, плавности, умиротворенности, уюта и размеренности – все слишком быстро, суетно, легко и как-то не по-настоящему… не глубоко. Слишком много жизни…

Мне неудобно занимать целый столик, а пить только кофе. Я заказываю баккарди-кола. Не то что бы это мой любимый напиток, но это единственное, что я могу узнать в меню. И напрасно я это делаю. Сразу куда-то отплываю, все, что помогало держаться отпускает… жалость к самому себе… и черт те что лезет в голову, всплывает из памяти, искажается, наполняется новым смыслом…

STORIE. Что нужно, чтобы сломать человека? Чтобы внутри него рухнуло все? Чтобы захотелось рвануть на себе одежду?! Чтобы слезы брызнули безудержно?! Чтобы так же безудержно захотелось орать, биться головой об стену?! Чтобы стало тесно и душно в этом мире?!

Мне тогда хватило просто услышать Рикардо Фольи. Здесь, на французских курортах редко заводили старых итальянцев.

И эта его вещь была как удар ниже пояса. Так все совпало неудачно… и вот только его и не хватало. И сразу все вспомнилось: что было сколько-то там… восемнадцать или двадцать лет назад. И эти воспоминания, даже не воспоминания, а мгновенные ощущения от них, просто сразили меня. Колени подогнулись, потекли слезы…

Это был, наверное, год 85-й. Итальянцы были всюду – телевизор, радио, дискотеки, дома, у друзей. В ресторанах их исполняли. Наверное, занимались звукоподражанием… Одни и те же мелодии, похожие голоса, одинаковые слова, но они все прибывали… Умберто Тоцци, Франко Калифано, Гианна Нанини, Пино д’Анжио, Пупо… Конечно, Рикардо Фольи. Как там назывался этот диск? Невозможно было достать… История?! Да! Точно! Стори. Storie… Так же как первая и лучшая вещь на этом диске… И был ноябрь. Холодный, сухой. Они прогуливали лекции. Бродили по Ленинскому проспекту. Замерзли – не то слово. Потом пили кофе в «Шоколаднице». Взбитые сливки. Сосиски с горчицей и мягкие, свежие булочки, такие пресные на вкус…

И тогда она сказала, так, будто случайно вспомнила, что у неё дома есть этот диск, что папа недавно где-то достал через знакомых, что можно поехать и послушать. И было ещё что-то. Неуловимое. В предложении? в словах? во взгляде? Но было понятно: диск – это так… предложение…

повод…

И там дома, в сумраке, почти уже в темноте ноябрьского дня… она только включила музыку… чуть коснулась штор… села рядом… и нахлынуло всё, и появились новые чувства и ощущения, и что-то изменилось в них самих… Впервые – прохладная кожа, впервые – нежная прохладная кожа под свитером, накинутом на голое тело, впервые – всё, к чему он прикасался, давало ответную реакцию – вздох, дрожь, движение навстречу, впервые – она взяла его за руку и скользила теперь уже ею по своему телу, разрешая то, чего он сам раньше никогда не делал, останавливалась, замирала, сжимала его ладонь… Закрытые глаза, прохладная кожа, отзывчивое тело.

В тот ноябрьский вечер они не спешили, ограничившись только прикосновениями. Рикардо Фольи… Стори… История… любовниками они стали только месяца через полтора. Как раз в новогоднюю ночь…

Кто-то спросил, что у меня с лицом. Я ответил, что ветер, и это могло сойти за правду – спускался я быстро, и слезы нет-нет да и появлялись на щеках.

Мы отдыхали. Фляжка с коньяком. Шоколад. Лица повернуты к солнцу.

Ольга, так мне казалось, не обращала на музыку никакого внимания. Излагала свое видение очередного маршрута. А может, делала вид, что не обращает? Когда-то эта музыка срабатывала как условный рефлекс – надо было обязательно дать понять другому, что помню, помню. Как там они говорили про эту мелодию? Это наше?!

Ну, а сейчас, я стоял, слушал. Мгновения того дня всплывали, растворялись. Потом я скользил дальше в своей памяти, снова возвращался… Набережная вспомнилась, кинотеатр «Ударник», фильм какой-то с Филатовым… не досмотрели до конца… следователя он играл, вроде… а на выходе из кинотеатра столкнулись с куратором их потока… и тоже что-то такое… не один он был, вроде, а? Симпатичный мужик, не моргнув глазом сказал что-то… ну, дескать, правильно, а что ещё делать?!

Через два года они всерьез размышляли – не включить ли его в список приглашенных на свадьбу… И с мамой её тогда впервые познакомился – столкнулись в дверях, когда уходил… А вот как ехал домой в тот вечер в памяти не осталось. Тогда ещё можно было доехать двумя маршрутами 1 и 113… Вообще тогда всё было сложно. Радостно, счастливо, но и сложно одновременно. Он ещё так и не расстался со своей первой любовью, а уже пришла и захватила новая…

Неужели она ничего, ничего этого не помнит?

Неужели для неё это больше ничего не значит?

Куда все делось? Такая вот стори…

Я и я. Сплетни… слухи… взгляды… шепот… молчание…

Пока тебя это не касается, значения этому не придаешь. Даже когда сам обсуждаешь кого-то. Даже когда смотришь в глаза того, чья жена была вчера, а может, и сегодня с тобой… Ну, была… и что?

Сколько вокруг всего происходило, сколько расставались, мучились наверно. И вот пришло к тебе. И как остаться самим собой? Как самому видеть во взгляде, брошенном на тебя, только взгляд? В секундной паузе в разговоре, когда ты вошел в комнату, просто паузу? В чьем-то радостном приветствии – просто радость?

Для меня теперь все наполнилось каким-то иным смыслом. В том, как говорили, как рассаживались за столом, как обращались ко мне, как шутили и о чем, как смотрели – в любом жесте, в повороте головы, в каждом мгновении мне казалось что-то в мой адрес… Кажется, даже если говорили о погоде, о вине, я слышал что-то другое…

Черт возьми! Сколько раз я все это видел?! И ведь знал, что да! Говорят, но ведь так… между прочим, и где-то ведь сожалеют о том, что у них все вот так… внезапно… Хотя, в глубине души, может, и злорадствуют немного. Ну, так ведь все равно, по большому счету, никому нет дела! Так, мелкие неудобства. Типа того, что приглашать теперь нужно порознь, привыкать к новым спутникам и спутницам… И уж точно – никто не смеется над тобой и ежесекундно не оценивает, как ты держишься.

Просто не теряй лицо – не нуди, не вздыхай, не смотри на неё коровьими глазами, не пялься в пространство, участвуй в общем разговоре, пей, танцуй, смейся, обнимай женщин – будь собой!

Нету сил… невозможно… Как другие находили их в себе?

– как не нудить, когда в голове только набор напоминающих то ли причитания, то ли мантры слов – чтожемнетеперьделать? Или – верниськомнемилаямоялюблютебя?..

– как не вздыхать, если это единственное, что позволяет не зарыдать?

– как смотреть, если тебя не покидает ощущение, что это твой последний на неё взгляд?

– как не пялиться в пространство, если его вид – единственное, что не вызывает никаких ассоциаций и не причиняет боль?

– как участвовать в общем разговоре, если ты говоришь про себя и только с ней?

– как обнимать кого-то, если только одно тело для тебя сейчас существует, родное, близкое, известное, потерянное… если только его хочется ощущать ладонью?

Как? Как? Как? Я бы рад…

НАЧАЛО (2). …И черт те что лезет в голову, всплывает из памяти, искажается, наполняется новым смыслом.

Перед кафе площадка. Какой-то столб, лавочки… наверное, днем тут устраивают что-то вроде барбекю с шатром или ещё что-то похожее… вон огромный гриль стоит… Сижу… курю… И пил напрасно, и курю сейчас зря. Веки тяжелые. Жалость к самому себе. Память подсовывает что-то совсем не вовремя…

Дочки нет с нами. Мы специально не взяли её. Хотели побыть вдвоем. Теперь я понимаю, что это была ошибка. Конечно, она сковывала бы нас, как сковывают маленькие дети на отдыхе… но ведь и связывала бы вместе. Её нужно было бы водить в школу, пристегивать лыжи, сбивать перед этим с ботинок снег, что-то говорить инструктору, слушать того, встречать её обратно, выслушивать, как там и что у них сегодня было, болеть на соревнованиях в конце курса тренировок, играть с ней, слушать о каких-то проблемах, читать перед сном, помогать переодеваться, вытирать попу, уговаривать не пить «Кока-колу», будить по утрам, играть в снежки, что-то готовить по утрам, покупать какие-то жвачки, дурацкие сувениры, участвовать в играх с друзьями… да мало ли что?! А я хотел сейчас быть только с Ольгой.

Лучше бы дочка была с нами. Я сидел бы с ней по вечерам. Играл… спектакль бы какой-нибудь с ней сочинили… там… про день рождения или про какие-нибудь соревнования между командами её кукол. Читали бы перед сном. И после её занятий я бы с ней гулял. Ольгу бы встречали…

Дочка, дочка. Ты единственное, что меня связывает с прошлой жизнью. Любовь ушла, счастье ушло, радость кончилась… А так я смотрел бы на тебя, все это вспоминал, понимал, что все это было и, может, твои глазки и улыбка, и слова, вроде «мама, мама, смотри, как мы тут здорово придумали!», рождали бы у меня надежду… Ты была бы нашей общей заботой, радостью и жизнью. Ты связывала бы воедино то, что было, и то, что есть. Какой же я дурак, что тебя не взял…

УТРО. Мы почти не разговариваем. Наверное, потому, что почти не остаемся вдвоем. Я ищу такие моменты. Ольга их избегает. Полчаса утром, полчаса вечером.

– Что будем на завтрак, а? – это я. Молчание. Проходит из спальни через гостиную в ванную комнату. Заглядываю, – что сделать?

– Ну что ты все время спрашиваешь?! Можно подумать, у нас тут прямо такие разносолы.

– Ну… все-таки…

– Ты знаешь, мне только хлеб пожарить…

На самом деле это не так, и когда я порежу все эти чудесные колбасы, душные сыры, выложу свежую выпечку, она, конечно, не ограничится тостом с медом, просто ей не хочется говорить.

– Куда сегодня поедем? Может туда, через перекат?

– Не знаю, сейчас с ребятами увидимся – всё решим.

Вот так. Так все эти дни…

И все же каждое утро, пока ещё темно, я встаю, умываюсь, бреюсь, привожу себя в порядок – дезодорант, одеколон – и отправляюсь в городок. Мне нужно спуститься по серпантину метров семьсот. Прохладно, но не холодно, и я иду без шапки. На спуск у меня уходит пять минут. За это время светлеет. Когда я буду возвращаться, небо уже станет голубым.

А городок ещё в полной темноте. Пяток узких улиц. Брусчатка, фонари. Под ногами хрустит мелкий гравий, который рассыпают здесь во время снегопадов.

Я захожу в кондитерскую. Хозяйка – пожилая, сухонькая, ухоженная блондинка в очках. Ей помогает совсем молодая девчонка.

Они уже привыкли к моим ранним визитам. Думаю, что в течение последней недели именно я у них первый посетитель.

– Nous sommes ravi de vousvoire.

Мне как обычно. Они уже знают, что я беру два круассана и две улитки с изюмом. Что-то говорят приветливое. Ориентируюсь исключительно по интонациям, улыбаюсь, киваю головой и говорю по-русски:

– Да, как обычно. Спасибо.

Пока хозяйка укладывает все в хрустящий бумажный пакет, девушка делает мне крошечную чашечку кофе. Мне это приятно. Не думаю, что так обходятся со всеми. А вот мне они рады.

Чудесные минуты – ароматный кофе в простенькой белоснежной чашке, первая сигарета, улыбка девушки. Новый день.

Выхожу на улицу. С небольшой площадки смотрю на сбегающую вниз улочку. Она ещё в темноте, ещё в тумане, только фонари пробиваются. А на противоположном склоне гор уже первые солнечные блики ещё невидимого солнца. Темно-серое небо стремительно наливается синевой. Замечательное утро. Замечательно начинается этот новый день. Может, он и закончится так же? Ведь это новый день…

– Что будем на завтрак, а?

– Ну что ты все время спрашиваешь?!

Я И ОН. Последние лет десять я не водил машины с механической коробкой передач. И искренне думал, что забыл как с нею управляться. Вспомнилось все в полчаса. Сказочное удовольствие. Дизель тянет сумасшедше! Несколько смущают только три вещи. Во-первых, я все же устал. Так и так – с восьми утра за рулем, больше десяти часов. Ну, с перерывами, понятно. Во-вторых, бесконечные узкие серпантины, круговые движения, обрывы. Непонятна была всегда система их ограждения. Да еще темнота. Выручает, отчасти, световозвращающая окраска разделительных полос и ограждений, но она же и раздражает – огни, огни… В полной темноте их пунктиры куда-то загибаются, иногда в повороте словно перекрещиваются, и тогда полностью теряешь ориентацию. Ну, и самое главное – я заблудился. То есть понятно, что мы где-то рядом, но это «где-то» столь расплывчато… явно на каком-нибудь круге не туда свернули. Но на каком? И один ли только раз?

Мои пассажиры это обстоятельство поняли давно, но все обходится без напряженных эмоций. День в Гренобле прошел очень неплохо. Хорошая погода, красивый город, клумбы из цветной капусты, удачный шопинг, отличный ужин. Да и в машине вино и коньяк… только и слышно: чин-чин. Так что все комментарии ситуации и моих действий ограничиваются воспоминаниями истории про джеромовский лабиринт[1].

Самое едкое, что я слышу, – это заданный кротким голоском, причем не мне, вопрос: что произойдет быстрее – кончится топливо, кончится вино или мы доедем домой? Вопрос порождает массу предложений – как быть в данной ситуации. Как ни странно, есть очень разумное – на ближайшей заправке залить дизеля, да побольше, и купить пива, вино там не продается…

На крутом повороте всех заваливает в сторону. Ктото что-то пролил, судя по звуку катятся по полу бутылки, хохот, вспоминают по матери. Как я понимаю, просыпали черри и уже наступили на них, и даже сели. В зеркало мне видно, как Ольга, чтобы удержаться, откинулась на кого-то из молодых людей, со спины не поймешь, он обнимает её придерживает, наверное, что-то ей говорит, она смотрит на него, смеется… но это не он…

Я вообще не знаю о нем ничего. Ни имени, ни возраста, ни откуда он, ни куда… Бог милостлив – мне не пришлось с ним столкнуться. Да и вообще нет полной уверенности, что он был.

Хотя, наверное, все же был. Пришлось мне как-то услышать фрагменты одного разговора. Что-то она там заперлась в ванной, воду включила. Хотя ей только самой пришлось говорить громче. Может, мне следовало тогда уйти? Пьяная женщина… что она там несет своим подругам?! Не все расслышал… но достаточно. Она на распутье… совесть её мучает… есть дети… есть я… а он такой замечательный… такого с ней никогда не было… понятно, что это ничем не кончится… и он это понимает… И прозвучало там одно слово… как-то так необычно: когда он грохал… Сказала бы – трахал. А так – понимай, как знаешь… а может, я ослышался – все же под дверью специально не стоял… Ольга, Ольга… Когда она вышла из ванной, лицо её было заплаканным. Я сделал вид, что не замечаю этого. Потом был секс, какие-то слова она произносила, как в бреду: прости, милый мой, господи, хочу… Мне ли все это было? Прощалась ли она с ним? Извинялась передо мной? С кем из нас была в те минуты? Кому отдавалась? Слезы, страсть, готовность делать что угодно, стоны, откровенные и бесстыдные слова и просьбы, в любом положении, как угодно… Какое-то пьяное не то объяснение, не то прощание, не то начало новой жизни… Но это уже все в конце.

А до этого ещё были встречи с подругами. И мобильный телефон, который она не поднимала, а потом он вдруг оказывался отключенным на час, на два, снова включался и снова она не отвечала ни на звонки, ни на смс. И вернуться могла в два, в три. Как-то раз в пять утра.

Иногда, особенно в начале, где-то в течение года, возвращаясь так поздно, она бесцеремонно, даже не раздевшись толком, часто даже не скинув платья, не объясняя где была, не выясняя, спит ли он (а он притворялся, а на самом деле ждал, ждал!), набрасывалась на него всем телом… Ищущий, ненасытный, втягивающий его всего рот, неразборчивые требовательные слова, сильные настойчивые, повелевающие руки. Этих минут он ждал. Отвечал на её ласки сразу. Без упреков. Без выяснений – где была? Откуда? С кем? Подстраивался под неё, подыгрывал, дрожал от волнения и думал, что лучше женщины быть не может… Это её стремление использовать его, смесь нежности и грубости, эгоизма и готовности сделать для него что угодно, непрерывная смена ощущений – от грубоватой жесткой складки платья, к неуловимой ласке грудью; от прохлады живота к какой-то нереальной разгоряченности внутри; от искусственной шероховатости чулка к жесткому, возбуждающему ежику узкой полоски стриженных волос внизу; от сдвинутых в сторону, потому что ведь некогда уже, некогда! мокрых трусиков, которые проваливались внутрь, натирали, к глазам, широко открытым глазам, таким пьяным, безумным, но родным, близким, светящимся как в тот Новый год; от люблю… не могу… соскучилась… я твоя… лучший… хочу, к – да, я такая б… я заслужила… выгони меня… И не имело значения, с кем она на самом деле была в эту минуту. Отдавалась ли ему, представляя себе другого, или мыслью о том, другом подогревала уже остывшие чувства…

… Все это было. Продолжалось года два и сошло на нет. Сперва он радовался, думал что все! – все у неё закончилось и, значит, он был прав, не придавая хотя бы внешне этому значения. Но одновременно ушло и остальное – сперва безумие, потом страсть, потом желание… Потом пришло безразличие…

Уйдя от него, или что уж у них там вышло и кто от кого ушел, она не вернулась ко мне. Поначалу не так это бросалось в глаза. Ну, понятно, реже стала отлучаться, раньше возвращаться – нет уже той энергетики, возбужденной страсти. Но как-то незаметно… исчезла бескомпромиссность, потом слова… откуда-то взялась скромность, холод… погас свет, зато появилось накинутое одеяло, белье сменилось пижамой… все превратилось в процесс… а тот вскорости остановился.

Иногда я думаю, а вот если бы, ну, всякое в жизни бывает, если бы я встретился с ним… что бы сказал? Что сделал? В разное время, в разном настроении я задавал себе этот вопрос. Ответа дать не мог. Впрочем, я думаю, хорошо, что эта встреча не состоялась.

Подмосковный пансионат. Какой-то праздник был. Что-то профессиональное. Лето. Народу было очень много. Человек сорок. Его друзья владели кампанией, вывезли всех сотрудников с семьями на корпоративное мероприятие. Пригласили партнеров. Их с женой пригласили тоже – в свое время он здорово помог им в одном вопросе…

Большой зал. Ужин. Тосты. Ответные слова. Рассказы об истории отношений компаний. Жара. Живая музыка. Потом спустились в бар, и без того полный. И там выступили неплохо. Вообще вечер удался. В двенадцать ночи был бассейн. Достойное тоже зрелище. На бортике бутылки с пивом, бокалы, «Мартини», пепельницы. У служителя бассейна была только одна просьба – не бить посуду. Потом почти все собрались в сауне. Алкоголь уже выходил. Все было пристойно. Смешно, весело. Одно только непрерывно раздражало.

Я слышал об этой истории ещё до того, как поехал на мероприятие. Двое мужчин работают в одной фирме. Жена одного уходит к другому. Всякое случается в этой жизни, но история продолжается. И они продолжают работать вместе. Пересекаются каждый день, может быть, даже что-то обсуждают. Не знаю, как там у них все происходило до этой поездки, не знаю, как другие относились к тому, что видели ежедневно. У меня же и у Ольги (она тоже была в курсе) от увиденного остались в тот момент самые неприятные чувства. Нет, ничего такого особенного не было, но…

… унижение бывшего перед нынешним скользило во всем. Он обращался к нему за чем-нибудь чуть не ежеминутно. Что-то вечно переспрашивал. Громче всех смеялся его анекдотам. Подливал пиво. Протягивал зажигалку. А тот его демонстративно не замечал. Не обращался, не реагировал. В сторону его не смотрел. Зато несколько раз, потягиваясь и непонятно к чему, вдруг говорил – жизнь прекрасна и удивительна. Хотел причинить боль?

Эпизод с зажигалкой, помню, меня просто добил.

– Где, черт возьми, огниво? Вечно с этими зажигалками какая-то беда.

– Сейчас, сейчас. У меня где-то была вторая, – и уже ведь встает, тянется куда-то к брюкам, к вешалке. А тот даже не смотрит, шарит глазами по столу, чего-то там тарелки, бутылки двигает. А все будто замерли. И оба щелкнули зажигалками одновременно.

Когда утром собрались у кого-то в номере, утомленно, но весело приходили в себя и разговор случайно скользнул на тех двоих, общее мнение было одно – оба просто достали. Один – свинья, другой – ничтожество.

Я иногда вспоминал тот эпизод. Ещё до того как вышла вся эта история с Ольгой и вообще не в связи с ней. И мнение мое постепенно менялось. Нет. Не были один из них свиньей, а другой ничтожеством. Странно вели себя? – ну уж как могли… Оба любили. Но один позволил себе быть счастливым за счет другого и счастье его было теперь было омрачено вечным неудалимым пятном, упреком, укором, болью, источником отравы, тем, что могло в конце концов все испортить… Другой, для которого вся жизнь, всё вокруг сбежалось теперь в одну-единственную точку, и точка эта была потерей, была подобна черной дыре, всё втягивающей, не оставляющей вокруг ничего, приковывающей к себе абсолютное внимание и не дающей ничего взамен, опустошающей, бездонной, бесконечной, изо всех сил пытался сохранить хоть какую-то связь со своим прошлым… пусть и так странно… опосредованно… через другого. Но для него это была самая короткая и сильная связь с ней. Связь через человека, которого она теперь любила, считала самым близким и родным… Кто ещё мог теперь больше знать о ней? О том, что думает, чего ждет? Хоть что-то услышать, узнать о ней: собираются на отдых… ходили в театр… приглашают кого-то в гости…

Иногда мы с Ольгой возвращались к этой истории. Она, кстати, ничем хорошим не закончилась. Представляли… ведь у них оставались дети, какое-то имущество ведь было… наверное, один как-то передавал через другого какие-то просьбы, ещё что-то… встречались ведь, наверное… вдвоем? втроем? А если вдвоем, то как относился к этому другой? И оба мы думали, что все это черт те что…

Вор и обокраденный… вознесенный и раздавленный… любимый и брошенный…

Нет, мне повезло… Бог милостив… мы избежали встречи, и Ольга ещё тут…

ОТДЫХ. У турникетов я подгадываю удобный момент, чтобы оказаться на креслах один. Не хочу никого видеть и ощущать рядом. Побыть одному. Расслабиться на эти семь минут. Дышать полной грудью. Сказать вслух, пусть и в пустоту, пусть она не услышит, но сказать… сказать… обратиться к ней… слова материальны… может, долетят?!

В последний момент через турникет протискивается высокий мужчина. Я узнаю в нем нашего попутчика по самолету и автобусу. Того, со сломанной рукой. У них тоже была большая и шумная компания. Разве что немного постарше нас в среднем. Честно говоря, не ожидал, что он будет кататься. Руку он держит далеко на отлете – там, видно, какие-то специально наложены всякие гипсы, шины, что там ещё делают? Но вот поди ж ты… катается человек. Наверное, вполне счастлив…

Он узнает меня. Разговор неизбежен – и это застает меня врасплох. Я понимаю, что не выдержу, голос обязательно надломится, ком уже подкатил и застрял, перекрыв горло. Только мычание я могу издать, только боль плеснуть. Я хотел побыть один.

Достаю сигарету. Наверное, тут я один из немногих, кто курит на подъемнике.

Мой сосед приглашает к разговору – ничего не значащее восклицание про солнце. Я что-то мычу. Он развивает тему. Что-то вроде того, что уже десять дней стоит исключительная погода, что это большая редкость для гор, что уже больше двадцати лет он ездит кататься в Альпы и может сказать точно – пять дней солнца подряд и не больше, что Австрия не в пример Франции значительно холоднее и сумрачнее, там, например, всегда хочется пить глинтвейн и сидеть в кафе, а во Франции холодное пиво и загорать на солнышке, но склоны в Австрии более ухожены, а зато здесь длиннее, а вот в Андорре…

Мы поднимаемся все выше. Лес реже. Ели по бокам канатной дороги все ниже и наконец совсем заканчиваются. Теперь передо мной только снег и небо. Белый-белый снег и синее-синее небо. Бесконечное. Оно меняет свои оттенки от одного горизонта к другому – от бледно-голубого справа, там, где солнце, до сочного синего на противоположной части. Совершенно чистое небо, совершенно чистый снег.

Вы не нужны мне. Вы не дарите мне радости. Вы – другой мир. Мне нет места в нем. Мой ком рвется наружу. Только сосед не позволяет мне закричать. Но я верю. Когданибудь раздастся мой последний вздох, и боль покинет меня. Тогда я вернусь к вам небо и снег, снова буду радоваться, и предчувствие счастья наполнит меня. Я буду ждать каждый новый день, каждый час, каждую новую встречу, а пока…

…пока надо подкинуть моему соседу новую тему, и я спрашиваю, что у него случилось с рукой. Выкидываю сигарету, закрываю глаза. Ещё пару минут я могу побыть внутри себя… снег… небо… что за жизнь такая проклятая, а?!

Смутно долетают фрагменты истории… Новый год… Болгария… какая-то ложбина… снег подтаял на одном из склонов, аж до земли… лыжи стали… бросило на противоположный склон… там лед… боль жуткая… ключица в двух местах, предплечье… а если сейчас упасть, то вообще… а ведь говорил же себе, Володя, что посмотри, посмотри сперва трассу, пройди разок не торопясь… так всегда и бывает…

Когда мы сходим с подъемника у меня одна забота – не помешать ему. Моих никого нет. Они за перевалом, решили подняться на самую вершину и там устроить фотосессию. Это не для меня. К тому же обратная дорога – сплошь синие перекаты.

Мы двигаемся вниз. Володя держит обе палки в одной руке. Он идет на высокой скорости, не очень частыми дугами, почти прямо. Работает только ногами. Я не без труда поспеваю за ним. Интересно, как бы он шел если бы не осторожничал из-за травмы?! А хотя… фанат он… наверное, так же и шел бы. Несколько поворотов – и он уже у переката…

Весь спуск проходим на одном дыхании. На более-менее пологом участке мне, чтобы догнать его, приходится идти по прямой. Ноги наливаются усталостью, и я чувствую, что непроизвольно распрямляю колени. Наверное, надо на сегодня заканчивать.

На очередном, довольно крутом уклоне, его подрезает сноубордист – у них вечно проблемы с управлением. Тормозить невозможно, и Володя резко сдает в мою сторону. Я сдаю вправо и выскакиваю на льдистый участок, в конце которого небольшой трамплин. Пугает не столько лед, сколько этот трамплин – я никогда не прыгаю. Пытаюсь «облизать» его ногами, но чувствую, что взлетаю. Группируюсь как могу, но явно делаю что-то не так. При приземлении заваливаюсь назад, чтобы не упасть опираюсь на сжатый кулак… лыжи уходят на канты… снег… брызги обжигают лицо… почти ничего не вижу… Меня слегка разворачивает поперек склона, к тому же скорость сброшена, и я потихоньку вытягиваю себя в стойку… на ходу кое-как смахиваю с очков снег и, не останавливаясь, спускаюсь уже до конца…

Капли на лице, ветер, тяжесть в ногах, но я доволен.

Внизу Володя извиняется передо мной, чертыхается на сноубордиста. Я смеюсь в ответ, что хорош бы я был, если бы после рассказа про Болгарию налетел на него. Кто-то от столиков у кафе окликает его. Он приглашает меня с собой. Сейчас я с удовольствием побуду в компании…

…За столом их человек восемь. И, как я понял, кто-то ещё внутри и сейчас вернется. Глинтвейн, пиво, какие-то тарелки, чашки из-под кофе. Сидят давно. Оказывается, у одной из женщин сегодня день рождения. Так что с небольшими перерывами отмечают с утра. И правильно делают. Что-то со мной происходит. Я уже люблю всех этих людей, симпатичных людей, хотя совсем не пил и, кроме Володи, никого не знаю. Никто и ничто в этой компании не вызывает у меня никаких ассоциаций. Я смеюсь, типа, на чужбине да встретить соотечественников, да за праздничным столом, да с новорожденной?! Мечта! Счастье! Я присаживаюсь. Представлюсь, жму чьи-то руки. Естественно, ни одного имени не запоминаю.

Нельзя допустить неловкости, и, пока Володя рассказывает, как я почти ценою собственной жизни спасал его, я говорю, что у меня есть подарок для именинницы. Достаю губную гармошку. Удивленные взгляды. Несомненный интерес. Делаю несколько пробных аккордов, прищупываюсь губами к инструменту, а потом играю. Конечно, песенку Гены-крокодила. И, конечно, всем нравится – поют, хохочут, забывают или перевирают слова, о мелодии и ритме речи нет вообще. Опять ловлю себя на мысли – как мало все-таки людям надо. Хотя нет, не так… им мало надо, когда есть всё. Но это всё – вовсе не всё на свете, а только несколько важных вещей… Эк меня понесло опять?!

Наш столик имеет успех у окружающих. Свои все подтянулись, соседи сморят на нас с явным одобрением, кто-то хлопает в такт. Катюша! Катюша! – кричит кто-то. Разумеется, у него получается что-то совсем другое и вообще, вряд ли он знает, что это за песня такая, но это первое что приходит любому иностранцу в голову, когда речь идет о русских песнях. Из кафе выглядывает бармен. Молодой парень секунду смотрит, потом изображает какую-то гримасу одобрения и исчезает.

Мои хозяева шумно обсуждают, что будем играть и петь дальше. Больше всех кричит именинница, не помню, как зовут. А за шумом разобрать нельзя – Лена? Элла? Ей лет пятьдесят. Русые, не очень густые волосы. Лицо раскраснелось от выпитого. Она не вызывает у меня никаких эмоций и развлекать мне её не хочется. Но… наверное, я смогу подобрать что-нибудь, что подойдет мне и устроит её?

Например… «Ландыши». И я прав. Все смолкают. Точнее, все поют. Все знают слова, и оказывается, у некоторых есть голос. Мне нравится играть. Что-то меняется, мне нравится слушать их, нравится то, что им нравится то же, что и мне. Так… теперь из её далекой юности: «В Кейптаунском порту, с пробойной на борту, «Жанетта» поправляла такелаж…» Меня несет – от игры, от выпитого, от разудалых голосов, улыбок, от того, как мы все выбиваем ритм. Удается все. Я исполняю «Московские окна», «Сердце» Утесова, «Ладу». Импровизирую – затягиваю ноты, повторяю проигрыши. Ещё и успеваю, типа, дирижировать – когда вступать, когда повторять.

Заканчивая что-то, я успеваю сделать несколько глотков вина и несусь, несусь дальше. Все хором поют, а я ухитряюсь ещё и дирижировать: «Я в весеннем лесу пил березовый сок… с ненаглядной певуньей в стогу ночевал…» Окружающее все больше напоминает деревенскую свадьбу. Вновь появляется тот самый молодой бармен. На подносе у него большая тарелка с чем-то похожим на тирамису и прямо-таки огромная бутылка кьянти, литра на полтора. Презент. Что-то ему говорим, кто-то машет рукой, обнимает… данке… фройнде… мир, дружба… прекратить огонь…

Я ловлю взгляд молодой женщины, сидящей напротив. Когда она там появилась? Наверное, совсем недавно… иначе я бы заметил… Она, несомненно, интересна, но в первую очередь притягивает взгляд. То ли смеется, то ли сожалеет? Ощущение – будто заглянула внутрь и все поняла. Единственная, вроде бы, кто не поет…

– Хотите, я что-нибудь сыграю для вас?

– Нет. Специально не надо. Мне и так нравится ваш репертуар.

– М-да, главным образом – располагаю соответствующим настроением.

– Я вижу. Играйте. Мне нравится.

Я явно пьянее её. Оттого её внимание притягивает. Хочется ей все рассказать. Всё. Пойти с ней куда-нибудь, все прямо и прямо, говорить и говорить, и молчать и молчать…

Кажется, я совсем дошел. Хочется глубоко вздохнуть и выдохнуть весь накопившийся алкоголь и все прочее. Хочется воздуха. Снова подношу гармошку к губам – ещё что-нибудь и домой. Жизнь продолжается, во всяком случае ещё не кончилась…

Веселья час и боль разлуки

Готов делить с тобой всегда-а-а-а-а…

Домой. Домой. Эх, все равно…

Шумное прощание. Что-то хочу сказать. Язык ещё ворочается, но мысль спотыкается… Какие вы молодцы, так и надо… прошлое для того, чтобы ценить настоящее и мечтать о будущем… любовь… жизнь… Опять бесконечные рукопожатия, «встретимся вечером в «Касабланке»… приходите все вместе»… Сеня! Береги руку… Так, где мои лыжи? Со лонг… ди салютто, камерадо… Ищу её, её взгляд… она куда-то делась… Ладно… Всем пока… Ла хайм!

ЕЛЕНА. После одиннадцати начался снегопад. Солнце не может пробиться сквозь его густую пелену, но по особому желтоватому оттенку во всем чувствуется, что оно есть.

Настоящая зима. Ребята хотят покататься ещё, а я остаюсь в кафе на середине склона – не с моим зрением сейчас спускаться по трассам.

Я располагаюсь у окна с кружкой глинтвейна. Ели бы не снегопад, отсюда был бы замечательный вид. Видимость, хорошо если метров пять. Но мне уютно. В кафе никого. Только бармен у стойки листает газету. Опять ловлю себя на мысли, что Франция мне нравится больше Австрии. Взять хотя бы кафе. Здесь они располагают к себе.

Тихо. Только иногда прошуршат чьи-то лыжи в повороте да раздастся окрик или смех. Тихо. Как будто никого нет, кроме нас и этого бармена. Мы отрезаны от жизни. Такое чувство бывало у меня в школе. Когда зимой вдруг обнаруживалось, что две трети класса болеют. Тогда учителя практически ничего нового не дают. Все собираются на трех-четырех партах впереди… читают… уютно… тихо…

Я подливаю в свой глинтвейн коньяк. По-моему, здесь мы единственные, кто так делает. А зря – напиток получается замечательный. Курю. Смотрю в окно…

Минут через двадцать ко мне присоединяется Елена. Говорит, что катание было бы чудесным – снег мягкий, но видимость никакая. Ровный белый снег – очень хорошо себе представляю, и где кончается он, а начинается небо? Она хотела покататься ещё, но как раз возле кафе навернулась и решила, что это знак. А ребята уехали вниз и сделают, наверное, ещё пару спусков и минут через сорок подъедут сюда.

Всё это как-то с трудом доходит до меня, как абсолютно нейтральная информация – просто работает телевизор, программа новостей. Изредка в её словах проскальзывает имя – Ольга, и только его я и слышу…

Что будешь пить? Сейчас принесу… Настроение-то? Да, ничего… Впрочем, знаешь, удачно ты подъехала… Ленка…

Ленка, Ленка… поговори со мной. Мы знакомы уже… в общем столько же, сколько и с Ольгой. Надо, наверное, уже сосчитать, сколько мы знакомы… точно больше двадцати лет. Но сколько бы ни было, ты всегда была рядом.

Вернее – я. Вернее, мы с Ольгой.

А вот знаешь ты, например, что ещё тогда, до того как вы с Мишей поженились, когда вы только встречались, когда о браке вашем не было и речи, но нам, со стороны, уже было ясно, что вы расстанетесь… так вот тогда мы с Ольгой говорили о вас, о тебе… и говорили, что как бы там ни было, а мы всегда будем с тобой? Знаешь ты об этом? А теперь ты говоришь со мной… и с Ольгой… отдельно…

Слушай, Лен… столько всего поменялось за это время. Ну, сама знаешь, одних только твоих мужчин сколько мы увидели?! А?! В Германии ты жила, в Швейцарии жила… гражданство немецкое получила, кстати. В скольких компаниях ты работала?.. Сына родила, с мужем развелась… Вот скажи, ты столько видела, вот в чем смысл жизни и как жить, а?! Поделись… ведь были у тебя проблемы? Как решала?

Только не говори мне, что в вере, надежде и любви. Ничего этого у меня нет. Я знаю – когда-нибудь меня отпустит и возвратится надежда, потом я во что-нибудь поверю… дальше буду ждать любви…

Но, когда ещё это произойдет? Неизвестность… каждый час с ней, как день, как неделя – она добавляет десятилетия пустоты, забирая мгновения жизни… Помоги мне убить это время?

Поговори со мной, расскажи об Ольге. Или ты не можешь мне ничего хорошего сказать? Всё кончено, да? Смириться и забыть? Ну, что значит – так бывает?! Ленка, я знаю, ты прошла через такую отчужденность и пустоту… неужели ничего нельзя сделать?!.. Да, я понимаю, что ты говоришь правду…

Я не могу, Лен. Всё что угодно, пусть будет как сейчас – я готов. Мне и этого хватит. Ну, что значит мучиться?! Кому?! Ей? Мне? Я же говорю – я готов…

Какая есть другая жизнь? Лена… вот веришь? – я не представляю, как это может быть – другая жизнь… без Ольги???

Лен, милая… ну как тебе сказать?! Она – всё! Её можно не замечать, ссориться, оскорблять, молчать по несколько дней… но без неё нет ничего. Всё… вот всё в моей жизни есть, присутствует, имеет значение, интересует меня, волнует, раздражает, радует, только если есть она.

Она, как воздух. Вот ты, Лен, обращаешь внимание на воздух? Наверно только когда он меняется… когда границу вдруг переезжаешь… Здесь он чище, в Москве – грязнее. В Испании на побережье в начале лета или после шторма пахнет водорослями… на Таганке в Москве в мае – сиренью… здесь – ничем и им не надышишься. Но разве ты все это так уж часто замечаешь?! Ты просто дышишь. Он есть. Нужен, необходим, чтобы получать радость, ненавидеть… для всего необходим. Так и Ольга… лучше мои отношения с ней… хуже… но она есть сколько себя помню… и должна быть дальше…

Я не представляю себя без неё… Ты знаешь… ну, тыто знаешь… в моей жизни хватало женщин. Некоторым говорил, что любил их. Иногда самому казалось, что правда. Иногда, эти слова придавали какую-то видимость смысла тому, что происходит. Иногда… ну, иногда им хотелось слышать это. Ну, а мне было нетрудно сказать… Но только ей одной в них звучала правда. И я помню, как она аж прямо вся засветилась! Ей я произносил и произносил их, и они не теряли смысла… Ну… во всяком случае до последних лет… А ты мне что предлагаешь?!

Скажи мне, что она там такое придумала? Ну, по возвращении отсюда? Я слышал краем уха – она тебе говорила… после отпуска… А-а-а-а-а… работу менять. Ну, хорошо, не меня выгонять… Ленка, ты уж меня извини – сама понимаешь… другой темы у меня сейчас никакой, любой разговор сведу на неё… Ты мне вот ещё только одну вещь скажи… Это что, они там? Ладно, молчим… Слушай, они сейчас подойдут – ты посиди рядом со мной, не готов что-то я в общий разговор включаться, типа мы свой продолжаем, ок?..

ОЛЬГА. ЗАВТРА. Поздний вечер. Я сижу на балконе. Курю. Смотрю в темноту комнаты. Бледная тень пересекает её, на секунду вспыхивает проем двери в ванную комнату и я успеваю увидеть свет и тень, и черноту на обнаженном и до сих пор любимом теле. А ещё за мгновение до этого я успеваю понять, что-то, что происходит – происходит неправильно, и как это должно быть на самом деле… Я не жалуюсь, не сожалею, не сравниваю, не вспоминаю. Я просто помню, как это происходило на самом деле… Можно начать с сигареты…

Тогда только-только появились молдавские. «Алонка», «Тандем». Ароматизированные. Соусированные. Американского типа, как было написано на пачках. Селитрованная бумага. Первые в мягких пачках, вторые – в твердых. Дорого стоили, около рубля…

Но наступал Новый год. Никто ничего уже не жалел, ни о чем не думал. Несколько часов оставалось.

В середине дня все собрались в общежитии на Беляево. Такой уж прямо закадычной кампанией их сложно было бы назвать, но все хорошо знакомы, и этого было достаточно. Сверяли, что называется, часы. Во сколько кто за кем заедет, что захватит, что осталось приготовить, где купить. И вот с этими-то самыми то ли «Алонкой», то ли «Тандемом» все оказались в коридоре…

Было такое поверье (откуда взялось?! Но верили…) – если распечатать пачку сигарет, загадать желание, молчать и не стряхивать пепел, пока не упадет сам, оно обязательно исполнится. Иногда так выкуривали всю сигарету – сидели, боясь шелохнуться. Чем длиннее будет палочка пепла, тем скорее исполнится…

Кто уж там что загадывал?! Но курили серьезно, сосредоточенно глядя на сигарету, только изредка что-то скользило в глазах, выдавая, что мысли были о чем-то сокровенном… и губы вздрагивали в мечтательных улыбках, и их старательно прятали…

Он был, наверное, единственным, чье желание полностью и так быстро воплотилось, хотя именно он ничего конкретного и не задумал. Так… крутилось что-то вроде – сегодня… хочу, чтобы сегодня… А сигареты, кстати, распечатывала Ольга, и молчала, как все, только изредка внимательно смотрела на него…

Что я ей сказал? Что она ответила? Опять какую-то ерунду, что так нельзя, что мы муж и жена, что мужчина и женщина, что я её хочу, что это для здоровья… И все это как-то одной фразой… Нет… Всё это говорилось раньше – когда всерьез, когда в шутку. Сейчас я все это опустил. Просто перегородил путь, и когда она взглянула на меня, сказал, что хочу чтобы она зашла ко мне сегодня. Потом я взял её за руку, потянул. Она кивнула, сказала: хорошо. Дай я переоденусь и зайду в душ.

И вот я сидел на балконе, курил и видел, как она шла в ванную комнату. Шла так, будто меня не было, будто ничего не ждала…

… Было около двух часов ночи. Уже произошло все, что должно было произойти в таких случаях. В положенный час хлопнуло шампанское, а перед этим кто-то уже успел напиться… а он танцевал с ней на руках, кого-то задевал её ногами, и ему делали замечание… а кто-то подходил и, низко наклоняясь и ворочая глазами по сторонам, говорил: «пойдешь драться – возьми меня»… и в самом деле шли куда-то в холл и демонстративно хрустели по дороге пальцами, но ничем все это не кончилось… вчетвером танцевали чарльстон на стойке бара, потом на газете и всё складывали её, всё уменьшали в размере, пока она не сравнялась с ладонью и только он и смог танцевать на ней дальше… и на спор нес её на какой-то, на третий, наверное, этаж… и целовались, целовались до бесконечности, в любой момент, в любом месте… кто-то приходил, они к кому-то ходили, с кем-то выпивали, в том числе с теми, кого любили, с чьими-то знакомыми, которых в первый раз видели, и даже с теми, кого ненавидели, – Новый год… кого-то теряли, потом, будто бы, видели бог знает чем занимающихся… играли в снежки, он получил в глаз, боролись, вымокли все… сломали дверь в какую-то кладовую, вытащили оттуда и расставили под каждым фонарем и кустом новёхонькие унитазы, и кто-то тут же помочился в один из них, а, как выяснилось утром, и не только… но как раз этого они уже не застали…

И когда все это уже было, они оказались в телефонной будке в коридоре, длинном таком коридоре, удивительно, но пустом в эти минуты – никто не звонил никуда… Оказались, она – чтобы позвонить родителям, а он… ну, он просто весь вечер был с нею рядом. Ольга говорила, стоя к нему спиной, но как-то непрерывно его ощущая, прикасаясь, притягивая, то жестом, то взглядом обращаясь к нему. Поздравляла родителей, сестру, её мужа, звала всех по очереди к телефону, что-то рассказывала сама, благодарила, но было понятно одно – родители вернутся домой только завтра и она это выяснила совершенно точно. И, главное, ему не нужно было ничего теперь говорить, объяснять, все получилось само собой – легко и просто.

… В такси да и потом, когда поднимались в лифте, была какая-то напряженность, что-то давило, отчуждало, отодвигало, не верилось, было страшно, хотелось и пути назад не было. У самой двери Ольга остановила, повернула к себе, держала его лицо руками… мягкие, необыкновенно мягкие, четко обозначенные губы, влажные, податливые и одновременно ищущие… глаза… пьяные, затуманенные, но откровенные, прямые. И на его невысказанный вопрос веки медленно опускаются, и, словно для полной его уверенности, она говорит «идем…»

А позже, но ещё до того как все произошло, он стоял в ванной комнате, медленно стягивал с себя одежду и беззвучно рыдал – никогда, никогда в жизни у него уже не будет такой ночи, такой женщины, такой любви, не будет ничего этого впервые… и ещё не пройдя до конца, не получив всей радости обладания, не испытав боли и горечи утраты и разочарования, он безошибочно чувствовал, не умея внятно этого объяснить, что такого мгновения больше никогда не будет. И, ещё толком не встретив, он уже прощался…

Я могу её гладить, ласкать, целовать. Даже в губы. Только не раскрывая их. Я могу её перевернуть, положить, могу сделать паузу, посадить на себя, согнуть, сложить. Я могу говорить, объясняться, шептать. Я могу просить. Что-то она даже сделает. Я могу получать удовольствие от прикосновения ладонью к её телу, от случайного ощущения безупречно выбритой кожи, от вида того, как колышется в такт её грудь, от звуков, которые слышу, от линии спины, медленно уходящей к талии и стремительно убегающей к бедрам, от толчков, скольжения и объятия, от прохладной кожи и чего-то горячего внутри…

…Да, я могу получить её тело. Но не могу получить любовь. Она не подарит мне ласки, не будет меня ждать и отдаваться взахлеб. Я могу получить её объятия, но не её взгляд. Иногда, я могу услышать её вздох или стон, но никогда не могу получить слова…

Открылась и через секунду закрылась дверь в ванную комнату. Из темноты, против света, за такое ничтожное время, он успел лишь охватить контур её фигуры. Но ощущение, которое сложилось, составилось за эту секунду… секунду, секунду, в которой на самом деле было столько всего – и открытая дверь, и её рука, протянувшаяся к выключателю, профиль, чуть угаданный запАх халата, а потом он раскрылся, она его снова запахивала, а свет уже успел, успел скользнуть под его полы, скатиться, пробежать по груди, по животу, по бедру и ниже по всей ноге к самой голени, лишь обозначая своим сиянием контур; и вот она протянула руку, коснулась выключателя, щелчок – и на сколько-то времени абсолютная темнота… темнота перед… Так вот это ощущение бесконечной секунды перед концом света и началом новой Вселенной он запомнил навсегда…

…Она обнимала его всего, словно был это не первый, а последний раз в их жизни. Рот её скользил по его векам, щекам, шее, груди, животу… её кожа была неощутима… вдоль её ноги можно было скользить бесконечно… она была неопытна, чего-то не знала, но вся была открыта для него, откликалась с готовностью на каждое движение, падала и увлекала за собой… только один раз чуть сжала ногами сильнее, чуть замедлила, остановила его движение, чуть сильнее обняла и прижалась, и словно втянула в себя воздух…

Утром он курил на лестничной клетке. Сквозь приоткрытую форточку врывался порывами холод, но это ощущение было приятным. Порыв заканчивался и вновь накатывала волна тепла.

Он смотрел на улицу. День был хмурый. Под стать ему – какой-то обессиленный, опустошенный. В душе ничего не происходило. Старая жизнь кончилась. Радость обладания этой женщиной, её первая любовь уже в прошлом. Значит, в прошлое ушло все. Чего же ждать? Правильно ли все это? Он слышал, как Ольга подошла сзади. Обняла. Прижалась лицом в плечо.

Через несколько минут что-то вздрогнуло… или чтото он услышал? Повернулся, но она ещё долго крутила головой, не позволяя заглянуть в глаза.

– Я тебя люблю, – сказала она тогда. Нет. Даже не так.

– Я тебя люблю, – сказала она в первый раз…

Вот и все. Я отпускаю её. Или по-другому – она уходит. Слышу, как шумит в ванной вода. Откидываюсь. Глаза полузакрыты. Сейчас буду потихоньку погружаться в дрему. Пусто. В душе, в теле.

В огромное окно мне хорошо виден голубовато-белый в свете луны снежный склон. Чистое темное небо. Полная луна… Может, пойти покурить? Спать успеется… Лень… а на обратном пути зайти к Ольге, сказать: спокойной ночи… Да не ответит даже после сегодняшнего… А завтра? Как оно будет?

Я все же встаю, заворачиваюсь в плед, выхожу на балкон, закуриваю. Завтра… Это магическое для меня слово. Завтра, конечно, ничего не изменится. Но будет завтра, а потом ещё и ещё… завтра, завтра, завтра. И если это правда, и все в мире кончается… и все идет … как там? по спирали, на новом уровне… так вот, когда пройдет, я не знаю точно, сколько дней, и тогда… ... и тогда долетят до неё, может, уже родившиеся и блуждающие пока где-то во Вселенной слова… долетят, и она скажет:

– Я тебя люблю…

Не так, как первый раз, а совсем по-другому, но я опять услышу в них что-то новое и опять буду заглядывать в заплаканные глаза…

Завтра… Завтра этот день станет ближе… я засыпаю… завтра… слова во Вселенной… летят… люблю… завтра… жду… Ольга…

БАБОЧКИ В ЖИВОТЕ

Туман за окном сгустился так, что в темноте видны только размазанные огни уличных фонарей. Люблю такую погоду.

– Что?

– Я говорю, люблю такую погоду, – отвечаю я, продолжая смотреть в окно. Наше молчание затягивается. Чувствую её взгляд, но не хочу с ним встречаться. Когда она такая, это очень тяжело. Невозможно просто. И нужно ждать, когда её отпустит… Последние несколько месяцев такое случается с ней всё чаще и чаще… Устал… Скорее бы уже фильм начинался…

– Слушай, всё забываю спросить, а что это за выражение такое «бабочки в животе»? Твоё?

Она выпускает дым. Чуть оживляется.

– Ни разу не слышал? Нет, не моё.

– Так что это?

– Не объяснить. Потому и выражение такое. Очень точно отражает ощущение. Это когда влюбляешься. У мужчин это по-другому. Говорят, что-то вроде спазма. А у женщин – бабочки… Знаешь, приятное чувство.

Да, думаю – спазм. И дыхание перехватывает. И холодок какой-то. Помню. Такое бывало. Но, последний раз – давно. С возрастом притупляется всё. И эмоции. И плохие, и хорошие. И ничего уже так не трогает, как в двадцать пять лет. И влюбиться хочется, и есть в кого, но не получается.

– А когда у тебя последний раз были бабочки?

– У меня?! С тобой… В начале, несколько месяцев. Каждый день, когда только встречала тебя вечером… когда ты звонил, писал смс… когда только думала о тебе – взлетали. И на несколько секунд невозможно было ничего делать. Таяла. Не понимала, где нахожусь.

Её глаза теплеют. Надо же… таяла?!

– Но, как я понимаю… сейчас их уже нету?

Зачем я это спрашиваю? Кому хочу сделать больно? Никто, кроме меня не виноват в том, что они сложили крылья.

– Да. Уже нет… Но, я надеюсь, когда-нибудь будут ещё.

Пытаюсь улыбнуться.

– Со мной?

– Нет, – она смеется, – с тобой уже никогда не будет… Вообще, с одним человеком бабочки бывают один раз.

Ну а что я хотел услышать?! Что всё у нас так же, как два года назад? Что она так же безумно влюблена? Что бабочки порхают в её животе двадцать четыре часа в сутки?! Или что однажды вновь взлетят? Мне было бы легче от этого?! Ты радуйся, дурачок, что они сложили крылья… теперь расставание будет легким, без боли… Правда, в ней ничего не останется от тебя… А тебе бы хотелось, да?!

Я смотрю ей в глаза. Пытаюсь что-то прочесть. Ей больно? Легко? Она сожалеет о нас? Или ждет уже, что ктото другой нарушит их сон, и они снова захлопают разноцветными крыльями?.. Два года…

– А почему? Почему они сложили крылья? Что я сделал не так?

– Всё. Ты всё сделал не так. И делаешь.

– В смысле? Как это? Мне кажется, я старался заботиться о тебе? Нет?

– Вот именно, что кажется… Ты делал либо то, чего не сделать просто нельзя. Либо, если тебя попросишь.

– Ты всё время так старательно подчеркивала свою независимость… Мне в голову не приходило… Казалось, ты дорожишь ею.

– А что мне ещё делать?! Что делать девушке, которая с семнадцати лет полностью заботится о себе?! Только и выглядеть независимой… Иначе всех заказчиков растеряю.

– Что ты имеешь в виду? – хотя, кажется, я и так догадываюсь о чём она.

– Что вместо заказов… сразу начнут предлагать прокатиться в Испанию… Это в лучшем случае… А то просто в баню позовут.

Наверно, что-то читает в моем лице. Говорит со смехом:

– Не тревожься, у меня нет шенгенской визы. И не было.

– Я и не тревожусь… Какая разница, что было раньше?! Ты же со мной?

– Пока да… Ну, так о твоей заботе… Так вот, как-то я поняла – вся она, только если это будет красиво… цветы среди ночи… или в самую метель вдруг вытащить в магазин – купить шубу… Нет, это красиво. Неожиданно. Эффектно… стихи после ссоры… Но это всё – для тебя… чтобы ты красиво выглядел в моих глазах… А ты, наверное, не знал, что иногда, когда мы ужинали в ресторане с тобой… дома мне нечем было покормить больного пса… А он со мной пятнадцать лет, между прочим… Я родителей в своей жизни видела меньше…

Только сейчас понимаю, как много правды в её словах. И хочется убежать, спрятаться. Забыть, а лучше – стереть этот разговор. Ведь в самом деле представлял… ждал… вот будут морозы, пурга… и я так… везу её на машине и небрежно говорю… слушай, холод такой, пойдем купим тебе шубу. И не успевает она ответить, а я уже остановил машину, ведь говорить начал именно в тот момент, когда приближались к магазину… И-ди-от…

– Подожди. Ты всё время говоришь, как много у тебя заказчиков… то эскизы фасада, то планировки дома… дизайн-проекты квартир… ещё что-то… А дома тебе нечего есть?

– Ну, ладно… что то я перегнула… На самом деле, что бы ты там себе ни представлял, всякий раз я безумно радовалась твоим подаркам… Просто… как объяснить? Ты хочешь, чтобы мне было хорошо рядом с тобой… когда мы встречаемся… Чтобы это всегда был праздник для меня… А что там – когда я одна – тебе не интересно… Потому что помогать мне в той, моей жизни… это будет уже нарушать твой покой… будет выходить за рамки того, что ты отвел для меня… И тогда я поняла, что ты меня не любишь… И бабочек не стало.

А вот я сколько раз говорил себе: ну зачем? Кому она нужна – правда эта?! Ну живешь ты себе, думаешь, что самый замечательный, что свет клином для неё сошелся на тебе, что всё, что ты ни сделаешь, будет для неё радостью и счастьем!!! Ну зачем тебе правда?! Хотел?! Получил?! И что дальше?! Вот теперь ты знаешь – ты не идеал! Не единственное её счастье! Не на все времена! И что?! Как теперь ты с этим будешь?!

А очень просто! Ты же упрямый баран. Давай дальше. И я продолжаю:

– Странно это всё.

– Что странно?

– Ну… всё, что ты говоришь.

– Почему?

– Потому что при этом… ты не уходишь.

– Наверное… ты ещё не всё хорошее уничтожил? Наверное, привыкла… За два-то года? Наверно, ещё на что-то надеюсь.

– На что?

Молчит. Смотрит в окно.

– Просто надеюсь… А потом… как ни странно тебе покажется… ты лучшее, что было в моей жизни.

Я не успеваю ни улыбнуться, ни обрадоваться, ни расслабиться. Она продолжает:

– Просто все предыдущие были ещё хуже.

В свете её рассказа пытаюсь представить себе, что могло быть хуже. А что лучше?

– А что ты ждешь от следующего своего мужчины?

Вообще-то, я надеюсь, что она промолчит. Типа, это будет знак мне, что хотела бы видеть меня своим последним мужчиной… Но нет.

– О! Он будет замечательным! У меня же всё по нарастающей, милый.

Вот что сказать?! И понимаю, что рано или поздно у нас всё закончится. И понимаю, что будут у неё ещё мужчины! Будут. И не один! И уговариваю себя, что должен молиться за её счастье! Чтобы тот, новый… следующий… был так хорош, что забыла бы меня в миг! И навсегда!.. Но где-то там… глубоко внутри… шевелится что-то иное… остаться в её памяти… кем-то… навсегда… единственным… и чтобы бабочки эти чертовы! никогда не вспорхнули!!! Чтобы была счастлива… но как-то… без них… Что я за человек?!.. и я не могу в себе ничего исправить… а волшебной палочки нет… стереть…

– Вот интересно… а за кого ты в конце концов выйдешь замуж? Каким он будет? Твой муж?

– Ну-у-у-у!!! Естественно, брюнет с голубыми глазами. Брутал… В общем, внешне – полная противоположность тебе.

– Это ты, чтобы позлить меня?

– Нет. Просто мне в самом деле нравятся брюнеты с голубыми глазами. Ты вообще – какая-то странность в моих симпатиях… От тебя в нем будет только умение носить красивые костюмы. А ещё я его приучу к нагрудным платочкам.

– Ну, хоть чем-то он будет меня напоминать.

– Нет, дорогой. Он будет так хорош, что тебя я сразу забуду…

– И как увидишь его первый раз, взлетят бабочки? Да?!

– Да… По ним и узнаю его… А ещё он будет мне приносить завтрак в постель по утрам.

– И в этом он будет похож на меня. Я тоже приносил! Смотрю, ты планируешь себе такого же, как я, только брюнета?

Она долго смотрит на меня.

– Ага… И ты приносил завтрак… Пять раз… за два года… В твоем духе… Два раза в самом начале, и три – после ссор, когда оставалась у тебя… Главное, чтобы было красиво – твоя девушка ещё спит, а ты полон внимания к ней, шуршишь на кухне… Яичница с зеленью… ананасовый фреш… Шампанское с клубникой.

– Клубники не было. С кем-то путаешь… Надеюсь, со своими фантазиями.

– Да?! Точно не было? Ты просто так часто уезжал в Москву… так надолго… что мне тут оставалось делать?

– А тебе не кажется, что мне что-то может не нравится в твоих словах?!

– А что тебе остается делать?

А что в самом деле остается делать? Не думаю, что за этими её намеками стоит что-то серьезное… просто… такое у неё сегодня настроение…

– Так значит, с завтраками я не угадал? Было плохо?

В ответ снова слышу совершенно ненужную мне правду.

– Хорошо… Просто, это было не для меня… Для тебя… Покрасоваться, какой ты необыкновенный и внимательный… Пять раз за два года?! Надо же?!.. А мой муж будет меня любить и готовить завтрак каждые выходные.

– Тогда почему так хотела, что бы мы всегда были вместе?

– Уже не знаю… Бабочки же порхали…

Опять эти бабочки… И всё в прошедшем времени… Неужели ничего не осталось? Тогда… что же у нас сейчас?!

– Ну, хорошо, – говорю, – у тебя будет прекрасный муж… Меня эта мысль не очень радует, но… это правильно… А я? Что будет со мной?!

– Ой, милый! С тобой всё просто. Тебя ждет любовь за деньги.

– Даже так?!

– А что ты хотел? Тебе уже немало лет, и девушек всё больше и больше будут интересовать твои кредитные карты, а не ты сам.

– А что же тогда тебя заинтересовало? Что же до сих пор удерживает?

Зря я это спросил. В её глазах… в её мокрых глазах… и так виден ответ. И мои подколки совсем-совсем неуместны.

– А я?!.. Я просто два года назад не вовремя зашла в кафе… и неудачно выбрала столик.

Мне стыдно. За свой вопрос. За её боль. Надо бы что то сделать, но я просто сижу. Кручу в пальцах сигарету.

Теперь её очередь долго смотреть в туман. О чем она думает? О том дне? Одном из первых зимних дней? Таком же тусклом? Почти два года назад? О пустой случайной беседе с немолодым соседом? Беседе, которая продолжается почти семьсот дней и ночей?

– Хотела бы я на тебя взглянуть лет через десять, – она оборачивается ко мне. У неё уставшее, но спокойное и внимательное лицо. – Сколько тебе будет, милый?

– Пятьдесят шесть.

– Нет. Тогда лет через пятнадцать.

– И что?

– Просто встретить тебя… взглянуть… на такого одинокого… никому не нужного… Ты будешь по-прежнему ухожен, вполне элегантен… но ты будешь одиноким стареющим мужчиной, и в глазах твоих будет тоска.

– Вообще-то, у меня семья есть.

– Ага… Есть… Сколько ты с ней времени проводишь? Один месяц из четырех? Отпуск? И то не весь… Сам говоришь, после нашей питерская погода отбила всякое желание там появляться.

Это правда. Это больное. Об этом не люблю говорить. Стараюсь не думать. Работу не выбирают… Вот так у меня сложилось в семье. Но у меня есть семья… и я верю, что когда-нибудь буду с ней снова… А тогда, спрашиваю я себя, почему ты здесь? Зачем тебе эта девушка? За что цепляешься?

– За что ты цепляешься? Это же ненормально?.. Думаешь, у неё там никого нет? Думаешь, сын твой ничего не видит? Не понимает?

На самом деле, это я стараюсь ничего не видеть и не понимать, пока я там. И ни о чем не думать, когда я здесь.

– Перестань, – говорю я, – она тебе ничего плохого не сделала, чтобы говорить о ней гадости… Она – тебе… ничего плохого…

– Извини… мне просто тебя жалко… И на самом деле, мне бы очень не хотелось, что бы ты старился в одиночестве.

Жалко?! Да, сейчас, представляя, как это будет через пятнадцать лет – ей меня жалко. А когда мне будет шестьдесят, а ей – тридцать пять… и она будет тяготиться мною? Моей отдышкой? Моим животом? Дряблым морщинистым лицом? Моим желанием ехать домой отдыхать, вместо того, чтобы продолжать тусить? Ей будет меня жалко? Или будет жалко себя? Будет ей жалко, когда она почувствует, как я перехватил её взгляд на какого-нибудь мужчину?! Будет?! Или она думает, что мне вечно будет сорок пять?! Нет, дорогая моя… вот это-то как раз и будет моим настоящим одиночеством…

– А вот если она узнает про меня? Или ещё про какую-нибудь твою любовницу? А?! Что будет?

Она что, всерьез думает, что поразила меня оригинальностью этого вопроса?! Что будет?! Да ничего не будет!!! Потому что прошло двадцать восемь лет! На три года больше, чем ей самой! Потому, что за это время было слишком много всего, чтобы известие о молодой любовнице могло бы хоть на что-то повлиять!.. потому что она тащила меня из раскореженной машины… едва живого… и как, каким чудом-то нашла?! что подсказало?! потому что когда ей предстояло идти к врачу… как его там?.. маммологу… я молился в церкви… первый и последний раз в своей жизни… молился за неё… потому что мы с ней… с ней, а не с тобой… знаем, что такое, когда нечего есть… в самом деле нечего, потому что на последние деньги нужно ребенку покупать мясо на рынке… Потому что это двадцать восемь лет… бóльшая часть моей жизни…

– Ну… я согласен… Это неприятно было бы… Но ведь так у многих… Ничто не длится вечно… Это не я придумал.

– Чушь. У меня – будет. У моей сестры так, например.

– Ну… что сказать… Разные бывают исключения. Не так уж много твоя сестра в браке. Всё впереди.

– Не смей так говорить о моей сестре!

– Странно… Мою семью можно трогать, а твою нет?

– Да. Мою нельзя.

– Несправедливо.

– Несправедливо то, что я трачу на тебя почти два года своей жизни!

Пафос её слов раздражает. Но только потому, что это правда. Я и сам часто думаю – что ей это дает? Наши отношения?.. Несколько раз она уходила: всё, милый! Всё! Мне надоело!.. Но, она возвращалась. Сперва я сходил с ума… Потом стал убеждать себя – это правильно, это справедливо. Но она возвращалась снова. И снова уходила… А я думал: дай ей, Бог, сил не возвращаться… У меня их точно не хватит сказать – всё… пора заканчивать… И сегодня всё, что я могу… лишь подтолкнуть её…

– Ты говоришь так, будто мы расстались.

– Что ты, милый? Нет. Ещё нет.

– Вот ты выражения выбираешь… А как же это тогда будет?

– Ну, как?! Наверное, как всё… сперва то одно, то другое… то я устала, то ты допоздна на работе, но будем реже видеться… Чаще проводить вечера друг без друга… Потихоньку отвыкать.

– Но пока такого не было… Мы каждый, ну, почти каждый вечер вместе. И почти каждую ночь.

– Да. Но, я всё чаще долго не засыпаю.

– Да, я заметил.

– Лежу… смотрю в окно… в потолок… на тебя…

– И?

Она отворачивается. Потом говорит:

– И спрашиваю себя – что я тут делаю?

Я не ожидал таких слов. Мне нечего ей сказать.

– Мне плохо… меня всё раздражает… Пружины, шум за окном, свет этого фонаря… Всё… Мне плохо у тебя… Даже не так. Мне всё чаще плохо рядом с тобой… а без тебя – просто невозможно… Я понимаю, что фонарь тут был всегда… и ты не изменился… Но раньше были бабочки, и всё остальное не имело значения… А сейчас их нет… Их так не хватает, милый… Так не хватает…

Она роняет голову на ладони, а я отворачиваюсь к окну… Я не думал, что будет так трудно всё это слышать… Слышать и продолжать сидеть. Не встать, не подойти к ней, не прекратить одним словом, прикосновением весь этот кошмар… Всё чаще вечера врозь… а два года вместе… мысль, что кто-то будет рядом с ней… она будет украдкой поглядывать на него… потом ловить его взгляды… они будут ехать в такси… и кто кого спросит, куда они едут? К ней? К нему?.. и чтобы всё это было, мне надо отпустить её… ради неё же самой… отказаться… хотя у меня… у меня-то нет ни одной причины, чтобы отказаться от неё…

– Вот интересно, долго ты будешь одна?

– Милый, посмотри на меня. По-твоему, я могу долго оставаться одна? Ты что же думаешь, никто не пытается мне уделить внимание?

– Это совсем другое. Одно дело – ты нравишься, другое – тебе.

– Ну, за пару месяцев точно кто-то найдется.

– Два месяца?! А как же гормоны?

Она смеется.

– Ну, это совсем другое. Пятница. Клуб. Три ночи. Выпито уже три по сто виски… никаких тормозов… И тебе задают вопрос – куда поедем?!

– Вот так просто?!

– Ну, шучу. Нет, конечно… Есть же чудесный телефон. А там – куча номеров… Листаешь… А-а-а-а… вот с этим ничего так, неплохо было…

– И что?! – у меня уже темно перед глазами. – Звонишь?

– Милый, не напрягайся так. Я, если по началу, и буду кого-то искать для секса – буду звонить тебе первому.

– А знаешь, у меня к тебе есть просьба… Если ты решишь расстаться – не звони мне больше… и на мои звонки не отвечай. И не предупреждай меня, что это наш последний вечер. Или ночь… Мне бы не хотелось считать минуты.

Ладно?

– А когда это ты мне звонил? Всегда звонила я. Побешусь, побешусь… потом соскучусь и звоню… И я… на самом деле… даже не знаю… как такое может быть, что мы расстанемся… Я тебе всё прощала… рано или поздно привыкала ко всему… соглашалась… звонки твоих бывших… пусть и просто так они были, но ты с ними разговаривал… твои поездки к жене… твоё невнимание ко мне… Я не знаю, что должно ещё случиться, чтобы я ушла…

На этот раз встаю. Обхожу стол. Обнимаю её за плечи. Целую в волосы.

– Я по тебе тоже всегда скучаю. Не звоню – да. Но скучаю очень. Невозможно просто, это правда.

Её рука притягивает меня.

– Ты мой любимый. Мой родной.

– Моя дорогая.

У неё мягкие губы. Невыносима мысль, что будут целовать кого-то другого.

– Пойдем, – говорю, – уже время. Сейчас начнется.

Но ещё несколько секунд её руки удерживают меня… Её отпустило. Она со мной. Ещё какое-то время мы будем вместе… Впереди у нас ещё немного радости, и много боли… Весь это разговор ничем не закончился. Нам предстоит вновь вернуться к нему. Пройти всё заново и, может быть, сделать, наконец, последний шаг…

В зале гаснет свет. Мы держимся за руки. Она до боли сжимает мне пальцы. Её голова на моем плече. Чудесные волосы. Самые мягкие на свете. Поворачиваюсь к ней. Тут же тянется губами. Моя дорогая.

Её шепот:

– Я люблю тебя.

– А я тебя.

– Как? Как любишь?

– Очень-очень-очень…

Снова прижимается ко мне. Кладет вторую руку на плечо и так же сильно сжимает.

– Нет, – говорит, – ни фига ты меня не любишь… Просто тебе хорошо со мной… Потому и бабочек нету.

Глажу её лицо, целую.

– Давай смотреть фильм, дорогая.

КАК Я СТАЛ ВЗРОСЛЫМ

… иногда мне хочется ответить в разговоре – «А что такое? Не умрешь»…

Я стал взрослым в сорок три года. К тому времени я двадцать один год был женат. У меня было двое детей. Два высших образования и одно незаконченное. Я год просидел без работы и знал, что такое, когда нечего есть. В 90-е годы я потерял магазин, но сохранил жизнь. Построил дом, вырастил огромный каштан. Написал и издал роман. Был преуспевающим адвокатом. Стал вполне влиятельным чиновником. Одна женщина из-за меня ушла от мужа… Но взрослым я стал только в сорок три года.

Именно тогда я впервые принял решение сам. Ни с кем не советуясь. Просто объявил о нём тем, кто в этот момент был рядом и кого это как-то касалось. Принял и исполнил. И когда я говорил о нем, было, наверное, что-то такое в моих интонациях, отчего мне никто не возразил. Наверное, было понятно, что это именно решение, а не повод для обсуждения.

Помню, когда я говорил о своем разводе, о переезде, о доме – каким ему быть, его планировке… вроде, всё это и подавалось как решение… а получалось… не знаю – диалог, обсуждение, компромисс, выход из положения. Всё, что угодно, но от моего первоначального решения, там мало что оставалось…

А тут всё было моё. И это было страшно. Я решил усыпить свою собаку…

Он был со мной почти четырнадцать лет. Появился на моё тридцатилетие. С ним я из молодого человека превратился в мужчину средних лет. А он успел состариться…

Мой пес. Который всех любил, всем радовался. Мой непослушный пес, которого иной раз не дозваться было на улице, но который, однако, никогда не ел без команды «кушать». Мой огромный пес. Самый добродушный в мире. Но он с рождения дочки не отходил от неё, её коляски. Весь напрягался, стоило только кому-то двинуться в её сторону. И угроза в его позе виделась однозначно. Мой маленький пес, который щенком улепётывал от огромного ротвейлера, запрыгивал мне на руки, а потом ещё долго не мог стоять на лапах от пережитого страха. Мой любимый пес, который по звуку лифта чувствовал своих и уже стоял весь напружиненный у входа, подергивал попой, что-то там даже потявкивал, хотя вообще он был большой молчун. Мой ленивый пес, который по утрам приходил в спальню, клал морду на кровать, шумно вздыхал – хотел уже гулять, но стоило ему сказать «ложись», тут же заскакивал и, свернувшись клубком, мог проспать ещё час. Мой хулиганистый зверь, который однажды распатронил и разнес по всей квартире двухкилограммовый пакет муки и, когда я вошел, виновато сидел в углу, переминаясь на месте от радости, что видит меня, но не покидая его. Мой самый интеллигентный пес, который не сгрыз ни одного тапка, туфли, ни вообще чего бы то ни было, но сжевал в промокашку первую заработанную мной тысячу долларов.

Мой пес. Мой любимый зверька. Мой Пунч. Пунчер…

Это не была его кличка. Просто он был боксером. А в боксе есть такой термин «панч». Панч, пунч… невелика разница. Как-то так и пристала…

Всё было, как в учебнике по менеджменту. Информация. Осознание. Решение. Оценка ресурсов и возможностей. Исполнение.

Всё это заняло неделю…

В понедельник вечером мы гуляли. Обычный наш маршрут – по скверу вдоль проспекта. Туда и обратно. Полчаса… И в какой то момент обернувшись, я увидел… а мой пес-то… он ведь не смог поднять лапу… попробовал, но не устоял… и присел, как щенок… Мгновение, взгляд – мой на него, его на меня… Информация. И на самом деле – её много. Просто я не замечал… Не замечал, что ходит он сгорбясь. Что рельеф его тела, это уже давно не упругие, анатомически отлитые мышцы, а просто худоба. Что со своего коврика он поднимается с трудом. А перед лестницей из пяти ступеней стоит, вздыхает, словно набирается сил. Что он давно уже не доедает. Даже мясо в чистом виде. Не слышит звука лифта. Что уже давно он не тянет меня на прогулках куда-то вперед, а всё больше тащится позади. Не делает стойку, увидев других собак, а только, опустив голову, провожает взглядом…

Информация. Её было много. Просто она не доходила до меня. Не замечалась, не складывалась в картину… Год назад ему удалили поджелудочную… Доктор уже тогда предлагал усыпить. Он будет мучиться, сказал он. И вы ничем ему не поможете. Он будет мучиться сам, мучить вас. Его будет тошнить. Наступит недержание. Как вы на всё это будете смотреть?

А тогда смотрели легко. Операция прошла удачно. Никаких метастазов. Почти сразу было видно, что ему стало легче. Он даже немного поправился. Даже что-то там вроде попыток бежать было. И ни о чем плохом думать не хотелось. До сегодняшнего дня.

Что ж, информация у меня была. Полная, исчерпывающая, однозначная. Было понимание. Я только ещё решение не принял.

Я подошел к нему. Присел. Обнял. Слушал, как он вздыхает. Ну, он всегда был любителем повздыхать. К его брылястой морде, со слегка опущенными нижними веками очень шло. Такой вздох, типа, глубокое понимание жизни. Особенно трогательно это выходило, когда его прогоняли от праздничного стола. Отойдет шага на три-четыре. Голова опущена. Слегка обернется. Глаза темные, большие, глубокие. Грустные. Вздохнет и идет дальше – нет в жизни справедливости…

…Совсем нет. Тогда, год назад, это была беседа с врачом. И что бы тогда ни решили… в беседе участвовало несколько. И оно было бы общим… А тут я оказался один…

И я не знаю откуда оно взялось, когда, в какую секунду. Но вдруг осознал его в себе как данность. Только оно. Только такое. Только сейчас… Да, сейчас. Пока жена с дочкой далеко. При них будет невозможно. И при них будет невозможно наблюдать то, о чём предупреждал доктор…

Он вздыхал. А я обнимал его за шею. Крепко-крепко. Боялся встать, отпустить… И, хотя я не знал как, где-то уже был предопределен каждый шаг, и часы тикали. Их было ещё много, этих часов. Но их уже можно было сосчитать…

Мы вернулись домой. Я вымыл ему лапы. Сварил кашу на мясе. Остудил. Накромсал мелкими кусочками вырезку.

– Кушай, – тихо сказал я. Кого я хотел проверить? Его?! Правильность своего решения?! Он сидел и смотрел на меня. Я сделал пригласительный жест рукой. Ну, вот. Теперь ест. Правда, так же без аппетита особого… Я вдруг понял, что мне предстоит его покормить ещё десять раз… Всего десять раз. Сварить кашу. Остудить. Нарезать мясо. Вытереть после еды морду… Десять раз… Почему-то уже тогда знал, что это будет пятница…

Я опустился на пол. Прислонился к стиральной машинке и заплакал. А он не слышал.

Спал я очень плохо. Бесконечная дрема. Погружаешься в сон, но какая-то мысль, и ты снова всплываешь и долго лежишь с открытыми глазами… Ни о чём особо я не думал. Так… что-то вспоминалось, как вспышки… Мелькала какая-то мысль, что своим надо будет как-то сказать… Или наврать? Но это можно жене с дочкой – они далеко и будут только через восемь дней… А вот родителям – не получится… Да, надо что-то говорить… Но, наверное, в последний момент? Да?! Что ещё… подумалось, надо покопаться в интернете… как это всё делается… Но это – завтра. На сегодня хватит решений… И вообще хватит… Я слышал, как он храпел там у себя на коврике… как цокали его когти, когда он переходил с места на место… И ведь он ничего не знает. Я знаю, а он – нет… И мы живем под одной крышей, как раньше, все тринадцать лет… как ещё вчера вечером, сегодня утром… Странное ощущение – живет… сопит… ходит с места на место… выбирает, где лучше… для него всё, как всегда… А на самом деле всё изменилось… Для него изменилось, а он не знает и потому спокойно спит… Для меня – всё останется, но я знаю и нет мне покоя…

Это было в понедельник.

На работу я приехал только к одиннадцати. Я и не думал, что Москва в это время такая пустая. Как же хорошо ехал – небыстро, но и без пробок. Солнце светило. «РетроFM» развлекало меня. Почему бы так всегда не ездить? К одиннадцати? Вот что изменится?! Никто мне не звонит. Ни руководитель, ни подчиненные. Всё идет, всё происходит. Чем подрываться в полседьмого? Что-то там изображать на коврике… типа йоги? И в полвосьмого лететь на работу? Только мельком и увидев жену и дочку?.. А ведь я мог бы поболтать с ними за завтраком. Проводить дочку в школу. Держа за руку, между прочим. О чём-то с ней поболтать? Дома ведь так просто не скажешь: как дела? Что нового? И что она тебе на это ответит? Что-нибудь столь же дежурное?.. А так идешь… а кто это с тобой поздоровался? Из другого класса? А вы дружите со старшеклассниками? Аа-а-а-а, ты с ними в баскетбол играешь… Только ты?.. И ваш разговор пошел, пошел… и нет ничего лучше в такое утро, чем рассказ твоей дочки. Рассказ, который льется уже сам собой без всяких вопросов… А потом ты можешь с женой доехать до «Кофе Хауза» у метро. Выпить по чашке кофе. И тоже немножко поболтать. Не всегда будет такая возможность ведь… Да хотя бы один посидеть. Посмотреть, как просыпается, раскачивается и начинает суетиться город… Или… пойти гулять со своим псом. Любимым псом. Которому уже больше тринадцати лет. Пойти гулять не когда это тебе удобно. И настолько – насколько тебе это удобно. А тогда, когда он проснется. Выспится, потянется, зевая во всю пасть, и в своем хорошем собачьем настроении побежит к тебе, притащит поводок. И вы пойдете туда, куда ему хочется… Понятно – собака в городе должна подстраиваться под хозяина, под ритм его жизни. Но ведь наступает день, когда, наверное, уже ты должен подстраиваться под него? Да?! А когда?.. Я подстроился вчера. А когда надо было? Может быть, год назад?!

Сегодня утром я не стал его будить. Я вышел в коридор. Он уютно спал на своем матрасике в углу. И я подумал, что ничего не случится, если сегодня он выспится. И, уже собранный для прогулки, я ещё почти два часа валялся перед телевизором, щелкал каналами… В девять он сам пришел. Выспавшийся, довольный и, наверное, удивленный такому началу дня.

Мы гуляли. Я никуда не спешил. Не звал его, не тянул. Он шел куда хотел. Обнюхивал, осматривал, оглядывался по сторонам. Делал свои дела. Подолгу стоял, вздыхая. Снова куда-то брел. А я за ним. Иногда он оборачивался – смотрел на меня. Наверное, удивлялся – всё сегодня не так… А я старался не смотреть на него, не встречаться взглядом. Взгляды возвращали бы нас друг к другу, связывали. А то что я решил… требовало забыть всё… Не смотреть, не думать, не вспоминать, не сомневаться… И пусть идут часы, их всё меньше… Скоро всё кончится… Просто будь с ним внимателен и добр… Любить не надо… просто внимание.

Он сам повернулся и побрел к дому…

Уезжая, я всё же обнял его. Мой Пунч.

Я прошел в свой кабинет. Сказал помощнице, чтобы не беспокоили. Свет и тени от полузакрытых жалюзи лежали на полу, стенах, столе. Было уютно. Дым от сигареты медленно поднимался, то исчезая в полосах света, то появляясь в тени. Ничего не хотелось делать. Все проблемы, вопросы, решения были где-то далеко отсюда. Иногда казалось, что их и вовсе нету…

Но в конце концов, я включил компьютер. Набрал в поисковике самый подходящий, как мне казалось, текст… Эта паутина! Это же безумие!!! – два миллиона сайтов!!! Рекомендуют, обсуждают, рекламируют, советуют, сочувствуют, упрекают… А проку-то?! Я всё равно один со своими решениями. А тут – просто инструменты, на выбор…

Я ничего не знал – как это происходит? Куда надо ехать? Что с собой иметь. И вздохнул с облегчением, когда на первом же сайте прочитал: …выедем к вам на дом…

Понадобилось какое-то время, прежде чем я набрал номер. Курил. Думал. Что скажу… ведь надо же, наверное, как-то объяснить… может, предложат провести какие-то обследования… Что я?! Соглашусь? Нет?! как я буду тогда выглядеть в их глазах?! Надо же какие-то бумаги подписать, да?! И у меня могут спросить документы на него… А какие документы? Он – неплановой вязки… Из всех документов у меня только медицинская книжка его…

А всё прошло совсем по-другому. И в то время, когда кто-то внутри меня надеялся, ждал каких-то вопросов, советов, рассказов про чудодейственные лекарства, какого-то элементарного сочувствия, сам я отвечал на вопросы про возраст, про породу, агрессивен ли пес. Про вес.

– А вес-то тут причем?

– От этого зависит стоимость.

О чём я говорю с ней?! Как она вообще выглядит, девушка на том конце провода? Нашла же себе работу, а?!

– Не знаю. Я не взвешивал его.

– А сейчас возможности нет? Вы дома?

– Взвесить? Нет. Нет, я на работе. Это так важно?

– Вы же говорите, боксер? Старый? Будем считать, что меньше двадцати килограммов. Это будет минимальная цена.

Где-то параллельно мне проскакивает мысль – а ведь кому-то это важно, что цена минимальная. Мне вот – неважно. Но между мною и ними нет никакой разницы. Больше денег, меньше – ничего изменить нельзя.

Потом мой голос произносит адрес. День? – Пятница. Ближайшая. Время? – В двенадцать.

Откуда я взял это время? Откуда вообще эта слабость у нас к каким-то датам, часам? Тридцать первое декабря? Понедельник? Начало месяца? Двенадцать дня или двенадцать ночи? Что угодно можно загадывать и планировать – всё равно, кто-то другой всё решит – когда, во сколько, где, как…

– Нет, лучше в час.

– Так в двенадцать или в час?

Безумие! Безумие!!! Ты движешься по заранее определенному маршруту. Что хочешь изменить?! Продлить его жизнь?! Отдалить момент, когда ничего нельзя будет уже изменить?! Хочешь ещё час думать, что ты не убийца, что ли?! И на сколько? На час?! Да ты в своём уме?! А?!

– Да. Давайте в двенадцать.

Вызываю своих начальников отделов. Говорю, что до конца недели меня не будет. Звонить могут в любое время. Буду в Москве. Если что, могу подъехать. Но лучше все вопросы и бумаги отложить до понедельника. Сейчас есть что-то срочное? Нет? Отлично. Всем спасибо.

Звоню в приемную шефа. Сегодня дежурит Ольга. Это хорошо. Она мне нравится. Хочу поговорить с руководителем и отпроситься, но он до конца недели на совещаниях на выезде. Ну и отлично. Ольга, – говорю, – меня не будет. Надеюсь, я ему не понадоблюсь. Но, если что – мне нужно полчаса, чтобы приехать. Да… Ольга… ещё одно… комната для отдыха свободна? Я зайду минут через десять.

Есть у нас такая комната. Для руководителей. Можно посидеть в удобном кресле. Подремать под телевизор. Поговорить о чем-то ни о чем. Можно выпить кофе. Вообще то, можно и просто выпить. Но, по-моему, это делаю один я. Бокал белого вина летом. Или немного виски ближе к вечеру, если не за рулем. Ольга как то сказала, что шеф в курсе моих таких выходок, но у неё сложилось впечатление, что ему это совсем безразлично.

Я сделал большой глоток коньяка… Только и оставалось, что стоять у окна. Солнце… белый асфальт… люди… какой огромный город… сколько мыслей, слов, желаний, надежд, отчаяния, потерь… Но мы ни о ком ничего не знаем… Калейдоскоп судеб обращается во что-то бесцветное…

Откидываюсь на кресле. Ещё глоток. Вот его я уже чувствую. Тяжелеет лицо.

– Что с вами? – это Ольга.

Я слышал, как она входила. Но даже не открыл глаза. Не хотелось шевелиться.

– Так. Ничего особенного.

Мы долго молчим. Чувствую, как она ждет. Заставляю себя поднять голову и посмотреть на неё. Интересно, что она видит в моем лице, кроме двух больших глотков коньяка? Но в её глазах нет осуждения, только внимание. По-моему, я ей нравлюсь.

– Что случилось? Я что-то могу для вас сделать?

– Кофе, если не сложно. А лучше – просто посидите. До меня только дошло, что я уже не только всё понял, всё решил… я уже и всё организовал. И мне осталось просто как-то прожить трое суток. Протянуть семьдесят два часа… И ему тоже… И сейчас я не выдержу. Начну рассказывать. Бессвязно, перескакивая с одного на другое. Со слезами и соплями. С бессмысленными вопросами – типа, а как быть?! И уж если так… пусть сейчас со мной будет Ольга. Ольга, которая не моя подчиненная, не моя начальница. Не жена мне и не любовница. Ольга, которая просто хорошо ко мне относится.

– У вас что-то дома случилось?

– Нет.

– Тогда что же?

– Нет, Ольга… ещё не случилось.

– В смысле?

– Ольга, – говорю я, – Ольга…

Что я хочу от неё?! Сочувствия? Просто рассказать? Выдать свою страшную тайну? Услышать оправдание себе? Чтобы мне стало легче жить? Чтобы разделить с ней это всё? Втянуть её, будто и она причастна теперь к этому решению? Что хочу?!. но я рассказываю…

…Как мы бегали с ним… как прохожие останавливались посмотреть на него… как он порвал кожаный ошейник на площадке – так рвался на задержание… как он встречал нас после отпуска – не знал, к кому первому прыгать… как любил забраться на застеленную кровать и свернуться там калачиком, коситься на тебя глазами, чуть приподняв морду – прогонят? Нет?.. как ронял дочку в густую осеннюю листву и тыкался мордой, пытаясь помочь ей встать… всё рассказываю… и про звонок часом раньше в клинику… и что до конца недели меня не будет… Зачем ей это всё?! У неё что, нет своих забот и проблем? Может спросить лучше о них? Но она молча слушает меня. То ставя передо мной кофе, который я не пью, то поднося бумажную салфетку… Да ещё вызывает мне такси… Конечно, ничего не случится, если вас не будет эти дни… Конечно, вам надо побыть с ним… Конечно, это трудное решение… Может быть, я так не смогла бы… Но это не упрек… И правильно, что это сейчас… что никому не говорите, не перекладываете на них… Наверняка, он был счастлив с вами…

…«Счастлив с вами»… Эти слова мне ещё придется услышать позже. Лучше бы она их не произносила.

– Как в песне, – говорю я, – ежели кто холит её и нежит, так это тот, кто потом зарежет.

– Зачем вы так? Это совсем другое.

Я не говорю вслух, но думаю – а что? Убийство может быть другим? Это же не война?! Это же близкое тебе существо… Тот, кто никогда ничего тебе плохого не сделал?! Ведь в самом деле не сделал! Никого такого другого нет… «Убийство»?! Я сказал это слово?! Вот он и ответ… зачем и почему я с ней говорю. И что хочу услышать… Что скажет… Как называется то, что я собираюсь сделать?! Если смотреть на это со стороны?! Так что это, а?!

Я не сказал этого слова. Ольга и так догадалась. Она качает головой. Нет… это не так… и никто не может вам так сказать… Но если вам пришло это в голову… всё, что я могу посоветовать… сходите в церковь?!

– И что я там скажу? Попрошу прощения? Или разрешения?

– Не знаю… Просто побудьте там… и мысли, и слова сами придут… Вам будет легче.

Церковь. Да, точно. Почему мне самому не приходило в голову?! Но это завтра, или послезавтра – я редко посещаю церковь – когда уже совсем некуда податься…

Такси приехало. Сижу ещё пару минут. Не хочется уезжать.

– Вы пишите, если что… ладно? Звоните в любое время.

– Спасибо, Ольга.

Недалеко от дома, у метро, я захожу в кафе. Просто посидеть, прикинуть – что сделал, а что ещё предстоит… И всё мне более-менее понятно… И понятно, что я буду делать оставшееся время. Буду дома. Буду с Пунчем. Просто будем рядом. До самой пятницы… А там… там – как оно будет… И дел у меня нет никаких. Вот только сегодня надо сказать родителям. И, наверное, сыну… А жене с дочкой напишу потом… А что сказать-то?! Я не знаю что, но говорить надо, и набираю номер. Несколько гудков, и на том конце папин голос:

– А я как раз тебе хотел звонить, но думал подождать обеда. Вдруг какие-то совещания.

– Нет, пап. Ничего такого. А что ты хотел?

И он рассказывает мне о каких то проблемах с подрядчиками… что то там из договора цитирует… Почему у него такой бестолковый юрист? Вроде, и зарплата приличная?! Могу, конечно, чего-то не понимать – папа умеет рассказывать однобоко – только то, что в его пользу, но, по-моему, вопрос очевидный и простой. Полно судебной практики на эту тему. Надо бы всё это остановить, сказать главное. Но я молчу. Слушаю в пол-уха. Как то реагирую. Говорю, что проблем нет… Как сказать-то ему?!.. Ведь он даже не догадывается, что этот его вопрос… сколько там денег?.. тысяч двести? Что он сказал?.. ну, типа того… Это же не вопрос в сравнении с тем, из-за чего звоню я… И когда я скажу, ему тоже весь этот спор станет неинтересен… Интересно, а какая должна быть сумма, чтобы эти вопросы стали равнозначными?!.. Бред… так можно двинуться… О чём я думаю?!.. Да, но сейчас папе его вопрос кажется важным… а мне совсем нет… Просто именно сейчас он знает об этой жизни меньше меня, вот и всё…

– Пап, – говорю я, – давай твой юрист позвонит мне на следующей неделе. Мы увидимся, я ему всё расскажу. Ладно?

– Конечно. Когда? В понедельник? Во вторник?

– Папа…

– Не понял… Во вторник?

– Папа, – ещё раз говорю я, и голос мой срывается, – папа, ты где сейчас?

– В офисе. А что? Что у тебя с голосом?

Ну вот. Я начал, и самое сложное позади. Делаю ещё вдох и вываливаю всё. По-моему, получилось коротко и ясно. Но он не сразу понял. Что-то переспросил.

– Папа, ты извини. Мне всё это сложно повторять, а ты же ведь всё услышал?.. в пятницу… и ничего не говори мне, ладно?

Он отвечает после долгой паузы:

– Ты не хочешь приехать к нам?

– Нет. Буду тут. Взял отгулы до конца недели.

Слова ничего не меняют, но сказать «с ним» я не мог. Отец его очень любит… Они вообще с ним большие друзья. Да, именно друзья. Я хозяин. Меня он слушает. Выполняет мои команды. А с ним… ну, они, правда, на равных. И сколько радости всегда, когда отец приезжает. Весь изогнется, попой крутит, подскакивает. Только ему ставит лапы на грудь и пытается лизнуть в лицо. Хотя нет. В лицо ещё целует дочку. Но тут он старший. Снисходительно старший… И сказать «с ним» – это боль. Лучше – «тут»… Я и не знал, что во мне столько деликатности…

– Папа, – повторяю я, – я буду тут эти дни. В субботу приеду к вам на дачу.

– Я понял… Маме ты скажешь?

– Слушай, ну я уже сказал тебе. С меня хватит… Ещё своим надо написать.

– Хорошо.

– Ладно, пап… я позвоню в субботу, когда буду выезжать.

– Да, конечно.

– Пока, – и я отключаю мобильник…

Всё. Теперь всё. Остается просто ждать… Сейчас пять вечера. Вторник… Ещё шестьдесят семь часов… восемь прогулок… восемь кормлений… Это много?! – Это очень много!!!.. Это мало?! Это очень мало… почти ничего…

Ещё пятьдесят коньяка. Сколько я выпью за эти шестьдесят семь часов? Что будут делать в это время те, кому я рассказал?.. А те, кто ещё не знает?.. А те, кто вообще ничего об этом моем решении, о моем Пунче, обо мне ничего не знают?! Они куда-то идут… что-то делают… на что-то рассчитывают… что-то решают… что-то у них получается в их жизни… что-то нет… Но все они – мимо, мимо… Мне нужно как-то прожить эти без малого трое суток…

Уже совсем поздно вечером я сижу на полу, привалясь к дивану. Что-то смотрю в телевизоре. Просто фон в моей пустоте… Пунч рядом. Положил мне голову на колени. Моргает, ворочает своими глазами. Вздыхает… Он всегда чувствует настроение. Моё. Жены. Папы. Вот так же придет, положит голову тебе на колени и вздыхает. Смотрит на тебя снизу вверх, чуть подергивая хвостом… Я перебираю ему шкуру на загривке. Её можно собрать в многочисленные складки, как у шарпея. Жесткая шерсть. Белая птичка на рыжем. Совершенно симметричная. Он вообще необыкновенно красив. Высокий, стройный, атлетичный. В белых носочках и с белой полоской на лбу. И с этой птичкой… Несколько раз нам предлагали его вязать. Но, узнав, что он неплановый, отказывались. Впрочем, у него с этим всё было хорошо… Да, он незаконнорожденный. И, если бы не случайность, последовал бы за всем пометом… Эта случайность разделила их на тринадцать лет…

Когда мне его принесли, его звали Лестер. Совершенно дурацкое имя. Уже через два дня я придумал другое – Лектор. Людоед Лектор. Он очень любил все эти игры – накинуться и пожирать тебя. В шутку, конечно. И с самого начала поразил своим умом. Кушать по команде я его научил в первый же день. Вот так вот… В общем, Людоед Лектор он и есть Людоед Лектор.

Я перебираю ему шкуру на холке, и он погружается в дрему от удовольствия. Что-то происходит на экране телевизора. Колышутся занавески у открытого балкона. Остывающий воздух волнами проникает в комнату… Сидеть бы так… долго-долго… гладить его… А ведь у меня тринадцать лет была такая возможность… Ну так я и гладил… Но, наверное, недостаточно? А теперь что? Хочешь за два дня нагладиться? Или ему дать то, чего недодал?! Стыдно, да?!..

Наверное, так начинается шизофрения – с беседы с самим собой. В качестве обвинителя и защитника. И при этом, есть ещё ты сам – обвиняемый и подзащитный в одном лице… Раздвоение, если не растроение личности… Или это очередная порция коньяка?.. Отчего-то вдруг вспомнилось, как он впервые увидел снег… боялся на него ступить… тявкал из подъезда… подпрыгивал на лапах от непривычных ощущений… Пунч… Мой Пунч…

Он уходит в свой угол. У него вообще-то много излюбленных мест в квартире – по ночам ходит с одного на другое. Но сейчас мне бы хотелось, что бы он ещё полежал со мной рядом…

Поздно ночью от Ольги приходит смс:

«Как вы?»

«Более-менее. Спасибо».

«Вы пишите мне. В любое время».

«Обязательно».

Кажется, мне немного легче.

На следующий день – в среду… я вообще-то никогда особо за днями недели не слежу… вот в эту неделю только точно знал – когда был вторник и когда настанет пятница… так вот, в среду я был в церкви.

После прогулки и кормления, вышел к метро, хотел выпить чашку кофе и зайти в «Азбуку вкуса» купить виски. А оказался в церкви. Это немногим дальше. Так вот странно как-то случилось.

Я вообще-то не хожу в церковь. Не скажу, что я атеист, но моя вера – она какая-то странная. Когда от меня – что от меня?! – ни от кого уже ничего не зависит. Когда только и остается, что ждать… и верить, и надеяться… И я был в церкви всего-то раза два-три. Не знаю молитв, не умею креститься – вхожу, просто кланяюсь. И всегда мне приходится спрашивать, где за здравие, а где за упокой…

Я набрал много свечей. Что-то бросил на храм. И долго стоял. У одного алтаря. У другого. Всех вспоминал. Кто рядом. И кого уже нет. И о ком только слышал. Старался не забыть никого… Чего я здесь-то хотел?! О чём просил?! Просто плакал. Извинялся… за то, что вот такой я… За то, что всем вокруг только плохо от меня… За то, что живу неправильно… Нет, я ничего не просил… извинялся… Единственное место, куда можно прийти, когда больше идти некуда… И можешь плакать сколько хочешь… над другими… над собой… над жизнью… никто не осудит…

Вернувшись домой, я застал там сына. Он был в своей комнате. Что-то высматривал на книжных полках. Уже около года он не живет с нами. С двумя какими-то приятелями из института снимают квартиру. Типа, как в Америке. Я видел их как-то пару раз – вроде, ничего так ребята.

Пунч стоял возле него, опустив голову. Хвостик слегка подрагивает.

Сыну было семь, когда он у нас появился. Помню, поначалу он несколько раз прятался от щенка в комнате, запирался, кричал, что не выйдет. «Он меня кусает». Ну а тот тоже дурень ещё – зубы как иголочки, и сам не знает, что может больно прикусить… Ничего, потом в снегу часами сражались.

Так ничего и не взяв, сын выходит. Думаю, он вообще не за книжками приезжал.

– Привет, – говорю я и прохожу на кухню. Хорошо, что сейчас я без виски.

– Привет, – отвечает он.

Лишь мельком вижу его лицо. Глаза красные. Интересно, что он думает обо мне? И скажет ли когда-нибудь?! Бессмысленно стою у окна. Входная дверь не хлопает. Что-то там цокает когтями по паркету пес. Кажется, сын ему что-то шепчет. Минута, другая. Уходи же ты уже, а?! Слышу, как открывается дверь.

– Пока, пап.

– Пока, – я не выхожу.

– Да… хотел сказать… гулять с ним сейчас не надо. Дедушка с бабушкой заезжали. Они выходили.

Всё же выглядываю в коридор. Ну, а что я прячусь? Что-то изменится?!

Сын не смотрит на меня. Ещё раз треплет Пунча по загривку. Он бы и обнял его. Но не хочет при мне. Уходит.

В бутылке виски осталась ещё пара глотков. Закусываю яблоком. Выхожу на балкон. Закуриваю. Наблюдаю, как сын садится в свой SAAB. Всегда ему нравилась эта машина. Жена отдала, когда купили ей новую. Пунч рядом. Тоже что-то высматривает… Все приехали к нему сегодня. Попрощались. В оставшееся время мы будем вдвоем… Что у него осталось? Несколько кормлений, сон… несколько прогулок… и моё общество… И всё ведь?! Что за день?!

Мы возвращаемся в комнату. Где-то проносится мысль… а дочку… дочку, которую он ронял в кучи листьев и пытался поднять носом и только смешил её этим… он же её вообще не увидит… и жену не увидит… Она, может, и была против собаки… в принципе против… но я знаю, что подругам рассказывала, какой он умный, и как здорово, что он есть. Она носила его маленьким на руках… Это уже его прошлое…

Даже удивительно, сколько у человека слёз…

Вечером звонит папа. Ожидаемо. Через этот разговор нужно пройти. Я понимаю его. Но и он пусть поймет меня и моё молчание. Я буду просто слушать.

– …Мы сегодня заезжали днем…

Просто слушать.

– …Так радовался… наш старичок…

…Мимо… всё мимо…

– …Погуляли… поел с аппетитом…

…Просто фон… эти слова не имеют ко мне отношения… звучат в стороне…

– …Столько вспомнилось всего… Знаешь…

…Папа, только не спроси, не скажи… а может, не стоит?!

– Знаешь, может тебе всё же приехать к нам в пятницу? На дачу? Ну что ты там будешь один?

Он не хотел. Мы оба это понимаем. И мне, и ему тяжело. И он заботится обо мне… Но он признал… в пятницу… я останусь один… Хотя, наверное, просто хотел меня поддержать.

– Нет, папа. В субботу. Как договорились.

– У тебя точно всё нормально?

Странно, как иногда обычные слова вдруг приобретают иную окраску и смысл. Как бывают неуместны… Вот это вот слово «нормально»… Но других нет.

– Да, папа. У меня всё нормально… Я ещё позвоню. Пока.

– Пока.

…Сейчас среда. Десять вечера. Позади сорок восемь часов. Впереди тридцать восемь. Вечность и ничто. Забвение и память… Через тридцать восемь часов моя жизнь станет другой. Весь мир внутри и снаружи изменится. И никогда уже не будет таким, как раньше. Я это чувствую. Он уже изменился. В нем появилось моё решение… Спать…

Глубокой ночью пишу смс.

«Ольга, спасибо, что разрешили мне писать вам. Ничего, что так поздно?»

«Что вы? Я рада вашему смс. Всё равно не сплю. Как вы?»

«Неплохо».

«Можно вопрос?»

«Конечно».

«Как он?»

Долго читаю. И раз и ещё раз. И ещё. И думаю. Думаю, думаю.

«Он сопит на своём коврике. По-моему, он ничего не понимает».

«Держитесь».

И уже утром я прочитал её последнее смс.

«Думаю о вас. Всё время думаю о вас обоих. Хотя его и не знаю… Бедные вы, бедные».

Четверг был во всём обычным днем. Во всём, кроме того, что я всё считал… Утром всего было по четыре – четыре прогулки, четыре кормления. В одиннадцать – по три… В два часа дня – по два… К пяти вечера я уже изрядно выпил. Но всё равно сходил в магазин за виски и колой… А ещё было много размышлений. О пятнице. Нет, не о пятнице. О завтрашнем дне. И это большая разница… Нет, я ничего не передумал. Просто… это должен был быть такой день… ничего в нем не должно было быть лишнего. А ещё… этот день от меня не зависел. И я ничего о нём не знал. Как и что… Но всё время думал.

И много переписывался с Ольгой.

«Что вы делаете?»

«Если честно, то пью».

«Может, это и правильно. Только не очень сильно. Хорошо?»

«Поздно, Ольга».

«Я рада, что вы шутите. Так и вижу ваше лицо. Вы всегда надо всем смеетесь».

«Спасибо».

«Хотите, я приеду вечером? Посидим немного в кафе?»

«Вы извините. Но только не сегодня».

«Я не то что-то сказала, да?»

«Всё хорошо».

… ... … ... … ... … ...

«Про меня спрашивают?»

«Да. Очень много. Вы всем нужны».

«Что говорите?»

«Что у вас дела. Вы в разъездах до понедельника. Просили не беспокоить даже по мобильному».

«Спасибо. Но, кажется, в выходные мне предстоит думать, что наврать в понедельник».

«Сомневаюсь, чтобы кто-то, кроме первого, посмел задать вам такой вопрос».

«Не преувеличивайте».

«Я не преувеличиваю».

«То есть? Я ужасно крут?»

«Типа того».

«А первый?»

«Его самого нет. Какие-то дела».

«Надеюсь, не такие, как у меня».

«Не нужно так. Не мучайте себя. Это же не вы решили».

«А кто?»

«Кто-то другой. За вас. За нас всех».

«Бог или Дьявол?»

«Перестаньте богохульствовать. Не люблю».

… ... … ... … ... …

И уже вечером.

«Вчера говорила с мамой».

«Интересно. Вы это к чему?»

«Спрашивала её про Чару. Сама я плохо её помню».

«Это ваша собака?»

«Да. Давно».

«…И что?»

«Говорила… если бы знала наперед, как она будет умирать… усыпила бы».

«Так себе утешение… Вы правда, столько думаете об этом?»

«Да. Сегодня вечером была в церкви. Молилась за вас».

В этом месте переписки мне захотелось выкинуться из окна. Как же всё это может быть?! Вот это всё?! В одном месте?! Моё решение? Церковь? Ольга в ней? Мой Пунч? Её молитва? Его тринадцать лет? Оставшиеся тринадцать часов? Вообще, весь завтрашний день? Кто всё это придумал?

«И что? Меня простят… там?»

«Нет… Но вас там и не осудят».

«А вы? Вы простите?»

«Я молилась за вас… Это ответ?»

«Да… Спокойной ночи, Ольга».

«Спокойной ночи. Вам обоим… Завтра я с утра на телефоне. Для вас. В любое время».

«Я знаю. Спасибо, Ольга».

Пятница, 9.00 утра. На самом деле я проснулся намного раньше. Сразу открыл глаза… И долго лежал, наблюдая, как серая муть за окном превращается сначала в белое, а потом в голубое ясное утро. Солнце… А потом, пока я делал зарядку… нет, не было в ней никакого сакрального смысла или он мне не был известен… просто не хотелось быть свиньей… пока потом умывался, принимал душ, брился, набежали облака. И день стал серым и ветреным.

Мы гуляли. Он делал свои дела. Обычные дела. Как ни в чём не бывало… Я уже знал, что получаса ему более чем достаточно.

Потом мы мыли с ним лапы. Как всегда вздыхал. Кушали. Он – свою кашу с мясом. А я кое-как впихнул в себя пару яиц всмятку и запил холодным чаем. Ну нельзя же употреблять виски на совсем пустой-то желудок?!

Я вычесывал его резиновой рукавицей. Нет, никаких мыслей о том, как встречают казнь по рассказам Достоевского не было. Всяких этих хороших завтраков с бокалом вина, сигаретой. Чистого белья. Цирюльника и священника. Просто ему это всегда нравилось. Опускал голову, сопел и только дрожь от удовольствия, как у людей мурашки, пробегала по телу. Мог так стоять, наверное, час…

Но эти мысли пришли. И я не мог понять, что мне делать? Остановиться, чтобы не было этого страшного сходства?! Или продолжать?! Ведь он ничего не знает. Для него – это обычная процедура, обычного дня…

…Последний раз…

Я как-то не успел подумать, что и последняя прогулка, и последнее кормление… уже в прошлом…

Смс от Ольги:

«Я тут… Я – с вами».

«Я знаю. Скажите что-нибудь?»

«Поверьте… Вы избавляете его».

«Правда?»

«Конечно».

Пятница. 10.30. Пунч спит. А у меня кончилась кола. Ещё бы – столько пить?! Но я – трезв.

Когда я выхожу из квартиры, он поднимает на меня голову.

– Спи, малыш. Спи. Я скоро.

И я правда спешу. Мой расчет прост. Две минуты туда. Две там. Две обратно. Будем считать десять… Десть украденных у нас с ним минут. Но ведь он спит?! А мне так будет чуть проще.

Но у ларька заминка. Две девчонки у окошка. Что-то там выясняют у продавца, считают какую-то мелочь. Лица уже вполне девушек, а вот так… когда в себе… когда не надо на показ… совсем ещё детские. Напряженные, раскрасневшиеся… и неловко им, и возможности явно отстают от желаний. Что-то комбинируют. «…а если две пачки вот того… и пакет этого… и вот это… это сколько получится…» Как я понимаю – мороженое, чипсы и какая-то вода… Почемуто мне приятна мысль, что не пиво… Но время… минуты бегут… Девочки! Их же не вернуть!?

– Барышни, – говорю, – можно я без сдачи? А?! Очень спешу.

По их взглядам понятно, что они обо мне думают. Алкоголик. Душа горит и страждет. Но отходят. Я беру двухлитровую колу. Отдаю пятьсот рублей. Наклоняюсь к самому окошку, чтобы девчонки не слышали. Продавец меня знает – часто покупаю тут сигареты.

– У меня просьба. Здесь же больше? Я сейчас уйду… скажите девочкам, что вы неправильно посчитали, и на самом деле – им на всё хватает. Ладно?

Он смотрит на меня. На них.

– Девочки, – говорю, – хорошие. Вежливые, скромные… И не пиво же покупают?

– Ай! Да! Это да! Таких иногда вижу.

– Спасибо.

Отхожу. Бросаю взгляд на девчонок. На лицах досада, граничащая с отчаянием. Пикник у них там, что ли? Опаздывают?! И не знают, что придумать… Надеюсь, всё будет как надо… Это я что?! Грехи замаливаю?! Пытаюсь откупиться?! Хоть что-то хорошее сделать?!

…Редкие тяжелые капли дождя… одежду пробивают сразу…

Пятница. 11.00. Пунч спит. Я на кухне. В бокале виски с колой и льдом. Кола была теплой. Жду, когда мой микс охладится… В этот раз соотношение один к двум. Обычно один к трем… Слышу, как трескается от перепада температуры лед… Я не спешу… Мне совсем уже некуда спешить… Пара больших глотков. Выхожу на балкон. Закуриваю… Ну вот… я и пьян… И только внутри что-то не отпускает, не дает расслабиться… Ожидание… Странное ощущение… и пьян, и трезв…

Удивительно… но я не знаю, чем занять этот бесконечный час. У меня нет мыслей о будущем. Нет воспоминаний о прошлом. Нет надежд. Нет сожалений. Пусто… Я живу только этой минутой. Солнцем, которое только что снова выглянуло. Стремительно исчезающей под его лучами каплей дождя на перилах. Тихим шипением пузырьков в бокале. Вон теми двумя фигурками на тротуаре. Это же те девчонки, да?! Удачи вам! Монотонным гулом автомобильной пробки на проспекте. Прорезающим его звуками клаксонов. Зеленью газона перед домом и тропинкой на нем. Несколькими голубями, описывающими широкий круг. Дымом моей сигареты. Пощипывающим язык глотком коктейля. Стоять бы так и стоять. Сколько раз хотел завести себе складной стул на балконе… Но пыли много… Надо, наверное, как и говорит жена, застеклить его… Интересно, как они там?.. Наверное, только просыпаются?.. Сколько у них сейчас времени? Если правильно помню – восемь утра… Надеюсь, дочка подучилась плавать… Надо её отдать с осени на занятия… Кстати, новый клуб открылся с бассейном… Заеду – посмотрю…

От всего этого бреда меня отвлекает ольгино смс:

«..?»

«Ещё нет», – пишу я. Убираю телефон в карман. Вновь опускаю глаза вниз, на улицу… Уже – да.

Пятница. 11.50… уже да… Этот автомобиль замечаю сразу. Это не наш. Не нашего двора. Все машины у дома известны. Примелькались. Вот тот «Лексус» и «Мерседес», это кто-то из фирмы в нашем доме. Паркетом торгуют. Так себе машинки. Старенькие. Вот этот «Мондео», это нашего соседа этажом ниже… Вот тот «Шевроле»… тоже кто-то из нашего дома. Почти всегда на приколе стоит… А это грузовичок «Рено»… это чужое… и это к нам…

Но у нас же ещё десять минут?! Доктор?! Нельзя!!! Вы не имеете права!!! Вы не можете подняться раньше!!! Вы же не скорая помощь!!! Я вызывал на двенадцать… у нас ещё десять минут!!! Какие десять минут?! Всё же кончено… осталась формальность… Остановить? Не открыть? Отдать деньги, и пусть уезжает?.. Но всё будет как заведено… и я ничего не сделаю… Обреченный на казнь может броситься вправо… влево… ещё что-то сделать… Но он покорно идет…

Мир уплывает. Лишь три точки остаются в нем. Три точки в искривленном пространстве. Машина, я… Пунч… Машина – я – Пунч… Через несколько минут мы сойдемся в одну… Ничего нет…

Деревянные ноги едва вносят в комнату. Озноб. Руки, колени. И кажется, сердце проломит сейчас грудную клетку… Коридор… Сумрак… Он храпит… Звук лифта… Как же долго… Остановился… Но это не у нас… Снова лифт… И знаю точно, куда он едет… А Пунч всё спит… Двери лифта… Я слышу как они закрылись… Тишина… Тишина… Тишина… Не к нам?!

Пятница. 12.00… К нам… Звонок… а звенит, как обычно, надо же?! Пунч не слышит. Просыпается, лишь когда я открываю дверь и свет с лестничной клетки накрывает его. Поднимает голову. Их глаза встречаются… Или мне это просто кажется?

Он встает навстречу с трудом. Но хвостик его весело подергивается. Любит он, любит гостей. Обнюхивает руку доктора, его чемоданчик. Что там? Сопит, чихает. Снова носом к чемодану. Что там такое?.. Доктор смотрит на него.

– Совсем старенький, – говорит, – сколько ему? У меня в справке сказано тринадцать?

– Да, – у меня срывается голос. Откашливаюсь, – даже чуть больше.

– Для боксера… да ещё в городе… это много. Обычно девять, десять… Ну, одиннадцать.

– Ну вот… А у нас вот так.

Доктор ещё смотрит на него какое-то время. Не отводит руку. Не убирает чемодан… А я на доктора. Ничем не запоминающееся лицо. Мужчина средних лет. Немного, наверное, моложе меня… И совсем не палач… Впрочем, кто тут палач… это вопрос…

– Лапу поднять может?

– Нет… Уже нет…

– Я и думаю… Видите, как спина сгорблена? Ему очень больно.

– Думаете?

– Знаю.

– Или это вы для меня говорите?

– Послушайте, – теперь он смотрит на меня, – это ваша собака… Только вам решать… Но, поверьте… он очень мучается… и ничего нельзя сделать… Такое бывает и у людей…

– Я не хотел вас обидеть. Просто… не знаю…

Он кивает.

– Куда можно пройти?

Я жестом приглашаю его в комнату. Облака разбежались, и она вновь залита светом. Доктор проходит. Пунч не отступает от его чемоданчика. Да что же он такое нашел? На меня бы взглянул…

– Доктор, я, наверное, должен показать какие-то документы?

– Какие?

– Ну… на него… Что это мой пес… Что не украл…

– И так видно… коврик… миска… игрушки… Думаю, ему повезло с хозяевами?

– Спасибо, доктор. Но я что-то сомневаюсь…

– А вы не сомневайтесь. Я много видел… Счастливую собаку сразу узнаешь… Скажите, вы точно решили?

Я киваю головой. И я не буду пытаться бежать ни вправо, ни влево… Я иду, куда ведут…

– Знаете, – говорит доктор, – никогда не могу найти слов… Два-три вызова в неделю… а вот найти слов не могу… Но то, что вы решили – правильно… Собаки ведь не говорят, как им…

Киваю головой. Кому? Себе? Ему?

– Вы не хотите виски? Можно со льдом? С колой?

– Нет. Спасибо. А вы – выпейте.

Что я и делаю.

– Скажите, ему будет больно?

– Нет, конечно. Что вы… Снотворное. Потом – специальный препарат… Останавливает сердце… Как он к уколам?

– Очень спокойно, доктор. Вы знаете, он вообще, очень терпеливый пес… Сколько ему этих уколов переделали…

– Хотите ещё с ним побыть? Я могу выйти на балкон?

Присаживаюсь. Обнимаю его. У него по-прежнему мощная шея. Прижимаюсь. Сильно-сильно… И что-то обрывается внутри.

– Нет, доктор. Не уходите… Давайте.

Пунч пару раз глубоко вздыхает. Наверное, укол… Мой малыш… Мой чудесный, терпеливый пес… Самый лучший на свете…

Он как-то быстро обмяк в моих руках. Заскользил вниз. Лапы разъехались. Он ещё попытался их собрать, как-то сесть, но не смог. Вздохнул. Лег. Глаза закрыты. Я посмотрел на доктора.

– Я не сказал, да? Это наркоз… в вену… он действует намного сильнее… – и он вышел на балкон.

Ненавижу. Меня обманули. Я не успел ему сказать всего…

… во всем моем плане только этого и не предусмотрел – наркоз будет в вену…

Он тихо дышал. Я лежал рядом. Обнимал его. Чувствовал, как покалывает кожу его шерсть… Мы будем так лежать долго-долго… Наркоз пройдет… пойдем на улицу… завтра поедем на дачу… будешь греться на солнышке… Мой дорогой… Я люблю тебя… Ты мне веришь?.. Прости меня… Прости…

Доктор тронул меня за плечо.

– Вам, наверное, лучше уйти пока. Я позову.

Ещё раз прижимаюсь к нему. Целую в сухой горячий нос. Помню, в один из дней, в самом начале, когда его подарили… как-то утром поцеловал его в нос… А он только проснулся. И нос не мокрый, а сухой. Перепугался, рванул к врачу. С дороги звоню приятелю-собачнику, что делать?! Тот только смеялся…

Выхожу на балкон. Внутри пусто. Пусто настолько, что кажется меня и самого нет. Стараюсь не заглядывать в комнату, даже не оборачиваться, но, каким-то, даже не боковым, а затылочным зрением вижу, как доктор склонился над ним со стетоскопом. Что-то слушает… Это уже не имеет ко мне отношения. Полторы минуты как не имеет никакого отношения. Всё в прошлом. Закончились тринадцать с лишним лет моей жизни…

Доктор стоит рядом.

– Вы извините, доктор, я пока не пойду в комнату. Деньги там на столе. Спасибо вам.

– Да. Я видел. Сейчас уеду. Вы не угостите сигаретой?

– Конечно, – протягиваю я ему пачку.

– Вы не тревожьтесь, – говорит он, – его кремируют.

– Спасибо, доктор… Я уже сам хотел спросить. Правда, кремируют?

– Не думайте о нас плохо.

– Я и не думаю.

– Вы что сегодня будете делать? Вам лучше не оставаться одному.

– Да. Вы уедете… и следом я.

Мы входим в комнату. Он лежит, как я его и оставил. Но это уже не мой пес. Не мой Пунч… Что-то совсем чужое. Инородное. Лишнее тут и неуместное в этой жизни… Не имеющее ко мне никакого отношения.

Доктор достает какую-то пеленку. Говорит – завернуть. Мне кажется, она будет мала. Приношу ему простынь. Но я не хочу видеть, как он его будет заворачивать… Стою на балконе, пока не хлопнула дверь…

Возвращаюсь. Набираю смс. «Ну, вот и всё». Отправляю в два адреса. Ольге и маме. Почему-то именно маме. Наверное, хочется стать маленьким. И снова к ней на руки. И всё забыть. Она отвечает первой: «Мы с тобой. И мы тебя очень любим, дорогой мой».

Ну, да. Говорю я себе. Любите… А за что?! А?!

Потом пишет Ольга: «Вы не хотите выбраться куда-нибудь?» Пишу в ответ: «Хочу. Составите компанию?» – «Конечно. Буду рада».

Умываюсь. Собираюсь уходить. Вспоминаю ещё об одном важном деле. Под столом в комнате большая сумка. Запихиваю в неё его коврик. Поводок. Оба. Длинный и короткий. Ошейники. Кожаный и два металлических. Миску. Подставку под неё. Его шампуни. Какие-то лекарства. Рукавицы для расчесывания. Жиловые кости. Игрушки. Всё, что вижу. Что имеет отношение к нему… Бросить сумку в мусорный бак не поворачивается рука. Просто ставлю рядом…

Пятница. 13.30 и позже. Мы встретились в каком то кафе на Кузнецком мосту. Она пила «Мартини», я – виски. Что-то меня пробило поговорить о работе… проект какого-то постановления… вдруг показалось очень важным что-то изменить в тексте… Гуляли. Цветы ей подарил зачем-то. Хризантемы. Сидели в каком-то подвале у «Ленкома». И снова я пил виски… Потом ресторан на Каретном ряду… «Рататуй», что ли? Почему-то очень хотелось с ней там поужинать. Посидеть в темном зале с пианисткой… И опять виски… Кажется, она останавливала меня. Но как-то не настойчиво… И ещё билеты хотел купить. На «Шум за сценой». Лучшей комедии не видел. Потащил её к театральным кассам, но билетов не было… Где то ещё гуляли… Последнее, что хоть как-то помню… такси… расслабило… уткнулся ей в плечо… кажется, даже, плакал… Не помню… а она меня гладила…

…В ту ночь он спал беспокойно. Всё вздыхал. Всё ходил-бродил по комнатам, искал – где удобнее… И его когти цокали по паркету… Под утро пришел ко мне. Положил голову на кровать. Вздохнул. Я почувствовал его дыхание. Наверное, уже время идти гулять с ним.

Я закричал и проснулся. Его не было. Меня трясло.

– Тихо. Тихо… Что с тобой? Ложись, – это Ольга коснулась моего плеча ладонью. Потянула, – успокойся… Всё хорошо…

Она прижималась ко мне своим горячим телом и дрожь уходила… Только откуда она здесь? Что было? Зачем?.. не хотелось думать… Я заснул.

Часов в десять мы позавтракали в кафе у метро. Почти не говорили. Мне было неловко. Что-то всплывало в памяти… Мы по-прежнему, обращались друг к другу на «вы».

Потом я поймал ей машину и сразу расплатился с водителем. Вернулся домой. Вспомнил, что моя машина так и осталась на работе. Взял машину жены и поехал к родителям на дачу.

День был солнечный и теплый. Один из последних летних дней… Несмотря на вчерашнюю алкогольную интоксикацию, чувствовал я себя хорошо. Только внутри было какое-то странное ощущение… как будто я разучился радоваться…

…И сейчас, спустя почти десять лет… каким то странным образом… то там, то здесь… я обнаруживаю на одежде его шерстинки… обычно рыжие… но, иногда – белые… это с той птички, на холке…

НИКТО И НИКОГДА

…И тогда я пошел к врачу. Терапевт беседовала со мной недолго. Вышла. Через несколько минут вернулась. Пригласила пройти с ней. Коридор. Два этажа вверх. Ещё коридор. Очень длинный. У меня есть время заметить и разглядеть зимнее солнце за окном. И подумать: за окном солнце, а я – тут… Поворот. Мы у кабинета в тупике. Символично. И надпись на двери символична – «Психотерапевт такой-то».

– Вы только не тревожьтесь, – говорит она, – но я уверена – вам надо с ним поговорить. Михаил Петрович – очень хороший специалист.

А я и не тревожусь. Сам понимаю – мне не к проктологу со своими тараканами.

Заходим. Она сразу оставляет меня одного. Михаил Петрович указывает на стул. Обращаю внимание – тот не рядом с ним, как это заведено у врачей, а напротив – через стол. Опасается?! Медсестры тоже нет. Присаживаюсь. Смотрим друг на друга. Неожиданно понимаю, как хочу, чтобы он начал говорить, спрашивать. А я отвечать. Как же устал… Но мы молчим. Он смотрит мне в глаза. Лёд. Пронзает. Ничего не утаить. Опускаю взгляд.

– И что, много пьете?

– Пока только по вечерам. Двести грамм тяжелых напитков.

– Пьянеете?

– Нет.

Он кивает.

– Сон?

– В лучшем случае – дрема.

– Себя жалко?

– Да, очень.

– Людей?

– Нет. Страну.

Снова кивает.

– Молитесь?

– В смысле?

– В смысле – за кого-то. Или просите у кого-то прощения?

– Да. Всегда, когда выпью… Важно – за кого?

– Нет… Мысль о самоубийстве?

Откашливаюсь. Откуда он всё знает… Неужели так у всех? Так одинаково?! Чтобы голос не дрожал, несколько раз глубоко вздыхаю.

– Да. Часто.

– Но не взаправду?

– Что-что? Не взаправду – что? Покончить жизнь?

– Ну, да… Жить-то ведь хочется?! Просто как то по-другому… Или совсем край?!

– Хочется, доктор… Хочется. И есть ради чего… и ради кого.

– Понятно… Личная жизнь?

– …Запутана, доктор… Мне обязательно в подробностях?

– Нет.

Спасибо вам, доктор, говорю про себя. А то я уже еле сдерживаю слезы. Если он задаст ещё хоть один вопрос – не смогу ответить. Ком в горле.

– Следите за моим пальцем, – говорит. Я – с радостью. Лишь бы молча… Вправо… влево… к носу…

– Понятно.

– А молоточек? – говорю я.

– Что молоточек?

– Молоточком по коленке?

– И так всё ясно, – он откидывается на стуле, вновь смотрит мне в глаза, вновь пронзает.

– Вам надо госпитализироваться.

Дожил. Я – псих… Куда дальше? Тут же понимаю, что соглашусь. Что больше не могу. Хочу расслабиться, забыться. Стать маленьким. Не хочу больше ничего решать, ни за кого думать. И ни о ком. Хочу, чтобы думали обо мне… Хочу спокойно поплакать… Хочу, наконец, спать и видеть тихие сны… Хочу жить. И лучше, в самом деле, как-то по другому.

– Я согласен. Когда?

– Сегодня. Сейчас.

– У меня даже нет вещей с собой.

– Зубную щетку, пасту, одноразовую бритву купите внизу, в киоске. Больше вам ничего не нужно.

– Хорошо. А скажите…

– В карте будет значиться вегето-сосудистая дистония. Никто ничего не узнает.

– Спасибо.

Не через пять минут и даже не через десять – обычная бюрократия с оформлением и звонками на работу – я оказываюсь в палате. У меня фланелевая, чудесно-больничного фиолетового цвета пижама. Только ещё вот не крахмальная. Настоящая люксовая палата… Минуту стою у окна.

Пока ещё я – это я. Каким бы слабым, жестоким, беспомощным, эгоистичным я бы ни был. Я – это я. Сам думаю. Сам решаю. Сам выбираю. Сам делаю. Сам плачУ…

Зима, и красное солнце уже садится. Я смотрю на него и понимаю: какие это всё пустяки – моя жизнь, мои слезы, радости и боль… Я бы всё это легко отдал за… не пойму за что? За близких? За их радость, счастье и спокойствие? За свой ненаписанный роман? За то, чтобы с солнцем ничего не случилось?.. За что?! За то, чтобы ничего не закончилось? А что это – ничего? О чём я?.. Включаю телевизор. Ложусь. Лицом к стене… Устал…

Заходит медсестра. Укол в вену. Даже не интересно – что это?.. С этой минуты кто то другой будет обо мне думать, заботиться, решать. Но я не успеваю осознать этого в полной мере. Сон накрывает меня. Тяжелый, как ноябрьский день…

Следующую неделю я преимущественно сплю. Я и вообще проспал бы её всю, но меня часто будят – на завтрак, обед и ужин. На сдачу крови и сдачу мочи. На исследование глазного дна. Томограмму мозга. Массаж шейного отдела позвоночника. Общий массаж. Грязевые ванны. Кардиограмму сердца. Ещё для чего-то. Ах, да! – на УЗИ печени. Ещё бы без него?! Кроме того, меня будят чтобы измерить давление, пульс и спросить – как моё самочувствие и настроение. Это делают трижды в день – терапевт, невропатолог и дежурный по отделению врач. Ну ещё бы – я тут VIPклиент. А вот дяденька-психотерапевт не заходит.

На десятый день утром выхожу пройтись. Воздух ещё морозный. Но солнце палит. Снега почти не осталось. Зато асфальт весь мокрый и черный. Что ж, в этом южном городе весна приходит рано… С удовольствием пью кофе, выкуриваю сигарету. Никаких мыслей. Я тут, среди людей. Но я не с ними. Наконец, не с ними. Как хорошо…

Ещё через четыре дня захожу к Михаилу Петровичу. Снова молчим.

– Как дела? – наконец спрашивает он.

– Отлично.

– Хотите выписаться?

– Да. Я очень хорошо себя чувствую.

Мне в самом деле хочется туда… туда, где можно идти по улице, щурится от солнца и его лучей в остатках снега и лужах, где можно курить, пить кофе, снова писать… где меня, хочется верить, ещё что-то ждет.

– Я против. Это обманчивое ощущение. Таблетки. Ваша психика в крайне расстроенном состоянии. Сейчас вам хорошо, но любой стресс… сложная личная ситуация, проблема… В общем, вы ещё не готовы. Хотя бы две недели.

– Доктор… пожалуйста, а?!

Он снова долго молчит.

– Хорошо. С завтрашнего дня. Пить всё, что я вам пропишу. Раз в месяц ко мне на прием, в удобное время… И никакого алкоголя месяца три. Лучше шесть.

– Не сочетается с лекарством?

– Сочетается. Просто помните – алкоголизм лечится, пьянство – нет.

– Довлатов.

– Сразу видно писателя.

– Я не писатель.

– Ну, драматург. Я вспомнил. Я видел ваш спектакль. Вас приглашали на сцену как автора. Уже сейчас нашел ваши рассказы в интернете.

– И что, – откашливаюсь, – понравились?

Долго молчит. Первый раз за всё время нашего общения отводит глаза. Смотрит в окно.

– Не моя тема. Но задело. У вас получается.

– Я зарабатываю на хлеб другим.

– Знаю. Но всё же… вы – писатель. Хороший. И мне жаль вас.

Мне и самому себя жаль. И понимаю, что не готов. Что рано. Но сколько можно тут?!

– Доктор, спасибо вам. Много сделали для меня. А дальше я попробую сам… А то ведь ко всему этому можно и привыкнуть?! И уже не вернуться туда.

– Да. Вы правы. Можно. Удач и вам. Через месяц я вас жду.

После сумерка больничных коридоров, улица ослепляет. После их тесноты кажется нереально просторной. Всё это почти пугает. Но и радует… В квартире сидеть не хочется. Привожу себя в порядок – душ, бритье, туалетная вода, костюм… хочу пройтись. Внутри спокойно – я ничего никому не должен. Вернее, обо всём этом можно ещё пару-тройку дней не думать. Захожу в любимый ресторан. Пиво. Чудесный вкус. Что там говорил доктор? Воздержаться от алкоголя? Забавно… Как это у меня получится?! Доктор, доктор… знали бы вы только…

Шампанское с амаретто

Это было ужасно давно. То ли был Союз, то ли уже не было? Скорее, всё же не было… таможня же уже была?! Да, точно. Не было Союза – деньги вез контрабандой, наличные. Хотя был Союз – не было, прямого отношения к делу не имеет… Просто пытаюсь вспомнить, сколько времени прошло… Так вот, стояли на перроне вокзала в Риге, выбирали билеты. Она должна была поехать со мной в Москву, забрать остальные деньги. И стоял вопрос – в купе, или в мягком?

– Фу, с кем-то… храпит… вонючие носки… Нет, никаких купе, – сказала она. Её муж согласился. До сих пор удивляюсь.

Для понимания ситуации. Она – моя одноклассница. Из Красноярска. В Москве у тетки жила. И мы нравились друг другу. Точно нравились. Никакой безумной страсти там не было. Просто мысль… как-нибудь… при случае… можно закрутить роман. Не хочу долго рассказывать. После школы мы в разных институтах. Но не потерялись. Наоборот – её друзья, мои друзья… как-то всё перемешалось, перепуталось, стало общим… Она вышла замуж, я женился… и ничего у нас с ней не было.

А вчера мы гуляли по Риге. Настроение хорошее. Деньги я довез, первую часть, как и говорили. Кальмары в банках, или что там? – сгущенку? – отгрузили… В общем, всё получилось и всё хорошо. Так что мы гуляли по улицам старой Риги. Какая-то компания. Выпивали то тут, то там. А когда шли по улице, она держала меня под руку и после каждого нового заведения всё сильнее сжимала мой локоть. Мне это нравилось, ведь всё так безобидно. И муж её кого-то обнимает. И смеется над нами. А мы над ними.

– Ну и пожалуйста, – говорит она, – а мы идем танцевать.

И она приглашает меня. И демонстративно прижимается. А я ей подыгрываю. И всё весело и замечательно. И мне нравится, что потом, уже за столом, её ладонь ложится на моё колено. И нравится накрыть её своей рукой и почувствовать, как её пальцы отвечают… И нравится во время следующего танца, скрывшись за колонной от взглядов, по-настоящему прижать, обнять… встретиться с жадными пьяными губами и услышать:

– Наконец-то… сколько же я ждала…

И вот вокзал. Вчерашнее похмелье спало и пришло уже новое опьянение. И она поворачивается и, глядя в сторону, тихо говорит мне:

– Не хочу ни с кем ехать. С тобой хочу.

Набрасываю пьяную удаль – а что? – плачу за всё! И покупаю билеты СВ. Интересно, о чём он думал в тот момент? Хорошо бы, только о том, что она должна получить от меня оставшиеся деньги и кому-то там передать в счет чего-то такого…

Поезд тронулся.

– Пойдем в ресторан?

– С удовольствием.

Мы оба напряжены. И алкоголь не помогает. Ко вчерашнему нельзя возвращаться. И было ли оно? И остатки совести шевелятся у обоих. И много шампанского, много. Надо забыться.

Потом – купе, облегчение при мысли – сейчас сон, потом утро, и я – молодец. Но в темноте её голос:

– Почему?

– Что «почему»?

– Миллион «почему»… Почему не раньше? Почему не все деньги? Почему эти билеты? Почему не на мне? Почему на ней? Почему не коснешься рукой? Почему не рядом? Ещё?

– Я боюсь…

– И я боюсь… Но я всё же начинаю этот разговор.

– И?..

– Мне холодно… Согрей.

– Как?

– Что непонятного?

…Наша близость на узкой койке купе… она, наверное, не идеальна… и качка вагона только мешает… но всё получается сразу – её грудь идеально ложится в мою ладонь, её губы совпадают с моими, её тело любит то же, что и моё… наши желания взаимны… и мы кончаем одновременно…

…Разница потом…

Она льнет. Она плачет. Она рассказывает. Она признается. Она надеется. Она мечтает… А я думаю, что, по счастью, она будет в Москве только два дня. Но и это будет мучением – незаметно уделять внимание, изображать грусть, сочинить какие-то слова напоследок…

И потом её слова на вокзале:

– У меня для тебя сюрприз.

– Какой?

– Через месяц узнаешь, – смеется.

И вот телефонный звонок. Она приезжает на учебу. Дизайн интерьеров. Полгода… Кажется, это был единственный раз в моей жизни, когда я сказал одной женщине, что у меня есть другая. Всё думаю – неужели я был так равнодушен к ней, что не придумал каких-то других слов?! Или так уж сильно был влюблен в другую?!

– У нас могло быть полгода счастья. Я приехала из-за тебя. К тебе… А ты?!

А я был влюблен. Глупый роман, и дорого мне обошелся. Но это уже совсем другое.

Спустя лет пять – нелепая авария… и всё… Мы ещё видимся с её мужем. Раз в год-другой, он бывает в Москве. Он с тех пор женился. Аж два раза. Ни та, ни другая мне не нравились. Может, раздражали красотой, молодостью и нескрываемой сексуальностью? А может, напоминали чемто её? И именно это и раздражало?

В наших разговорах мы не вспоминали её специально уж. Но то так, то эдак имя её всплывает… Мне кажется, он до сих пор ничего не знает. Ну и хорошо.

А я иногда вспоминаю – редко, от случая к случаю… – я приехала из-за тебя… у нас могло быть полгода счастья…

Никто и никогда не делал так ради меня…

А шампанское с «Амаретто»?! Пили такой коктейль накануне той самой поездки в поезде. Потом ещё при встречах – в Москве и в Риге. Честное слово, сами придумали. Три к одному. По-моему, сейчас в некоторых барах его подают. Есть в барных картах что-то такое.

…Редко, но я заказываю…

«Амаро Рамазотти»

Самолет. Рейс Москва – Зальцбург. Проход. Качнулся, задел кого-то рукой. Обернулся извиниться.

– Ничего страшного, молодой человек. Никаких проблем.

Но мне всё равно – есть у этого деда проблемы или нет. Там, в четырех рядах позади, взгляд выхватил одно-единственное лицо… Долго умывался в туалете. Долго шел по проходу обратно. Да, это она. Наши взгляды не встретились – была занята детьми. Через проход мужчина средних лет. Чтото негромко ей говорит. Она кивает. Должно быть, это муж. Ухоженный, безупречный, идеальный. Хорош. А она снова недосягаема для меня, как и двадцать пять лет назад. Сажусь в кресло. Наливаю коньяк. Сказать своим о встрече? Нет?.. И что потом? Кто она им?! Так, смутная тень из прошлой, студенческой жизни… Не так представлял я нашу встречу.

Январь в австрийских Альпах не самое лучшее время – холодно, ветрено и частые снегопады. Но Зельден – великолепный город. Его почти карнавальные аперски[2]. Музыка всюду. Алкоголь, приносящий только хорошее настроение. Чистые улицы. Яркие витрины. Особенно кондитерские. А ещё он чудесный потому… потому что…

…Потому что у меня есть привычка – где бы и с кем я ни был, найти время и посидеть одному, в кафе или баре. То ли отдохнуть от других, то ли подумать и помечтать, то ли набраться сил, чтобы встретиться с теми… другими… от которых устал, но которые – вся моя жизнь.

И на четвертый день я встречаюсь с ней. Столкновение в дверях. Я вхожу, она выходит. Я один, она в большой компании.

– Привет.

– Привет.

Секунда. Её глаза. Замечаю все-все изменения когда-то любимого лица. Но и вижу его всё тем же.

В баре я один. Сажусь в глубине. Не знаю, что заказать. Растерялся. Из всех звуков зацепил один – открылась дверь. Она посреди зала, окидывает его взглядом. Подходит. Специально смотрю в сторону, скрываю улыбку, оттягиваю момент, когда смогу долго-долго смотреть ей в лицо. Сколько же ждал…

– Ты что-то уже заказал?

– Нет. Думал, может, портвейн?

– Давай я закажу нам «Амаро Рамазотти».

– Что это?

– Не знаю. Ликер? Настойка? Зимой – то, что надо.

Наверное, в её лице многое изменилось за эти годы. Наверное, в моем тоже. Но темнота бара выручает. Вижу только сверкание глаз.

– Я видел тебя в самолете.

– Когда?

– Мы летели одним рейсом.

– Надо же?! А ты с кем здесь?

– Да всё те же, как ни странно. Из прошлой жизни, – смеюсь, – хочешь увидеть?

– Нет. Пожалуй, нет.

– А ты с кем? Я правильно понял – муж? Дети?

Да, я правильно понял. Он врач. Австриец. Это её второй брак. Уже десять лет. Нет, одиннадцать. Здесь будут ещё один день, потом в Вену. Там и живут.

– Понятно. Ну, а ты сама… чем занимаешься?

– У меня галерея. Выставки. Художники, фотографы. Ещё какое-то альтернативное искусство – не всегда понятно, что это такое.

– Забавно. Необычно так.

– Ну, у тебя тоже необычно.

– Ты о чем?

– Так… обо всем.

– Откуда знаешь?

– Интересовалась.

Надо же?! Она интересовалась!!!

– И что узнала?

– Что ты юрист. Что всё ещё с Ольгой. Хотя именно этому больше всего и удивилась.

– В смысле?

– Видела твой спектакль. Потом в интернете кое-что почитала… Книгу вот достать не смогла.

– Понравилось? Я о спектакле.

– Наверное, всё же – да. Моим друзьям – точно понравилось. А я, знаешь, не могла отделаться от мысли… это же всё про тебя… Смотрела, думала, как же он живет, если это пишет?! Про тебя?!

– Ну… что-то такое… в каком-то смысле… можно сказать, что и про меня.

– А вот это всё… разводы… любовницы… суицидальные попытки?..

– Слушай… всякое было в жизни… Зачем тебе детали?

– Ты смеешься?! Я думала о тебе.

Приносят наши напитки. Молчи, дорогая! Молчи! Пей! Ты произнесла такие слова… молчи… не испорть их… они ещё плавают где-то рядом… ТЫ – ДУМАЛА ОБО МНЕ!!!

Она кладет мне в бокал лед. Давит лимон. Любуюсь её руками. Я никогда их не целовал. Но однажды держал со всей нежностью.

– Попробуй. Неужели я не угодила твоим вкусам?

– Слушай, в самом деле – классно. И ты не знаешь, что это?

– Зачем?! Я знаю, что это «Амаро Рамазотти», и что это отличный зимний напиток.

– «Амаро Рамазотти». Я запомню.

Она снова накрывает меня, произнося простые слова:

– Я очень рада тебя видеть.

– Да… а я тебя. Сколько мы не виделись?

– После института и не виделись. С 88-го. Двадцать два года.

– А-а-а-а… сколько…

– А сколько не разговаривали? На два года больше.

Наверное, нужно сказать то, что очень хочется.

– Сколько раз я представлял, как увижу тебя.

– А представлял?

– Да.

– И сейчас не так?

– Нет, Айя… Не так.

– Но мы… разговариваем…

– И улыбаемся, и это замечательно.

В разговоре виснет пауза. Говорить о старых общих знакомых? Через четверть-то века?! О женах-мужьях?! Которых, может, и в глаза не видели?! О детях, которые живут в разных странах и говорят на разных языках?! О чем?! А так ждалась эта встреча… Хотя… может… надо спросить самое главное?!

– А скажи…

– Всё, что угодно, – какая же у неё улыбка, а?!

– Что же тогда случилось? Ты перестала говорить со мной. Перестала, демонстративно, перестала замечать?

– Ты… ты проигнорировал меня. И я обиделась. Понастоящему обиделась. И стыдно было ужасно.

– Да за что?!

– Я ведь тебе всё тогда сказала… Послушай, я по сути-то… открылась тебе… А ты отвернулся, будто ничего и не было сказано?!

– Черт знает что… Да я просто решил… не знаю… что это галлюцинация слуховая… Ведь ты не могла мне такого сказать… ТЫ… МНЕ… НЕ МОГЛА!!!

– А ты помнишь, что сказала?

– Да.

– Что?

– Вот и сбылась моя маленькая мечта.

– Да… я так и сказала… Всё помнишь через двадцать пять лет, а говоришь… галлюцинация?! И что тебе ещё нужно было?! Ну, чтобы понять?!

– Не знаю… думал, шутка… Антону мстишь… за дурацкую ту выходку… с платьем… с переодеванием…

– Я должна была тебя взять за руку?! А может, всё же ты?! Нет?!

– Но ты меня совсем не замечала до того вечера…

– Да я места себе не находила, когда ты был рядом… Боялась взглянуть на тебя, глупость какую-нибудь сказать… А потом – твоя Ольга…

– Ага. И твои медики.

– Я просто мстила тебе. И как-то… заигралась… что ли… А ты с Ольгой. И что мне оставалось?!

– Спустя двадцать четыре года услышать всё это… безумие…

– Ну вот… повод для нового твоего рассказа, – смеется, – нет?

– Ну… наверное… Так ведь никто не поверит?!

– А ты напиши, чтобы поверили… Как мы танцевали с тобой. Первый и единственный раз. Болтали ни о чем. Как нежно ты держал мою руку. Как слегка сжимал мне пальцы в повороте. Напиши, а?.. И как в конце танца я тебе сказала… а ты не поверил… А ещё лучше – напиши от лица женщины?! А?! Хочешь, я расскажу, что я чувствовала тогда?!

– Айа, Айа… моя дорогая…

– Прямо стихи.

– Нет, «дорогая»… это вполне правда.

Ещё какое-то время сидим. Я услышал ответ на вопрос, который тревожил меня двадцать четыре года. Ещё раз скажу, а вы услышьте – ТРЕВОЖИЛ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА… И услышал ответ, который должен был меня успокоить и даже обрадовать. Он и успокоил. Но радости не было…

Поневоле разговор крутится вокруг знакомых, бывших друзей, бывших врагов. И она, и я с кем-то всё же общаемся. Кто только чем ни занят, куда только ни уехал. Разглядываю её. Конечно, ей уже не двадцать. Но как же она хороша. Её глаза сияют сквозь эти годы…

Смс приходят почти одновременно. Нас где-то ждут. Кому-то мы нужны. Им, ожидающим, невдомек, что четверть века – слишком большая плата за разговор длиною в час. Которого так ждали.

Встаем. Обмениваемся телефонами. На улице она обнимает меня.

– Ну вот… и сбылась ещё одна моя маленькая мечта. На этот раз – всё слышу, всё понимаю. Это мне. От неё. Её слова. Но теперь они мне не нужны. А куда делись те? То мгновение? В которое не поверил, о котором помнил и сожалел. Всему своё время.

Её глаза совсем близко. Намного ближе, чем тогда. Кажется, чего-то ждет.

Но у меня – пустота. Ведь это у неё сбылась мечта. А у меня… одной мечтой стало меньше…

…Когда-то я любил её… и думал все эти годы, что люблю до сих пор… Куда всё делось?

Через день от неё смс – была счастлива видеть. Целую. Пишу в ответ – и я. Но это уже просто вежливость. Не так я видел нашу встречу.

За пять лет она написала мне ещё несколько раз. Я не ответил ни на одно.

А «Амаро Рамазотти»?! Я пью его в горах. Никому из нашей компании он особо не пришелся. Ну и хорошо. Есть повод сказать – я пошел пить «Амаро Рамазотти»… И посидеть одному…

Айа, Айа?! Где это всё?! Где твои руки?! Где сияющие глаза?! Где улыбка?! Где ожидание встречи?! Сперва – каждый день. Потом – двадцать четыре года?!

Вот и сбылась одна моя маленькая мечта…

Никто и никогда… так мне не говорил…

Коньяк

Вообще-то, она говорила про виски.

– Вино – это чудесно. Но для облика нужен виски. Немного брутальности.

Но я стал пить коньяк. Не шло мне виски. Не в смысле – внешне не подходило. Просто не мой напиток. А коньяк – чудесно. Красивый бокал. Красивый цвет. Аромат, послевкусие. Ну, и закусить лимончиком.

– Коньяк, это тоже неплохо. Хорошо смотришься. Костюм, платочек, рюмка коньяка, сигарета и твой блокнот. Удивила меня таким заявлением. Оказывается, давно за мной наблюдала, встречая по вечерам в кафе.

– А тебе надо очки носить. Ты многое без них упускаешь.

Мы познакомились случайно. Поздно вечером оказались в кафе за соседними столиками. Я услышал их разговор о её дне рождения – двадцать пять лет. Поймал её взгляд и рассказал анекдот про идеальный возраст женщины. Тоже 25 лет. Рассказал просто так, но получилось как-то двусмысленно. Она только посмеялась, очень искренне. Когда её подруга ушла, спросила, сколько лет мне. Пришлось сказать. Мне тогда было сорок семь.

Уже позже, она как-то сказала с грустью:

– Наверное, в этом есть что-то закономерное. Мужчин под пятьдесят тянет к молодым девушкам. А молодых девушек к взрослым мужчинам… Закономерное, хотя и странное.

– Почему странное? Мужчина в пятьдесят во многом лучше даже самого себя в двадцать пять.

– Да, конечно, – соглашается она, – особенно если следит за собой. – Просто, их уже ничего ждет.

Ничего не ждет?! Ну, может, в двадцать пять так и можно рассуждать. Что такое месяц? Даже год? Но мне-то почти вдвое больше. И любовь молодой девушки, пусть лишь несколько месяцев, да пусть месяц! – это совсем даже не «ничего»…

Она всё время смеется надо мной. Что бы я ни делал, куда ни пошел – всё повод для иронии, основной смысл которой – ну, нам, москалям, нужно всё самое крутое.

– Саксофон?! Круть! Ты играешь? Слушай, а есть такая штука – баян называется… видел хоть раз?! А зря…

саксофону до него далеко.

– Пойдем, отвезу тебя в правильную парикмахерскую… Вот – «Десанж». Твой формат. Всё то же самое, только в пять раз дороже.

– А-а-а-а?! ВорлдКласс?! Ну да… у нас, извини, ничего моднее нет.

Что её толкало?! Ведь ей точно было интересно со мной. И точно не смущала её разница в возрасте… Что?

Может пыталась сохранить какое то расстояние на тот случай… вернее, на тот день, когда… ну, на ТОТ день… Чёрт! Да на тот день, когда мы расстанемся…

А может, стеснялась своего положения? Положения любовницы? Причем любовницы без шансов стать женой… Не знаю… В конце концов она знала, кто я и что я… Что я с ней всюду, куда угодно, всё время… Но вот в это, например, место – не могу, не надо, чтобы нас видели. А вот на это мероприятие – ну, ты извини, это статусное мероприятие, туда только с женами… Во всяком случае как-то в ресторане у нас был разговор, который позволял так думать.

– Убери руку с моего плеча, – сказала.

– Что такое?

– Ничего, мне в этом городе ещё замуж выходить.

– А если бы тебя увидели с другим мужчиной?

– С другим – ничего страшного. Ну, не сложилось у людей. Бывает… А с тобой сразу видно – любовница. Зацепила москаля. Насасывает теперь.

– Что у тебя за язык иногда?

Как ни странно, именно в такие минуты… ни когда говорила и плакала после ссоры, ни когда обнимала в постели… именно в такие минуты, когда мстила, пыталась задеть, понимал – в самом деле ведь любит…

Я не знаю, чем она занималась, когда я летал в Москву в командировки или к семье. Старался не думать об этом и никогда не спрашивал. Но она всегда встречала меня. Даже если самолет задерживался на несколько часов. Её легко было увидеть – стройная, высокая фигура. Всегда в стороне от толпы, где-то слева.

Как-то, встречая, спросила:

– Назови мне хоть одну причину, по которой я ДОЛЖНА всё бросать, и мчаться встречать тебя в аэропорт? Ты что мне? Любимый муж? Старенький папа? Брат? А?!

– Что-то случилось, пока меня не было?!

– Ничего не случилось. Просто думала… И поняла, что мне это надоело. Зачем? Что дальше?

– Я сам себе задаю этот вопрос всё время? Зачем ты со мной?

– А ты почему со мной?

– Ну… тут я тебе не отвечу, наверное. А любой ответ, типа… люблю, вызовет другой вопрос – почему не разводишься? И поехало… Но… зато я знаю только одну причину, по которой мне следует расстаться с тобой.

– Какую?

– Моя собственная совесть.

– Какая-то неубедительная у тебя совесть.

– Тогда почему мы до сих пор вместе?

Она молчит. Молчит, пока идем к машине. Пока смахиваю снег. Пока едем. Только паркуясь у моего дома, она произносит, не глядя на меня:

– Не знаю. Я очень люблю тебя. И это не проходит.

Вот так. А мы вместе уже восемь месяцев.

Притом, что если ей верить, она ставила срок нашим отношениям месяца полтора. Максимум – два.

– Всегда заранее решаешь – на какой срок у тебя отношения?

– Всегда.

– Слушай?! А когда у тебя был последний мужчина? Ну, до меня?

– А никогда… Мы с тобой познакомились – у меня был мужчина.

– И что? Ты что… встречалась с двумя?

– Нет. Мы с тобой познакомились, и в тот же вечер я с ним рассталась.

– Почему?

– Потому что познакомилась с тобой…

Мне сорок семь, ей – двадцать пять. У неё мужчина. Но она знакомится со мной и в тот же день его оставляет. И ведь неизвестно – получится ли что-то у нас?

Всё запутывается и запутывается…

…А потом она исчезла. Как сон. Во сне… Я проснулся, а её нет… Ночью что-то чувствовал… не так, как всегда… прикосновения… её ладони на груди… шепот… поцелуи… пальцы на лице… кажется, плакала… А у меня не было сил – страшно устал в тот день…

Утром ходил по комнатам. Болела голова. Не мог понять, почему она уехала? Где она? Что случилось? Почему не разбудила? Ничего не сказала?.. Звонил ей раз, другой, третий. Не брала трубку. Потом отключила телефон… Потом… что-то всплыло из памяти… шепот… самый любимый… родной… единственный… самый-самый…

… отпусти меня…

Я прошел по осенней пустой улице на проспект. В наше любимое кафе. Ещё раз позвонил. Ещё раз услышал, что абонент «временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Заказал и залпом выпил двойной коньяк. Была суббота. Одиннадцать утра… Она избавила меня от необходимости быть жестоким. Произнести те самые слова. Определить и назначить ТОТ САМЫЙ день… Но я спросил себя: а как же она? Что она-то чувствовала, назначая его?! Как ощущала себя в последние сорок восемь, двадцать четыре, три, два… один… час… В последние пять минут… когда оделась, взяла сумочку… оглядела комнату… где провела больше года… взглянула на меня…

Я заказал ещё коньяк и сразу выпил. Кажется, на меня обратили внимание…

Никто и никогда не советовал мне – что пить, чтобы быть привлекательнее…

Спустя две недели я снова у доктора. Снова долгое молчание. Снова мне неуютно, но теперь есть силы не отводить глаз.

– Как себя чувствуете?

– Спасибо.

– Спасибо, хорошо? Или спасибо, плохо? Выглядите – нелучшим образом.

– Спасибо. Я себя… чувствую.

Кивает головой.

– Таблетки мои пьете?

– Вдвое меньше, чем вы прописали.

– Это неправильно. Не поможет.

– Доктор… вы извините. Но я хочу жить. Хорошо ли, плохо ли… но не ходить сомнамбулой.

– Что с алкоголем?

– Не бросил.

– Почему?

Почему?! Как ему объяснить?! Не рассказывать же всё это?! Глупо ведь, да?!

– Доктор, должно же что-то оставаться от прошлой жизни?

– В смысле?

– Ну… кроме воспоминаний. Должно что-то связывать прошлое с настоящим? От него и так мало что осталось…

Он снова долго молчит.

– Посмотрите на мой палец.

Слежу взглядом.

– Ладно. Лекарства пейте. Вот вам ещё рецепт – это от случая к случаю. Когда совсем плохо станет.

– А станет?

– Станет-станет. Беру рецепт. Встаю.

– Спасибо.

Он тоже поднимается.

– И всё же, – говорит, – поменьше думайте о прошлом. Не отказывайтесь от него, просто не ворошите без надобностей. Столько всего ещё будет.

Я смотрю на книги Соловьева на полке у него за спиной. Хочется саркастично спросить, зачем, при таких взглядах на жизнь, он изучает историю?! То есть… мнение какого-то дядьки по поводу тех или иных событий, которые то ли были, то ли нет, ему важно?! Это, типа, историческая память – кто мы? И откуда?.. А жизнь конкретного человека… его собственную жизнь… ему без лишней надобности вспоминать не хочется?! Прикольно… Но я говорю только:

– Спасибо. Я знаю. Только ведь и оно… которое будет… тоже станет прошлым.

– Вы – пессимист.

– Все писатели – пессимисты.

– А вы всё же писатель?

– Ну… как-то так… Во всяком случае это главное, что у меня есть.

– Завидую вам.

– А вот я себе – нет.

– Почему?

– Я не написал ничего, что заставило бы кого-то смеяться, или плакать.

– Плакать? Смеяться?.. Не знаю… не знаю… Во всяком случае, я показал ваши рассказы жене. Сказал, вы у меня лечитесь…

– Спасибо, – иронизирую.

– Не за что. Ей, кстати, это было безразлично… А вот о ваших рассказах мы потом дня два говорили. Что то доказывали друг другу… Даже поругались.

Спасибо вам, доктор. Спасибо вам, почти незнакомый мне человек по имени Михаил Петрович… Спасибо… Никто не говорил мне, что ругался из-за моих рассказов… Я, в общем-то, даже думать не мог, что кто-то их обсуждает.

– Ещё больше – я не написал.

– В чем дело?! Напишите.

– Что-то крутится внутри… а что – понять не могу…

– А вы напишите… про память… Раз так привязаны к ней. К тому же, это хорошая терапия – написать о том, что тревожит, не дает покоя. Напишите.

…И вот тогда я написал про то… что… никто… никогда… для меня не делал…

ДРЯНЬ

Утро. Я просыпаюсь легко, будто не спал. Просто открываю глаза и встречаюсь взглядом с небом. Мы долго смотрим друг на друга. Оно изменилось за эти дни. Из черного в начале февраля оно расцвело сегодня, к середине апреля, голубизной. Я просто отмечаю это движение цвета. Вот уже пятьдесят семь дней… А вчера было пятьдесят шесть. А ещё раньше пятьдесят пять. Небо менялось. Менялось всё вокруг. Только не для меня. Я всё там же – где слышу её слова. Слышу, как хлопает дверь автомобиля. Вижу, как кружит снег в желтой от фонарей ночи. Как теряется в толпе её фигура. Я – всё там же. Где всё свежо и ощутимо. Так свежо и так ощутимо, что сперва и не понимаешь, что произошло, что сделал не так, не так сказал, а потому, кажется, к этому можно ещё вернуться, исправить. Ответить что-то другое… Всё так близко! Ничто не кончилось! Ваш разговор просто прервался!

А тающий и искрящийся снег и это посветлевшее небо, и теплый ветер, прилетевший неделю назад в Москву, и новые процессы, выигранные и проигранные, командировки в ещё ледяной Новосибирск и уже почти летний Ростов, совещания, новые клиенты, перспективы заоблачных гонораров, большие и малые заботы – новая машина Ольге, насморк, тройки в четверти у дочки, переезд в новый офис, чье-то увольнение, и какое-то оно скандальное, с претензиями, – всё это рядом, но как-то со стороны. Пусто.

Это даже не темнота. Чёрное есть, только если есть белое. Синее, потому что есть желтое. А вместе они – зеленое. А пустота, она никакая. Как мой сон без снов. Закрыл глаза… и открыл. А сколько прошло времени? Восемь часов? Десять? Или пятьдесят шесть дней? А не было ни-че-го! И только небо изо дня в день становилось светлее.

Ольга спит. Растрепанные волосы, приоткрытый рот. И как-то уж совсем неэротично свернулась под одеялом. Я понимаю, что несправедлив к ней. Что она спит, как ей удобно. Что она не виновата в том, что происходит в моей жизни. И я должен быть ей благодарен, что за эти почти три года она ни о чем не догадалась. Ну, или ни разу не дала понять, что догадывается. Что последние два месяца её устраивают мои рассказы о том, как много работы, как задолбал этот переезд, что помощники ленивые, бестолковые и ничего не знают. В общем, я должен быть ей благодарен, что она меня не трогает, ничего от меня не хочет, никуда не тянет и ничего не выспрашивает. Она, правда, идеальная жена. И она мне нужна. Просто мы уже… сколько?.. почти тридцать лет вместе… И всё то, что происходит, наверное, естественно. Извини, дорогая…

Ещё раз смотрю на небо. Оно приглашает. Обещает новый день. Тянет в него. Но я не верю ему. Пятьдесят шесть раз подряд оно меня обмануло. Ничего не произошло. Как я ни ждал…

Каждое действие требует умственных усилий. Зачем я в ванной?! Умыться. Почистить зубы. Точно. Что ещё? Ах, да – дезодорант, одеколон, хоть как-то причесаться. Подолгу стою перед гардеробом. Тут-то мне что надо? Костюм, рубашка… Что-то забыл?! А, вот – нагрудный платочек. Выбрать туфли… Бумаги специально не беру домой – забуду. И теперь ключи. От квартиры. От машины. Так… ещё брелок от гаража… Документы. Как зомби, честное слово… Жив, но мертв.

Вот таким я и выхожу из дома. Ещё совсем рано. Но это привычка. Ей больше двадцати лет. С тех ещё времен, когда возил сына в школу. Утренние пробки прирастали молниеносно. Задержка с выездом на минуту грозила опозданием на десять. Зато я стал хорошим юристом. Уже в полдевятого я был в конторе. И читал. Часа два. Всё подряд. Законы, указы, постановления пленумов, решения по конкретным делам. Журналы, комментарии, монографии. Всё читал. И много знал.

Сын вырос. Привычка осталась. Хорошая, в общем-то, привычка. Даже если ты уже не должен ездить на работу так рано. Даже если можешь позволить себе вообще там не появиться. Зато ты можешь позавтракать с любимой. Сказать «доброе утро… приятного аппетита». Ощутить губы… заглянуть в глаза… почувствовать руку… Чудесное начала дня… Почти три года. А пятьдесят семь дней назад всё кончилось. И нынешнее утро, как и предыдущие пятьдесят шесть, поглотятся пустотой… Как всё давно было. Оказывается, иногда пятьдесят дней – это больше, чем тысяча…

Сажусь в машину. Теперь можно включить телефон. Мерцание экрана, вспышка. Пять каких-то нот. Ввожу пин. Ещё несколько секунд, и раздается зуммер. Это смс. Их несколько. Какие-то скидки. Одобренные кредиты, о которых не просил. Но от неё – ничего. Опять ничего. Я привык. Но всё же жду. Жду в течение дня, вечера. Но особенно, как сейчас, – утром. Новый день и новые надежды. Это ведь правильно?

Нахожу её последнее смс. «И не пиши мне». Сколько раз я его прочитал?! Сравнил с какими-то другими, похожими? А и без этого, как только пришло, сразу было понятно – всё. Это последнее. Настолько оно было другим… Может, поэтому сколько ни собирался, я так и не ответил на него?!

Был бы там восклицательный знак! Или слово «никогда»?! Или звучало бы оно по-другому, как она написала однажды – «И прошу! Очень прошу! Не пиши мне больше!» Всё было бы по-другому. Я услышал бы, как она зовет меня. Почувствовал бы её боль, тепло, надежду и ожидание… А это – не пиши мне?! Холод… Безразличие… Вежливая просьба к случайному знакомому, который нафантазировал себе невесть что и которому просто нужно указать его место.

Она написала мне спустя часа три. Как раз достаточно времени, чтобы успокоиться. Я почувствовал вибровызов телефона в кармане. Помню, обрадовался, расслабился – моя дорогая со мной, всё хорошо – и ещё некоторое время сидел с дочкой, слушал, как она читала стихотворение наизусть. Похвалил. Обратил внимание на интонацию в одном месте и показал, как надо. Она повторила, как могла, копируя мои жесты. Получилось – не очень. Так себе, очень неестественно. Взрослый жест в исполнении ребенка. Всё помню… Потом вышел на балкон, закурил. Ещё представил себе, как она там ждет ответа. Мечется по квартире. Или наоборот, чем-то занимается, обратившись в слух в ожидании моего смс, или просто поглядывая на экран. Ничего, я тоже ждал… А потом я прочитал его и всё кончилось…

Наверное, можно было написать что-то в ответ. Даже позвонить. Ведь прошло всего несколько минут. Ведь она три часа незримо была рядом, думая, что написать, когда послать. Может быть даже жалела, что написала именно так… В любом случае это её смс, отправленное пять минут назад, ещё связывало нас. Связывало оно и на следующий день. Ещё несколько. Я не назову момент, когда оно стало прошлым. Когда стало понятно – всё, ничего не сделать, не вернуть. Но сам я завис в тех днях – в конце февраля. Когда тысяча дней стали прошлым, а новые не пришли… Почему я сразу не написал ей?!

Снежная королева. «Кадиллак» плывет по улице. Можно быстрее, можно медленнее. Какая разница, если на самом деле ты никуда не движешься почти два месяца?.. Я люблю эту машину. Бриллиантово-белая. Мускулистая, как амазонка. Элегантная, как принцесса. Броская и холодная, как модель на подиуме. Стремительная и красивая. Снежная королева. Это она её так назвала. Ещё из салона отправил ей фотографию. «Она – красотка! Бери не задумываясь» – прислала смс. И тут же ещё одно: «Милый, ты будешь в ней самым потрясающим мужчиной. Уже ревную.☺ Целую».

Она правда ревновала. К любому взгляду. На меня. Моему. К любому разговору. Я так не ревновал, как она! А как она бесилась, когда я уезжал в командировки?! Каждый раз встречала прищуренными глазами. Как будто прищур помогал заглянуть ей вглубь моего недавнего прошлого. Отстранялась от моих губ. Саркастически поднимала бровь на мои слова. Но сдавалась. Любила с жадностью нескрываемой. Как-то после первого моего отъезда сказала… – как же она сказала-то?.. – что не потерпит, чтобы первым делом я ехал домой. Что-то в таком духе. Сказала, смеясь, но после этого я всегда возвращался из командировки с запасом хотя бы в день. Чаще всего ехал в гостиницу…

И до сих пор удивляюсь одной вещи: не я потянулся к ней – она ко мне. Может, внутри меня какие-то барьеры были? Которые гасили не то что чувства к ней, самые элементарные эмоции? Ну, да – очень симпатичная девушка. Фигура чудесная – крепкая фигура спортсменки, легкие сильные и свободные движения. Яркая, но без претензии. Умница. Молодая. Даже юная. Когда познакомились – была ещё студенткой юрфака. Заезжала к нам иногда. Поболтать. Но она была ровесницей моего сына. А главное – дочкой Галины. И я должен был смотреть на неё, как на дочку своей коллеги. По-отечески. Спрашивать об оценках. Вспоминать общих преподавателей. Советовать какие-то книги. Да в шутку говорить, как она расцветает.

Вот так вот. И это не я, а она мне потом признавалась: «Мужчина. Немного за сорок. От одного его взгляда можно с ума сойти. Никогда и думать не могла, что обратит на меня внимание». Надо же?! У нас разница в двадцать пять лет, а она думает обо мне…

Середина декабря. И Новый год вот-вот, и ровно пять лет нашей консультации. Галину уговаривать не пришлось. Сразу решили, что будет всё с помпой. Бросили на это мероприятие весь наш неприкосновенный запас. И получилось хорошо. Офис у нас был в гостинице «Арбат». Там же в зимнем саду решили всё и организовать. А главное: было решено – никакого стола. Фуршет. Но с хорошими закусками. Алкоголем. Чтобы никто не сидел, не бормотал там с соседом. Не было этого бесконечного чавканья и длинных речей. Пригласили всех. Понятно – Галина с мужем. Я с Ольгой. Все наши помощники и помощницы – с кем уж они сочтут нужным. Кого-то из клиентов позвали, с кем отношения уже выходили за рамки просто деловых. Ну, и всех коллег, с кем пересекались в работе. И получилось в самом деле хорошо. При входе наливали каждому по 25 коньяка, так, для разогрева, аппетита и куража. И, конечно, с джазом мы угадали. Мужчины в костюмах, дамы в вечерних платьях и джаз. Всё это перемещалось, собиралось в кучу, снова рассасывалось. Какие-то слова, смех. И всё вместе – легко, весело. Не было этих дурацких чтений стихов, всякой самодеятельности и игры в шарады. Только в какой-то момент устроили конкурс в дартс. Смысл был прост. Кто в круге набирает меньше всех очков, тот выпивает пятьдесят водки. Вот тогда-то всё и случилось. Барышни-то понятно, отказались. А мы, человек десять, начали сражаться. И вот я-то, даже при своем плохом зрении, оказался в ударе. А Иркин муж, ну не повезло, попал на водку раз семь. И смеялись все, и он, пока не развезло, больше всех и над собой тоже, и комментировал каждый свой промах и очередную рюмку. И это всё казалось весело, смешно, так и надо! А потом он как-то незаметно выпал, сидел где-то в углу. Дремал? Спал? Не знаю… Помню только, что свет погас, только свечи на столе. И я один, оглядываюсь – к кому подойти, с кем выпить, с кем ещё не перекинулся словом? И Ира подходит ко мне – может, лучший из лучших пригласит меня всё же на танец? И Ольга, услышала, наверное, улыбается и говорит – Петров, тебя девушка приглашает! Другой бы уже летел!..

Я вел её нежно, как будто её талия была из богемского стекла. Я держал её уверенно, как держит мужчина женщину. Я разговаривал с ней легко, как снисходительно разговаривает взрослый с ребенком. А она улыбалась, кивала мне, пока снова не сказала «лучший из лучших». Сказала и потянулась. А я ответил. Как приятно было целовать её губы. Ощущать запах волос и их движение по своему лицу. Как сильно она сжимала мою ладонь. Как ощущал всё её сильное тело. Как хотел немедленно, прямо тут, сейчас же. Как она сказала: «Надеюсь, то, что я там внизу ощущаю, – это то, о чем я думаю?» – «Конечно, то», – ответил я.

Потом где-то всю ночь шлялись. Из одного места в другое. Мы с ней постоянно оказывались рядом и, словно проверяя, правда ли всё, улыбались друг другу и незаметно касались ладонями. Компания таяла и таяла. Закончилось всё где-то в караоке на Академической. Там какая-то ужасная сцена вышла с её мужем… не помню точно… что-то он вдруг начал кричать, насколько пьяный может кричать, куда-то собирался, падал, что-то там говорил про Бутырку, про права… ругал какого-то следователя… Сапрыкина? Сардыкова? не помню, да и сам был пьян и шумно было… Помню только, что когда усаживал его в такси какая-то мысль… как она с ним? Зачем? Он такой, откуда взялся-то в её жизни? Пусть себе ковыряется со своими мелкими уголовниками.

Я позвонил ей через день. По инерции. Было интересно, насколько всё это правда и что из этого может выйти. Мы встретились на Тверской. Было очень холодно…

«Лучший из лучших»… эти слова она говорила ещё долго. Их было приятно слушать. Они были легкими, произносились с улыбкой, ничего не значили, не требовали ответа, разве что такого же легкого, и несли радость… Это уже потом появились другие… настоящие… на них нельзя было просто улыбнуться и поцеловать в ответ… любимый… родной… единственный… Они значили ещё больше, но они обременяли, потому что требовали ответа… такого же ответа… Я и ответил, а она сказала: как же долго я этого ждала…

С того момента всё стало как-то сложно – жизнь раздвоилась, перепуталась, и я уже не знал, чего хочу на самом деле.

Зато она, видимо, что-то там знала. Думала и представляла… Ночью в Праге: «если бы любил, давно бы женился». А я сделал вид, что сплю. Да и сказала она так тихо… А утром… а что утром?! Ведь вчера я этих слов не слышал?! Но она могла написать и в смс. И тут промолчать невозможно: «тогда почему не вместе? Почему ты с другой? А я всё ещё с ним?» – это я получил, когда отдыхал с семьей на Майорке. И вот что ответить? Что семья? У тебя. У меня. Что всё не так просто? Что как бы чудесно ни было… но это, скорее всего – не навсегда. И что из-за этого нельзя делать людям больно? Много можно было правильных слов сказать. А я написал просто: «Ну, что тебе ответить?» И она замолчала, закрылась. И весь оставшийся отпуск, все девять дней от неё ничего не было. Ни «доброе утро», ни «спокойной ночи. Целую». А по возвращении нужно было долго пробиваться сквозь отчуждение, холод, вежливость и молчание. «…Я отвыкла…», «тебя обнимала другая женщина…» А как? Как? Как по-другому? Ведь это всё было просто в Праге, в ту неделю. Сидеть в кафе, рассуждать. Просто решить, что по возвращении домой оба скажем – она своему, а я у себя: извини, так вышло, но я люблю другого человека. Без криков, без истерик, без претензий. В тот же день мы оба уедем. Квартира снимается без проблем. И строились планы – как всё это будет. Я, конечно, должен Ольге всё оставить. Одно только условие – видеть дочку, когда захочу. Но Ольга же нормальный человек? – здесь проблем не будет. А её муж… ну, он уж както переживет. Это её совсем не тревожило. Квартира? Ну, даже если ипотеку взять – за год два преуспевающих адвоката уж как-то рассчитаются? А ещё – Галина… Это будет для неё шоком? «Не знаю, – смеялась в ответ, – привыкнет»… И так ясно и хорошо всё это виделось… и квартира… и отпуск вместе… засыпать, просыпаться… прекрасная пара… и моя дочка так чудесно будет ладить с её маленьким Артемом, как вообще все девочки умеют ладить с малышами… Да, там всё казалось легко и просто. Приехать и сказать… Но мы возвращались в Москву. И дома нас встречали. Не знаю, как у неё, а у меня – радость. Ну, правда, радость же была. И сам я радовался, что дома. Со своими. Понимал, что соскучился. И от того к радости примешивалась вина. И близость была… И как сказать-то? Ведь надо смотреть в глаза? Ольге… с которой прожил двадцать пять лет?! Как?! И на следующий день наша встреча за завтраком. Почемуто отчуждение у обоих. Разговор всё время прерывается… Ты сказал? А ты?.. и молчание… и обида… Чем ты счастливее сегодня, тем тяжелее завтра… И мечта ваша – всё дальше в прошлом. И возвращаетесь вы к ней с каждым разом всё реже. Пока из мечты она не превращается в просто слова. Как-то так…

Мой «Кадиллак» опустел. В том смысле, что в этой машине от неё не осталось ничего. Кроме названия. Как-то случайно, между делом, дочка съела чипсы, которые валялись сзади. «Папа, откуда? Ты же за правильную еду?» – и захрустела. Не отбирать же?! Хорошо, вопрос повторять не стала. А чипсы были её. К ней постоянно приходил голод. И вечно в бардачке у меня валялись какие-нибудь сладости – вяленые бананы, сникерсы, батончики марципана… какие-то абсолютно химические мармеладки… Сейчас заглянул – ничего нет. Куда делось?.. Или вот – бутылка воды. Тоже валялась сзади. Подвозил кого-то из суда… Маринку, что ли?! И как было ей сказать?! Не трогай эту воду?! Это святое?! Это её?! Её часть!!! Не какое-то там смс, хранящееся… непонятно где – в памяти телефона? А живое! Вещь, к которой она прикасалась?! Предмет, на котором её следы?! Или что?! Мойщикам нужно было сказать?! Вы тут убирайте, пылесосьте всё, мусор выкидывайте! Но вот этот фантик от марципана и вот эту пустую пачку «Парламента» не трогайте?!

Так всё и уходило потихоньку… «…Она красотка…» Пустота…

Восемьдесят на двадцать пять. Я плаваю. Бессмысленное действие. Как и многие другие, которые я совершаю в течение дня. Например, ем. Трижды в день. Не хочется, но надо. Чтобы не умереть. А главное – чтобы никто не заметил и не спросил, что с тобой. В первые дни, когда всё случилось, вообще тошнило… А плаваю… ну, для здоровья. Чтобы работала сердечно-сосудистая система. Но зачем? По-моему, сердце моё давно ничего не качает. Тогда, может, чтобы хорошо выглядеть? Для кого? Её нет. Тогда зачем?! Наверное, потому, что она как-то сказала: «Как ты хорошо плаваешь, засмотрелась».

Вот я и плаваю. Около двух лет. Два-три раза в неделю. Бесконечные два километра. Раньше – с радостью. Теперь – как повинность и привычка. Просто считаю бассейны. Восемьдесят бассейнов по двадцать пять метров… Скорей бы всё это кончилось… После десятого перехожу с брасса на кроль. Теперь, когда размялся и раздышался, через каждые два бассейна буду менять стиль. Такая вот интервальная тренировка… Пятнадцатый. А сил нет с первого. Двадцать второй… Откуда это всё взялось?

Она с мужем и сыном были в Анапе. Июль месяц. Полгода наших отношений. Безумный секс, все слова сказаны. Конспирация отработана. Три, а то и пять раз в неделю мы принадлежим друг другу. Впереди только счастье, но у неё отпуск, они уезжают, и ваше первое расставание кажется чем-то немыслимым, невозможным. Боль, словно это навсегда… В Турцию поехать не решились. Её сыну был только год – мало ли что?! Тут всё же своя страна… Я придумал себе командировку в Новороссийск. Анапа? Новороссийск? На карте – одно место. Как же она сияла, когда я разыскал их у бассейна. Нейтрально-радостные слова. Прикосновения щекой. Мои приветы от Галины. Поздоровался с нарочитым вниманием с её мужем. Что-то спросил о работе. И снова, оглядывая его совсем неспортивную фигуру, мысль: где она нашла то его? И замуж же ещё вышла?! Молодой, вроде, парень, чуть старше её, а такой пентюх… ему только вышивания на пяльцах не хватает. А ведь тоже адвокат?! И кто-то же доверяет ему свои дела, а?! Нет, парень, ты не для неё. И то, что она со мной, – правильно… Поплавал в бассейне. Выпил пару джина с тоником. Сказал, что мне скоро уезжать, и попрощался.

Через два часа она пришла ко мне в отель. Что сказала мужу?.. В охлажденной кондиционером комнате её кожа обжигала. Я даже не дал смыть ей соль с тела… Прилетел… ко мне… любимый… Да… к тебе… моя дорогая… Лежали в кровати… Как ты хорошо плаваешь, любимый. Засмотрелась… Было приятно слышать это от молодой девушки. Было приятно ощущать её рядом с собой… Знать, что она – твоя… Но через час ей надо было идти. Вот тогда первый раз и прозвучало то, чего сразу не понял, но почувствовал, как оно навалилось тяжестью.

– А ты когда на самом деле улетаешь? – спросила.

– Рейс утром. В одиннадцать.

– Не хочу уходить.

И не понял, тогда не понял – о чём она. Понес какую-то ерунду. Про мужа. Умеет ли обращаться с ребенком? Просто будет нервничать. Зачем нам это? Мало сложностей у меня дома? На самом деле их не было. Но какой-то инстинкт подсказал: скажи про них. Скажи! В общем, всё что угодно, кроме, видимо, того, что она хотела услышать. Ну правда, не понял… Это была наше первая ссора.

– Идиот, – сказала она, выходя из номера…

Последний взмах. Восемьдесят. Наконец-то… Только сейчас заметил, какая сегодня холодная вода.

Кафе. Я захожу в кафе. Кому-то киваю. Присаживаюсь у окна. За два месяца я стал тут постоянным клиентом. А до этого почти три года был постоянным клиентом другого. На Октябрьской площади. Я всегда приезжал чуть раньше неё. Успевал заказать фрэши, кофе, яичницу или выпечку. Она входила, и начинался наш день: «Доброе утро, дорогая». – «Доброе утро, милый». Будто проснулись вместе, вместе завтракаем и вместе проведем день. Странный вопрос, но я задавал его всегда. Ты выспалась?! И не было в нем никакого подтекста, намека, чего-то скрытого. Просто внимание. «Я спала чудесно», – отвечала она. Я тянулся к ней через стол поцеловать. Она говорила, что поначалу это её очень смущало. Я только смеялся. Потом мы разъезжались, чтобы почти наверняка увидеться ещё раз – днем, за обедом, вдвоем или с Галиной, или за ужином. Или в театре. Или за ужином с продолжением в гостинице. А потом ехали каждый к себе домой. Я – даже с радостью. Мне было понятно, что это не навсегда. Что однажды кончится. А потом, если повезет, будет что-то другое. А понимала ли она? Не знаю… Ну ведь девчонка совсем. Двадцать четыре года было, когда всё началось…

Тут, в этом кафе у меня новые привычки. Но они уже вполне сформировались и официанты их знают. Принести эспрессо. Пепельницу. Через пятнадцать минут ещё эспрессо. В окно я наблюдаю за городом. По нескольку раз перечитываю нашу переписку. Пытаюсь вспомнить, когда пришло от неё то или другое смс. Почему я написал вот так, а не эдак? И конечно, я ищу те места, где мы писали друг другу, когда ссорились и когда она возвращалась ко мне.

Да, возвращалась. Ведь это она всегда уходила. Потом могла написать, например: «Вот интересно, насколько тебя хватит не звонить мне?» Я тут же перезванивал: «Я собирался это сделать тысячу раз». – «Почему же не сделал?» – «Потому что упрямый дурак». – «А если я скучаю?»

И через час мы уже встречались. И не помнилось из-за чего поссорились. Только радостные слова. Слова, слова. И радость.

Таких ссор хватало. На два дня. На три. Ну, на пять. Но не так же…

Почему это случалось? Конечно, из-за пустяков. Какие-то на пустом месте обиды и капризы. Они неизбежны, когда головокружение проходит. Когда уже недостаточно одного звонка, нежного смс, улыбки при встрече, чуть более долгого взгляда. Когда начинаешь понимать – твоя женщина. Понимать и предъявлять права. А скорее претензии. Потому что какие права у вас друг на друга? Вы и так дали и взяли – всё, что можно. А поди ж ты?! Не взяла трубку. Не написал в конце смс «целую». Смеялась в разговоре с каким-то мужчиной. Подвозил на машине Марину (это же твоя бывшая?! Сука!!!). Вроде, вы нормальные люди. Понимаете оба – нужно общаться с другими. Быть занятым. Заниматься с ребенком. Быть в плохом настроении или просто болеть. В конце концов есть ведь и ещё что-то в этой жизни?! Ты никогда не уходишь. Терпишь. Ты опытнее. Знаешь, что её настроение пройдет. Знаешь – надо быть рядом и в такие вот минуты. Она – пока нет… И она иногда уходит. Но потом возвращается. А ты спокойно ждешь…

На самом деле настоящих-то ссор, по-моему, и не было. Тем более странно, что мне так трудно их вспомнить. Ну, вот тогда… в Анапе. С этими её дурацкими словами «не хочу уходить». Да и я хотел бы, чтобы она осталась! Но ведь надо же идти! Зачем тогда говорить о невозможном и тем более вот так уходить… хлопнув дверью… «идиот». И, наверное, ещё вот тот случай. Ерунда полная. И сам виноват. Было начало осени. Я почти две недели провел в командировке. Мотался между Ачинском и Красноярском. И ситуация там была непростая. И у меня всё получалось вырулить. Такой драйв был! И деньги хорошие платили… По прилету в Москву сразу поехал в гостиницу. Уже в обед она была у меня… Это было какое-то безумие… Что называется – дорвались. Ну, ладно – я. Мне в ту поездку было совсем не до женщин гостиничных. Но она-то?!

И, когда лежали утомленные, я на спине, а она, как часто это делала, у меня на груди, заглядывая в глаза… что меня дернуло спросить:

– Ты что… не спишь с ним?

Она удивленно вскинула бровь и сдула прядь волос с лица. Улыбнулась.

– Ревнуешь? – поцеловала. Долго-долго, – у меня только ты.

Я не ожидал таких слов.

– Но… он же мужчина… Он твой муж, в конце концов… Как же он?..

– Это его проблемы. Сам виноват.

Я опять вспомнил дурацкую фигуру. Пьяный бессвязный монолог. Улыбающееся мне при встрече лицо. Нет, ему точно пяльцев не хватает.

– Ты ненормальная, – я поцеловал её. Хотел встать, налить нам шампанское. А она не пустила. Хорошо помню её лицо. Удивленное. Поднялась надо мной на руках. Тряхнула головой, словно приходила в себя.

– Подожди. Ты хочешь сказать… что ты… с ней спишь?

Я всё-таки встал. Всё вокруг изменилось. От нашего дня, от радости встречи, слов, безумия близости ничего не осталось. Я налил шампанское и закурил.

– Тебе налить?

– Нет, – она сидела на кровати и неотрывно смотрела на меня, – Ты не ответил. Ты… трахаешься с ней?

– Ирин… ну… что ты в самом деле… Это же совсем другое. Это всё не так происходит. Это даже сексом нельзя назвать. Кому я врал?! Конечно, с ней и с Ольгой было совсем по-разному. Но ведь и с Ольгой было. Пусть и очень редко. Но ведь хорошо тоже?! И откуда я мог знать, что у них дома… совсем по другому?! Ведь они всё же муж и жена?! Что за язык-то у меня?! Она собралась так быстро, что я даже не успел докурить сигарету. Вышла, ни разу не взглянув на меня. А через день написала «Прости. Была не права». За два года я так и не спросил её – в чём же считала себя неправой. Не решился. Но всё время думал об этом.

Ну, и конечно, я сам на неё часто обижался. Капризничал – понимаю. Может… может и было что-то такое в её словах, что могло дать повод. Но главным образом виноват был сам. Что-то додумывал, чего и близко не было, переливал свою обиду из пустого в порожнее, смаковал её, растил из мухи слона, всё что-то допытывал её и так и эдак – пока не закрывалась в себе… В той же Праге. Ведь чудесная поездка была?! Поздний октябрь. По утрам ещё темно и ещё холодно после ночи. Мы завтракаем в маленькой кондитерской недалеко от синагоги в самой старой части города. Кондитерская, правда, совсем крохотная – на четыре столика. Так уютно горели навесные лампы над ними, оставляя в темноте весь зал. Мы запивали чудесным капучино свежайшие круассаны, улитки с изюмом, морковные торты, эклеры. И она, глядя, как я всё это заказываю, сказала:

– Милый, в Москве тебе придется много плавать, раз ты такой сладкоежка.

Ну, сказала и сказала. И, может, в самом деле, неудачно выбрала слова. И задеть они тебя могли. Ну, ты же помни самое главное – эта девушка, которая на двадцать три года моложе тебя, у которой молодой муж и маленький ребенок, девушка, чью фигуру не пропускает ни один мужской взгляд, как бы она ни была одета, безошибочно вычисляя всё по свободной походке, так вот эта девушка спит с тобой два года, шепчет тебе самые чудесные слова, боится, что всё это кончится, что ты – не она – ты оставишь её! Вспомни ты это!? Нет же… какая-то дребедень в ответ… тебе не нравится моя фигура… а я не считаю, что это главное для мужчины… никогда не скрывал… поищи себе фитнес-инструктора… а представь, что я получил травму, стал хромым… тебе самое главное – тело… черт те что понес! И пыталась же она остановить меня… и, обращая всё в шутку и прикасаясь к твоей руке ладонью, и говоря, что ты не прав, замолкая наконец, надеясь, что сам ты выдохнешься, успокоишься. А ты каждое её слово, каждый жест переворачивал, передергивал, всё больше заводя себя. Даже если ты и обиделся, то точно не так, как это изображал. И ты причинял ей боль. И уже совсем не контролируя, что говоришь, ляпнул:

– Вот интересно, за какие достоинства ты мужа себе выбрала?! Он вот точно не Аполлон и никогда им не был!

– Пошел ты в ж… – она отшвырнула круассан, расплескала кофе, бросилась к выходу, но вернулась:

– И не смей ничего говорить о моем муже!

– Да ведь я…

– Ты понял?!

Весь день мы провели врозь. Встретились только вечером в отеле. На душе было мерзко. Но и тогда не я, а она подошла ко мне… Потом была ночь… страстная… бессонная… оба говорили и говорили… извинялись и признавались… какой ты у меня замороченный, а, милый?!

Странно, но я хорошо помню именно такие истории. А наши настоящие ссоры, после которых она уходила, ну, или было ощущение, что ушла, вспоминаю с трудом. Надо вытаскивать, напрягать память. Икать слово, жест, взгляд, с которого всё началось. Вот и наша последняя… которая закончилась её смс «И не пиши мне больше»… Я знаю, что там было, но каждое утро мне нужно заглянуть в телефон, прочесть это смс, вспомнить как оно пришло, как не спешил его прочесть, как ощутил весь его смысл, как курил на балконе… уцепиться за этот якорь и от него минута за минутой двинуться обратно в тот вечер – как открывал дверь в квартиру, как поднимался в лифте, ещё раз глядя на телефон, надеясь на её звонок или сообщение, как парковал машину, пробуксовывая на льду и ругаясь на дворников, как ехал по проспекту, набирая и набирая её номер. И хоть бы сбрасывала, а то ведь просто не брала, как она захлопнула дверь машины, как вышла, ничего не сказав, вдруг сразу, загасила сигарету и вышла, как курила, слушала меня, глядя перед собой. Нужно вспомнить свои слова – правильные, разумные, слова взрослого мужчины… такие бессмысленные и пустые, далекие от неё, от того, что ждала. Слова, которые прозвучали на автомате, слова, которые произносят все мужчины, когда их голова разрывается от услышанного… Нужно пройти по всей этой цепочке, чтобы выйти на ту её фразу, которая прозвучала, обрывая всё во мне.

– Слушай…

– Да?

– Я хочу ребенка…

И я понял их. Там, на уровне подкорки, понял, о чём она. А ещё я понял, что равновесие моей жизни нарушено и её ожидает хаос…

…Конечно, дорогая… это так здорово… хотя и потом не поздно… зато сейчас у них будет совсем небольшая разница в возрасте… всегда знал, если разница лет в семь-восемь – это проблема: дерутся, вечно что-то делят, считаются… лучше уж тогда лет десять разницы или, как у тебя три… а кого хочешь?.. ты будешь вся такая ладненькая, кругленькая, с чудесным животиком… моя дорогая…

…А она слушает меня, слушает… закуривает, смотрит на меня… Снова слушает, уже глядя перед собой. Гасит сигарету и выходит. И всё… И мысль какая-то… там же, глубоко, не оформившаяся… может, это и к лучшему?.. Тогда что заставляет меня звонить ей весь вечер? Ждать её смс?.. привычка? любовь?.. или понимание, что не так должно было это закончиться?.. не она должна была уйти…

«Не звони мне больше»… пятьдесят семь дней назад…

Хлопает дверь, и на пороге кафе я вижу Галину. Элегантная и холодная, как морозный воздух, врывающийся вместе с ней, она идет к моему столику. Галина, которую я знаю почти пятнадцать лет.

Дрянь. Он сидит у окна. Пустой взгляд. Выглядит уставшим, но неплохо – как бы ни было, следит за собой. Может, ему в самом деле тяжело. И от этой мысли моя решимость уходит. Но – надо, надо. Я так долго готовилась к этому разговору. Столько всего мысленно говорила. Перебирала фразы и слова, пока не остановилась на двух. Так ясно представляла, как произнесу их, увижу его лицо. А потом развернусь и уйду. И пусть хочет, как хочет дальше. Но это всё было раньше. Месяц назад. Десять дней. Вчера. Пять минут назад, пока шла по улице. Минуту. Когда открывала дверь. Когда искала его взглядом. Всё было просто – подойти и сказать. Два слова. Развернуться и уйти… Я была уверена, что сделала тот единственный шаг от любви до ненависти… А вот сейчас, кажется, что и нет… И как я ему всё это скажу? Мы рядом – пятнадцать лет…

Я помню его ещё неуверенным стажером… всё что-то читает… прислушивается к разговорам, и видно же, как хочется ему что-то сказать, но стесняется… И снова опускает взгляд в книгу, что-то подчеркивает… И это не может не броситься в глаза… А потом он говорит… может, сбивчиво и торопливо, ведь говорит первый раз, но я понимаю – это офигенно хороший юрист. Редкий… Сколько всего было… Две недели между Красноярском и Ачинском… я в офисе, а он на заводе… И всё получилось у нас как надо. И именно та работа сблизила, притерла… толкнула к своей конторе… И ведь никогда не жалела, что создавала её именно с ним… А сейчас я должна ему сказать, что он… как же сказать-то? Нету ведь сил… И что потом?.. И ведь правда ему плохо… А то чего бы он так мне улыбался?..

И улыбка его обезоруживает. Искренняя и несчастная. И присаживаюсь, и вместо двух слов начинаю что-то мямлить…

Мы долго смотрим в глаза друг другу. О чём она думает? Обо мне? Ну, раз нашла меня тут – наверное… А что? Что можно думать о человеке, с которым проработал рядом пятнадцать лет?! Каждый день?! Или она нашла меня просто потому, что так должно быть? Что каждый день мы должны быть рядом? Что это неизбежно? Что так устроена наша жизнь с ней?!

– И сколько это будет продолжаться?

Глупо спорить. Но хочется, как в детстве, прикинуться, что не понимаешь. Развести руками. Отнекиваться. Оправдываться. Но зачем ей-то врать?! Мне – ей?!

– У меня весенняя депрессия, – развожу я руками.

– Два месяца, – она наклоняется ко мне через стол, – Петров! Два месяца!!!

И меня уносит. Размазывает, расслабляет. Я – маленький. Я – один. И среди бессчетной толпы вокруг меня день за днем – только ей одной есть до меня дело… Как долго, оказывается, со мной никто не говорил.

– Галина… извините… Я же выныриваю?! Просто, как-то так сложилось.

Она ищет глазами официанта. Заказывает кофе. Мы снова молчим. Так странно – сейчас Галина мне самый близкий человек. Но именно ей я ничего не могу сказать. Пропасть. Даже намекнуть не могу – что со мной и почему. А ведь именно она, только она! связывает меня с той, которую люблю. Она видит её почти каждый день. И точно – каждый день разговаривает. Она может рассказать мне что-то о ней. Невзначай, между делом. Как это часто случалось… Ирина передавала тебе привет… Нет, не смогу. Я сегодня обедаю с Ириной… Ирина заедет к часу. Хочет о чем-то посоветоваться. Не послушаешь – то же?.. Да я и сам мог бы случайно спросить, передать привет. Сказать, что видел Ирину в суде. Что ваша дочка чудесно выглядит… А теперь я не могу говорить. Но жду. Может, что-то прозвучит… Что-то предназначенное именно мне? Не может же быть, чтобы они совсем меня не касались в своих разговорах?! И Галина произносит такие слова.

– Она уехала. Ты ничего не изменишь.

В этих пяти словах я слышу слишком много всего. Её имя. И что она – в прошлом. И что в самом деле – всё кончилось. И что Галина знает о нас. И что наверняка чтото обо всем этом думает. И мне нужно ей что-то отвечать. И как бы мне ни хотелось вернуть всё на полминуты назад, а никуда не деться – через всё это мне предстоит пройти.

– И давно вы всё знали?

– С самого начала. У нас с ней вообще нет тайн друг от друга… Я знала, например, когда она лишилась девственности. И с кем. А она про моих мужчин.

– Это разве правильно?

Мне неприятно думать о подробностях таких разговоров. Я бы так не смог. А ещё до меня, пусть и не сразу, доходит… Галина знала всё с самого начала… И как? Как встречалась со мной? Разговаривала? Какие-то дела обсуждала? Два года?! Вот как?! И Ира же в гости к ней приезжала? С мужем… И с ним она разговаривала?! И всё знала?! Да о чём я?! – мы все вместе встречались!!! Там… Ира… я… Ольга… Галина… Иринин муж… Говорили, смеялись… Женщины о чем-то шептались… я думал о сумочках и туфлях… а о чем на самом деле?!.. Как она жила-то всё это время?! С этим своим… знанием?!

О чём он говорит?! Правильно?! Неправильно?! Дело ведь не в этом. Просто так нельзя. Он что, в самом деле не понимает этого? У меня у самой были любовники. Я знаю как это, когда чувства уходят. А их хочется… Знаю, как бывает стыдно. Как хочется обнять… отца твоей дочери. Что-то сказать ему теплое. Как клянешься, что будешь другой… А потом понимаешь, что в самом деле любишь… и это – другой мужчина… И если тебе отвечают – зачем всё это тянуть дома?! Совесть? Да ладно… А потом всю оставшуюся жизнь быть рядом с нелюбимым человеком?! Так может, развестись? Пока есть у обоих шанс на новую жизнь?! Я знаю, о чём говорю – я решилась на это. И как бы там тяжело ни было, и пусть он говорил, что жить не сможет без меня, унижался, просил… то демонстрировал мне какие-то свои запои… то звонил ему кто-то среди ночи… придумывал какую-то смертельную болезнь… и жалко мне его было… и плюнуть на всё хотелось, и оставить как оно есть… десятки раз думала… Но я – развелась… И всё прошло, он – вполне себе счастлив… И Ирина тоже была готова. Ему нужно было сказать лишь слово. Ну, пусть не слово сказать, а многое сделать. И даже если это непросто – потом он был бы счастлив с ней. Я знаю её…

Нет. Он… просто не любил. А я не сразу это поняла. И надо было Ирине тогда же сказать… Или ему?! Но надо было что-то сделать… А я промолчала. Испугалась? За что?! За нашу с ним контору? Что после такого разговора – не сможем работать дальше? За то, что вмешиваюсь не в свои дела?.. Да и пусть это их дела, но они же и меня касаются?! И я могу сказать, что об этом думаю?!.. испугалась… Ну, тогда придется теперь.

– У меня к тебе просьба…

– Да. Конечно… Какая?

– Обещай, что не будешь искать встречи с ней?

– Хорошо. Обещаю.

Как же легко он это сказал. Ненавижу.

Я обещаю. Обещаю легко. Прошло пятьдесят семь дней. Всё и так понятно… Но это «обещаю» – это ведь больше чем просто «не искать». Это – не думать. Не ждать. Не надеяться… Любимая… как же так?!

– А где она?

– Это важно? Жива и здорова.

Ледяной тон. А в глазах нет холода. Мне кажется, она готова заплакать.

– Галина… вы можете думать что хотите… Имеете право. Даже ненавидеть меня. Но я люблю её… Почему же мне не спросить?

Он говорит. Я слушаю. Он спрашивает – мне приходится отвечать. Но я всё дальше и дальше от своего намерения сказать два простых слова… А может, он правда любит? Тогда почему они не вместе? О Боже?! Почему в этом мире всё так коряво и неправильно?! И я не выдерживаю:

– Тогда почему вы не вместе?

У него взгляд затравленной собаки. Зря я всё это начала. Не хочу никаких оправданий, объяснений, слов. Тем более от него. Он сделал моей дочке больно. Очень больно. Через такую боль не каждая может пройти. Ненавижу. Не прощу.

– Галина… Вы же знаете… как всё это непросто… Есть другие люди… О них нужно думать…

– Вот как?! Непросто, значит?!.. Согласна… Но тогда молчи! Не говори никому ничего! Не обещай!

– Я и не обещаю никому…

– Когда говоришь такие слова – обещаешь… Ты не понимаешь этого? Их нельзя говорить… каждой… А ты сколько раз говорил? Только на моих глазах ты сменил пять или шесть баб… Всем говорил? Маринка от тебя рыдала… Ей говорил? Зачем?

Она пробивает меня. Пробивает потому, что говорит правду. Эти слова… наверное, действительно нужно говорить один раз и навсегда… а я повторял каждой, когда мне казалось, что она их ждет…

– Но я хотел как лучше…

– Нет. Ты хотел как удобнее. Чтобы быть не таким, как все. Казаться искренним. Но ты не любил.

Мне бы сказать ему уже всё. Об этих его задумчивых позах, вечной иронии и цинизме – над собой и окружающими, нагрудных платочках, небрежных комплиментах, обо всём, что имеет одну цель – привлечь внимание. Женщин. Сказать ему о Маринкиных слезах. Как уговаривала её не делать глупостей, не уходить с работы. Об Иркиных слезах. И о её восторге от него с самой первой встречи. О том, как с горящими глазами, раскрасневшаяся, словно пьяная, рассказывала мне о том вечере, когда всё началось. О том, как приехала ко мне домой, уселась за чашкой чая напротив и совершенно серьезно сказала – всё, мы вместе. Он всё мне сказал. Будем разводиться… О том, как я растерялась. Не понимала – радоваться мне или хвататься за голову. О чем только не думала в тот момент. И об их детях. И о разнице в возрасте. И о том, что как бы там ни было, а они потрясающе смотрятся вместе. И… что я была бы счастлива, женись он на Ирине… А потом она рассказывала о поездке в Прагу. О том, как обидела его. И хотя уже всё было в прошлом, забылось – переживала. Ругала себя за глупые слова. И снова я представляла себе, как потом, после того как всё утрясется, они будут счастливы… И рассказать, как непросто мне было встречаться и говорить с его Ольгой. Ведь она нравилась мне. Всегда нравилась, пока… пока они были вдвоем… Я даже думала сама поговорить с ней. Избавить его от этого всего. Так, поговорить, как могут поговорить между собой только женщины… И рассказать ему, как тяжело мне было встречаться с Ириной, говорить с ней по телефону, когда мне уже всё было понятно, а она, дура, ещё ничего не поняла… И говорить с ним… Нормально говорить, будто ничего не происходит… И говорить с ним эти два месяца, когда он такой весь из себя грустный и несчастный… не трогайте его… дайте пострадать… а Ирина… моя Ирина… все эти два месяца… лежит дома, отвернувшись к стене… и ничего не хочет… И я так боюсь за неё… Она хотела ребенка. Как он не понял, что от него?! Что хотела быть с ним? Навсегда?!

И всё же она не выдерживает, и слеза скатывается у неё по щеке. Галина, Галина… Я и сам сейчас заплачу. Пусть я и виной всему, и причина её боли, но нет сейчас мне человека ближе. Всё у нас общее – и любовь, и потеря, и невысказанные слова, и сожаления и упреки, и надежды, и память, и слезы. И хочется говорить с ней – рассказать всё как есть. С первого дня, как только увидел её дочку. Как слушал разговоры о ней, как сам случайно их заводил. Рассказать о том вечере, как танцевали. Как сжал ей ладонь, как она заглянула мне в глаза. Как целовались без смущения и неловкости. Как на следующий день встретились на Тверской. От дыхания шел пар – наверное, было очень холодно. А мы шли и шли, болтали, улыбались, говорили друг другу, рассказывали, как, оказывается, мечтали, ждали… всё было так легко… и я целовал замерзшие щеки и пальцы… Рассказать о другом… неожиданном… Как спросила однажды – что дальше? И удивила и испугала этим вопросом. Ведь мне было понятно, ясно сразу – это не навсегда. Пройдет, как и всегда проходило. Но она-то спросила… значит – думала по-другому?!.. Как смотрел иногда на Ольгу – что будет с ней? Вот сейчас улыбается, что-то там рассказывает, историю на работе… а когда скажу, что всё?.. как изменится лицо?.. и вообще – что будет? А дочка?! Ведь в самом деле – так дорожил её вниманием. Так нравилось с ней играть. Ощущать, как тянется, как ждет. Ведь только со мной была такой. Только я с ней катался на ледянке с горы. Только я с ней играл в смешариков. Только я ей читал перед сном. Что с этим-то со всем будет?!

И я уверен, Галина бы меня поняла. Может быть, не согласилась – ведь сама когда-то смогла по-другому, но слушала бы и понимала… А я бы рассказывал, спрашивал, каялся… мне было бы легче. Нам обоим было бы легче. Мы были бы вместе… И я беру её за руку, сжимаю.

– Галина… Галина, что я могу для вас сделать?

Она смотрит в окно. Чуть отвечает на моё пожатие.

– Ничего.

– Знаете… а давайте выпьем? Просто посидим?

Она убирает руку. Поворачивается ко мне.

И как бы я ни копила в себе злость, как бы ни готовилась, как бы ни ненавидела его… но он держит меня за руку. Ищет моей поддержки, хочет поддержать сам… Мужчина, которого любила моя дочь, которая ещё думает – я знаю, что думает! о нем! Как ни странно, самый близкий после неё мне человек. Давно. Почти родной. И мне хочется обнять его, заплакать, простить его, схватить такси и помчаться вместе с ним к Ирине… войти в комнату… увидеть её лицо… оставить их вдвоем… А потом сидеть на кухне… говорить… решить разом всё… Как в кино… А сделать надо совсем другое. И я убираю руку.

– Нет, Петров, нет. На Новый год, или на день рождения – с радостью. За хорошее выигранное дело – легко. Но вот просто так… от избытка чувств… с тобой… нет. Никогда.

И на его глупый вопрос – почему? – я наконец-таки произношу то, что так давно хотела сказать:

– Потому, что ты – дрянь.

Все в кафе смотрят на нас. Так мне кажется. А она так долго копается в сумочке. Наверное, ищет сторублевую купюру за свой кофе. Невыносимо долго. И всё это время я слышу её слова. Хоть бы она взглянула на меня. Но меня для неё нет.

Я долго сидел за столом. Я знал, что нужно подняться и идти в офис. Что там помощники и у них вопросы. Что нужно встречаться с клиентами. Думать над их проблемами. Что есть работа. Что я ещё, к сожалению, не умер. Что как бы я ни хотел, а мне придется смотреть в глаза другим – сейчас официантам, посетителям кафе, которые то ли слышали, то ли нет эти слова, чуть позже – коллегам. Смотреть в глаза Галине. Говорить с ней из дня в день – слыша в ушах только эти слова. Зная, что именно так она обо мне и думает…

И сил нет встать. Руки дрожали, когда я закуривал… Я сидел, сидел и сидел…

Мне не хотелось жить – я чувствовал себя дрянью…

МУЖЧИНА И ЕГО ЖЕНЩИНЫ

(киноповесть)

Лето. Утро. Но уже жарко. И воздух над взлетно-посадочной полосой плавится и дрожит. В этом мареве мы видим, как медленно останавливается самолет. Наконец встал. Вот и трап подвезли.

За всем этим наблюдает немолодой мужчина, стоящий на краю полосы, уже у здания аэропорта. Наверное, он не совсем прост, раз ему разрешили тут быть?! Его лицо с глубокими морщинами, седеющими короткими волосами, складками у губ выдает внимание и глубину. А что-то… то ли в одежде, то ли в общем слегка бесформенном облике наводит на мысль о свободной профессии. Художник? Философ? Всему своё время – всё узнаем.

Он наблюдает, как по трапу спускаются первые пассажиры. Его взгляд сразу фокусируется на одном из них. Мужчина. Его ровесник. Хорошо, дорого, небрежно одет. Может, походка, а может, рубашка, явно расстегнутая на одну лишнюю пуговицу, дают почувствовать – пьян. Он тоже замечает того, кто его встречает.

Они здороваются как близкие друзья. Искренне радуются этой встрече. Обнимаются. Мы наблюдаем за этим со стороны. Бросается в глаза… тот, что прилетел – он не просто обнял старого друга… он… словно нашел утешение… опору… кого-то, с кем можно расслабиться… и не спешит отпускать товарища.

Первый: – Вот правда, рад тебя видеть. Ты надолго?

Второй: – Думаю завтра вечером улететь.

Первый: – Так быстро? У нас остановишься?

Второй: – Ты извини… нет… Немного не та из меня компания сейчас… Да и дела-заботы… И тут, и в Москве.

Мы видим их уже сидящими в вип-зале аэропорта. Пусто. Прохладно. Сумрак. Они за столиком. Сквозь затонированное стекло мы лишь угадываем их силуэты. Их и официантки рядом. Зато нам хорошо слышен их разговор.

Первый: – Мне эспрессо.

Второй: – Мне тоже. И коньяк.

Официантка отходит.

Первый: – Слушай… только 11 утра… Тебе не стоит тормознуть? Что-то случилось?

Второй (как-то неопределенно) – Да-а-а-а-а… всякое разное…

Первый: – Что за всякое разное?.. Что-то дома?

Второй: – Да… дома тоже непросто… Спасибо (это официантке)… Будь здоров… Не это главная забота…

Первый: – А что тогда? Работа?! Ваш офис тут?! Ну ты же прилетел зачем-то?

Второй (задумчиво, словно он не совсем тут): – В офисе… да… есть вопрос… Двое юристов уходят… А их ещё я брал… Собственно, они тут с самого начала нашего филиала… И никаких вопросов не было… А раз уходят – это что-то же значит?

Первый: – Понятно.

Второй: – Но это всё так… это завтра…

Первый внимательно смотрит на него. Ждет продолжения.

Второй (допивая коньяк и словно решившись на чтото) – Слушай… мне надо съездить в одно место… Составь компанию, а?! Ну… просто побудешь рядом? А?!

Первый: – Не проблема. Конечно. Получим багаж и поедем. Далеко?

Второй: – А у меня нет багажа… Зачем? На один день? Только вот… сумка.

Первый: – Блин… я думал – мы сидим, ждем вещи.

И вот они в машине. Недорого и небедно. Белая шестая «Мазда». Автомобиль неспешно едет по сонному полупустому городу… Театральная площадь, сквер… Большая Садовая…

дальше… Ворошиловский, Нагибина… и дальше, дальше…

Первый: – Мы куда едем?

Второй: – А что?.. едем… едем… друг дорогой… (машет рукой)… Я покажу.

Первый (делает жест вокруг): – Не скучаешь?

Второй: – Знаешь… скучаю… Иногда – невозможно… Даже случались сны про этот город.

Первый: – Что не приезжаешь?

Второй: – Да как это всегда бывает?! То некогда… то потом… Марина и слышать не хочет о Ростове.

Первый: – Что так?

Второй: – Был повод… Оно тебе надо?.. Тебя… Алену… всегда рада видеть… Но в Ростов? – никогда…

Ладно… Ты-то как? Пишешь?

Первый: – Нет… Сколько?! Почти год?! Да… около того… Всё как-то не могу собраться.

Второй: – Почему?

Первый: – Не знаю… Дочка подросла… Раньше както для неё… Ей интересно… А сейчас что?! Со дня на день влюбится… Что только в голове?! В общем, нет как-то стимулов. Не вижу я своего читателя! Не вижу! Не слышу! Не чувствую!

Второй: – Ну уж ты… прямо совсем печально… Прямо исписался… Или как у вас писателей говорят? Утратил связь со своим народом?!.. Слушай… А ты в юриспруденцию вернуться не хочешь?! Там, конечно, много нового… Так оно для всех – новое… У тебя же такие клиенты были, а?!

Первый только отрицательно цокнул языком.

Второй: – Если хочешь… мы тебя в секунду руководить нашим филиалом поставим… Чем этот мудак молодой… лучшие юристы бегут… и это при нашей зарплате?!

Первый: – Нет… Не хочу… Снова воровать для кого-то заводы… пароходы… Правда скучно… Вот просто скучно…

Второй: – Ну а деньги?!

Первый: – Ну а что деньги?! Во-первых, Алена зарабатывает… И думаю… ну, надеюсь… не забыла, кто её хорошим юристом сделал?!

Второй: – Ну, это – да.

Первый: – А во-вторых… мне так нравилось, когда дочка говорила… пап, я очень жду твою сказку… Когда, а? Ну когда? Так здорово это всё было.

Второй (вздыхая) – Да… я вот со своей как-то это подупустил… Останови-ка тут… Я на минуту.

Мы видим, как он подходит к цветочному развалу. Покупает букет. Желтые хризантемы. Садится в машину.

Второй: – Поехали.

Первый: – Мы что? На свидание?

Второй смотрит перед собой, потом на друга, потом в окно в сторону… как-то пьяно и обреченно кивает. Закуривает.

Второй (чуть сорвавшимся голосом): – Да… в каком-то смысле… А вот тут нам налево… Да… и до конца.

Первый: – Ты знаешь, куда она идет?

Второй: – А ты знаешь? Первый: – Я-то знаю…

Второй: – Вот и поехали…

Яркое-яркое небо. И снова дрожит воздух. Мы видим друзей. Они идут в нашу сторону. Часть вида загорожена чем-то темным. Какой-то прямоугольник. И только из беседы, когда они подойдут, когда остановятся, мы поймем… вид нам загораживает надгробье.

Друзья стоят перед свежей ещё могилой. Первый растерян. Переводит взгляд то на товарища, то на могилу. Второй смотрит не отрываясь. Уставшее лицо… Кладет цветы.

Первый: – Ты из-за этого сюда приехал?

Второй просто кивает.

Первый: – Кто она?.. я ничего не знал.

Второй: – Да, не знал… Никто ничего не знал о ней… Я любил её… а она – меня.

Первый: – Это же сколько ей было? 84-го года? Двадцать семь лет?

Второй снова кивает. Присаживается на корточки. Закрывает лицо руками. Первый беспомощно смотрит на него. А что он может?

Второй: – Вообще-то сюда давно следовало приехать. Посмотреть офис. Даже без этой истории… А позавчера позвонил её брат. Сказал, что, наверное… мне нужно прилететь… Что её больше нет… Что она просила об этом.

Первый: – А что случилось?

Второй: – Не знаю… Я очень давно её не видел… Не видел, не слышал…

Друзья снова в машине. Снова едут по городу. Снова синее яркое небо. Только теперь уже много людей и машин. Вокруг них – жизнь. Вокруг них – радость…

Второй: – Ты извини, что втянул тебя… что день так начался… Просто… одному… как-то совсем уж тяжко…

Первый: – Перестань… Всё хорошо… Ну, если так можно сказать… Вы долго были вместе?

Второй (качает головой) – Долго? Мало?.. Нет… Совсем даже нет… Но, достаточно. Месяцев… шесть? Семь?.. Знаешь, когда приехал сюда – очень тоскливо было… Город вроде и большой, и яркий… А по сравнению с Москвой – маленький, тихий… Вечерами податься некуда, никого не знаешь… К вам с Аленой? Но не каждый же день?.. Представь, после шести разговаривал только с официантами!.. И был как-то в одной компании… уже, наверное, с полгода тут жил… сидим… долго… И какое-то седьмое чувство… Представляешь?! – через весь зал к нам девушка… Красивая? Некрасивая? Это же такое дело… а у меня прямо спазм внутри… Всё в ней сразу понравилось! Вот просто всё! А место-то за столом… только рядом со мной… Боялся взглянуть в её сторону. Только зажигалку подносил да спрашивал – не подлить ли вина?

Первый с интересом посматривает на второго. А того… того уже унесла память далеко-далеко назад. Он смотрит в окно… и рассказывает, рассказывает, словно самому себе.

Второй: – Потом несколько раз встретил случайно. Даже как-то кофе пили… А потом взял – пригласил… Во! Вот тут случайно вместе кофе пили!.. Да… взял у знакомых телефон и пригласил на ужин… Сидели… болтали ни о чем, смеялись… Как-то вот с этого всё началось… Быстро так, легко… красиво… Как мечтается… Поверишь? Я так выпил прилично… говорю… а давайте заведем с вами роман? Легкий, необременительный… весна всё-таки…

Первый (смеется) – А она?

Второй – А она?! Она говорит… легкий?! Необременительный?!.. А давайте! Весна всё-таки…

Первый: – Легкий необременительный роман? И шесть месяцев? Ты – сумасшедший!

Второй: – Нет… Не думаю… Сумасшедшим… можно быть месяц… но не шесть же?!

Теперь мы видим обоих на террасе ресторана.

Второй: – Может, выпьешь всё же?

Первый: – Пожалуй.

Второй разливает в рюмки коньяк из графинчика. Поднимают рюмки, не чокаясь. Второй, прежде чем выпить, оглядывает всё вокруг как новое.

Второй: – Когда она оставалась у меня… я утром делал ей морковный сок, жарил яичницу и убегал… А она мне потом писала… мой самый заботливый мужчина… И оставляла нарисованные на салфетках сердечки… Я учил её играть в бильярд, кататься на роликах… Иногда мы уезжала на море… где-нибудь недалеко…

Первый: – Слушай… а как же дома? Ты же улетал… И Марина несколько раз прилетала? А?

Второй: – Да… тоже тема… та ещё… Дома?! Дома решил развестись… даже сказал об этом.

Первый очень удивленно смотрит на него.

Второй: – Ну что ты смотришь?.. Как-то зимой… полетели в Питер… Мне нужно было в тот наш офис… а она со мной… Прихватил пару дней… Сидим, ужинаем… И вдруг говорит: «ты женишься на мне?» А мы пять дней вместе… пять дней засыпаем и просыпаемся… И я счастлив от её вопроса… Конечно, говорю, дорогая… Вот тогда и сказал дома.

Первый: – И… что?

Второй: – Да ничего… Скандала не было… Как-то всё тихо прошло… Типа, приняла к сведению.

Первый: – Но вы же не развелись? Насколько я знаю?

Второй (кивает): – Да… Не развелись… Любимая моя исчезла… понимаешь? Вот просто взяла и исчезла. Слетала в Москву… зачем-то… Дня три её не было. Вернулась… Как сейчас помню… мы поужинали… Она сказала, что очень устала… что завтра позвонит… и всё… Не позвонила… Не написала…

Первый: – Подожди… ерунда какая-то! Что? Вообще исчезла?! А ты её искал? Друзья ваши… её… брат её?!

Второй: – Ну… конечно… кое-что разузнал… За границу не уехала, замуж не вышла… Но специально… не искал… Звонил какое-то время… Надеялся в кафе встретить… на улице… Специально мимо её дома проходил… Когда понял, что всё… наоборот… стал избегать всех мест, где мог её встретить… Понимаешь, её телефон перестал обслуживаться… Это же что-то значит?! Сам не свой был… как не спился…

Первый: – Ты меня извини… она ненормальная… Так люди не расстаются.

Второй: – А как расстаются люди?! Вот ты писатель, ты знаешь, как люди расстаются?! А?! А что говоришь тогда?! Как могут, так и расстаются…

Первый: – Ну… извини… Я не хотел её задеть…

Второй (кивает и, не обращая внимания, продолжает): – Как-то всё потихоньку устаканилось… Дома ничего не происходило, жена на развод не подала… Я не дергал её… Тут какая-то… связь образовалась… Вроде и хорошо всё, а что-то раздражало… На самом деле, если совсем уж честно… раздражало, что она не такая. Во всём – не такая… Давай ещё по чуть-чуть?.. День какой-то сегодня…

Первый кивает. Теперь они чокаются.

Второй: – Будь здоров… А потом… где-то через год… любимая появилась… на один день. Вернее… на один ужин… Чтобы сказать, что она меня любит, что жить без меня не может… и что она улетает в Питер… на-совсем… предложили работу… Ну что смотришь? Вот так вот… сюжет тебе, блин!.. И утром улетела… А я как-то сразу понял, что весь этот год жил тут только потому, что надеялся встретить её… Бред какой-то… Через неделю мы назначили сюда управляющего, и я улетел… Ну, а дальше ты знаешь…

Первый: – Я даже не знаю, что тебе сказать… Жалеешь?

Второй: – Кого? Её? Нас с ней? Себя?.. Нет… о нас с ней – ни разу… Просто сейчас как-то очень грустно… Даже не больно… Чёрт! Ведь весь этот город! Всё тут – ОНА! Всюду же были… гуляли… Не поверишь… вот за этим столиком сидел с ней… Она мне голову на плечо положила, а я ей читал… Веллера, что ли? Что-то смешное.

Он закрывает лицо ладонями. Конечно, он говорил неправду – ему очень, просто невыносимо больно.

Первый: – Не надо… всё позади, всё хорошо… Поедем? Что будешь делать сегодня? Может, посидим все вместе? Отвлечешься?

Второй: – Ты поезжай. Я пока – нет. Посижу тут. Потом погуляю. Соскучился я по этому городу… когда ещё приеду?

Первый (встает, пожимает ему плечо рукой): – Я буду на телефоне. Звони, если что.

Второй: – Спасибо, дружище.

В течение всего диалога, в тех его местах, где идут воспоминания, мы видим черно-белый фильм. Мазками, мгновениями. По сути – иллюстрация к истории.

Крупным планом. Открывается дверца секретера. Ворох всякого разного. Бумаги, блокноты, книги, зарядные устройства для телефонов, фотографии, рисунки, карандаши, ручки, банки с чернилами и пр. Рука писателя ворошит это всё, перебирает, сдвигает в сторону, пока не находит то, что нужно. Блокнот. В упаковке. Распечатал. Пролистал – чистый. Дверца захлопывается.

Снова крупным планом – перьевая ручка, баночка чернил. Наполняет.

Теперь мы видим: наш герой, тот, что первый, сидит на кухне. Заправляет ручку. Рядом чашка кофе.

Летнее утро.

Его жена Алена рядом. На ходу глотает кофе, листает какие-то бумаги. Она красива, очень ухожена. Ну, для своих 35–38 лет. Не ярко, но стильно одета. На секунду бросает взгляд на мужа, который на её фоне выглядит несколько неряхой. Расстегнутая навыпуск рубаха, джинсы, щетина.

Алена: – О! Что я вижу?! Ты возвращаешься в большую литературу?! (Продолжает листать бумаги.)

Писатель особо не реагирует на её иронию. Какаято… суровость, внутреннее сосредоточение в его лице.

Алена: – Антон?! Ну чего молчишь?! О чем сказка будет?

Антон (несколько с иронией и пафосом): – Это не сказка… Задумал я роман.

Алена на секунду отрывается от бумаг, оглядывает мужа с интересом. Качает головой недоверчиво.

Алена: – Ты? Роман?! Роман… это же… РОМАН!!!

События… люди! Страсти! А ты же сказки пишешь?!

Антон: – Ну вот… Теперь задумал роман… А ты думаешь, у меня не получится?!

Ему явно хочется поговорить с ней, но та полностью в своих делах. Чертыхнулась, не найдя чего-то, ушла. Вернулась ещё с какими-то бумагами, на ходу перебирая их.

Алена: – Фу! Слава богу! Думала, в офисе оставила… Всё тут. (Складывает бумаги в сумку.) Слушай, а я вот читала, что Хемингуэй начинал писать роман, только когда точно знал первую и последнюю фразу. Ты знаешь?!

Антон (с вызовом): – Знаю!

В разговоре пауза. Алена продолжает собираться.

Алена: – Ну?!

Антон: – Что «ну»?!

Алена: – Какая первая?

Антон (с паузами, с выражением, проникновенно): – Лето. Утро. Но уже жарко. И зачем я только с ней потащился?!

Алена секунду обдумывает.

Алена: – А что? Ничего так… интригует. А последняя?

Антон: – Ты – мой воздух.

Алена (смеется): – Слишком романтично. Не для современного читателя. Опять у тебя сказка получится… Или что-то вроде «Айвенго»… Роман для подростков… Хотя… после сказок, может, так и надо?.. Так, ладно. Я побежала. Жутко важный суд. Пожелай мне ни пуха ни пера. Выиграю – закатим ужин, отметим новую полосу твоего творчества.

Антон: – Ни пуха ни пера!

Алена: – К чёрту! И тебе удачи в твоем романе… Хотя… лучше всего ты писал исковые заявления (наклоняется, целует его). Так… а ты меня?! (Антон тоже целует её)… Сказочник ты мой, пока…

Она убегает. Антон сидит один. Подавлен её невниманием. Повторяет: пока, пока… Долго смотрит на блокнот, на ручку, в окно…

Антон гуляет по городу. Кажется, он рассеянно созерцает жизнь На самом деле он ищет конкретное место. Место, откуда увидит храм. И вот через его плечо нам хорошо видно блистание колоколов. Камера фокусируется то на этом блеске, то на нашем герое.

Его лицо крупным планом. Сияние куполов. Снова лицо, но уже крупнее – глаза, одни глаза, легкий прищур и морщины в уголках. И снова сияние храма. И голос за кадром:

– …Я всё понял… я всё услышал… я не знаю зачем, но я всё сделаю, как ты задумал… ведь привел же ты его зачем-то ко мне… ничего случайно не бывает… спасибо тебе… что даешь мне это шанс… спустя год… я правда всё сделаю…

И может, кажется, а может, в самом деле что-то заблестело в его глазах?.. Антон разворачивается и медленно уходит…

Теперь мы видим Антона в кафе у окна. Официантка ставит перед ним чашку кофе. Он благодарит, не спеша сыплет сахар, размешивает. Рядом с чашкой на столе блокнот и ручка. Антон поглядывает на них. Какое-то время снова смотрит в окно – ему нужно решиться. Но вот он вздохнул, сделал глоток кофе, открыл блокнот. Его рука с ручкой скользнула по бумаге, и мы услышали голос:

– Моему дорогому другу посвящается.

Антон на секунду смотрит в окно, потом зачеркивает написанное. Теперь его рука движется по бумаге неотрывно. Он всё обдумал, всё знает. Всё, к чему он шел эти годы, с тех пор как бросил юриспруденцию, у него получится. Надо просто писать, работать. Голос за кадром:

– Моему дорогому другу и той, которую он любил, посвящается. Мужчина и его женщины. Роман. Лето. Утро.

Но уже жарко. И зачем только я с ней потащился?!..

Экран туманится и вновь проясняется…

Петров с Ольгой идут по кладбищу. Она – целеустремленно, может, даже с радостью. Он – чуть отстает. На лице гримаса явного раздражения.

Петров: – Какое-то не самое приятное место для субботнего утра… Зачем мы тут?!

Ольга: – Идем. Тут рядом… Покажу тебе, куда я все субботы езжу по утрам. Ты же всё спрашивал… вот.

Они останавливаются. Ничего не скажешь – богатая могила.

Петров: – Кто это?

Ольга: – Отец. Вернее… как?! Мой второй отец. Приемный.

Петров: – Я и смотрю – как-то ты не очень похожа. Да и он на чеченца не похож… Приемный отец?! Ты не говорила.

Ольга: – А он и не чеченец вовсе. Отсюда… На самом деле во время войны многие брали детей… сирот из Чечни… Я у них с шести лет.

Она наклоняется, кладет цветы. Мы видим их идущими по полю, удаляющимися от могилы.

Ольга: – Мне шесть лет было. Пошла вечером к соседским девочкам. Через несколько домов… Наверное, в дочки-матери играли… Не помню… Вообще, тот вечер плохо помню… какими-то фрагментами… Потом… такое ощущение… не столько слышишь, сколько чувствуешь, как всё вздрогнуло… Ты, наверное, не поймешь… Не служил в армии?

Петров: – Нет.

Ольга: – Тогда не объясню… Вздрогнуло… это когда… вздрогнуло всё… всё вокруг… и что-то сдвинулось и таким, как раньше уже не будет… и ты это как-то чувствуешь, хотя и не понимаешь ещё – чтО изменилось… Потом тётя Бэла прибежала, нашла нас в саду… Ведёт в дом… А я не хочу… Говорит, что положит нас спать, что сегодня останусь у них… А я что-то плачу… кричу – к маме хочу, домой… слезы… А тётя Бэла не пускает и тоже плачет… И дети её начинают плакать… ну… подружки мои… А дома-то в это время… УЖЕ НЕТУ… Как-то непонятно я два дня у соседей прожила… А потом приехал… мой будущий отец…

Теперь они едут в машине. Петров за рулем. Ольга как-то очень удобно расположилась на его плече. Накрыла своей рукой его кисть, лежащую на селекторе АКПП.

Петров: – Он что? Специально за тобой приехал?

Ольга: – Да нет, конечно. По каким-то делам своим.

Петров: – Какие дела в 95-м, во время войны… могут быть у ростовчанина у вас в Чечне?

Ольга: – Ну что ты вытягиваешь из меня?! Ну вот такие дела и были… я уже всё позже поняла, когда выросла.

Камера уносит нас на 25 лет назад.

Поздний летний вечер. Маленький чеченский городок. Скорее село. Развалины дома. Что-то ещё дымится. На всё это с некоторым интересом смотрит и курит мужчина. Очень крепкий, лет сорока. Черная кожаная куртка, черные брюки, сверкающие черные туфли. Белая рубаха расстегнута чуть не до живота, видна массивная цепь. В общем – бандит бандитом. Но оно и понятно – середина 90-х. Кстати, по виду – он не чеченец. Скорее казак. Вьющиеся темные волосы, усы.

Сзади слышится голос с чеченским акцентом:

– Всё готово, Князь.

Князь (оборачиваясь): – Обе цистерны?

– Да, в тупике… уже сливают…

Князь: – Охрана?

– Договорились, как всегда.

Князь: – Бензовозы все подъехали? Заправлены?

– Брат… вот всё проверяешь, а?! Всё на месте… За три часа всё сольем… Встречай в Ростове.

Князь: – Хорошо (оборачивается на развалины). Когда это? Неделю назад вроде всё стояло?

– Не надо об этом… Два дня назад… Ладно, надо бы дела закончить. Да?

Князь (задумчиво): – Да, конечно.

Он вытаскивает из нагрудного кармана приличную такую пачку долларов, а мы замечаем, как под мышкой болтается в кобуре пистолет.

Князь: – За вычетом аванса, тут под расчет.

Собеседник провел пальцем по торцу пачки, проверил, нет ли пустышек. Приятно прошелестели купюры.

Князь: – Не веришь?

– Ты не веришь мне. Спрашиваешь про бензовозы, охрану. Я не верю тебе – смотрю деньги. Но пока у нас всё хорошо.

Князь: – Ну и хорошо (он снова смотрит на развалины). В доме кто был?

– Князь… что тебе, а? Ты получил что хотел. Я получил что хотел. Давай не будем?

Собеседник разворачивается, уходит. Князь тоже направляется к своему «Мерседесу».

– Девочка осталась. Одна.

Князь оборачивается. В темноте намечаются контуры двух фигур. Он делает к ним несколько шагов. Старый чеченец держит за руку девочку лет шести и продолжает:

– Я слышал – ты спрашивал. Я тебе говорю – девочка осталась. Одна.

Князь подходит совсем близко. Пристально смотрит на ребенка, а та – на останки дома. Князь достает из кармана несколько 100-долларовых купюр, протягивает старику:

– Ты позаботишься о ней, отец?

– О дочке должен заботиться отец… Но его больше нет. Мог бы позаботиться дед… но он давно ушел в горы… А я слишком стар, чтобы заботиться о своей правнучке.

Князь: – Эта ТВОЯ правнучка?.. А её отец? Он был в доме? Мать?

– Да… Твой сын убил их…

Князь: – Мой сын?! Он… связист… и его нет в Чечне… Он на Севере.

– Какая разница? Сын?! Брат?! Сын друга?! Я бы позаботился о ней… но я стар… Девочке нужен отец.

Князь: – Ты о чем? Его нет.

– Ты молод. Ты сильный… Она же ни в чем не виновата перед тобой… О девочке должен кто-то позаботиться… Я слышал… ты честный человек… Вот и подумал.

Князь смотрит на девочку. Та даже не реагирует на него.

– Нужно чтобы она позабыла это всё.

Князь: – Она понимает по-русски?

– И понимает, и говорит.

Князь: – Как её зовут?

– Айна.

Князь: – Айна? Айна… Айна (он присел перед ней), ты поедешь со мной? Ты привыкнешь. Тебе будет хорошо. У тебя будут братья.

Девочка смотрит на него равнодушным взглядом. Потом на старика. Тот что-то говорит ей по-чеченски. Наверное, объясняет, что ей нужно ехать с этим дядей. Князь протягивает ей руку. Она дает ему свою, и они идут к машине. Садятся сзади. Машина трогается. Голос старика произносит на чеченском: «Храни тебя Аллах».

В салоне машины Князь говорит девочке:

– Айна… ложись, поспи. Нам долго ехать.

Девочка послушно укладывается – головой к двери, ногами к Князю. Тот достает с переднего сиденья плед, накрывает девочку. Та тут же натягивает плед на голову. Князь медленно, едва касаясь, гладит этот куколь.

Голос водителя: – Ты точно решил?

Князь: – Да… Поезжай осторожнее… Да, решил. Мы ведь всегда хотели дочку… А всё что-то пацаны получались…

Водитель: – А документы?

Князь: – В Ростове сделаю. Это уж точно не проблема.

Он смотрит на девочку, гладит. И сам для себя неожиданно начинает то ли петь, то ли тихо говорить: «Спи, моя радость… усни… в доме погаснут огни…» Потом сам себя прерывает:

– Айна… а я вот подумал… А можно я буду звать тебя Ольгой? А?! Айна… необыкновенно красивое имя, самое красивое на свете… Но мне всегда хотелось, чтобы мою дочку звали Ольга… А?! Княгиня Ольга… а?

Неожиданно девочка ответила ему на чистом русском языке:

– Княгиня… потому что ты Князь?

Князь: – Нет… потому что ты – такая же сильная и красивая, как княгиня Ольга… Спи… Мы ещё подумаем…

Он снова напевает колыбельную и замечает, как девочка всхлипывает. Он снова гладит её… лицо смягчается… Плед чуть сдвинулся вниз, и выскользнула маленькая, крохотная детская ручка и заскользила, зашарила по пледу, пока не нашла его большую ладонь. А найдя – крепко-крепко вцепилась в указательный палец.

Князь отвернулся к окну. Нам плохо видно его лицо – то в густой тени, то на мгновенье освещенное луной. Но что-то блестит на щеке… Он поворачивается… наклоняется… обнимает девочку… И тихий шепот этого, в самом деле сильного, казака:

– Я буду очень… очень любить тебя… очень-очень…

Петров с Ольгой сидят в ресторане. Уже сделан заказ. Уже что-то стоит перед ними на тарелках и разлито вино. Но они не притрагиваются к еде. Каждый думает о чем-то своем.

Петров: – Слушай… А ты ни разу не говорила… Что с ним стало?.. Я только понял, что его нет?

Ольга (после долгой паузы) – Его убили… В 2000 м… Знаешь, как это бывает, разные люди разное о нем скажут… Но, мне его не хватает… Он, правда, очень меня любил… И, правда, называл княгиней… А при этом был очень строгим. Ну, к примеру, я отказа не знала ни в чем. Когда только сдала на права… и сама ведь сдала… это при его-то возможностях!.. сразу подарил мне ВМW, пятерку. Небесно-голубая. Светлый салон… А при этом с 12 лет полы мыла во всем доме. Представь – три этажа, метров пятьсот… У нас была домработница, но он меня вот так приучал быть хозяйкой… Нигде ни пылинки… Меня никто так больше не любил… Я девушкой вышла замуж… Вот так вот… А когда его не стало, люди так по-разному себя повели… Кто что-то отжать пытался. А кто-то наоборот – пришел, долги вернул, рассказал, где у него какие доли были в бизнесе… Мне 22 года было, и нужно было какие-то решения принимать… Мать в запой ударилась…

Петров: – А муж?

Ольга: – … А он… сбежал… Ну, не сбежал. Скорее – спрятался. Он в Ставрополе был. Я ему звоню – всё рассказываю… В доме людей полно. Менты, бандиты – не бандиты, не разберешь… Знаешь, пистолеты даже не скрывали… Так, болтались на поясах, под мышкой… Мы с мамой не знали, за что хвататься. А он говорит – у него дела, не может выехать… Сыну два года – а у него дела… Ну вот… с тех пор больше его и не воспринимаю… ни как мужчину, ни как отца… Он всё чего-то ждет…

Петров: – Да-а-а-а… Досталось тебе… Ничего не скажешь… ты извини… Я как-то не хотел… Все эти воспоминания… Извини, правда… Я не знал…

Ольга: – Досталось?! Не знаю… Зато теперь рядом со мной любимый мужчина… А что не знал… так, наверное, потому, что не интересовался? Как жила твоя женщина?! До тебя?! Что с ней было? Чего она хочет теперь?

Петров: – Я как-то думал… захочешь – сама расскажешь… ?

Ольга: – А самому спросить? Нет, правда… я вот только сейчас сообразила… мы почти не разговариваем… В смысле – о нас не разговариваем… Что у нас происходит… Так, на какие-то отвлеченные темы.

Петров: – А это надо?

Ольга: – Не знаю… А вот скажи – как зовут моего сына? Сколько ему лет?

Петров: – Зовут… м-м-м-м… Александр… да? А лет?! Семь?

Ольга: – С именем – угадал. А лет – как и твоей дочке – одиннадцать.

Петров: – Ну, ты просто не говорила.

Ольга: – Нет. Несколько раз говорила… Просто тебе это не интересно… Иногда кажется, что и… я тебе не очень интересна…

Петров: – Хм… А тебе интересно?

Ольга: – Про тебя?! Да! Очень!

Петров: – Ну… ты в основном-то всё знаешь… Про семью… про наш офис тут… И чем я тут занимаюсь.

Ольга: – Ну-у-у-у… это так… в общем…

Петров: – А что ты хочешь что-то конкретное?!

Ольга: – Да.

Петров: – Например?

Ольга: – Ну, например… почему ты не говоришь, что любишь меня? Мы шесть… нет, почти восемь месяцев вместе… Каждый день видимся. Почти каждую ночь проводим вдвоем… А ты мне ни разу не сказал… Я ТЕБЕ СКАЗАЛА, а ты мне – нет!

Петров: – Это так надо? Что-то изменит?

Ольга (явно обиделась): – Нет… если нет желания сказать… то нет… не надо, не изменит… А ты вообще когда-нибудь говорил такие слова?

Петров приподнимается из-за стола и внимательно разглядывает проезжающий мимо красный седан. Нам только удается заметить, что за рулем его женщина, брюнетка. Зато виден номер. Увидел его и Петров и потерял интерес к автомобилю

Ольга: – Ты что?

Петров: – Да так… ерунда… показалось… типа, знакомый из Москвы… Говорил… Конечно, говорил. Но всё чаще потому, что им этого хотелось.

Ольга (с интересом): – А искренне? По-настоящему?.. Давно? Петров долго смотрит на неё. Неопределенно пожимает руками.

Ольга: – А последней своей говорил? А когда она у тебя была… последняя женщина? Ну? До меня?

Петров: – Оль… я не очень хочу об этом говорить.

Ольга: – Вот как?! Такая неприятная тема?!.. ты со мной О ЖЕНЕ говорил?!

Петров: – Я тебя прошу… правда.

В молчании проходит несколько минут. Петров пытается есть, а Ольга лишь задумчиво ковыряет в тарелке. Потом с раздражением кидает приборы.

Ольга: – Нет… восемь месяцев ты со мной?! А до сих пор не можешь говорить на эту тему?! Это что?! Так больно?! Она тебя оставила?! Разбила сердце?!

Петров: – Нет.

Ольга: – В смысле «нет»? Вы общаетесь?!

Петров: – Нет… Не общаемся. И она меня не оставила… Во всяком случае не оставила в прямом смысле.

Ольга: – Так… Ещё раз… Как это?!

Петров: – Вот так это (раздраженно)! Перестала звонить! Перестала отвечать! Ничего не объясняя! Без всякого повода! Без ссоры!.. Ты это хотела услышать?! Такие подробности?!

Ольга: – Почему?

Петров (уже спокойно): – …Я не знаю почему…

Ольга: – И давно?

Петров: – Мне это надоело… Ну правда… Хорошо… Восемь месяцев назад. Устраивает?!

Ольга: – Класс! Не успел с одной девкой разделаться, а уже снял другую… Ну, вы, москали, даете!?

Петров (смеясь): – Ну… кто кого снял… вещь такая… неочевидная.

Ольга пытается ударить его по лицу. Он перехватывает руку, опускает её на стол.

Петров: – Оль?! Ну, ресторан всё же… не дома.

Ольга: – Скотина!

Петров встает, всё так же удерживая её руку, обходит стол. Обнимает Ольгу.

Петров: – Перестань… Ну пожалуйста… Ну нет повода… Только сама себя накручиваешь.

Ольга: – А если она сейчас появится? Позвонит?.. Бросишься к ней?! Любил её?!

Петров: – Остановись… Никто не позвонит… Всё хорошо…

Он целует. В самом деле нежно.

Ольга: – Хочешь её вернуть?!

Но голос её уже совсем другой.

Петров (почти шепотом): – Тебя хочу… прямо сейчас… давай уедем…

Ольга (обнимает его рукой за шею): – Не-на-ви-жу те-бя…

Но она уже сдалась…

В темноте комнаты угадываются тела… движения… шепот… вздохи… родной… любимый… самый мой самый… да, дорогая… нужна тебе… нет?.. да… конечно…

Синее ночное небо. Балкон. Какой-то очень высокий этаж. Вид ночного города. Петров курит. Бедра обмотаны полотенцем. Мы видим его из комнаты – глазами Ольги. Вот она подходит к нему. Легкий незастегнутый халат. Обнимает.

Ольга: – Что с тобой, любимый? Я довела тебя днем?.. Но я же исправилась?

Петров лишь трется лицом о её руку. Не поворачивается, не обнимает.

Петров: – Да не бери в голову. Всё хорошо… Я сейчас приду.

Ольга целует его. Сколько нежности в её руках, в прикосновении губ.

Ольга: – Я на две минуты в душ. Приходи.

Петров продолжает смотреть на город. И этот вид уносит его куда-то в прошлое.

Буквально на мгновение мы видим его сидящим на летней террасе ресторана.

Антон откладывает ручку. Доволен. Всё пока получается. Пьет кофе. Пять минут перерыв. Но мысленно он, конечно, прикидывает, что будет дальше.

Вновь, как вспышка… образ Петрова в ресторане… Возле его столика молодая красивая брюнетка. Но больше мы ничего не успеваем рассмотреть.

В противоположном конце зала от Антона молодая женщина. Лет тридцать? Но точно не больше? С явным интересом смотрит на него. Что-то спрашивает у официанта, кивком головы указывая на Антона. Официант согласно кивает. Девушка недоверчиво и восхищенно качает головой. Но Антон всего этого не замечает. Он смотрит в окно… подбирает слова… И мы слышим голос за кадром:

– Как он там говорил?! Случайно встретились в одной компании? И место было только рядом с ним?!.. Боялся взглянуть весь вечер…

Я помню всё… как ты шагала

меж столиками в зале ресторана…

Как села рядом… Боже мой!

украдкой видел профиль твой!

Неловкость, страх, восторг, волненье…

Хотя… наверное, не тот он человек – Петров, чтобы стихи писать. Циник же… А почему нет? От случаю к случаю… разочарование, утрата, боль… просто вдохновение… Он же талантлив. Он же в самом деле всё тонко чувствует… Нет, он должен писать стихи, обязательно… Ладно, это решим… А что потом? Потом они встретились. Случайно. Раз-другой. Что он говорил – в кафе?! Просто столкнулись… Да?! И он сказал ей… ничего случайно не бывает… и смотрел… смотрел – как отреагирует?! Подхватит? Нет?! Ему же следующий шаг надо делать… И она повелась…

Антон вновь начинает писать. И вновь его голос:

– Я не мог дождаться, когда закончится день. Ещё час, ещё полчаса… И пришел раньше времени. Всё дергался – ведь сейчас позвонит, скажет – планы изменились… Вот ведь идиот… А она между тем – конкретно опаздывала.

Лето. Открытая веранда ресторана. За столиком он. Его поза немного напряжена. Он ждет, посматривает вокруг, посматривает на часы. Немного нервничает. Перед ним почти пустой бокал вина. Подходит она. Улыбается. Он – тоже.

Встает. Их улыбки несколько напряжены и неестественны.

Петров: – Добрый вечер. Вот, наконец, и вы и ваша очаровательная улыбка. Присаживайтесь.

Анна: – Добрый вечер. Ну, я же должна была опоздать хоть самую малость?!

Петров: – Конечно-конечно. Нужно было опоздать. Самое чудесное, что только может быть, это ожидание. Помните? У Искандера? «Праздник ожидания праздника»?

Анна: – Я не читала Искандера.

Петров: – Вот она разница поколений. Между прочим, это один из лучших советских писателей. Не знаю – пишет ли что-то сейчас… Он – родом из Абхазии. И надо же, русским языком владеет просто фантастически – и лирика, и ирония у него. Вам надо бы хоть что-то прочесть… Про козлотура, или – «Большой день большого дома», или «Утраты». Ну, так… для представления. Не пожалеете.

Анна: – Как-как вы говорите? Большой день..? Запишите, а то я забуду.

Петров: – Ну, потом… Так… что мы будем кушать? Что пить? Что бы вы хотели? (Протягивает ей меню.)

Анна (бегло смотрит и возвращает его): – Вот прямо-таки ужинать я не хочу. Что-нибудь легкое к вину. Давайте вы выберете?

Петров (поднимая руку, официантке): – Девушка?!

Подходит официантка.

Анна: – Девушка, будьте любезны… Овощей нарезать…

Официантка: – У нас есть овощные салаты. С маслом, с фетаки. Или вам просто сделать нарезку?

Петров: – Просто нарезку. Огурцы, помидоры там, зелень… Перец сладкий (официантка кивает). Потом, маслины. Сырную тарелку. Вот этот паштет с тостами… И… и… и… и… и тартар из лосося.

Официантка: – Всё по одной порции?

Петров: – Да, всё по порции, но тарелок две. И вино. «Шабли». Да, и отдельно лед (оборачивается к ней). Люблю летом белое вино со льдом (вновь к официантке). Вот пока и всё. И вино, пожалуйста, сразу.

Официантка уходит.

Петров (слегка наклоняясь к ней через стол): – Ну вот, формальности соблюдены. Наш вечер начинается. Вы улыбаетесь, что очень приятно, и мы можем-таки начать наш разговор. С чего? Ваш ход. Задавайте тему?

Анна: – Пожалуйста… М-м-м-м… Если честно, то я не ожидала вашего приглашения.

Петров: – Уж прямо-таки совсем и не ожидали?

Анна: – Ну… не ожидала так скоро. Конечно, я видела ваш интерес.

Петров: – Заметьте, с первой минуты!

Анна: – Кстати, да. С первой минуты. Даже в том, что вы не смотрели в мою сторону. А внимание чувствовалось. Как вино рекомендуете, как предлагаете что-то положить в тарелку, как спичку подносите, только я сигарету возьму… Да, всё хотела спросить – почему вы от спичек прикуриваете?

Петров: – Не задумывался как-то… Хотя, наверное, есть в этом что-то эстетичное? Нет? Во всяком случае мне так кажется… Процесс такой, и запах серы горелой. Подержать потом спичку, посмотреть, как горит… Не знаю, в общем… Так что там с моим вниманием? Не буду прикидываться – оно, конечно, было! Хотя я его и не демонстрировал.

Анна: – Потому, наверное, и было заметно. Кстати, этим, наверное, и к себе интерес вызвали.

Петров: – О! Это я умею. Что-что, а интересничать – это первейшее дело.

Анна: – Ну, а если бы я не согласилась прийти?

Петров: – Этого не могло быть!

Анна (довольно резко): – Да?! Так уверен?!

Петров: – В общем-то – да. Но вовсе не потому, что я, например, такой замечательный.

Анна: – А почему?

Петров (смеясь) – Опыт. Например, я вижу… уж вы не обижайтесь… вижу, что вы сейчас свободны. Вы не пишете смс, не получаете их. Когда с кем-то говорите по телефону – не отходите от стола и по разговору понятно, что это просто какие-то знакомые. Всегда готовы потусить вечером в компании, не выясняя – кто там будет… У вас явно много времени… Опять же, я чувствую, что пусть и небольшой, но интерес вы ко мне имеете… Вчера… я понял из разговоров, что сегодня вечер у вас совершенно свободен. И чем скучать одной, можно провести его с еще не старым и не самым занудным мужчиной. Ну, я прав?

Анна: – Если исходить из результата, а он таков, что я – здесь, то – да. Но скучно мне никогда не бывает, даже одной.

Петров: – А роман?

Анна: – Что роман? Есть он или нет?

Петров: – Да.

Анна: – Тут вы правы. Если бы был, мы с вами вряд ли вообще познакомились бы.

Петров: – А вот и нет. Это если бы любовь была. А роман – штука такая… их может быть и несколько. Я бы даже сказал, их должно быть несколько.

Анна: – В смысле? Любовь может быть одна? А романов – несколько?

Петров: – Мы, может, как-то по-разному к этим словам относимся. В моем понимании… любовь это… такое… там ни сил ни времени не остается ни на что другое, все мысли только с этим человеком… А роман… что-то легкое, необязательное… так, между делом… Это на уровне «любить» и «нравиться»… Похожие слова… с них часто и начинают… Но разница – огромная.

Подходит официантка. Раскладывает приборы. Расставляет тарелки, блюда. Открывает вино.

Официантка: – Кто будет пробовать? Вы или девушка?

Петров: – Да наливайте сразу. В такой вечер будем мы еще капризничать из-за вина… Я брошу вам льда? Понравится, поверьте.

Анна (поднимает бокал): – Ну что? За прекрасный вечер?

Петров: – За прекрасный вечер!

Чокаются. Пьют.

Анна: – Хорошее вино. Знаете. я ведь совсем недавно начала пить белое сухое вино.

Петров: – Да?

Анна: – Да. С того вечера, как мы познакомились. Ты… Вы столько рассказывали о нем. Как надо пить, почему со льдом. Было в этом что-то… притягательное. Как вы говорите? – красивое.

Петров: – Ну, не знаю. Могу только сказать, что когда вы вот так сидите с бокалом белого вина… смотритесь очень красиво… даже не так… стильно… Давайте я вам сделаю тост с тартаром. Раз вы верите моему вкусу, поверьте и сейчас.

Анна: – Так… Ну, а почему вы меня пригласили? Мы часто видимся в компаниях, общаемся, танцуем часто. Этого вам недостаточно?

Петров: – Я могу сказать, конечно, что это от скуки. Но какое-то слово неподходящее. Не отражает оно…

Анна (перебивая): – Да! И я вам настоятельно рекомендую подобрать другое. Давайте еще выпьем, а вы пока подумаете.

Чокаются.

Петров: – Ну, не обижайтесь… пригласил вас почему? Ну, а как? Не мужчин же мне приглашать? Вы – молодая, красивая, умная… Знаете, мне первые месяцы было тут ужасно тоскливо. После шести, после работы поговорить не с кем. Там, в Москве, ведь всё по-другому. После работы – домой. Там всё вот так вот (показывает руками клубок). Дети что-то делят, ругаются, спорят. Чего-то там надо с дочкой поиграть. Собака, гулять с ней. С женой что-то обсудить. Гости вечно. Ну, по крайней мере, соседи часто заходят. В общем и после работы всё кипит. И вот ведь так многие годы. Привык. А ту-у-у-ут… пустота. День за днем. Пустая квартира. Возвращаться туда совершенно не хочется. Я вечерами таким долгим путем всегда иду.

Анна: – А машина?

Петров: – Я отпускаю водителя. Во-первых, он молодой папа, а во-вторых – говорю же, пешком иду специально. По субботам, воскресеньям ухожу пораньше. Беру книжку, иду гулять. Где-то кофе, где-то обед… Гуляю, читаю до позднего вечера.

Анна: – Нравится у нас?

Петров: – Очень красивый город. Во всяком случае – в центре. Старый… Тут заходил к нотариусу. Поймал себя на мысли – лестница чугунная, старая. По ней, наверное, еще белогвардейские офицеры ходили… Потом потихоньку привык. Какие-то занятия нашел. На бильярде вот учусь. Но общения всё равно не хватало. Только последний месяц, наверное, стал ходить куда-то в компанию.

Анна: – Знаешь… А я тоже совсем недавно стала выходить. Ничего, что я на «ты»? У нас тут как-то не принято, если общаемся в одной компании, кому-то «вы», кому-то «ты»… Ладно?

Петров: – Да вы что? Никаких проблем. Это у меня осталась привычка с того времени, как на Украине жил. Даже к маме на «вы» обращаюсь… Так, а почему только недавно стали выходить?

Анна: – Да это грустная история. Рассталась с человеком. Долго вместе были. Даже какие-то планы общие на будущее.

Петров: – М-да… По его, надо полагать, инициативе?

Анна: – По его, да. А почему так решил?

Петров: – Ну… если бы по вашей, так долго не грустили бы и в затворницах не ходили… Надо полагать, было и что-то вроде депрессии? Да?

Анна (грустно улыбаясь): – Ну, конечно. Как без неё?.. Ни видеть никого, ни слышать не хотелось… Квартиру свою ненавидела. Там многое от него осталось.

Петров: – Вещей?

Анна: – Нет. Просто, так многое в ней с ним вместе делали. Краски выбирали. Полы, обои, люстры… Всё это потом просто не могла спокойно видеть.

Петров: – Ну, в общем и целом понятно. Бывает. Не вы первая, не вы последняя. Это как раз то, о чем я вам говорил. Любовь. Обязательно будет кому-то больно. Всё знакомо. Всё известно. Поэтому я… только за романы! Легко! Необременительно! Весело! Красиво! И недолго! Только их обязательно нужно иметь два. Или три, но это уже сложно.

Анна: – Интересно. А если поподробнее? Может, я чего-то об этой жизни не знаю?

Петров: – Ну вот представьте. У вас – роман. Один. И всё вроде бы хорошо и чудесно, но… Однажды вы договорились встретиться и вдруг он не смог.

Анна: – Ну и что?

Петров: – Согласен – пока ничего. Но если это повторится раз, другой, третий. Конечно, это не боль. Но что-то такое… будет же внутри давить… Или пропадет он на пару дней, ничего не написав. Не забывайте – он свободный мужчина, у него к вам тоже не самые горячие чувства… Согласитесь – по-любому начнете думать, переживать, ревновать, может даже… Ну будет же что-то такое?

Анна: – Ну… соглашусь… будет червячок…

Петров: – Если бы!.. не успеете заметить, как из него целый змей-горыныч вырастет. Ну ведь так же? Тогда вопрос – зачем? И как этого избежать? А вот если романов два – всё гораздо проще. Это не он «не сможет», а вы! Вы будете договариваться с обоими и в последнюю минуту решать – с кем увидитесь! Пусть мучается – больше внимания к вам проявит.

Анна: – Что-то я не задумывалась… А так, наверное, и привязанности никакой не возникает?

Петров (улыбаясь): – Конечно!

Анна: – Но с другой стороны, я тогда должна допустить мысль, что и у него может быть два романа.?!

Петров: – Ну… это вряд ли… Не до того ему быстро станет. Он вашего внимания будет добиваться, изо всех сил причем!

Анна: – Но вот вы же, как я понимаю, заводите два романа?

Петров: – Ну сравнили… молодого человека и умудренного опытом мужчину. Я уже и влюбиться-то не могу по-настоящему. Да и не надо мне этого, все же семья…

Анна: – А хочется влюбиться?

Петров: – Конечно, хочется, весна ведь! Прихо-о-оо-дит вре-е-е-е-е-емя-я-я-я, с юга птицы прилета-а-а-ают, снеговые горы та-а-а-а-ают… Тут ничего не поделать. Хочется влюбиться. Дарить цветы. Спешить к ней на свидание. Держаться за руки. Писать ей стихи. Не спать.

Анна: – Вы стихи умеете писать?

Петров: – Когда влюбляюсь или расстаюсь с женщиной – проявляется такой дар. А с другой стороны – чего их писать?! Знай себе – рифмуй глаголы в неопределенной форме «спать – мечтать», «любить – молить». Кто попродвинутей, тот может существительные рифмовать – «день – пень». «Пень», правда, с любовью в смысловой ряд плохо вписывается, зато «день» – вполне. Совсем уж мастера, те могут глагол и существительное зарифмовать – «мечтать – кровать»… В общем, всё как у Незнайки – надо, чтобы слова были похожи.

Анна: – Ну, мне кажется, всё не так просто. Стихи – это не только же рифма, нужно чтобы они … не знаю… пронимали тебя…

Петров: – Послушайте. Когда вы влюблены или расстаетесь с мужчиной, у вас и так столько эмоций внутри, что наложенные на них рифмы покажутся пушкинскими стихами. Главное, чтобы там упоминались вы!

Анна: – Ну прочитайте что-нибудь.

Петров: – Так и не вспомнить сразу.

Анна: – А я подскажу. Надо вспомнить кого-нибудь из женщин, которым стихи писал. Принцип ассоциаций.

Петров: – Ох, всё же больше, чем красивых, я люблю умных женщин. Сейчас вспомню.

Анна (явно кокетничая): – Спасибо за комплимент.

Петров: – Ну, вот, может, такое? Немного шуточное.

Вот смотрю я в ваши глаза

И вижу в них своё отражение

Но по нему, к сожаленью, нельзя

Понять ваше ко мне отношение.

И по выражению лица не прочесть,

И по легкому не уловить движению —

Ожидает ли меня великая честь

Или слово, брошенное с пренебреженьем.

Так откройте пошире глаза

И позвольте заглянуть в вашу душу.

Или скажите хоть раз, хоть полразА,

Что приятно вам меня слушать…

И тогда я из песни кусок

Пропою, что до меня сочинили…

Я гоо-то-о-ов целовать песок,

По которому вы ходили-и-и-и…

В продолжение чтения она смеется, в конце хлопает.

Петров: – Ну, а это уже серьезнее… Такое, знаете ли… о безнадежной любви…

Её рука, как леопард – гибка, сильна, стройна, красива…

Глаза – два темных янтаря, и в них заката переливы…

Но приблизятся они к моим глазам, увы, вплотную…

И руку с кожей золотой я никогда не поцелую…

Анна: – Надо же… Красиво. Я была бы счастлива, если бы мне так написали. У меня ведь руки тоже – красивые, сильные. Глаза темные… Слушай… А это ты не мне ли случайно, а?

Петров: – М-м-м-м… есть, конечно, соблазн сказать, что вам. Но не буду. Зато скажу другое. Я готов уже писать вам, для вас. Внутри уже достаточно всего накопилось.

Анна: – Ой же и ловела-а-а-ас! Ой же лис, а!? Это же надо?! Как зашел? И ведь выбора-то почти не оставил. А я-то… как бабочка в паутине. Сплел-сплел!

Петров: – Слушайте, ну не обижайтесь. Я был бы не я, если бы что-то такое не сделал. Это же игра. Весна ведь. Непроизвольно всё выходит. Лишь бы сидел кто-то напротив, в глаза смотрел, слушал.

Анна: – Кто-то? Хоть кто-то? Любая, да?

Петров: – Конечно. Весна так скоротечна. Когда уж тут выбирать?!

Анна (как бы в сторону, но для него): – И почему я всё это терплю?

Петров: – Ну ведь я же терплю «ловеласа»… в ответ на мои искренние стихи… может быть, всё же вам написанные.

Анна: – Так мне или нет?

Петров: – Вы нарушаете правила игры. Во всем должна быть интрига, недосказанность, сомнение, поиск ответа. Незавершенность. В этом залог интереса и будущих встреч. И одновременно, не знаю… должна быть готовность… в любую секунду легко закончить эти отношения или перейти к более серьезным… Нужно уметь подыгрывать? А вы?!

Анна: – А что я?! Я неопытная провинциальная девушка, а тут такой столичный паучелло плетет малопонятные сети?!

Петров: – Так пользуйтесь случаем, учитесь. Вот послушайте.

Как-то лет пять, наверное, назад тащился я в пробке по МКАДу. Вечером. Уже конец марта. Небо чистое. Тут голубое, там розовое. И вот хоть и пробка, а настроение чудесное. Так и ждешь и веришь, что этой весной что-то произойдет… И вот я сижу и от нечего делать набираю смс: «Дорогая, а почему бы нам не завести роман. Легкий. Необременительный. Весна всё же». И рассылаю его адресов, наверное, в двадцать. И что вы думаете?! В течение получаса ответили все!!! И все в эту игру включились. Типа: «Ну наконец-то, я думала, ты никогда уже мне не напишешь», или там: «Ой, я с удовольствием. Только давай с понедельника».

Анна: – Здорово. Я бы, наверное, тоже ответила. Ну, разумеется, если бы человек был мне интересен, симпатичен. И что же дальше было?

Петров: – Да ничего. Это же так… веселая шутка. Хотя потом у некоторых я что-то такое заметил… Ну, какой-то вопрос невысказанный – последует ли что за этим?

Анна: – Слушай, а может, это с твоей стороны было не очень красиво? Вызвал девушку на откровенность. Пусть и в шутку. Но, наверняка, кто-то воспринял это как начало отношений, предложение… Кто-то всерьез отнесся. Ну, или с надеждой… Могу себе представить разочарование.

Петров: – Да о чем вы?! Сразу видно, что этих игр вы не знаете. Им было приятно, что им уделяют внимание, замечают. Их ответы – просто кокетство и немного вежливости. Вот и всё! Ну, может быть, одна или две из них в самом деле себе что-то напридумывали. В оправдание могу сказать только, что все они были достойны внимания.

В разговоре небольшая пауза. Он что-то накладывает ей в тарелку. Она задумавшись сидит. Он, глядя на неё, продолжает.

Петров: – Хотя, конечно, это изрядная глупость. Но точно не самая большая, что я сделал в своей жизни.

Анна: – А вот интересно. Какая самая большая?

Петров: – Ну, какая самая большая, я не знаю. Но если мы говорим о мужчинах, женщинах и их романах, то могу привести один конкретный пример глупости изрядной. Примерно в то же время я сказал одной девушке вот то, что написал в смс. Только в глаза. Вот сидели мы с ней, общались, как сейчас с вами, я возьми да и ляпни: а давайте заведем с вами роман. Легкий. Необременительный.

Анна: – Что?! Вот прямо так и сказал? На первой же встрече?

Петров: – Ну нет, конечно. Мы к тому времени давно были знакомы. Ещё когда я адвокатом был. У нас была юридическая консультация, а соседний вход – аудиторская контора. Мы часто пересекались с ними даже по работе. А уж обедать, ужинать в одной компании – почти каждый день. И с ней вместе и с другими… Так вы знаете… она посмеялась, но согласилась.

Анна: – И что? Получился роман? Вот прямо настоящий? Вот так просто, по договоренности?

Петров: – Ну, думаю… какая-то симпатия у нас была с ней и до этого. Такие вещи всё же чувствуются… А роман, да, получился. Даже красивый. Кончился только плохо.

Анна: – Это как?

Петров: – Как, как? Как всегда бывает, когда роман один… Из просто романа… выросло… нечто… И уж как-то всё ну очень сложно стало. Слезы, сопли. Всякие её глупости, типа, жить вместе. Засыпать вместе, просыпаться. Дети. Вместе… Ну вот как со мной вместе? А семья? Пусть там и проблемы, но всё же… В общем, непросто это всё стало и надолго отбило охоту к таким занятиям… Вот дура она была просто! Взяла и влюбилась…

Анна: – Мне кажется, всё же так не стоит о ней. То, что произошло, что она влюбилась… это скорее естественно… Отношения людей тАк развиваются обычно. То, что у вас обоих были разные стартовые условия… она ведь не замужем была, я так понимаю? (Он кивает)… Ну вот… Ты искал… ну может не легких отношений, так не скажу… но… хотел просто влюбиться, ещё раз пережить это чувство, которого дома уже давно нет. А она… она искала единственного своего мужчину…

Петров: – Нашла, блин…

Анна: – Ладно. Хватит о грустном. Все мы через это проходили… Но мне вот всё же интересно, даже не верится… Как же этот разговор ваш состоялся? Как она согласилась?

Петров: – Ну как?.. Весенний вечер, теплый, чудесный. Что-то мы в спорт-баре на Арбате зависли. Тогда… это году в 2000-м, наверное, может, чуть раньше. Тогда там замечательный танцпол был. Во всяком случае – какая-то правильная танцевальная музыка и не слишком много народу на нем. Выпивали, помню, танцуем… Я её за руку держу (протягивает ей ладонь через стол, ставя на локоть). Легко так касаемся друг друга, улыбаемся (она улыбается ему, кладет свою ладонь на его)… И знаете, как это во время танца бывает, при повороте руками её направляешь – одной её руку, другой талию… И как-то незаметно всё ближе прижимаешь её или она сама этого ждет и поддается твоей руке?.. Ладони крепче сжимают друг друга. Отвечают на пожатия. Пальцы… сперва так робко, почти случайно, перебирают друг друга. Потом всё сильнее и заметнее, переплетаются (их пальцы тоже движутся по ладоням, переплетаются, будто иллюстрируют его слова. Он накрывает её ладонь второй рукой, она его. Они играют). Потом её волосы моего лица уже коснулись. Потом поцеловал её пальцы. Она провела ладонью мне по лицу… вот так (подносит её ладонь к своему лицу, дальше она ведет ею уже сама). Вот я и сказал: дорогая, а почему бы нам не завести роман?

Анна: – Рома-а-а-ан?! (Продолжает держать его за руки.)

Петров: – Роман-роман. Легкий, необременительный.

Весна всё-таки.

Анна: – Хм. Я подумаю. А как это будет?

Петров: – Ну как? Смс нежные писать будем. Ходить по улицам держась за руки. В театры ходить. Я вам буду целовать руки, дарить цветы, делать подарки неожиданные. Целоваться будем. Ну вы что? Не знаете, как это бывает?

Анна: – Ой, мне всё нравится. Как ты рассказываешь. А по-взрослому будет?

Петров: – По-взрослому? В смысле?

Анна: – Господи!!! Ну секс у нас будет?

Петров: – А-а-а-а-а… Ну, конечно! Как без этого?!

Анна: – Такой же красивый? С шампанским? Свечами? С прелюдией… когда оба уже изнывают от желания, но всё медлят…

(Он вдруг отпускает её руки. Садится закрывшись. Не то улыбается, не то о чем-то думает, глядя на неё.)

Петров: – Так. Что-то я не понял. Это мы в лицах разыгрываем мой рассказ? Или пытаемся в жизни завести роман?

Анна: – Нет. Мы играем в игру, в которой мы играем в твой роман.

Петров: – М-м-м-м-м-м… как-то яснее нельзя?

Анна: – (смеется) Ой, я на себя не нарадуюсь! Какая я талантливая ученица. Сразу уяснила эту игру. Интрига!!! Нет, мне определенно нравится эта игра!

Петров: – Ну, да. Высока, стройна, умна. Своенравна и хитра… Не переигрывайте. А то романа не получится.

Анна: – А тебе хотелось бы, чтобы у нас был роман?

Петров: – Честно говоря, очень. Просто жизненная необходимость. Дело в том, что у меня уже есть один, и это тревожит! Он же только один?!

Анна: – Нет, ну нормально это?! Предложить девушке завести роман и тут же сказать, что она ему в общем-то не нужна. Так… для страховки… чтобы была. И ты думаешь, я соглашусь?

Петров: – Я так не думаю. Но надеюсь. Я же не виноват, что один роман уже есть? Может быть, у вас спортивный интерес проснется? Начав со второго романа, стать первым. Потом – единственным. Могу себе представить, сколько вы потратите на это сил (смеется). Но зато в конце… бросить меня, разбив мне сердце и отмстив за всё? Как вам перспектива?

Анна: – Ну-у-у-у… не знаю. Я, наверное, так не смогу. Как-то это жестоко. Ты влюбишься… а я тебя брошу.

Петров: – Слушайте, чего вы переживаете за то, чего может еще и не случиться? Кто его знает, как оно там всё выйдет – кто в кого влюбится и кто кого бросит? Вы оцените прелести! Весна! Вам предлагают роман! Без всяких обязательств с вашей стороны и с гарантией с моей – написания вам нескольких стихотворений и дарения нескольких чудесных букетов! Более того, я заранее готов принести себя в несчастную жертву! Ну кто вам ещё такое фантастическое предложение сделает?!

Анна: – (подумав секунду) Вообще-то – конечно… Но у нас ведь будет просто роман? Просто роман? Никаких отношений?

Петров: – Разумеется. Я женат. Вам – замуж выходить. Конечно, только роман… Вы знаете что? Вы не спешите отказываться. Сейчас уже поздно. Кто принимает такие решения на ночь?.. Утром… проснетесь… в чудесном настроении, за чашкой кофе вспомните наш вечер, чему-то улыбнетесь… Почувствуете, что осталось в вас от этого вечера, и все будет понятно… Договорились?

Анна: – М-м-м-м-м… нет. Я скажу через две недели. Они мне понадобятся, чтобы завести ещё один роман. Я ведь правильно поняла? Их должно быть два?

Она встает. Поднимается и он.

Анна: – Мне пора. Спасибо за чудесный вечер. В любом случае – он был чудесным (улыбается).

Петров: – Всего вам хорошего. Спасибо, что приходили. И не обижайтесь за мою болтовню – зато вы не скучали. Она разворачивается, уходит. Останавливается и вновь обращается к нему.

Анна: – Кстати… Если ты еще не сообразил. Если я соглашусь на роман с тобой, то он будет «вторым». Это тебе ещё придется пытаться стать первым (смеется). Я позвоню… через две недели (уходит окончательно).

Петров (снова присаживается за стол. Сам с собой говорит): – Офигеть… Ну вот что за сука (смеется).

Антон идет по городу. Уже вечер. Много народу. Фонари. Какая-то молодежь. Витрины магазинов… Антон внимательно всматривается во всех встречных. Особенно в пары. Всё не то, что-то не устраивает его. Слишком будничен их облик, слишком много в нем бремени прожитых совместно лет, слишком примитивны разговоры, слишком сер их облик…

Голос Антона:

– Ну хорошо… вот их роман… вот прошли эти две недели… и они вместе… Ведь это самое чудесное время… потом… потом всякое появится в их отношениях… будет сложно… Но сейчас… как же у них может быть сейчас… Ведь они влюблены?!.. Немолодой мужчина… молодая девушка… ну вот как?.. что?

Он вновь озирается. Его взгляд ловит то одну, то другую пару… Вот эти, совсем почти тинэйджеры, эти целуются уже третью минуту… некрасиво и неумело… Нет, не подходит. Вот эти?! Немолодая чета… нет… он – обрюзгший, она бесформенная бабища… их разговор о квартплате или о чем бы то ни был – скучен и напряжен. Может, эти?! – по Пушкинской улице вышагивает молодящийся седой армянин. Впереди его животик, а позади – семенящая худосочная девица с перекачанными губами… и оба в темных очках… Нет… Антон снова и снова оглядывается по сторонам.

– Ну что они говорят друг другу?!

Внезапно кто-то начинает наигрывать на аккордеоне танго. Что-то очень классическое. Но эта музыка сразу привносит в вечернюю улицу праздник. И Антон замечает, как проходящие мимо играющего старика мужчина и женщина легко, словно специально пришли для этого, словно ничто их не ждет и никуда им не надо, начинают двигаться в этом танце. И пусть это не танго, а лишь милонга, но сразу люди останавливаются и сразу словно шоу какое-то возникает на этом пятачке, и улыбки сияют… А пара, может, она и не идеальна – мужчина явно моложе сорока пяти, а женщина явно старше двадцати семи, и они совсем даже не те, кто только вчера встретил свою любовь, но они притягивают взгляды и вызывают зависть. Они двигаются легко, но мужчина явно танцует лучше. Женщина сбивается, раз-другой.

Может, от неловкости, ещё отчего-то замирает, ещё как-то улыбается. Но всё спасает мужчина – легко двигаясь вокруг неё всё в том же рисунке танго, словно так и задумано в их паре, лишь слегка разворачивая её то в одну, то в другую сторону. И так же легко, не дожидаясь окончания мелодии, он подхватывает её, и они двигаются куда шли и только аплодисменты и восторженные взгляды выделяют их из толпы. До Антона долетают слова женщины:

– Самохин, я тебя просто обожаю! Вот какой же ты!.. – Ну конечно!!! Я тебя обожаю… что может быть проще?! – слышим мы голос Антона, – Петров, я тебя обожаю!

Лето. Ночь. Фонарь. Под ним стоят Петров с Анной.. Он за её спиной, обнимает её. Слегка покачиваются в такт едва долетающей музыке. Оба смотрят куда-то вперед.

Анна: – Петров, ты меня удивляешь всё больше и больше.

Петров: – Ох, ты моя лисонька. Ну чем на этот раз?

Анна: – Ну, не прямо сейчас… Но – вообще… Ну вот смотри. Анекдоты ты рассказываешь в лицах, и даже если его и слышали уже – всё равно как в первый раз смеются. Я не говорю уже о том, что ты их знаешь к любому поводу. И даже сочиняешь сам…

Петров: – Та-а-а-ак…

Анна: – Ты танцуешь. Причем не просто хорошо двигаешься, это само собой. Но ты знаешь настоящие танцы. Вальс, танго, самбу, хастл… Когда ты всему этому учился?.. Знаешь, дело не в том, что мало кто это умеет. Просто сам факт многое говорит. Значит, человек учился, хотел чего-то делать красиво… Увлекался… Чем ты ещё увлекался?

Петров: – М-м-м-м-м… ну в разное время разным. Учился бильярду, играть на саксофоне, года три занимался капоэйрой… уроки рисования брал… А-а-а-а! ещё я иногда пишу!

Анна: – Да! Но это вообще отдельная тема (оборачивается к нему). Ты когда первый раз прислал мне стихи, я в себя прийти не могла, наверное, час. Если честно, думала, ты где-то это скатал. Мне, конечно, писали стихи, но не такие.

Петров: – Так, начинается… Стихи ей писали…

Анна: – Дорогой, но только твои я помню наизусть… Я помню всё… как ты шагала меж столиками в зале ресторана… Как села рядом… Боже мой! – украдкой видел профиль твой!

Петров (продолжает):

Неловкость, страх, восторг, волненье

Тепло и боль… в одно мгновенье…

И танцевали в тот же вечер…

И думал… ждал уж новой встречи…

Сперва так редко, а потом

Всё чаще… наконец вдвоем…

Закрыты оба… ожиданье…

Веселый разговор пустой…

Пока что это не свиданье…

Пока в душе у нас покой…

И будет всё – рассветы, ночи…

Всё, что забыто, повторится вновь…

И будет больно, даже очень…

Ну что сказать?! Пришла любовь…

Анна: – С ума сойти, Петров?! Вот откуда ты такой?

Петров: – Я тебе нравлюсь?

Анна: – Да я просто тебя обожаю, Петров! Слушай… ну неужели правда сразу заинтересовался?

Петров: – Я тебе давно говорил. Только увидел, как ты идешь… одна мысль… неужели такая девушка – и к нам? За наш стол? Тут же понимаю, что место только возле меня… Я правда в тот вечер боялся на тебя смотреть.

Она смеется, целует его.

Анна: – А ты прозу пишешь?

Петров: – Ну, гораздо реже… В прозе ведь одними ощущениями не обойтись. Это всегда гораздо серьезнее, чем стихи. Обрати внимание – все поэты обращались к прозе рано или поздно – Пушкин, Лермонтов, мой любимый Искандер, Высоцкий уже в конце жизни… Если честно, я написал несколько рассказов… но это всегда была какая-то ностальгия о том, что ушло, чего уже никогда не будет. Знаешь… после события… даже неважно, какого именно… может что-то конкретное… не знаю… собака у тебя умерла… с женщиной расстался… работу сменил… друг эмигрировал… просто вдруг ощущаешь, что какой-то период прошел в жизни… но всегда только через какое-то время осознаешь, как много или мало он для тебя значил… И вот тогда иногда пишу… Грустно это обычно.

Анна: – А про нас? Ну, когда наш роман закончится… что напишешь? Тоже грустный рассказ? Нет! Нет-нет! Такую современную грустную сказку! Про красавицу и чудовище!

Петров: – Про нас? Сказку?! Разве что басню в назидание подрастающим.

Анна: – Басню! Петров – ты прелесть!

Сидят в зале ресторана. Сцена начинается в середине какой-то их беседы. Она ставит бокал на стол и говорит:

– Слушай, Петров… А как ты объясняешься с женщинами в любви?

Петров: – Зачем тебе? Придет время – всё узнаешь.

Анна: – Ты собираешься МНЕ объясниться?

Петров: – Зачем? Нет. Я дам тебе почитать свои рассказы… там всё есть об этом.

Анна (явно обиделась, но тут же находит выход из положения): – Правильно. Не нужно никаких объяснений. У нас ведь легкий, необременительный роман? А то ты скажешь… а я не смогу тебе ответить тем же… Ты расстроишься…

Петров (после некоторой паузы): – Я вот подумал… а я ведь не так часто это искренне делал.

Анна: – Как это?

Петров: – Не знаю… Иногда им хотелось это слышать. Ну вот хотелось не только ощущать внимание, но и слышать. Это ведь приятно. Ну вот хочется ей, не достает таких слов… А мне ведь не очень сложно это сказать. Пусть радуется. В конце концов что я там на самом деле чувствую, даже я не всегда мог понять…

Анна: – Нужно, как ты говоришь, расстаться, чтобы почувствовать?

Петров: – Ну, да. Как-то так…

Анна: – И что ты чувствовал после расставания с ними? Сожалел?

Петров: – Нет… Чаще всего – облегчение. Наверное, я тяготился их отношением, привязанностью… Иногда – вину, ведь это я их оставлял.

Анна: – А тебя? Оставляли?

Петров: – Один раз. Очень давно. Самая моя первая любовь. Как же я переживал. Помню, тогда решил, что больше такого не допущу.

Анна: – Так… понятно. Мало того, что мне грозит быть брошенной, так я ещё и слов любви никогда не услышу от тебя. Ну нет, Петров! Ты готовься – я тебе напомню, как это, когда ТЕБЯ бросают!

Петров: – А если я объяснюсь тебе? Это исправит положение?

Анна: – О! Тогда тем более! Одно дело оставить мужчину, который к тебе безразличен. Другое – влюбленного. Он же чего только для меня не сделает, чтобы вернуть… А всё же… как бы ты мне объяснился? Ну просто пофантазируй!

Петров: – Ну… может, так?! Однажды утром…

Анна: – Ты что? Напишешь смс?! Даже не вздумай!

Петров: – Нет… Ну, слушай. Однажды утром я проснусь… буду долго смотреть на тебя, спящую…

Анна: – Я что?! Рядом буду? Мы проведем ночь вместе?!

Петров: – Ну, конечно!

Анна: – То есть… у нас будет секс?

Петров: – Обязательно! Как можно любить женщину, если не знаешь, какая она в близости?! Конечно, у НАС будет секс. С первого раза у нас всё получится… почувствуем друг друга… откроемся… Это будет долго. Будут гореть свечи… шампанское… Мы будем восхищаться друг другом… усталые говорить друг другу комплименты… разглядывать друг друга, любоваться… немного ревновать, думая – где научился или научилась, тому? этому?.. потом мы уснем обнявшись… твоя голова на моем плече… глажу волосы… Днем я проснусь, буду долго смотреть на тебя… Тихо встану… Пойду на кухню – сделаю яичницу с сыром, ветчиной и помидорами. Сделаю морковный фрэш. Открою ещё шампанского…

Анна (перебивая): – Ох, Петров, Петров…

Петров: (продолжает) – Принесу это всё в комнату. Поставлю на столик. Сяду рядом. Ты откроешь глаза. Увидишь меня, увидишь завтрак, улыбнешься и скажешь: «Дорогой мой Петров, ты не только классный любовник, но ещё и заботливый мужчина»… А я отвечу: «Я просто люблю тебя, дорогая»…

Анна: – Петров, как же красиво ты рассказываешь. Я уже хочу всего этого… Когда?

Петров: – Когда мы уснем вместе и вместе проснемся.

Анна: – Когда?!

Петров: – Ты этого хочешь? В самом деле? Просто это ещё один шаг в нашем романе.

Анна: – И я хочу его сделать. Давно. На самом деле – уже просто мечтаю об этом.

Петров: – Хорошо. Я только рассчитаюсь… И поедем в «Плазу». Я снял люкс.

Анна: – Как?! Откуда ты знал, что будет такой разговор?!

Петров: – Ну… я же опытный мужчина… Умею подвести женщину к главному.

Анна (с явной досадой): – Петров! Я тебя ненавижу!..

Опытный он мужчина…

Петров: – Не злись. (Официантка подносит красивый букет цветов.) Это тебе… А в номере есть шампанское, фрукты, свечи… Я безумно хочу тебя… Давно…

Идут. Вдруг она останавливается.

Анна: – А у тебя так было?

Петров: – Как?

Анна: – Ну вот как ты описал… Ночь… Первый секс, восторг… Потом завтрак…Было?

Петров: – Нет. ТАК – не было. И я этому рад.

Анна: – А-а-а-а-а… А у меня было. Очень похоже во всяком случае.

Петров (смеясь): – Слушай… Ну вот что ты за сука? А?

По ходу сцены они танцуют. Потом садятся за столик. В течение всего этого времени говорят.

Анна: – Петров, какие у тебя нежные руки. Всегда так нравится, когда по утрам сушишь и расчесываешь мне волосы. Знаешь, прямо замираю от удовольствия, мурашки по коже. Всё так аккуратно. Поражаюсь, но ты даже косы заплетаешь! С кем научился? Что за женщина была?

Петров: – Ну, не ревнуй. Это же самая дорогая женщина в моей жизни. Моя дочка. И она очень любит, чтобы по воскресеньям я ей заплетал косы. А больше никому так не делал.

Она улыбается. Продолжает.

Анна: – Два месяца мы вместе. А ощущение праздника не проходит. Надо же?!

Петров: – Я рад. Таким и должен быть роман.

Анна: – Иногда, ловлю себя на мысли. Петров, мне нравится ВСЁ, что ты делаешь. Даже как ходишь. Обожаю идти сзади, смотреть, как ты поднимаешься по лестнице. Так легко двигаешься. Так брюки натягиваются на заднице. У мужчины должна быть крепкая попа.

Петров (смущаясь): – Лучше бы ты сказала, какой я умный. Для мужчины – это самый большой комплимент.

Анна: – Это само собой. Если бы не восторгалась твоим умом, ничего бы не было.

Петров: – Кстати… А вот когда мы идем по улице… Всё же заметно, что у нас приличная разница в возрасте… Тебя это не смущает?

Анна: – Нет. А что меня должно смущать? Мне всё нравится.

Петров: – Ну-у-у-у-у… .как тебе сказать… Весьма молодая женщина… и уже весьма не молодой мужчина…

Анна: – А-а-а-а-а-а… Ну, не тревожься. На спонсора и его женщину мы не похожи.

Петров: – Точно? Я не выгляжу твоим «папиком», как говорили в моей юности?

Анна: – Нет, дорогой. Не выглядишь. Спонсор – это спонсор. Он идет сам по себе. А женщина при нем. Следует, так сказать. Нет, мы идем вместе. Красивая пара. Так, во всяком случае, я уже не раз слышала. Очень подходим друг другу… Потом… у тебя нет обязательных атрибутов «папика» – перстня, браслета, барсетки, очков темных, куртки кожанной. Фу, ненавижу всё это жлобство… Ты у меня всегда в костюме, туфли сияют… Знаешь, что бы там ни говорили, а мужчина должен за собой следить, и мне нравится, как ты выглядишь и нравится знать, что тратишь на свою внешность время.

Петров: – Ну, хватит, хватит. Вгонишь меня в краску.

Анна: – Тогда давай ты обо мне рассказывай. Я краснеть не буду.

Петров: – Ну-у-у-у-у…

Анна: – Давай-давай, не стесняйся. Женщины любят ушами.

Петров: – Тогда я начну с того, что ты – умная. Больше всего ценю это в женщинах. (Она улыбается, кивает одобрительно.) Ты красивая. Даже не так… То, что красивая – очевидно. Но ты… знаешь, ты такая – как мне всегда мечталось – высокая, стройная, грудь такая… что-то восточное в профиле, в глазах. (Она сияет просто.) У тебя сильное тело. Спортивное, но без излишеств. Как ты легко и красиво двигаешься…

Анна: – Ну, я в самом деле много спортом занималась. И плаванием, и теннисом.

Петров: – Ты великолепна в сексе. Опытная женщина. Не знаю, что там у тебя было в жизни, но мне нравится – какая ты. Открытая. Без всяких даже намеков на комплексы. Всегда готова, всегда хочешь… Нравится, как ты одеваешься. С большим вкусом. Нравится, что макияжа у тебя немного.

Анна: – Петров, да ты просто влюблен в меня?! Да?!

Петров: – Да, а что? Я этому радуюсь. Не думал, что могу столько эмоций ещё испытывать.

Анна: – Нет, дорогой. Меня любить нельзя.

Петров: – Почему это? Что тебя смущает? Что я женат?

Анна: – Нет. Просто – меня нельзя любить.

Петров: – Что за ерунда? Что за странность? Тебя же это ничем не обременяет?! Я ничего не прошу взамен…

Мне всё понятно.

Анна: – Что тебе понятно?

Петров: – Что ты не можешь меня любить. Не позволяешь себе этого. У тебя есть какие-то внутренние тормоза, устои, взгляды на жизнь…

Анна: – Петров-Петров… Ничего ты не понимаешь, не знаешь. Ни о чем не догадываешься… Ну и хорошо.

Петров: – Ах ты моя таинственная! Женщиназагадка моя! Вот просто обожаю тебя! (Тянется, целует её.)

Петров: – Ещё мне нравится, зависать с тобой в клубах, в караоке. Просто нравится, как ты гуляешь. Вот просто отрываешься!

Анна: – Тебе правда нравится? Не скучно?

Петров: – А похоже, что мне скучно?

Анна: – Нет, наоборот. Ты так заводишься сам. Знаешь, терпеть не могу мужчин, которые стареют раньше времени характером. Ты у меня просто супер в этом смысле.

Петров: – А в других?

Анна: – О-о-о-о-о! Петров… о других смыслах я просто уже молчу!

Петров: – Жаль только, что ты иногда не можешь остановиться. Потом сразу устаешь. В эти ночи я не могу остаться у тебя… Мне всегда этого так не хватает…

Анна: – Дорогой… Ну, правда устаю. Сразу засыпаю. А если ты будешь рядом, будешь мучиться, что я не люблю тебя, не хочу. Ты же умеешь себя накрутить, я знаю.

Петров: – Я бы с радостью просто засыпал, обняв тебя…

Анна: – Послушай… я уже и так и эдак… но ты вынуждаешь говорить… Я не хочу привыкать к тебе. Не хочу привыкать засыпать и просыпаться с тобой… Когда-то от этого придется отказаться, и будет больно. Вообще, я иногда думаю… мы слишком много проводим времени вместе. Чем это кончится? А?

Петров (опускает голову, некоторое время молчит): – Ну зачем ты сейчас об этом, а? Ну вот зачем?

Анна: – Ты же не говоришь об этом, приходится мне.

Петров: – Ну, ты сейчас всё испортишь.

Анна: – Дорогой, у нас с тобой такие… не знаю… нереальные… феерические просто отношения… но как платить-то будем? Да! Я думаю об этом… У нас нет будущего…

Петров: – Мне кажется… ты рано задумалась… о расставании…

Анна: – А что? У нас было… ну почти всё…

Петров: – Ты хочешь расстаться?

Анна: – Это нужно… Ну, во всяком случае – нужно думать об этом. Готовиться.

Петров: – Ещё что скажешь?

Анна: – …Что я не надышалась ещё (тянется к нему через стол)…

Петров стоит под окнами любимой. Смотрит, как гаснет свет. Идет по ночному летнему городу. Он влюблен, он счастлив. Всё, что его окружает, дарит ему радость. И звучит его голос.

Они искали глупый роман.

Они не готовы гореть, как свечи.

Ни счастье, ни боль не входили в их планы —

Но вместе они каждый вечер.

Они не верят друг другу,

Они не верят себе.

Он просто искал подругу.

Она хотела забыться во сне.

Расстаться? – Они не готовы.

Но оба этого ждут —

Опередить другого,

Не дать вновь себя обмануть.

Но иногда в разговоре звучало,

А чаще – в глазах читалось:

– Дорогая, может, это только начало?

– Надеюсь, я не надышалась…

Антон снова в кафе. Распечатывает новый блокнот. Утро, и в кафе мало народу. Перед Антоном останавливается официантка:

– Вам как обычно? Двойной эспрессо с водой?

Антон улыбается ей – всегда приятно, когда тебя узнают, кивает головой, – да, спасибо.

Устраивается поудобнее в кресло. Взгляд в окно, привычное погружение в себя, в свои мысли… Девушка ставит на стол чашку кофе, но не отходит.

– Вы уже больше месяца тут… Мы так рады. Всё пишете и пишете. Получается? Вас ведь почти год не было видно?!

Антон смущен таким вниманием.

– Ну… надеюсь… вот… уже второй блокнот… Посмотрим.

– Удачи вам. Конечно, всё получится.

Антон вновь смотрит в окно. Пустой взгляд… Его голос:

– Ему надо прилететь… долго не было… зимой… или летом?.. Не было две недели… нет, три… Всё могло кончиться… И может, ему этого только и надо… или нет?

Огромный зал какого-то московского аэропорта. Зима, и большинство людей в пальто, дубленках, куртках. И народу явно больше, чем обычно. Что-то там сбилось с вылетами и прилетами, и рейсы задержаны, и все потихоньку сходят с ума. И гул, гул и перекрывающие его объявления дикторов, одно за одним… рейс такой-то… совершающий… Москва – Уренгой… задерживается… рейс такой-то… по метеоусловиям… на сорок минут… задерживается… задерживается… задерживается… И голос Петрова:

– …Ну я что могу сделать?! Я тут уже четыре часа… ничего тут внятного не говорят! Уже раз… не знаю… десять объявляли, что задержка… Откуда я знаю – по нашим условиям, по вашим?!.. Да не раздражаюсь я!.. послушай… послушай, какой у меня может быть голос, если я тут торчу черт те сколько времени… курить тут нельзя, выпить – не протолкнуться! Тут даже в туалет сходить уже нельзя!.. Ну зачем ты будешь меня встречать среди ночи?! Ольга?.. Ну я уже устал… устану ещё больше… я прекрасно доеду… ну что ты?.. ну я тоже соскучился… Как я должен это сказать?!.. Оль, я правда устал… Извини… Хорошо… Ну, хорошо же! Сяду, сразу напишу… обещаю… Да, пока… целую…

Петров в раздражении отключает телефон. Запихивает его в карман. Ненавидящим взглядом обводит зал аэропорта.

– Черт знает что…

Мы видим его в толпе у стойки бара. Суета, шум. Бармены сбились от усталости. Мы не слышим, что он заказывает. Перед ним ставят коньяк. Не отходя, он выпивает одним глотком. Показывает – ещё.

Антон откладывает ручку, трет уставшие глаза. Словно очнувшись, оглядывает кафе – время пробежало быстро, и оно уже заполнилось почти полностью. Обед же!.. Антон подзывает официантку. Что-то заказывает. Через минуту-другую та начинает сервировать стол. Салфетки. Вилкиложки. Перец, соль, всякое такое. Вот она приносит и салат. Но Антон не успевает даже прикоснуться к нему. Вновь официантка. На этот раз ставит перед ним бокал белого вина.

Антон (удивленно): – Что это?! Я не заказывал.

Официантка: – Прошу извинить… меня попросили…

Антон: – Спасибо, конечно… Но я вина не хочу… А кто-о-о-о…

Женский голос: – А это и не вам. Вы позволите?

Рядом с его столиком стоит молодая, лет тридцати, женщина. Не столько красивая, сколько интересная. Антон её не знает. А вот мы узнаём в ней ту, что уже как-то интересовалась им у официанта.

Женщина: – Вы же позволите присесть?

Антон: – Да, конечно… Я просто немного растерялся… Вы извините.

Женщина (присаживаясь): – Наверное, мне нужно извиниться?! Но я этого делать не буду.

Антон: – Вот так вот?!

Женщина (смеясь): – Ага. Во-первых, я журналистка.

Сами понимаете… со скромностью у нас не очень?!

Антон: – Несомненно. (Женщина вскидывает брови.) – В том смысле, что несомненно понимаю.

Женщина: – Во-вторых, вообще… зачем женщине извиняться перед мужчиной?!

Антон: – Ну… я по этому поводу другого мнения, но жизнь показывает, что женская логика именно такова, как вы говорите. А в-третьих?

Женщина: – В-третьих, я так терпеливо ждала, пока вы сделаете перерыв… Ведь у вас же перерыв?

Антон: – Ну, да. Типа, того… А ждали-то зачем? Я не очень понимаю.

Женщина: – Я же журналист. Мне всё интересно. И я… всё время вижу вас… то тут, то там… И всё время вы что-то пишете… посмотрите в окно, посмотрите… и пишете… Видимо, что-то обдумали – и за работу?

Антон: – Ну… что-то такое… да.

Женщина: – Вы меня, наверное, ни разу не заметили? Антон: – Честно говоря, у меня не очень хорошее зрение.

Женщина: – Понятно… Между прочим, если я вам не мешаю… и вы не собираетесь меня прогнать…

Антон: – И?

Женщина: – Вы же не собираетесь меня прогнать?

Антон: – Нет, конечно!

Женщина: – Так вот… что я хотела сказать… что меня зовут Екатерина.

Антон: – Очень приятно. Меня – Антон Петрович.

Екатерина: – Э-э-э-э… Вот прямо так?! Антон Петрович?!

Антон (смеется): – Вы правы. Просто Антон.

Екатерина: – Ну, теперь… Антон… я всё же хочу своё любопытство удовлетворить.

Антон: – Так…

Екатерина: – Вы же не журналист?! Я бы вас знала… Ну хотя бы видела.

Антон: – Нет. А что?

Екатерина: – Интересно… Интересно, что вы пишете? Вы… писатель?

Антон: – А пишут только писатели?

Екатерина: – Нет, пишут, конечно, многие. Но… у историка… географа там… была бы на столе куча каких-то книг, карт… не знаю… глобусов, документов. А для мемуаров вам как бы лет немного?!.. Нет, конечно, ещё графоманы пишут, но вы на такого не похожи.

Антон: – Хм… почему?

Екатерина: – Почему не похожи?.. Слишком много думаете, прежде чем что-то написать… Так что? Я права? Вы – писатель, Антон?!

Антон: – Ну… во всяком случае, я пробую себе этим на хлеб заработать.

Екатерина: – Какая я молодец. Сразу всё поняла. А что пишете, если не секрет?

Антон: – Вообще?! Или сейчас?!

Екатерина: – А есть разница?!

Антон: – Да как вам сказать… Вообще-то я пишу… писал… сказки.

Екатерина: – Детские?! Да вы что?! Какие, например?

Антон: – Ну, вряд ли вы знаете.

Екатерина: – Почему? У меня сыну восемь лет… И поверьте, мы с ним много читаем.

Антон: – Ну, сказки-то разные… какие-то удачные… наверное… какие-то – нет…

Екатерина (в тон ему): – Наверное.

Антон (вежливо улыбается, оценил деликатность): – Обычно я что-то рассказывал дочке на ночь… что-то с ней придумывали… И если видел, что ей нравится, пытался из этого сделать что-то большее…

Екатерина: – Почему-то мне кажется… ей должно было многое нравиться…

Антон: – По-моему… тоже… Но знаете, Екатерина… ещё ведь и мне очень нравилось… Вроде и сказка всего лишь… и в общем-то я её уже и рассказал ей… А что-то тянуло… вот надо было написать, и всё тут…

Антон задумчиво смотрит в сторону, на стол, на свою собеседницу… но видно – он нырнул куда-то в себя, в свои мысли… память…

Антон: – А знаете… я, наверное, с вами немного выпью (проходящему официанту). Мне такое же вино, пожалуйста. Это сухое?

Официант: – Да. Одну минутку.

Екатерина провожает взглядом официанта, долго смотрит на Антона.

Екатерина: – Антон… я вас расстроила?

Антон: – Почему так решили?

Екатерина: – Я чувствую – вы загрустили… Говорили, что писали для дочки… нравилось… Переживали, старались… Но как-то всё… в прошедшем времени.

Антон (грустно улыбаясь): – Да… в прошедшем. Она подросла… Но знаете… я рад, что всё это по крайней мере было! Рад уже тому, что она радовалась моим сказкам…

Будьте здоровы.

Антон поднял свой бокал. Екатерина последовала ему.

Екатерина: – А теперь?

Антон вскидывает удивленно брови.

Екатерина: – Что пишете теперь?

Антон: – О-о-о!!! Неподъёмное дело… Роман!

Екатерина: – О чём?

Антон: – О чём может быть роман?! О мужчинах и женщинах…

Екатерина: – О! Вы верите в любовь?

Антон: – Я не сказал, что пишу о любви… О мужчинах и женщинах… Об их отношениях.

Екатерина: – А есть разница?

Антон: – Да… думаю, да… О любви пишут многие. Раньше я часто думал – отчего так много пишут о любви. Снимают фильмы… И пишут-то, и снимают всё так красиво, веришь тому, что видишь, и только больно, что у тебя – не так. Похоже… но чего-то не хватает. Не так всё… А потом понял – у них, у писателей, у режиссеров, сценаристов… а у них ведь тоже всё не так. Они тоже всё чего-то ждали от этой жизни, красивой, земной и неземной любви одновременно. А она всё не приходила и не приходила. В лучшем случае, кому-то из них везло – ощутить мгновения счастья, совершенства. Полного счастья и совершенства в любви. Во всём – как познакомились, как она выглядит, как говорит, что любит читать, как смотрит, как обращается к тебе, как отдается первый раз, каким спортом занимается, как на неё другие мужчины смотрят, как ревнует тебя… Но это только мгновения… А вообще же – не получается. Всё что-то не то… А отношения… это гораздо больше… Они есть всегда… плохие, хорошие… Искренние или нет… У всех между всеми… Даже между нами… уже есть отношения… А любовь… будет? Нет? Долго ли?.. всегда – просто эпизод в отношениях…

Екатерина: – Знаете, как-то не задумывалась… Но, похоже, вы – правы… А сейчас что пишете? Какую сцену? Антон: – Аэропорт. Ну, такое условное название. Зима… холод собачий… и самолет надолго задерживается… А она его встречает… ждет. Они не виделись две недели. И вот что они скажут друг другу?! А?! Вот вам приходилось встречать так кого-то? Мужчину?

Екатерина (усмехаясь): – Когда-то давно… Да, приходилось.

Антон: – И почему? Что заставляло?.. Вот что может заставить женщину ехать в аэропорт и ждать там несколько часов? А?.. Она его любит?!

Екатерина: – Нет… больше… Он ей очень дорог… Необходим.

Антон (задумчиво): – …Очень дорог… очень дорог… Наверное. А она ему?

Екатерина: – Это же ваш роман… Не знаю… Она ему дорога?

Антон тяжело и долго смотрит в пустоту. Едва заметно качает головой.

Антон: – …Да… Нет…

Поздно ночью. Петров наконец прилетел. Вместе со всей толпой идет к выходу из аэропорта. Пальто расстегнуто, вид хмурый и уставший. В руках дорожная сумка. Сосредоточенно смотрит в пол. Но ближе к выходу поднимает взгляд. Двери раздвигаются. Как вспышка. Мгновение. Что-то яркое. Кажется, лето. Вновь раздвигаются двери, и снова вспышка. Темнота. Что-то белое вроде как кружится? Зима, что ли? И снова вспышка! Чуть дольше. Мы успеваем понять – лето. И разглядеть силуэт женской фигуры. Вспышка! То же самое – но теперь ясно – ночь, зима, женская фигура. И вновь лето! И девушка поднимает глаза и улыбка на её лице! Раскидывает руки! Это Анна… и её счастливый голос: Петро-о-о-ов!! И двери расходятся. В темноте чуть в стороне на ветру, на самой пурге кутается в поднятый воротник Ольга. Прищурившись сквозь снег смотрит на приближающегося Петрова.

Анна бросается ему на шею. Обнимает, тискает, её руки скользят по его плечам, груди. Он растерян, но счастливая улыбка на его лице. Анна покрывает его частыми поцелуями, что-то приговаривая:

– Петров… Дорогой мой… Ну наконец-то… Как же долго тебя не было… Петров?!

Петров: – Всего три недели… двадцать один день…

Анна (вздыхает): – Наконец-то здесь…

Она замирает, прижимаясь к нему.

Петров подходит к Ольге. Улыбается. Она ему. Но они не бросились друг другу в объятия. Он качает головой.

Петров: – Ты сумасшедшая… Давно ты здесь?

Ольга: – Ну… какая разница?.. не могла уже дома… лучше здесь ждать…

Петров наконец ласково касается её лица ладонью. Петров: – Я же сказал, что сильно задерживаюсь…

Ольга: – Наверное, я просто ещё сильнее ждала… Что было сидеть?!

Петров: – Завтра бы увиделись.

Ольга: – …Знать, что ты уже в городе… и не увидеть тебя?!

Петров целует её. Нежно. Но страсти в этом нет.

Петров: – Хоть бы стояла внутри… Замерзла? Пойдем быстрее.

Ольга: – Ну… немножко есть…

Они идут к стоянке. На мгновение Петров останавливается. Оборачивается.

Он стоит на площади перед аэропортом. Лето. Только начинает садиться солнце. Анна… как же она хороша?! Бегает, прыгает вокруг него. Подскакивает, целует и снова по кругу!

– Петров! Петров, – кричит она. На них оборачиваются. Может, и с удивлением, но точно – с улыбкой. Анна вновь виснет на нем.

Анна: – Как ты мог?! Вот как?!

Петров: – Дела же…

Анна: – Как съездил? Всё хорошо?! Как дома?.. Не хочу ничего знать, молчи!!!

Петров: – Хорошо… в смысле – хорошо, буду молчать.

Анна: – Ты мне нужен просто… не знаю… как воздух… как плохо без тебя было…

Петров: – Что же не написала?

Анна: – А ты много писал?!.. Всё… Не хочу ничего слышать… Зачем ты уехал?!

Петров останавливается. Смотрит вокруг. На неё.

Петров: – Наверное… чтобы так встретила… такие слова сказала…

Анна подходит к нему, обнимает. Он её. Они замирают.

Петров: – …Ведь уже не скажешь таких слов… уже услышал… стало прошлым…

Анна: – …У меня много других для тебя, дорогой… И я всегда буду тебя встречать.

Ольга, пройдя несколько шагов, замечает, что Петрова нет рядом. Останавливается, оборачивается.

Ольга: – Ты что?!

Петров: – Да нет… Ничего… снег красиво падает…

Он догоняет Ольгу.

Теперь они в машине. В свете фар крупные хлопья снега проносятся, как звезды. В машине тепло. Уютно. Как всегда бывает холодной зимней ночью в машине. Дорога завалена снегом. Автомобиль слегка заносит. Они курят. Неспешно разговаривают.

Петров: – Ну как у вас тут? В Москве сырость… грязь… мерзко, в общем…

Ольга: – Ничего. Неплохо… Снег, как обычно, не убирают… Наверное, через пару дней растает… На прошлой неделе сильные морозы были… Трубы лопались… В офисе у нас сделали отопление, а дома у меня ещё нет… А так всё ничего…

Последние её слова с каждой буквой всё тише. Петров смотрит в окно и мысли его улетают…

Анна ведет машину. Петров рядом. Она ухитряется, управляя, целовать его, гладить.

Анна: – Как же я соскучилась… А… Просто ненавижу…

Петров: – Я же вернулся…

Анна: – Ненавижу тебя… когда ты спишь с другой женщиной… .

Петров: – Ан…

Анна (закрывает ему ладонью рот): – Всё… всё, ничего не хочу слышать… Ты здесь… ты мой… И не говори ничего.

Петров: – Да я и не говорю.

Анна: – И не говори.

Её рука всё это время гладит его. Грудь, живот, бедро… Вот она останавливается на ремне, скользит ниже. Петров с интересом смотрит то на руку, то на Анну.

Петров: – И?

Анна: – Соскучилась… Невозможно.

Её рука дергает, рвет его ремень. Расстегивает брюки. Она должна следить за дорогой, и у неё не очень хорошо получается. Дергает и дергает.

Анна: – Черт!

Петров берет в руки ремень, что-то там делает.

Анна: – Я сама!

Петров: – Вообще-то я хотел застегнуться.

Анна: – Вот ещё?! Зачем?! С ума сошел… У меня не было секса три недели! Сейчас всё равно раздеваться!

Петров: – Хоть до дома доедем… Как я там из машины выйду? В таком виде?!

Анна: – Никакого я дома ждать не собираюсь!

Уже почти стемнело. Анна резко сворачивает на парковку вдоль дороги. Кроме них, там ещё только одинокая фура.

Петров с улыбкой поворачивается к Анне.

Петров: – Дорогая…

Анна: – Нет сил моих ждать.

Она целует его. Руки вновь двигаются по его телу. В поцелуе она наваливается на него. Находит джойстик. Его сиденье медленно опускается.

Откуда-то выплывают слова Ольги…

Ольга: – …ила ужин… Калориферы не выключала… Завтра весь день будем валяться дома, отсыпаться… Ты меня слушаешь?

Петров: – Да. Конечно. Просто немного отвлекся в окно. Соскучился я по этому городу, оказывается.

Ольга: – А по мне?

Петров: – И по тебе… Слушай… а я вот сейчас задумался…

Ольга: – Да? О чём?

Петров: – Ты часто… да что там… всё время говоришь это слово… «домой»… А ведь у нас нет с тобой дома.

Ольга: – Да… нет… Но мне приятно думать… мы с тобой едем домой…

Петров: – У тебя свой дом… у меня свой.

Ольга: – Где?

Петров: – Что «где»?

Ольга (останавливается на светофоре, поворачивается к нему): – Где у тебя СВОЙ дом?.. Из Москвы ты уехал… здесь снимаешь… ночуешь у меня… Где у тебя дом?

Петров (грустно): – Вот умеешь ты… Не хочу думать.

Ольга: – Извини (целует его). Поехали… ко мне домой… Я успокою тебя… ты заснешь… После меня всегда засыпаешь… Поехали?

Петров: – …Да… поехали…

Темнота. Плохо видно. Только свет фар проезжающих автомобилей что-то выхватывает для нас. Анна. Сверху. Полузакрытые глаза. Закусывает губы. Движения… Ладони Петрова скользят по её бедрам, задирая легкую юбку. Сжимают их. Сжимают грудь сквозь почти расстегнутую блузку. Жадные ладони. Они соскучились по этому телу.

Анна берет его за руку.

Анна: – Не так сильно… дорогой…

Петров: – Я соскучился… какая же ты…

Анна (задыхаясь): – Какая?

Петров: – Вся… упругая такая… Какое же у тебя тело… Как соскучился?!

Анна: – Как?

Петров: – Невозможно…

Анна: – Любимое всё, да?

Петров: – Да…

Анна: – Родное?

Петров: – Да… да… моя дорогая… Только ты…

Анна: – …Не верю… ненавижу тебя… Ох… Ох… мой дорогой…

Петров: – Люблю тебя… Ты же моя?

Анна: – Да…

Петров: – …Только моя? Ну скажи… хоть соври…

Анна: – …Только твоя… ты же знаешь…

Она вскрикивает. Судорожные движения. Его счастливый стон. Всё.

И тут же новый стон Петрова, полный отчаяния. В темноте спальни он падает на кровать.

Петров: – …Извини… устал, наверное…

Ольга: – Ну что ты, дорогой… Всё хорошо… Наверное… я что-то не то делаю… Надо было подождать до завтра… Просто не могла…

Петров: – Устал… Дорога эта…

Ольга: – Я так ждала тебя… три недели… Думала, меня не было с тобой три недели, и ты захочешь сразу… Не соскучился, значит?

Петров: – Оль… пожалуйста… Не надо ничего плохого думать… устал…

Ольга: – …Ты не хочешь меня… не любишь…

Петров: – Хочу… ты же чувствовала… дорогая… ну зачем ты… Давай спать… Завтра всё увидишь…

Ольга ложится. Лицом к нам. Спиной к Петрову. Он обнимает её… Темно… Но нам видно, как по её лицу скатывается слеза…

Квартира Антона с Аленой. Утро. Антон стоит в проеме двери, ведущей в комнату. Подпирает плечом косяк.

Алена в комнате. Закидывает какие-то вещи в сумку.

Алёна: – Тош… ну всего пару дней?! А?! Ну чего ты будешь тут сидеть?!

Антон (улыбаясь): – Не… ну ты же знаешь, я это всё не люблю. Я – городской житель.

Алёна (подходит к нему): – Ну пожалуйста?

Антон: – Нет… Побуду здесь… Попишу.

Алёна: – Ты со своим романом весь чёрный стал… Оно тебе надо?

Антон неопределенно качает головой.

Алёна: – Что у тебя хоть происходит? В твоем романе? Что-то движется? Получается?

Антон: – Ну… что-то движется… Что-то, может, получается. Посмотрим.

Алёна (очень грустно): – Мне тебя жалко… очень… дорогой мой… Что ты с собой сделал?

Антон: – В смысле?

Алёна: – Я иногда думаю… Как ты живешь? О чём думаешь?.. Ты был хорошим юристом. Оставил это… У тебя неплохо получались сказки… Но ты год их не пишешь… Я буду рада… очень рада, если у тебя получится с твоим романом… Но-о-о-о…

Антон: – Что «но»?

Алёна: – Не знаю… Одного таланта мало… Чтобы написать роман, столько всего должно быть в собственной жизни.

Антон: – Ну… я всё же попробую… А иначе – что?! Алёна: – Просто жить, радоваться. Получать удовольствие от жизни… Любить… Делать то, что получается…

Антон: – Или то, что хочется?!

Алёна: – Мне кажется, то, что у тебя получается – для того ты и создан? Разве нет?

Антон: – А попробовать что-то новое? Может, оно получится лучше?

Алёна: – А если – нет?! Умереть в нищете? С сознанием, что ты никто и ничто?

Антон: – А-а-а-а… если ты такой умный, покажи мне свои деньги?! Ты же знаешь – не моя тема.

Алёна: – Ну да… когда жена – адвокат, не твоя тема зара…

Антон: – Чего замолчала? Заканчивай. Не моя тема зарабатывать?

Алёна: – Извини.

Антон: – Что «извини»? Эти твои слова точно были лишними…

Алёна: – Антон, извини.

Антон: – И, кстати, точно – несправедливыми. Юриста из тебя делал я.

Алёна: – Антон, прошу…

Антон: – Просто мне это стало скучно… Могу я заниматься тем, что мне интересно?! Нет?!

Алёна: – Тош… я не то хотела сказать…

Антон: – Ну, что сказала, то и сказала… Оговорочка по Фрейду.

Алена опускается на кресло. Ей больно, тяжело, обидно на него, на себя-дуру.

Алёна: – Я очень… очень-очень хочу, чтобы у тебя получилось… Правда.

Антон: – Да всё нормально… Это я чего-то завелся… Всё хорошо. Тебе пора.

Алёна (целует его, прижимается): – Что мне сделать? Чем помочь тебе?

Антон: – Я был бы рад твоей помощи… Но-о-о-о… такие вещи… такие вещи надо делать только самому… Ты же понимаешь?

Алёна уходит. У дверей говорит:

– Мы с девчонками вернемся через два дня. Я буду писать.

Антон: – Конечно.

Антон подходит к секретеру. Достает оттуда блокноты. Их уже три. Перехвачены резинкой. Он листает их, не читая. Последний, третий, только-только начат… Голос Алёны за кадром: – Что у тебя там хоть получается? С твоим романом?

Антон (сам с собой): – Алёна, Алёна… там всё очень грустно… как и в этой жизни…

Летний день. Ольга с Петровым в её квартире. Вся сцена напоминает предыдущую. Ольга что-то кидает в большую сумку. Застегивает её. Только Петров стоит не в проеме двери, а в коридоре, у выхода. Подкидывает и ловит ключи. Явно скучает. Когда уже всё это кончится?

Ольга: – Ну, я всё… Точно не поедешь?

Петров: – Не, Оль… Я же говорил. Вся эта романтика с кострами, комарами, лопухами вместо туалетной бумаги… всё это не моё.

Ольга: – Не преувеличивай уж так… Слушай, ну ты третий год сидишь в Ростове… а ведь ничего же вокруг не видел?!

Петров: – Я – городской житель. Кафе, фонари… машины, люди, боулинг, движуха… это я понимаю.

Ольга: – Твоя женщина уезжает… Неизвестно с кем? Куда?.. что там будет? Тебе всё равно?

Петров: – Ну… во-первых, ты сказала, что уезжаешь с подругами… Во-вторых… моя женщина… она всё-таки свободная женщина.

Ольга: – А сказать – оставайся… я хочу чтобы ты была со мной?!

Петров: – Я же не домостроевец.

Ольга: – Ну скучать-то хоть будешь?! Петров: – Ольга! Ты едешь на два дня!

Ольгу задевают эти слова. Она подхватывает вещи. Они выходят. Но в лифте она всё же не выдерживает:

– Ну хорошо, скучать не будешь – верю… Но ждать-то будешь?

Петров: – У-гу…

Ольга: – Ты вообще… умеешь ждать? Ждал когда-нибудь?!

Петров: – Ждал. Ждал. Умею.

Ольга: – А меня… зачем будешь ждать?

Петров: – Ольга!.. ну ты вообще-то как бы моя девушка.

Ольга: – Была бы твоей девушкой – не отпустил бы.

Петров: – Слушай, ну я всё тебе объяснил… Не хочу я ехать в такое место…

Ольга: – Ну, пригласил бы в другое… В Геленджик, например.

Петров (уже раздражаясь): – Ну… тебе же хочется именно туда?! Ну что я буду тебе мешать?! Девчонки твои… поболтаете.

Ольга: – Там – горы… не очень хорошая связь. Это я к тому, что смс, звонки могут не всегда проходить… Ну, чтобы ты не волновался.

Петров: – Хорошо.

Ольга: – Пиши мне иногда. Особенно по вечерам. Я буду злиться на тебя.

Петров: – Обязательно.

Ольга: – Я тебе совсем безразлична?

Они стоят на улице. Петрову явно всё это надоело, но есть же ещё и элементарная вежливость.

Петров: – Не говори глупостей. И имей в виду… ты же туда на два дня, да?

Ольга: – Ничего не слушаешь. На три.

Петров: – На четвертый день буду нервничать, если не напишешь. Оборву твой номер весь звонками.

Ольга: – Почему?

Петров: – Ну, хотя бы знать – есть у меня ещё девушка или нет?.. Шучу! Хорошей тебе дороги… вам… Хорошо провести время. Пиши всё же.

Ольга: – Пока.

Она целует его, очень нежно, но быстро. Он приобнимает её. Она бы так и стояла, но он говорит:

– Ну, всё. Беги.

Ольга садится в машину. Что-то не очень большое. Типично женское. Уезжает. Петров ещё пару раз подкидывает ключи и садится в свою.

Антон сидит в кафе. Напряженно пишет. Прямо строчит, ни на что не обращая внимания. Ни на остывший кофе, ни на истлевшую сигарету. Ни на то, что уже темно, поздно… Голос Петрова за кадром:

– Умею ли я ждать?!.. Наверное, всё-таки нет… А при этом всё время жду… Странно, да?!

День. Квартира Петрова. Спальня. В полумраке, потому что окна задернуты занавесками. Петров лежит на постели, курит. Рядом с ним молодая девушка. По всему – внешности, красивому белью – нам понятно – проститутка. Она гладит его грудь. Гладит нежно. Касается губами плеча. Берет его руку, целует. Он немного удивленно смотрит на неё.

Она: – А я тебя часто вспоминала. Ждала, когда позвонишь.

Петров: – Почему?

Она: – Ну… с тобой как-то всё по-другому было… Тепло, спокойно… Можно ни о чём не думать… Мы так часто были вместе, что я даже привыкла к тебе.

Петров: – Ну… мне тогда было плохо… очень одиноко и неуютно тут.

Она: – Я чувствовала… Хотел, чтобы кто-то иногда был рядом?

Петров: – Ну… да, наверное… Такая, типа, игра… мужчина и женщина.

Она: – Хорошо получалось… А потом ты так резко перестал звонить.

Петров: – Ну… слушай… ты же всё понимаешь… всё же меняется.

Она: – Конечно, понимаю… А сейчас что? Расстались?

Петров: – Не знаю… Зачем тебе?

Она: – Просто… Вдруг подумалось – может, он соскучился? А ты… просто мстишь ей.

Петров: – Скорее себе.

Он встает. Подходит к окну. Смотрит. Думает. А он – хорош!

Она: – Я лишнее спросила?

Петров: – Да ерунда… Я – в душ. Будешь уходить… деньги я там положил, у входа.

Она: – Мы не поужинаем сегодня?.. Как раньше?

Петров присел к ней на постель. Ещё один неприятный разговор предстоит. Но ведь нужно.

Петров (нежно касаясь её руки): – Ты извини… глупо это всё вышло сегодня… Нет… Я один хочу побыть…

Он уходит. Стоит под струями. Тихо говорит себе:

– Чёрт бы всё побрал, а… что же ты со мной делаешь?.. сука… ненавижу…

Он ходит по комнате, лениво накидывая на себя одежду, толком не застегиваясь. Звук пришедшего на мобильный смс. Он читает. А мы вслед за ним – нам виден экран.

«Я вернулась. Два часа в нашем кафе. Если ещё нужна – приезжай».

Безумным взглядом он обводит комнату. Смятая постель. Обертки презервативов крупным планом. Он бросается в туалет. По звукам понятно – тошнит.

Ресторан. Длинный низкий столик. На нем какие-то тарелки с фруктами. Пара бутылок с вином. Бокалы. Вдоль длинной его стороны – диван. В одном из его углов сидит она. В торцах столика, в креслах, две её подруги. Они обе смеются. Она лишь улыбается. Входит Петров.

Петров: – Ну, путешественницы, рад вас видеть. Выглядите чудесно… Сумасшедшие. Сколько вы говорите туда дороги? 500?

Подходит – целует 1-ю, 2-ю, её не целует, вообще, вроде, не замечает. Садится в противоположный угол дивана. Она следит за ним взглядом.

1-я: – Привет, Петров. Как ты?

2-я: – (отвечая на его вопрос): – Но оно того стоило. Петров: – Нет, но 500 км поехать?! По российскому Кавказу. На машине. Да быстрее и безопаснее в Испанию слетать! Вот что за черт вас дернул?!

2-я (жестикулируя): – Петров, это надо видеть. Представляешь, на склоне, на сваях, старый огромный деревянный дом. Там ниже… роща… Этот, как его… не дуб… листья на кленовые похожи… а-а-а-а! грецкий орех, и шелковица. Огромные деревья. Вековые, наверное. Тень такая густая. Мох местами. Ой, что ты! Дальше – настоящая горная речка.

1-я: – Пусть и небольшой, но настоящий водопад, метра два с половиной. Как он шумит – это надо слышать. Засыпать одно удовольствие. Вода – просто ледяная, рядом озеро.

Он сидит, закрытый, переводит взгляд с одной на другую. Слегка улыбается. Она тоже смотрит на них, но чаще – на него – внимательно, изучающе.

2-я: – Ну, ты скажешь – озеро! Так, заводь от речки. Метра четыре шириной и глубиной, наверное, с метр. Горячий источник. В самом деле горячий. Лежишь, прямо чувствуешь – струйки бьют в спину.

1-я: – Обалденное удовольствие. Часами так можно. Потом на секунду в речку и опять. Ну какой же кайф!?

2-я: – Ой, а помнишь, мы щенка хотели согреть?!

1-я: – Слушай, Петров, это отдельная история. Пипец просто! Там у хозяйки – собаки… такие огромные… забыла породу… овчарки какие-то…

Петров: – Одноцветные или пестрые?

1-я: – Пестрые. Белые с рыжим.

Петров: – Не знаю. Алабаи, может? Вроде кавказцев. То же чудовища.

2-я: – Чудовища и есть. Когда такая псина на тебя бежит, никаких тебе баскервилей не надо. Но, хочу сказать, они у неё вышколены-ы-ы-ы.

Петров: – Ладно. Так что там со щенком? Чего вы там его грели? Он на снегу спать может.

1-я: – Петров, ты откуда знаешь?! Даже не интересно рассказывать.

Петров: – Ну, ладно-ладно, вам. Рассказывайте.

1-я – Короче. Про щенка. Чего-то стою я на берегу, курю себе в удовольствие. Вдруг смотрю – это чудо барахтается в речке. Как туда попал? Может, по берегу где оступился? Ну, думаю, пропал пес. Воспаление легких обеспечено. Холод же там – реально жуткий. Течение, может, и не такое сильное, но холод! Мне что вот делать, думаю? Ладно. Там неглубоко. Я как заору: «Спасайте!!!» – и в воду!

2-я: – А мы слышим от реки крик дикий, ну просто нечеловеческий. Думаем, что случилось? Собака кого сожрала? Ещё что?! Выскакиваем из дома, а эта красавица прыгает по колено в воде и орет дурным голосом. Причем, чего она там забыла – непонятно сразу.

1-я: – Я его хватаю. А он мокрый, лохматый, ледяной, воды на нем литров пять, наверное, прижимаю к себе. Он вырывается! Всё это на меня льется, блин! Я просто умираю, ну ты знаешь, как я к холодной воде?! Несовместимы! Выскакиваю, сразу с ним в источник – греться. Девкам кричу – несите полотенца. Они ничего не понимают.

2-я: – А с расстояния в самом деле ничего не понятно. Бегает взад-вперед с кульком каким-то белым, вопит!

1-я: – В общем, отогрела я его. Вытерли мы, растерли. Такой пушистый, симпатичный, толстый, как медвежонок. Мамаша его прибежала, лает-прыгает. Хозяйка тут же рядом стоит и чего-то ржёт. Ну, с неё спросу нет – её семьдесят лет ещё в прошлом тысячелетии было… И что ты думаешь?! Отпустили мы эту тварь, он встряхнулся, ещё раз нас обрызгал… и в речку. Он, сука, там купается, оказывается, в жару! Я тут жизнью рискую, чуть цистит не заработала, а, оказывается, я ему ещё и весь кайф поломала!!!

Петров: – Да, забавно. Но это же реально, дворовые псы. В любую погоду живут на улице. У них представления о жаре и холоде, ну точно не такие, как у домашних. Мой боксер, до чего любил купаться, но дрожал как цуцик, чуть только там ветерок или вода чуть холоднее. В общем, вам там было весело? А что за хозяйка-то? К кому вы ездили?

1-я: – Ой, хозяйка – это старинная подруга моих родителей. Художница. Она уже лет 20 там живет. Как я понимаю, когда-то была известной. Но вот тогда же, лет 20 назад, что-то у неё перещелкнуло в голове, и она стала ваять в духе Пиросмани. Ну, в духе-то в духе, но, видимо, не так. Во всяком случае никто её картинами теперь как-то не восторгается.

2-я: – У неё ещё и краски всё какие-то мрачные. Коричневые, бордовые. Самый светлый цвет – песочный. И сюжеты – всё какие-то похороны. Хотя, если судить по названиям, там и свадьбы какие-то деревенские она изображает.

1-я: – Ну, это да. У неё после смерти мужа, всё что ни рисует – тоска смертная выходит.

Петров: – Что-то вы о грустном заговорили. Давайте я вам лучше историю расскажу про Пиросмани. Вы вот, к примеру, знаете, что сюжет «Миллиона алых роз» это из его жизни?

2-я: – Да ты чего?

Петров: – Нет, серьезно. У Паустовского есть биографический роман. Как-то он называется? «Повесть о жизни», что ли? Трилогия целая. Вот там он это и описывает. В Сухуми это было, где-то до революции. Певицу звали Валерия. Но, может, ошибаюсь. Помню точно, что по описанию она была рыжая и очень красивая. И вот Пиросманишвили ей дарил цветы. Несколько арб с розами. Что уж он там такое продал – не знаю, потому как картины его тогда никому нафиг не нужны были. Но по роману – несколько повозок с розами перегородили всю улицу. (Все три женщины с интересом слушают, качают головами.)

1-я: – Вот не знала. Паустовский, говоришь?

Петров: – Да. Это мы в ШКОЛЕ всякую его дребедень читали, а на самом деле он великолепно писал. Что-то вроде Ремарка.

2-я: – А-а-а-а-а! Стоп! А нас же там тоже цветами баловали!

1-я: – Точно! Ты, Петров, не поверишь… Ночь… гроза… От ливня ничего не слышно. Мы уже спать собираемся. Кизиловый чай попили. Такая прелесть. Думаем, сейчас выспимся хорошенько. Тут что-то хозяйские собаки вскочили. Она их на ночь в холл пускает. Представляешь, она дом не запирает. Короче, вскочили – и к двери. Рычат. Шерсть дыбом. Такую увидишь – описаешься от страха.

2-я: – А нам и самим страшно. Собаки – собаками, а так черт его знает, что там на самом деле. Йети какой-нибудь. И их сожрет и нас утащит. Или просто бандиты какие-нибудь. Ну, мало ли откуда? Страшно.

1-я: – Страшно точно. Тут стук. Какие-то голоса. Не разобрать, но собаки вдруг хвостами завиляли, на дверь прыгать давай. Открывается – трое мужиков. Мы сперва не поняли, что такое?

2-я: – С одной стороны вроде что-то грязное, мокрое. А с другой – ТАКО-О-О-ОЙ букет роз. Ярко-алых. Знаешь, на контрасте только их и видно.

1-я: – В общем, это оказались какие-то хозяйкины знакомые художники. В Анапу они чего-то там ехали, решили к ней заскочить. Но из-за грозы тащились долго.

2-я: – Мы их давай чаем, коньячком. Шашлык им греем. Они довольны.

Петров: – Понятное дело. После грозы-то и ливня.

2-я: – Да не в том дело, Петров. Они-то думали навестить старую полоумную грымзу. А тут такие три звездочки вокруг них шуршат.

2-я: – В общем, художники наши довольны, сыты, пьяны, обогрелись, освоились и соловьями вокруг нас. С собой на какую-то выставку зовут. Один чего-то про Испанию что то бормочет. Типа, дом у него там. Барселона. Гауди.

1-я: – Ну, короче, клинья подбивают, как могут. Через час уже обсуждают, что и в Анапу не обязательно. И дорога плохая. А тут такие виды – чудесно можно поработать несколько дней. (Он слушает, переводит взгляд с одной на другую, но его улыбка мертва. Она не переставая смотрит на него.)

Петров: – Ну… у вас там, смотрю, 333 удовольствия в одном флаконе. Природа, романтика, шашлык-вино, цветы-мужчины, суровость гор и богема.

1-я: – Ой, Петров, я тебя умоляю. Если бы – богема?! Ещё через час напились, как понесло их…

Петров: – И что?

2-я: – Да ничего. Никакие они не художники. Так, халтурщики. Знаешь, такие… на Арбате у вас… портреты за 5 минут рисуют и акриловыми красками закаты-восходы зимой. Вот и они такие же. Едут на открытие купального сезона в Анапу. Слава богу, когда мы проснулись, они уже убрались. Терпеть не могу таких.

Петров: – В смысле?

2-я: – Да не мужчины они. Понимаешь? Вот, не мужчины. И дело не в том, что денег нет. И даже не в том, что не преуспели – ну нет таланта, ну что же? А в том, что они строят из себя невесть что… А у любого мужчины дело должно быть. Не халтура, а дело… .Ладно, что-то я не о том немного. Это своего бывшего вспомнила. Всё девчонки, я засиделась – пора. Пока, помчусь. Петров, целую. Рада тебя видеть была. Ты, кстати, похудел за эти дни. Тебе хорошо. Только что-то хмурый. Ничего не случилось?

Петров: – Да нет, особо ничего. Так. Ерунда всякая.

2-я (к первой обращается): – Я буду мимо ехать. Поедешь?

1-я: – Ой, да-да-да… Всё, пока. Петров, не грусти. Не ревнуй. Ничего там с твоей не случилось. А то я тебя знаю – накрутишь в голове черт те что. Всё. Пока.

Уходят. Они остаются вдвоем. Он смотрит в сторону. Она на него.

Анна: – Петров (он вздрагивает и глубже усаживается в угол дивана): – Что здесь делал все эти дни, Петров? Без меня?

Петров (после паузы): – Писал тебе. Ждал ответа. Нервничал. Волновался. Не спал. С ума сходил. Бесился. Места себе не находил. Плюнул на работу. Ревновал.

Анна (в тон ему): – Баб трахал…

Он оборачивается к ней. Потом отворачивается. Серия бессмысленных движений – головой, руками. Он не в своей тарелке.

Петров: – Послушай… я же не спрашиваю тебя…

Анна: – Не спрашиваешь… но ты всё слышал. Не было ничего. Не за тем, я за 500 километров ехала, чтобы с первым встречным потрахаться.

Петров: – Вот и я все эти дни думал: «Зачем она уехала?» Так зачем?

Анна: – Зачем?! Одной побыть. Без тебя, но со своими мыслями о тебе. О себе. О том, как дальше быть? И что делать? И кто виноват?

Петров: – В смысле? Что-то случилось?

Анна: – Да ничего. Ровным счетом – ни-че-го. Просто задумалась. А если тебя завтра ещё куда-нибудь переведут? В Красноярск, например? Ты же не откажешься – поедешь?! Ты – государственный человек. Это служба. Мне это понятно. А я? Тут останусь? Прилетать к тебе раз в месяц? Или ты ко мне? Это хорошо ещё, если раз в месяц. Или что?! С собой возьмешь? Нет, я не сомневаюсь – ты все вопросы решишь. И с жильем. И с работой… Но кто я там буду? Полевая жена маршала Жукова?.. Послушай, я ведь тебя не осуждаю. Ты никогда меня не обманывал. Как бы там ни было у тебя хорошо, или плохо с женой, но четверть века… они много значат… так просто не отмахнуться… И дочка маленькая… А я?.. Ну, ты обо мне подумал? Нет, я не в упрек… это я к тому… что мне самой надо было обо всем этом подумать… (Долгая пауза).

Анна: – А если тебя отправят в Москву? Ты вернешься в семью. Ну, ладно, я тоже поеду… Опять любовницей? На два раза в неделю?.. Ты вот спрашивал, почему я редко у тебя остаюсь, почему у себя реже оставляю?.. Да просто потому, Петров… что очень… бесконечно нравится засыпать с тобой. Ощущать тебя. Твои руки на своем животе, на груди. Просыпаться… Слышать запах яичницы, которую ты готовишь. Видеть морковный сок рядом на тумбочке. Нравится, как после ванной ты сушишь и расчесываешь мне волосы. Нравится, не торопясь, одеваться перед тобой. Спрашивать – нравится тебе это? То?.. Обсуждать планы на день… А я привыкаю, Петров… Понимаешь? При-вы-ка-ю… И очень быстро… А потом ты уходишь… Не остаешься. А подушка пахнет тобой. Ещё день. Ещё второй. А потом белье нужно в стирку бросать. А знаешь, как мне это каждый раз это трудно?! Как будто я расстаюсь с тобой навсегда, предаю тебя… У меня есть массажная щетка… я её убрала, уже месяца два не пользуюсь… в ней твои волосы… Вот так… Так что мне было о чем подумать, Петров.

Снова долгая пауза. Он сидит, сутулясь, глядя перед собой. Она курит.

Анна: – Только не думай. Я тебя ни в чем не упрекаю. И ни о чем не жалею. Просто объясняю, чем была занята… пока ты… тут… страдал…

Петров: – Ну и что решила?

Анна: – Я же тебе всё написала, ещё утром. Не получил? У меня отметка – «доставлено».

Петров: – Нет. Не получал. Связь, наверное. Придет позже. Так что там было? Уже один раз написала. Теперь скажи вслух… Я готов… Расстаемся?

Анна: Откинулась. Смотрит куда-то вверх. Курит. Говорит совершенно безразличным тоном): – Написала… «Плохо без тебя. Не могу больше. Сегодня возвращаюсь. Хочу тебя увидеть. Тоскую».

Он опускает голову. По всему видно – таких слов не ожидал.

Анна (также безразлично продолжает) – Написала. Отправила. Сказала девочкам, что собираемся и едем. Летела к тебе… а ты… а ты…

Петров: – Слушай… Ну, слушай, с чего ты взяла, что у меня тут кто-то был? Ну с чего?

Анна: – Во-первых… просто чувствую. Во-вторых… ты этого не отрицаешь… В-третьих… я тебя знаю. Ты из тех, кто, когда ему больно, делает себе ещё больнее…

Он опускает голову. Ему нечего возразить.

Анна: – Ладно… Пусть это и было… и больно мне это понимать… Ноо-о-о-о… сама виновата. Не отвечала тебе на смс, сама не писала. У тебя был повод думать что угодно… Забудем этот случай. Никогда за него не упрекну… Но вот что я тебе скажу, Петров…

Петров: – Что?

Анна: – Я не знаю – когда, как, почему мы расстанемся. Если ты уйдешь от меня – я это как-нибудь переживу. Более того, найду силы… ну, через какое-то время… буду искать встречи с тобой, радоваться им. Буду смотреть на тебя и с нежностью думать – этот мужчина когда-то был моим. Всё помнить буду. Не перебивай!!!.. Редкой женщине встречался в жизни такой мужчина, как ты, – умный, внимательный, заботливый, нежный. Настоящий мужчина. Мне повезло… Но если, вот начиная с сегодняшнего дня, я только узнаю, запомни – только узнаю! – что ты мне изменил – подыхать будешь под забором – мимо пройду. Всё забуду, будто и не было… Ты понял? Петров?

Петров: – (ошарашенно на неё смотрит) – А ты?

Анна: – А что я?

Петров: – Если ты изменишь?.. И я узнаю?..

Анна: – А я свободная женщина, Петров… Я тебе – никто… Ты МЕНЯ не сделал никем в своей жизни! У МЕНЯ может быть сколько угодно мужчин…

Петров: – Ну, ты…

Анна: – Сука? Может, и так… Ты просто запомни, что я сказала. Ну, и чтобы закончить… Пока ты со мной – ты будешь единственный.

Он кладет ладонь ей на руку. Сжимает.

Анна: – Ну… может, кто-то будет… на один два раза… когда ты будешь надолго уезжать… Должна же и я как-то забываться?!

Петров: – Ну ты что? В самом деле сука?

Уже вечереет, но ещё не поздно. Антон с Екатериной идут по проспекту. Она держит его под руку. Но со стороны – это ничего не значит.

Екатерина: – Надо же… уже листья каштанов сгорели. Вроде, ещё и зелень, да? А уже какая-то… обреченная… И день совсем короткий стал.

Антон: – Ну… что вы хотите? Вас почти месяц не было.

Екатерина: – Да. Сперва командировка… Потом всей семьей в Испанию ездили на три недели.

Антон: – Испания… класс! Хорошо отдохнули? Там ещё есть корриды?

Екатерина некоторое время молчит. Смотрит под ноги.

Екатерина: – Не знаю… Нет, Антон… Что-то не задалось с самого начала.

Антон: – Погода?

Екатерина (усмехается): – Ага… Погода в доме… Странно… десять лет в браке… И, вроде, должны бы и привыкнуть друг к другу, ко всем мелочам… Или не замечать их, или стать снисходительнее… А у нас, знаете, как у некоторых бывает? – только ещё большее неприятие… В общем… так себе отдых… Последнюю неделю уже ждала, когда домой вернусь.

Антон: – Да… бывает… А с другой стороны… всё ещё изменится.

Екатерина: – И знаете… в какой-то момент… поймала себя на мысли… А я, оказывается… уже привыкла к нашему совместному кофе по утрам… К этим смс – «Ну что? Встречаемся?» Прилетела, сразу позвонила вам.

Она ткнулась лицом в его плечо… а ему… ему это явно было приятно.

Антон: – Ну что же… значит, всё по-прежнему?

Екатерина: – Да, по-прежнему. Только ведь по-прежнему никогда не бывает.

Антон: – Вы это к чему? Какая-то глубокая философия… Не для сегодняшнего вечера.

Екатерина: – Ну… смотрите… я улетала – вы мучились со своим романом… И в сюжете не всё было ясно… И слова вы всё время искали для них… А сейчас ведь, наверное, уже заканчиваете? И сомнений уже никаких – как и что там будет… И вы себя по-другому ощущаете…

Правда… Совсем по-другому выглядите.

Антон: – Ну… конечно, какое-то понимание есть… куда всё это идет и чем кончится… Хотя сомнений много… Кажется, впервые понимаю слова… что герои начинают жить своей жизнью.

Екатерина: – Сколько вы его уже пишете?

Антон: – С мая… считайте… почти четыре месяца…

Екатерина: – И что? Определились с месседжем?

Антон: – Вот слово-то… месседж… И взяли же его, и пользуются… Да… там вроде более-менее всё понятно… Но по ходу столько каких-то мыслей, слов приходит… Всё время думаешь – куда вместить… кто это скажет… кому ближе?.. И нужно это вообще? И не повторение ли того, что говорили раньше?

Екатерина: – Ну, например?

Антон: – Ну… вот смотрите… Помните, как-то мы с вами говорили… вы про любовь, а я про отношения?

Екатерина: – Ну, что-то такое было… в самом начале. И что?

Антон: – А вот скажите… какая она бывает? Любовь? Екатерина: – М-м-м-м… искренняя?.. нежная?.. взаимная?.. вечная?.. неземная?.. А что? Вы к чему это?

Антон: – А то, что сами того не замечая… вы противопоставили любовь… и любовь вечную… или безумную.

Екатерина: – Ну, это скорее случайно получилось. Просто эпитеты. Я так, наверное, не думаю?

Антон: – Нет. Вы не просто так думаете. Вы уверены, что так оно и есть.

Екатерина: – В смысле?

Антон: – В том смысле, что… Вот сколько раз вы влюблялись?! Нет, сколько раз любили? Думали, что это всё, навсегда наконец-то!.. И что?! Где это всё?! Куда делось?! Где тот человек, с которым вы хотели всю жизни прожить?.. А то ещё встретите его… и мысль… и что меня с ним связывало-то, а?!.. Нет, любовь не вечна… И против каждой неземной любви, в самый неподходящий момент, найдется ещё более неземная… Ужасно всё это…

Екатерина: – Антон… я давно подозревала… вы – циник… Наверное, как все писатели настоящие.

Антон: – Ну хоть что-то у меня от настоящих писателей?! Или вот ещё мысль… такой момент в сюжете… А сколько времени должно пройти? Вот вы не видите человека… день… неделю… И не то чтобы он уехал в командировку, в дальнее плавание, в экспедицию… и вы ждете… Пусть и долго, но это ожидание… какое-то осмысленное, оно имеет свой предел… и потом будет встреча… А вот он просто исчез… А вы его любите… И что? И сколько будете ждать? И чего?.. Ведь появится кто-то другой?.. Ну не Юноны тут кругом ходят?!

Екатерина: – Ну-у-у-у… какая-то… не знаю… нереальная ситуация…

Антон: – Думаете?!.. может… но вот у меня в романе она есть… И надо понять ощущения ожидающего… А потом… когда вроде и улеглось всё… они встретятся… А расставания ведь не было… Когда точки над «i» были расставлены… Что-то оставалось внутри невысказанное… от тех слов, что только про себя произносились… от вопросов…

Екатерина: – Антон! Антон!

Но того уже понесло и не остановить его вопросы-размышления.

Антон: – Вот вы сказали… любовь «взаимная»… То есть бывает ещё не взаимная?

Екатерина: – Ну, конечно… Это же сплошь и рядом… Он любит её, она его нет… Мы выбираем, нас выбирают. Как это часто не совпадает…

Антон: – Ну да… Со мною вот что происходит, совсем не та ко мне приходит… Живет человек… одиноко… неустроенно… кто-то появляется в его жизни, кто его любит, заботится о нём… И тот принимает эту заботу, ну потому, что ведь плохо одному! Не должен быть человек одиноким… И они вместе… один любит, другой позволяет… Долго… Привыкают… И как потом расставаться… когда пришла настоящая любовь? Да, когда просто устал… от того, что рядом… не твой человек? Как?

Екатерина: – И-и-и-и что? Ваш роман об этом?

Антон: – Ну, не то чтобы прямо об этом… Но и об этом тоже.

Екатерина: – Я никогда вас не спрашивала… А вы дадите мне почитать, Антон? Когда закончите?

Антон: – Да, конечно. Мне будет интересно, что вы об этом скажете. Хотя…

Екатерина: – Хотя что?

Антон: – Всё же… это написано немолодым мужчиной… для таких же немолодых мужчин… И может, не стоит в вашем возрасте читать такие вещи, а?! Всё же… у вас свой опыт… своя жизнь…

Екатерина (несколько резко): – Откуда вы знаете, что было в моей жизни?! Может, мне, наоборот, в самый раз почитать… что там происходит в голове… у взрослых мужчин?!

Антон: – Зачем?!

Екатерина: – Ну, так… на будущее… буду знать, к чему готовиться.

Осень. Сумрачный, пустой день. Пустое серое небо, за которым мы наблюдаем через окно из комнаты. Нам слышны голоса.

Ольга (очень тепло): – Дорогой, что с тобой?

Петров (после молчания): – Ничего.

Ольга: – Ты… всегда такой циничный, веселый… надо всем смеешься, ничем тебя не пробить… что с тобой сейчас?

Петров: – Ну… вот сейчас – другой… бывает…

Мы видим комнату Ольги. Она с Петровым в постели. Он курит, смотрит в потолок. Она, опершись на локоть, на него.

Ольга: – Что-то тянет? Тебе плохо? Плохо со мной? Что я могу сделать?

Петров: – Я не говорил, что плохо.

Ольга: – Но и не сказал, что хорошо?

Петров: – А тебе хорошо?

Ольга: – Мне?!.. да… в общем – да.

Петров: – А в частности? Что хорошего-то?.. Ты спрашиваешь, о чем я думаю?!.. Я думаю – что дальше… Сейчас хорошо, а дальше?

Ольга: – Дорогой… у меня так часто всё заканчивалось… и я радуюсь тому, что оно есть… Что ты рядом… мой любимый… родной…

Петров: – Извини… Извини, Оль… (Он гладит её волосы, лицо, подносит к губам её пальцы, целует.) – Но, в самом деле – что дальше?

Ольга: – Не знаю… Меня пугает только, если ты уедешь.

Петров: – А если сюда переедет жена? Дочка?

Ольга: – Ну… нет… Она у тебя по-любому есть. Была до меня. Будет… после меня… Мы, наверное, будем реже видеться… не так открыто?

Петров: – Ну-у-у-у… а вот я туда летаю?

Ольга (Резко поднимается, встает с кровати. Она всё же очень красива. Этому Петрову везет на женщин.): – Я ОБ ЭТОМ не думаю… А вот чего тебе не хватает?

Петров: – Что ты имеешь в виду? Не понял.

Ольга (довольно резко): – У тебя хорошая работа. Ты ничем сейчас не обременен. В МСК у тебя жена. Тут – молодая послушная любовница. Не двадцать лет, конечно. Но всё же. Всегда рада тебя видеть. Не нудит. Не просит развестись… Чего тебе не хватает?.. Нет, в самом деле – чего?

Петров закуривает ещё раз. Ольга стоит у окна. Смотрит на осенний город. Оба молчат. Наконец Ольга говорит:

– Тебя никто не будет любить так, как я… Никто… Ничего не прося… Чего тебе не хватает?

Петров: – Не знаю… Тоска…

Ольга: – Класс! Лежать в постели с любимой женщиной… хорошо – с любящей тебя женщиной, и говорить – тоска?!

Петров: – Мне кажется, ты преувеличиваешь…

Ольга: – Нет… Я говорю правду.

Петров (неожиданно резко): – Какая правда?! Безумие… сами наши отношения… что мы… не знаю… сейчас рядом… что женат, ты замужем… уже… неправильно… неправда!

Ольга: – Мои отношения – нет… Я ничего ни от кого не скрываю… Все мои друзья тебя знают… Мой муж знает, что рядом со мной мужчина… Мама знает… Может, и не все тебя видели, но все знают… Мне нечего стесняться… Ты – другое дело.

Петров (после паузы): – Странно… Отношения одни… Правда – разная… Тоска… что за жизнь?!

Ольга: Слушай… ты бы нашел, что ли, более подходящее время и место для разборов с самим собой, а?!

Петров (гасит сигарету, поднимается): – Хорошая мысль. Знаешь, я так и сделаю.

Начинает одеваться. Без спешки, не так, словно убегает. Просто собирается.

Ольга (уже испуганно): – Подожди… Ты куда?!

Петров: – Ну, правда, Оль… побуду один.

Ольга подходит к нему, стоит растерянная, боится обнять. Но ведь что-то же делать надо?!

Ольга: – Подожди… я не то хотела сказать… Ты неправильно понял… Ну, мне же тоже бывает обидно?! Ты совсем не замечаешь иногда, что говоришь?!.. Не уходи…

Петров: – Да и поздно уже… Спать надо… Я не усну, буду тебе мешать.

Ольга: – После меня ты всегда засыпаешь.

Петров: – Это ты после меня всегда засыпаешь… а я часто просто тихо лежу.

Ольга: – Ну… мне правда… (она обнимает его) всегда так уютно у тебя на плече… Останься, дорогой… Люди должны уметь быть рядом не только, когда им хорошо.

Петров: – Не всегда. Если они умеют быть рядом, когда им нехорошо. Если нет – лучше побыть в одиночестве.

Ольга: – Останься… Я очень-очень тебя прошу…

Петров: – Не обижайся… Ну, правда… И так испортил тебе вечер.

Ольга: – Ты позвонишь?! Где ты будешь?!

Петров: – Не знаю… где-нибудь у дома посижу… кофе выпью…

Ольга: – Ты позвонишь? Ты же уходишь… не насовсем?

Правда? Просто у тебя настроение плохое?

Петров: – Позвоню, обязательно. Сегодня же и позвоню…

Ольга: – Правда?

Петров: – По крайней мере это точно правда.

Он быстро целует её и выходит… Что-то в его движениях, поцелуе говорит нам – он уходит с облегчением.

Мы видим Петрова, бесцельно шляющегося по вечерним холодным улицам. Люди, фонари, витрины – нет ему дела ни до чего. Вот он зашел в бар. С улицы мы видим, как прошел к стойке. Быстро что-то заказал, выпил. Перекинулся парой слов с барменом. Рассчитался. Снова на улице, куда-то идет. Задумался, постоял. Поймал машину. Быстро уехал.

Теперь он в ресторане. За столиком, один. Что-то заказал, но не ест, не пьет… Просто сидит. В какой-то момент он поднимает глаза и его взгляд захватывает отдельный кабинет на втором этаже.

Ресторан. Накрытый столик. Видно, что это отдельный кабинет. Она, лицом к зрителям. Облокотилась руками на стол. Голова опущена, волосы растрепаны. Блузка распахнута. Видно, что его рука сжимает ей грудь. Он сзади неё. Его последние движения. Муки на их лицах. Их бессвязные стоны и слова. Некоторая пауза. Он отпускает её. По его движениям понятно – застегивает брюки. Она устала, продолжает стоять так же. Касается груди. Потом поправляет блузку. Он одергивает ей юбку. Она распрямляется. Он обнимает её. Тихо стоят.

Анна: – Грудь… Очень сильно.

Петров: – Больно? Тебе больно?

Анна: – Нет, нет. Всё хорошо. Но всё же… очень сильно.

Они садятся напротив друг друга. Какое-то время сидят молча. Он смотрит в потолок, она – в стол. В них – опустошенность.

Анна (закуривает): – Вот, вроде, и давно вместе. И всего тебя знаю… А этого не ожидала.

Петров: – Думала, я шучу?

Анна: – Ну-у-у-у-у… да… Вдруг зайдет кто-то?

Петров: – Официанты всё принесли. Их не будет минут десять… А ты неужели не чувствовала, что я хочу тебя?

Анна: – Что хочешь – чувствовала. Но ты всегда меня хочешь! Все же думала, остановишься в последнюю минуту.

Петров: – Жалеешь?

Анна: – Знаешь, немного – да.

Петров: – ???

Анна: – Чувствуется… ты так не в первый раз… Так? Ты делал это раньше?

Петров (в замешательстве): – Ну… а ты что хотела бы? Чтобы я к 46 годам был девственником?.. Иногда делал… Может, не прямо так…

Анна: – С женой?

Петров: – Нет. Я же тебе говорил. Таких вещей у нас не бывает… Не бывало… Другие женщины. У нас с ней даже орального секса не было.

Анна: – Да?! Странно. А вот мне всегда нравилось.

Петров: – Это твоё «всегда» было лишним.

Анна: – Как и твоё «иногда делал»… С другими он делал (последняя фраза обращена к ней самой).

Неожиданно встает, хватает матерчатую салфетку. Поддергивает юбку вверх. Вытирает салфеткой между ног.

Анна: – Черт!

Петров: – Что (приподнимается за стулом)?!

Анна: – Ничего… Желтые ботиночки, как говорили в дни твоей молодости… Вытекает всё, блин!.. Неужели трудно догадаться?!

Петров: – Ну… слушай… извини…

Она продолжает вытираться. В раздражении кидает салфетку возле себя на стол. Спохватившись – под стол.

Анна: – Вот залечу от тебя… Что будешь делать? Я избавляться не буду, имей в виду.

Петров: – Ты же говорила – у тебя 100 %-ная защита?

Анна: – Ну говорила… и что? А если залечу всё же – что делать будешь?

Петров: – Знаешь… точно я знаю только, что обрадуюсь… Всё остальное… дальше… черт… многое от тебя зависеть будет… Вообще, конечно, много будет сложностей… и по работе, и дома. Но главное – ты.

Анна: – А что я?

Петров: – Захочешь ли ты, чтобы я официально считался отцом?

Анна: – Ну это же твой ребенок будет. У него должен быть отец.

Петров: – А если ты выйдешь замуж, к примеру?

Анна: – Кто же меня возьмет с ребенком?

Петров: – Перестань говорить глупости.

Анна: – Ну, хорошо. Но ты же ведь захочешь быть его отцом?

Петров: – Да… Да… Отцом твоего ребенка… нашего… Да, захочу.

Анна: – Приходить будешь по выходным. Прилетать из Москвы специально. Брать его в парк на карусели.

Петров: – Ну, зачем ты так?

Анна: – А как ещё?.. Слушай, а как твоя жена отнеслась бы к этому?

Петров: – Ну… вот один из вопросов… Думаю… она бы мне этого не простила. Что угодно, но не это.

Анна: – Почему? Это нормальное поведение нормального, ответственного человека. Он просто отвечает за свои поступки…

Петров: – Думаю, она будет думать по-другому… Через измену своей половины многие проходят. Ну, далеко от жены… здоровый мужчина, ну как по-другому? Что делать?! – бывает. Но ребенок… это уже серьезно. И связь, значит, серьезная и отношения… Нет, думаю – не простила бы.

Анна: – Выгнала бы?

Петров: – О! Это было бы решение всех вопросов… Но не знаю… Ну, а сама подумай – у всех у нас есть представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Что допустимо, что – нет.

Анна: – Но они, видимо, разные. Что допустимо для тебя – недопустимо для неё?

Петров: – Так это во всем так. У всех. От того всякие такие истории и выходят… Есть женщины, для которых – недопустимы наши отношения. Разве нет?

Долгая пауза в разговоре.

Анна: – Интересно, какой ты отец?.. Не то хотела сказать… Я понимаю, что ты содержишь семью, заботишься обо всех них. У них всё есть… У тебя может не быть, но у них – всё, и это правильно. Ну, с моей точки зрения… Но, именно в роли отца тебя не наблюдала. Как ты с детьми?

Петров: – Я тебя уверяю… даже если бы я был «воскресным папой», а я бы им не был… всё было бы хорошо.

Небольшая пауза. Он о чем-то думает. Она выжидающе смотрит на него.

Петров: – Конечно, сыну моего внимания немного досталось. Мне было-то 22 года – самому еще развлекаться да развлекаться… Хотя, когда он подрос, я много с ним занимался. Но это уже не детство его… На тренировки мы с ним ездили – бейсбол, айкидо. Потом уже, когда ему лет 16 было, на капоэйру ходили. Ещё там что-то… Все десять лет именно я возил его в школу. На родительские собрания я ходил… Помню, он в 8-м классе прогулял целую четверть. Это нам только в конце её классная позвонила. Так я ездил разбираться – как такое вышло, ведь отвозил его, я видел – он входил в школу… Что-то он там с кем-то из класса, как выяснилось, здорово законфликтовал… Гуляли мы с ним с нашим песой. Он его дрессировал. И всё же, конечно, мало ему досталось именно ласки какой-то, что ли… Ну, от меня во всяком случае…

Снова пауза. Она выжидательно смотрит.

Анна: – Ну что ты замолчал. Я слушаю. Мне интересно. Рассказывай, дорогой.

Петров: – А вот с дочкой, конечно, совсем по-другому было. Ну, хотя бы потому, что это было осознанное желание. Очень хотели и именно дочку. Потом, конечно, возраст уже не тот был. По 35 нам было. Уже как-то степеннее всё в жизни. И у нас, и у друзей. Нет, всё равно гуляли, гудели, но как-то размеренней… Дома хотелось больше бывать, всё как-то устаканивалось в жизни. А может… я просто созрел к тому времени для любви к ребенку? Это как с землей. Помню, родители всё таскали меня по выходным на дачу… То что-то перекапывать, то пересаживать… яблони какие-то, облепиху… Помню осень, дождь такой… не сильный, но дождь… я эту яму копаю, а сам вспоминаю фильм про Павку Корчагина – «Есть первая шпала-а-а-а!» А сейчас сам с удовольствием езжу, что-то делаю, траву стригу, подкапываю, подравниваю… Так и с дочкой… представляешь, мы с ней несколько месяцев играли в путешествие смешариков по квартире. Она всё ждала, пока я переоденусь, перекушу. Ничего не спрашивала, но ходила за мной как привязанная. С таким вниманием в глазах – ну когда же? У нас их чтото несколько штук было, уж сейчас не помню, кто из них чем отличался? Кто был самым умным – Кар-Карыч, что ли? Нюша – самой трусливой… Лосяш, кажется, самым сильным… Ну, не помню. И вот они все путешествовали, с одного этажа на другой, из комнаты в комнату. Какое-то снаряжение у них было – по шкафам залазить, по полкам… Терялись они, друг друга искали… Познакомились с какой-то летающей «шапкой-заманухой». Чем знаменита, сейчас уже не вспомню. А дочка помнит… Столько всего было. С её игрушками в школу играли. У нас были уроки литературы, математики и физкультуры. Из всех самым тупым был Буратино… Потом сценки с ней разыгрывали. Она, типа, с кем-то из зверей приходит в ресторан или к врачу. А ей там абсолютно дебильный официант встречается, ну или врач, соответственно. Что-то всё путает, не понимает сам ничего. Весь какой-то кривой, расхлябанный. Ну, понятное дело – это был я… как же она смеялась! Много ли там в четыре года нужно для смеха?! Достаточно три раза переспросить одно и то же: «Так это вы болеете, гражданка, или вот этот… м-м-м-м… волосатый, как вы говорите, ваш сын?» Даже жена поднималась посмотреть… С собакой гуляли. Шуршали листьями осенью. Она его пыталась вести на поводке, но боксера удержишь разве? Он её ронял, потом носом всё тыкал, целовал. Смеха столько… Много, много всего было, если вспомнить…

Анна: – Петров… прямо заслушалась. Так хорошо всё это вижу. Тебе бы пошло сейчас снова стать папой.

Петров: – Так в чем дело? Я готов… С радостью… Сразу и вопросы все рассосутся…

Анна (смеется): – Иди ты на фиг, Петров. Искуситель.

Петров: – А я бы ещё и мужем тебе был хорошим.

Анна: – О! Это тоже немаловажно. Ну-ка, рассказывай, может, и убедишь меня, а?!

Петров: – Ну-у-у-у-у… Во-первых, я бы не допустил, чтобы ты превратилась в домохозяйку.

Анна: – Думаешь, я очень хочу работать?

Петров: – Дело не в том. Но умной женщине недопустимо сидеть дома и медленно опускаться. Ты работала бы сколько хотела, в удовольствие. Все эти деньги были бы исключительно твои, просто на тебя саму, по твоему усмотрению. Всё сколь бы то ни было крупное – покупал бы я. И, кстати, ты бы никогда не просила у меня денег. Ты знала бы, где они лежат. Потом, ты бы не стояла у плиты, не стирала бы бесконечно, не драила бы квартиру, не сидела дома. Ходила бы в фитнес. Занималась собой. Нашла бы ещё что-нибудь… Занятия языком, музыкой или этим… как это… флористика, вот. По вечерам мы бы часто ходили в ресторан. В театр. У нас вечно бы были гости. Иногда тусили бы где-нибудь до утра, как мы это умеем – с шампанским на набережной, с завтраком в кафе в 6 утра.

Анна: – Класс!!! Обожаю тебя, Петров… А кто квартирой бы занимался?

Петров: – Домохозяйка, конечно. Нашли бы немолодую хорошую женщину.

Анна: – Даже не верится. Наверно, просто искушаешь меня, а? Ну скажи? Искушаешь?

Петров: – Нет… Просто люблю…

Она опускает голову, качает ею. О чем-то своем думает. Вновь смотрит на него.

Анна: – А ты бы меня отпускал? Одну? Ну, с девчонками?

Петров: – Знаю я эти девичники… Одних… Не долго вы бы там были одни! Но-о-о-о… отпускал бы. Конечно, отпускал бы. Злился бы, ревновал… но отпускал… Не всегда же я мог бы составить вам компанию.

Анна: – Петров… Ревновал бы… Представляю. Да, кровушки бы я тебе попила. Это точно… Но я бы возвращалась к тебе… под утро… пахнущая дорогим коньяком, сигаретами, полная желания к тебе… Моя любовь к тебе в эти минуты была бы незабываемой. Ты бы ждал её. Всё бы мне прощал. Я бы шептала тебе самые чудесные слова.

Петров (грустно): – Иногда слушаю тебя и не понимаю… Где ты настоящая? Когда вот такие вещи рассказываешь мне? Или когда говоришь, что у нас просто роман? Ведь ты собираешься замуж за любимого мужчину. А мне таких слов никогда не говорила и близко.

Анна: – Просто потому, что за тебя замуж и не собираюсь. У тебя есть семья… Но помечтать, я же могу?

Петров: – Ну вот, что я должен после всего этого чувствовать? Что думать о твоем отношении ко мне? О тебе?

Анна: – М-м-м-м-м… ну, что я сука. Сама не знаю чего хочу… Кого… Да, сука в общем…

Сумрачное утро. Сквер в центре города. Лавочки. Почти все заняты – шахматисты. Конечно, в основном, пожилые люди. Возле каких-то болельщики, рядом с кем-то совсем никого – наверное, неинтересная партия? Чуть в стороне от всех играет Антон с каким-то совсем старым мужчиной. Как и положено старикам: он опрятен, насколько это возможно, в старом-то костюме. Дымит трубочкой. Очки с толстыми линзами. Он двигает фигуру на доске.

Старик: – Мат. Тебе мат, малюка.

Антон: – Нет, деда. Так не получится. Тебе откроется шах.

Антон что-то показывает на доске.

Старик: – Ну… тогда размен слонов… и ничья?

Антон: – Согласен.

Они идут по улице. Очень медленно. Старик (а мы уже поняли, что это дед Антона, и так и будем его называть) несет под мышкой шахматную доску.

Антон: – Деда, а ты стал хорошо играть, смотрю.

Дед: – Учусь, учусь… По учебнику… Никогда не поздно и никогда не рано, знаешь ли, чему-то научиться в этой жизни. Как ты? Как Галченок?

Антон: – Она в Болгарии на всё лето. Со своей студией танцевальной. Ну, а что?! Чем тут сидеть?!

Дед: – Алёна? У неё на работе всё хорошо? Отдохнуть собираетесь?

Антон: – Да, вроде бы да, нормально… Отдохнуть поехать пока не получается… Алёна в горы тут ездила на несколько дней.

Дед (повторяя за ним) – Вроде бы – да… ездила на пару дней… Антон… Семьей нужно заниматься… сколько бы времени ни прошло… Другой же семьи не будет.

Антон (чуть смеясь): – Что уж прямо так?! Я не старый человек.

Дед: – Малюка, вот, вроде, у всех нас жизнь разная, а на самом деле – одинаковая… Ты запомни… Каждая следующая жена – хуже предыдущей… Почему не поехал с Аленой?

Антон: – Деда… я занят… Пишу.

Дед: – О-о-о-о! Это оправдание. Я рад. Что пишешь? Антон: – Ну… пытаюсь роман… Надеюсь, будет интересно.

Они продолжают путь. Какое-то время молчат.

Дед: – Странно ты так сказал…

Антон: – Что именно?

Дед: – Ты не сказал, что пишешь историю… не знаю… про генерала, героя обороны Севастополя, или там… про маленького человека, который ничего не добился в жизни, но умер счастливым… или историю про собаку… не знаю… Ты сказал: роман… и будет интересно…

Антон: – Ну… я просто понимаю, что это будет чемто большим… и, мне кажется интересным.

Дед: – Послушай… Написать интересно, оригинально… это не может быть целью… только средство!.. Я иногда вспоминаю… думаю… тогда в ноябре 62-го… когда нас разогнали… Конечно, там были… там были… да! мастера… время прошло, а они остались… А сколько было таких, как я?!.. Просто… мазали… Я вот другого слова не нахожу… Не быть как все! И упивались этим… Чушь… Нельзя так… Вот ты увидишь две картины… и сразу поймешь… вот эту писал художник… а эту маляр… Всегда увидишь. И поэтому одну будешь вспоминать, да ещё и имя запомнишь… а другую – повесишь в коридоре… так… чтобы неровностей на стене не было заметно!

Антон: – Наверное… Но ведь… вот если обо мне… Вот смотри – один рассказывает, и ничего. Ну, какая-то история мутная… то ли с ним, то ли с его другом… А другой написал… не знаю… фантастический роман… И не было такого и не будет никогда!.. а цепляет… а?! Интересно потому что!

Дед: – Нет… Не поэтому… И главное тут не то, что интересно… а то, что – ЦЕПЛЯЕТ!!! А потому, что искренне… И неважно – твоя это история, чужая… или вообще выдумка… верить надо… чувствовать её…

Антон: – Да… пожалуй… Но… меня извиняет то, что я не профессиональный писатель (смеётся). Всяких там вузов не кончал!

Дед: – Ну и что?! И Горький не кончал… Много знаешь писателей, которые ГДЕ-ТО учились?! Ну вот так-то… Ты скажи… вот у тебя сказки есть… их взрослые читают иногда… потому что искренне это было… Вот как писал?!

Антон: – Не знаю… летело просто слово… Хотя иногда… места не находил себе… не понимал… Ночью вскакивал написать что-то… Тревожило, пока не заканчивал.

Дед: – Вот видишь… вот тебе и ответ… Хорошие сказки у тебя получались не тогда, когда ты хотел написать. А тогда, когда НЕ МОГ НЕ НАПИСАТЬ… Вот если есть это беспокойство, если тянет… тогда можно писать… музыку… картины… книги… А уж что это там будет у тебя… роман… стихотворение… сказка… О чём? Совсем это неважно… Что ты там будешь писать – о вечном или пороки общества бичевать?!.. Получится сильно… потому что искренне… Твой-то роман о чем?!

Антон: – Наверное, всё же о вечном.

Дед удивленно смотрит на Антона. Усмехается.

Дед: – Угу… Пишешь роман о любви… А у самого семья разваливается… Живете вроде и вместе, а каждый сам по себе.

Антон: – Деда, ну… бывает такое… Время проходит, всё меняется… Люди становятся неинтересны друг другу… Даже разводятся… Ты, например?!

Дед: – Я-то как раз пример неудачный… Я по-другому не мог.

Антон: – В смысле?

Дед: – Время такое было… Я же её спасал, сына – отца твоего… Вот как раз тогда, после выставки… И не сослали нас никого, не посадили… но все помнили, как это бывает… и места в лагерях были!.. Не посадили, а работать никто не мог… Так – афиши рисовать в доме культуры, если повезет… А Маша собиралась защищаться… Кто бы её работу пропустил?! Какой бы совет?!.. Она до сих пор не знает, почему я уехал, почему с ней развелся… И знаешь, много всего потом было в жизни… А жена у меня – одна… Перед Богом – одна…

Антон: – А вы ВЕНЧАЛИСЬ?!

Дед: – Чтобы в Бога верить, обязательно в церковь ходить?!.. Нет, не венчались… Но я всё время живу с пониманием одного… где-то… пусть далеко… пусть 14 лет я её не видел… но где-то живет она… Она – есть… и я счастлив тем, что иногда что-то слышу о ней… Этим и живу, внучек… Всё в моей жизни было лишь потому, что есть она… моя единственная… мой воздух… А у тебя… у тебя есть воздух?!

Антон (растеряно смотрит на деда, вокруг): – Не знаю…

Дед: – Малюка-малюка… какой ты ещё маленький… Большой, а совсем маленький…

Столик ресторана. За ним в полоборота сидит Анна. В руке бокал «Баккарди» с колой. Курит. Погружена в свои мысли. Даже не сразу замечает, как Петров подходит к столику. Он долго смотрит на неё, качая головой. Наконец она оборачивается.

Петров (присаживаясь): – Ну, и что скажешь?

Анна: – А что ты хочешь услышать?

Петров: – Ну… например, где ты была? Почему не писала? Не звонила? Не отвечала? Семь дней, слышишь!!! – семь дней от тебя ничего!!!

Анна (устало): – Дорогой, я всё понимаю. Но, поверь, мне было не до разговоров и смс. И сейчас я не хочу об этом тоже говорить… Может, когда-нибудь потом…

Петров (на повышенных тонах): – Я всё равно не понимаю. Нормальные люди так не делают. Не исчезают… Ты за… сколько там? – за 170 часов не нашла возможности не только сама набрать, даже ответить мне. Ведь я просил – просто набери и сбрось, я буду знать – всё в порядке у тебя… Вот что я должен думать, а? Где она?! Что случилось?! С кем она?!

Анна: – С кем она?!.. Петров, иногда ты ужасно примитивный… Если тебе будет легче – два дня занималась делами здесь. Потом 5 дней в Москве… Потом…

Петров: – В Москве?! В Москве?! Но ведь ты же знала, что я там… и не позвонила ни разу, не нашла меня!?

Анна (не обращая внимания, продолжает): – Потом, как только вернулась, выспалась, набрала тебе. Устраивает?.. А в Москве… ну мне правда было не до тебя… Извини. Не до звонков тебе.

Петров: – Я, наверное, никогда этого не пойму. Насколько нужно… я даже не знаю… быть безразличным к другому, чтобы вот так исчезнуть…

Анна (долго задумчиво смотрит не него): – Интересно… что бы ты думал, если бы я исчезла насовсем? Ни трубку не брала. Ни на смс не отвечала?.. Неделю… другую?

Петров (растерянно): – Не знаю… Если честно, правда не знаю. У подруг бы, наверное, твоих узнал – жива ли? Здорова? Потом, наверное, решил бы, что ты рассталась со мной… Но ты же сама говорила – люди так не расстаются… Даже если пришло время… Или кто-то из них больше не может… Слушай, а ты бы могла так сделать?

Анна: – Не знаю… Может быть… Или нет… Не знаю… И знаешь, мне бы ТАК хотелось этого НИКОГДА не узнать… Мне было бы трудно это. Невыносимо было бы знать, как ты мучаешься…

Петров: – Ну, судя по недельному молчанию – не очень.

Анна: – Дорогой, поверь… Я думала о тебе… Не писала – да, но всё время думала о тебе… Всё время! Никогда я СТОЛЬКО о тебе не думала!

Петров: – Это я думал!!! Вот я-то как раз думал о тебе!!! Чего только я не думал за эти дни…

Анна: – Я примерно догадываюсь… у тебя всё одно…

Петров: – Что?

Анна: – Да это я так… А что ты думал, в самом деле?

Петров: – Да чего теперь?.. всякое разное… Наверное, ты права – у меня примитивные мысли были… Что в больницу попала. Что рассталась со мной и уехала, побыть подальше, одной… А может, и не одной. Что просто не хватило сил сказать мне в лицо, сделать больно. Скажи… Куда ты исчезла? У тебя кто-то есть? Просто скажи «да»… и я уйду… не буду тебя больше тревожить. Обещаю… Скажи!

Анна: – Если бы кто-то был, тебя бы не было. Ты же сам знаешь. Сам говорил – романов может быть несколько, а-а-а-а…

Петров (после паузы, не дождавшись продолжения): – Что «а-а-а-а»?

Анна: – А у нас с тобой давно – не роман.

Петров: – А что у нас?

Анна: – Да я вот сама думаю. Мы всё время вместе. Надо бы стараться ограничивать это общение, а мы всё время вместе. Может, не каждую ночь, но каждый вечер. Мы подстраиваем свои планы друг под друга. Мы звоним друг другу из магазина – что тебе купить, дорогой? У тебя всё есть, дорогая? По утрам ты заходишь, чтобы выгулять Суржика. Я ещё сплю, а ты уже погулял. Вымыл ему лапы. Иногда даже успеваешь сварить пельмени или сделать яичницу. На эти случаи, я дала тебе ключи от квартиры… Мы как семья… Мы даже выясняем отношения, как муж и жена… Но… мы не семья… Никогда ею не будем… А всё что-то играем… Всё думаем – так может быть бесконечно…

Петров (обреченно): – Да… сам так часто думаю. Но-о-о-о… ты не хочешь, сама не хочешь думать и мне не позволяешь… как мне что-то изменить?.. А оставить… сам оставить… я тебя не могу.

Анна: – Да дело не в тебе. Можешь ты или нет. Я не могу. Я никогда не буду твоей женой. Никогда не рожу тебе ребенка. Ни-ког-да.

Петров: – И снова я чего-то не понимаю. Ты столько раз спрашивала – женился бы я на тебе? Подошла бы ты мне? И вдруг…

Анна (перебивает): – Я и сейчас хочу спросить… Хочу услышать… Женился бы?

Петров: – … Да… И я бы многое сделал, чтобы сохранить наш брак.

Анна: – Почему сохранить?

Петров: – Ну… разница в возрасте, в интересах… Ты – совсем молодая женщина, а я – совсем немолодой мужчина. Ты бы начала мне изменять…

Анна: – Я бы не начала. Тебе бы – не начала. С тобой – может быть… Ладно, это я так… устала за эти дни.

Петров: – Так что же это всё-таки было? Я не могу понять – почему ты не говоришь?! Кто я тебе? Ну, что ты так скрываешь? Ведь так легко сказать правду… Точно легче, чем вот так вот сидеть, тянуть…

Анна: – Да черт бы тебя побрал!!! Отстанешь ты или нет?!.. Ну всюду… всюду ты залез! В душу, в жизнь! Ну оставь ты мне что-то моё! Только для меня! Ну, поверь – не надо тебе это! Совсем!

Он сидит ошарашенный её вспышкой. Растерян. В отчаянии. Ему и уйти хочется, навсегда. И прижать её к себе – не отпускать.

Анна: – Извини, дорогой. Я так устала… Так спешила сегодня к тебе. Так хотела увидеть. Посидеть с тобой. Поговорить или помолчать. Подержать за руку. Я так соскучилась. Ты ТАК мне нужен… А ты меня всё что-то грузишь, пытаешь! Меня это правда вымораживает. Хоть встань да уйди.

Он встает. Подходит к ней сзади. Обнимает. Прижимается. Целует в волосы. Он очень нежен.

Петров: – Извини… Извини, любимая…

Она касается его рук своими. Слезы на её лице. Касается его ладони губами. Качает головой от каких-то своих мыслей.

Анна: – Хоть бы ты в кого-нибудь влюбился, Петров. Не мучился бы со мной. И откуда в тебе столько терпения.

Петров: – Ну что ты? Ерунда какая-то…

Анна: – Почему ерунда? Я же вижу, как на тебя смотрят женщины. И когда мы по улице идем, и когда в ресторане сидим. Как подруги мои смотрят. Только и ждут… сучки… И молодые женщины на тебя смотрят, и старше.

Петров: – Ну, хватит. Перестань. Я же не говорю, чтобы ты влюбилась в кого-нибудь…

Анна: – А что? Я не против. Только знаешь… скажу тебе одну вещь. Но обещай – никак не комментировать и не спрашивать ничего. Просто услышь и поверь тому, что услышишь.

Петров: – Хорошо. Обещаю.

Анна: – Я бы и рада в кого-нибудь влюбиться. Но, дорогой… после тебя это трудно… Наверное, вообще – нереально… Можно, наверное, встретить мужчину, который будет к тебе хорошо относиться, заботиться. Можно с ним жить, завести от него любимых детей. Ждать его по вечерам. Заниматься с ним любовью и даже получать удовольствие… Вот влюбиться в него нельзя… Бедные твои женщины, Петров…

Петров: – Послушай, ты говоришь такие вещи и тут же…

Анна (перебивает): – Ты обещал!.. только выслушать.

Петров: – Молчу…

Долгая пауза в разговоре. Он так же стоит, обняв её. Она держит его руки.

Анна: – А скажи… в эти дни… когда злился на меня и ненавидел…

Петров (перебивает): – Я тебя не ненавидел…

Злился – да.

Анна: – Подожди… Так скажи, в эти дни… изменял мне?

Петров: – Нет.

Анна: – Я так и чувствовала… Жаль.

Петров: – Жаль?

Анна: – Жаль, нет повода обидеться, расплакаться, накричать на тебя, уйти.

Петров: – Тебе этого так хочется?

Анна: – Не знаю… Я уже ничего не знаю, чего мне хочется. Когда ехала сюда, знала – безумно хочу видеть тебя. А сейчас – не могу. Хочется побыть одной… А ты сидишь… такой внимательный, заботливый, чуткий… любящий. Как от тебя такого уйдешь?

Петров: – Ну… ты скажи… и я уйду.

Анна: – Нет. Ты не уйдешь. Ты слишком добрый – ты не сможешь мне сделать больно… Хотя… если бы по-настоящему любил – ушел бы.

Петров: – Почему?

Анна: – Избавил бы меня от необходимости делать больно тебе. И потом жить с этой мыслью – о том, что причинила тебе боль. Проклинать себя, казнить. Мысленно молить у тебя прощения и просить Бога дать тебе счастья… Устала… Как же я устала…

Петров: – … Дорогая моя… дорогая… ну перестань, успокойся… давай пойдем. Я провожу тебя. Уложу спать. Подержу за руку… как ты любишь… Утром всё пройдет.

Анна: – Заманчиво… Нет… Утром не пройдет. Никогда не пройдет… Знаешь, Петров… я пойду, ладно? Не сердись… Только не сердись. Только не сегодня.

Петров: – Конечно. Но я бы хотел тебя проводить.

Анна: – Нет. Не надо… Я правда, очень хочу побыть одной…

Петров: – Что ж… до свидания, любимая. До завтра. Напишешь мне перед сном. Я соскучился по твоим смс.

Анна: – Нет, буду спать. И завтра буду спать весь день – эти ночи почти не спала… Не ревнуй, не думай глупостей всяких… Просто не спала… Думала… о тебе, мой дорогой. О нас.

Петров: – Мне приятно это слышать. Так хочется верить твоим словам.

Анна: – Верь. Это правда.

Она обнимает его. Просто обнимает. Долго держит. Потом отпускает. Уходит. Через несколько шагов останавливается.

Анна: – Спокойной ночи, дорогой мой… Я позвоню тебе сама… Обязательно…

Уходит…

На стол опускается рука с недопитым стаканом виски. Антон. Снова поздним вечером строчит в своем блокноте. Усталое лицо… Его голос за кадром.

– Как вы догадываетесь, она не позвонила, не написала. Ни на следующий день, ни через два, ни через три… Я писал ей, звонил. Были гудки, отчеты доставленных смс… Её не было… Через несколько дней её телефон отключился… Ведь это же что-то значило, да?!.. Общих знакомых у нас не было… а караулить у подъезда?!.. ну ведь телефон же отключен?!

Руки на себя не наложил. И за несколько месяцев кое-как заново обустроил свою жизнь. Имея в виду, что теперь в этой жизни её не будет…

Вновь стал ходить на фитнес. Возобновил уроки игры на саксофоне… Что ещё?! Пошел заниматься танцами. Хастл. Там от скуки флиртовал с двумя молодыми женщинами и с интересом наблюдал за их ревностью и соперничеством. Но они были мне не нужны… Две дуры…

Потом в моей жизни появилась Ольга. Умная, красивая, любящая… Я часто оставался у неё. Иногда она – у меня… Но я не любил её… Всё, всё, что было в ней хорошего, что стоило ценить, что восхищало других… всё было не так… всё раздражало… Ничего в ней не напоминало ту… которую продолжал любить… которую хотел встретить… ничего…

И так оно всё тянулось и тянулось… почти год… пока однажды…

Холл дорогой квартиры. Мужчина средних лет. Это Петров. Одевается перед зеркалом. Стиль – кэжл. Изящно, но небрежно. Брызгается одеколоном. Накидывает шарф. Раздается звонок на мобильный. Берет.

Петров: – Да… Привет. Да, практически готов… Да нет, Оль, я поймаю на улице. Рано? Ну так я кофе выпью ещё… Нет, не виски – обещаю (улыбается)… Слушай, ну ты уверена, что нам там надо быть? – я мало кого знаю, всё же твои друзья… Всё… Всё, понял… Только давай не очень долго? Ну и хорошо.

Кладет трубку. Убирает кошелек. Одевает легкое пальто. Ещё раз оглядывает себя в зеркале – не любуется, а просто оглядывает. Мужчина средних лет, уже должен следить, как он выглядит. Ах, молодость – где ты?! Берет букет цветов, подхватывает телефон. Собирается выходить из квартиры, берется за ручку двери. Звук пришедшего на телефон смс. Бегло взглядывет на него. Замирает. Ещё раз смотрит на телефон. Читает. Легкость и сила уходят из его фигуры. Плечи опускаются, сутулость. Запускает пальцы в волосы. Садится на кушетку. Небрежно кидает рядом букет. Ещё и ещё раз читает смс. Нам видно, что там написано – «Петров, я в нашем кафе. Хочу тебя видеть. Приходи. Жду». Убирает телефон в карман. Откидывается к стене. То открывает, то закрывает глаза. Ему тяжело. Медленно достает телефон, набирает номер.

– Оль… Оль… ты меня извини… я не попадаю с тобой… Проблемы… Может, вечером подъеду, но не уверен… Ну, слушай… какая разница, какие?! Важно, что не смогу с тобой пойти… важные!.. Послушай… мне, наверное, нужно цветы тебе передать… Как хочешь… Оль…

С раздражением и недоумением смотрит на трубку. Видимо, там оборвали связь…

Петров на проспекте. Быстро идет вдоль дороги, оборачиваясь и голосуя. На минуту останавливается купить цветы… Какой-то очень красивый, но спокойный букет. Наконец ловит машину. Петров садится и уезжает.

Поздний вечер. Открытая веранда дорогого ресторана. Уже холодно, но горят рефлекторы. Красивая музыка. Свеча на столе. Графин с коньяком. Фрукты. За столом сидит молодая женщина. Это Анна. Она очень эффектна в переливающемся свете вечера. Входит Петров. Вид у него встревоженный. Останавливается перед столом. Она вздрагивает. Долго, изучающе смотрят друг на друга. Наконец она улыбается.

Анна (улыбаясь): – Ну, что стоишь? Не узнаёшь? Я не могла сильно измениться. Присаживайся. (Он садится. Она чуть наклоняется к нему и после паузы совсем другим голосом.) – Здравствуй. Цветы мне?

Петров: – Здравствуй… Цветы? Да. (Протягивает. Она берет, прижимает к лицу, кладет на стол.) Что это?! (Показывает на коньяк, фрукты.) Ехал, думал – у тебя что-то случилось… А тут…

Анна: – Ну… во всяком случае ничего плохого не случилось… Захотела тебя увидеть.

Петров: – Что-то я сомневаюсь… Год не хотела.

Анна: – Меня всегда поражало твое умение думать за других. А еще – способность из всех возможных объяснений выбрать самое плохое. Вот говорю же – хотела увидеть. А ты не веришь. Вот как тебе ещё сказать?!

Петров: – Год… Анна! год не хотела…

Анна (перебивает): – Почему ты решил, что не хотела?

Пауза. Петров смотрит в сторону, в стол.

Петров: – Ну… может, потому что… я хочу услышать… что хотела?

Анна (улыбается): – Налей нам.

Петров (встает, наливает. Смотрит на неё): – Слушай… А ты, по-моему, выпила… А?! И что-то я смотрю в твои глаза… сияющие… немало так?! Да?!

Анна (смеется): – Да! Немало! Для храбрости же… Позвонить… пригласить… А то вдруг пошлешь?!.. За прекрасный вечер!

Она делает несколько глотков из своего бокала.

Петров не пьет. Смотрит на неё, смотрит в сторону.

Анна: – Ну… как ты?

Петров (не глядя на неё, без грусти и без радости): – Ничего… Неплохо… Ну… всё нормально. Как-то так… Что-то движется, что-то получается. Вот, штат будем увеличивать.

Анна: – Да, видела несколько раз объявления… Ты сам будешь решать, кого брать, кого нет?

Петров: – Ну, в общем да… Какие-то там тесты будут… Но в итоге, да, я решаю… А что? (смеется) Хочешь попробовать?

Анна: – У меня нет диплома юриста.

Петров: – Ну, во-первых, не только юристов берем… А во-вторых, слава богу, не в Англии – купим диплом (смеется). Тебе юрфак какого вуза больше нравится?

Анна (смеется): – Нет уж, работать с тобой?! Смотреть, как ты там с другими женщинами общаешься?!

Ты же, небось, опять одних женщин наберешь?!

Петров: – Ну, что делать?! Люблю всё красивое.

Анна: – Нет, у меня совсем-совсем другие планы…

Петров: – Да?! Любопытно?!

Анна: – А ты не знаешь?

Петров: – Ну, я уже, наверное, многого о тебе не знаю… Замуж выходишь?

Анна (опять смеется): – О нет! Пока без таких крайностей… Нет, я в Питер уезжаю…

Петров: – Вот это да?! Когда? На сколько? Зачем?

Анна: – Петров… я не успеваю за твоими вопросами…

Петров: – Никто не виноват – надо чаще встречаться…

Анна задумчиво качает головой.

Анна: – Да… надо было… Так что ты спрашивал? Отвечаю… Я улетаю… На… два… месяца… Ну, может, на три… На работу пригласили. Дизайн-проект. Там новая сеть небольших кафе… Надо продумать… Как бы в одном стиле, а всё равно – все должны быть разными…

Петров: – Слушай… ну здорово… А как к тебе этот заказ попал?

Анна: – А помнишь… полтора года назад… мы както ездили. Я дом загородный проектировала?! Потом ещё отделкой занималась?

Петров: – Это вот там, что ли? Под Таганрогом где-то? Помню…

Анна: – Ну вот, а у хозяина дома – родственник. Двоюродный брат. Вот он как раз владелец этих кафе. Он был у него в гостях, понравилось. Тот дал ему мой телефон. Я ему ещё какие-то свои работы показывала… Вот так вот и получила заказ… Не тревожься… это просто заказ. Он – просто заказчик…

Петров (качает головой. Самое главное он услышал): – Ну-у-у-у… ты молодец… правда… А где ты там устроишься?

Анна: – Не поверишь?!

Петров: – В смысле?! Ну не у хозяина же кафе? Почему? Поверю?

Анна: – Нет. Я сказала, что буду жить в гостинице… Сказала в какой, и мне сняли номер… В «Старой Вене»…

Петров (долго смотрит на неё): – Даже не верится. Ты вроде не сумасшедшая… Не сентиментальная особо… Зачем?

Анна: – Если я скажу, что захотелось в ту же гостиницу – ты ведь опять не поверишь?! Так что я и объяснять не буду… А – не сентиментальная?!.. Не знаю… Наверное, я просто многого тебе не говорила… не сказала… из того, что думала…

Петров: – Ну, а теперь, наверное, уже и не скажешь?

Анна: – Скорее… теперь… в этом, наверное, уже нет смысла?!.. Выпьем?

Петров: – Да… А-а-а-а… Скажи… а ты вот уезжаешь…

Анна: – И что?

Петров: – …Кто-то… остается?

Анна (смеется): – Какой ты деликатный!.. Спросил бы прямо… кто-то есть?

Петров: – Кто-то есть?

Анна (глядя ему прямо в глаза): – Нет… Никого нет… И не было… После тебя – не было… А у тебя?

Петров: – А вот не скажу (смеется)… А то или тебе, или себе сделаю больно…

Анна: – Умница! Я тебя обожаю!

Петров: – А знаешь… ты хорошо выглядишь… Просто красавица… И ты… одна?!

Анна: – Да?! Вот интересно-то?! Ты за весь вечер н а меня н е взглянул-то даже… Посмотри.

Петров: – А ещё… я ждал твоего звонка…

Анна: – Посмотри… Почему ты не хочешь на меня посмотреть?

Петров: – Если честно… мне… всё ещё трудно… И трудно привыкнуть, что ты не со мной… Разве не понятно?!

Анна: – А мне?! Мне, думаешь, не трудно было позвонить тебе?!.. Даже по-другому… не трудно было столько времени тебе НЕ звонить?!

Петров: – Так зачем позвонила? Про Питер узнал бы и от знакомых… И вообще… мог не заметить… Не виделись год, не общались… Так бы и два прошло…

Анна: – Ну вот что я тебе буду объяснять?! Ты же всё равно ничему не веришь… Вот есть простые четыре слова: «Я хотела тебя увидеть»… Поверь ты хоть раз?! Можешь?

Петров: – Могу… Конечно, могу. И хочу. И когда сейчас с тобой сижу – верю… А потом расстанемся и будет простой вопрос: а почему ушла?! И знаешь, я его всё время себе задаю… Почему ушла? Мы хотели жить вместе. Уже какие-то вещи обсуждались… у тебя… у меня… Снять чтото?.. Как мне дома сказать… Почему ты УШЛА?!

Анна: – С головой плохо потому что. Может, дура. Может, слишком умная… Ты в самом деле хочешь знать?

Петров: – Да… хочу…

Анна: – Но это ведь будет тебе непросто?!

Петров: – Наверное… Даже не сомневаюсь… Всё равно хочу.

Анна: – Знаешь… это не так всё быстро произошло… Наверное, я сама сделала глупость. Наверное, надо было говорить… о том, что тревожит. Иначе всё копится. Обрастает собственными домыслами… И потом уже ничего не нужно будет – только повод… Но-о-о-о… вот так вышло…

Петров: – Ты о чём?

Анна: – Я о танго.

Петров: – Не понял.

Анна: – Ну вот как тебе объяснить… Ты… ты, когда сказал, не пригласил – сказал, мы идем на уроки танцев… Не что то такое, а танго… Ты, я не знаю… ты одним этим предложением… не знаю… покорил… влюбил… привязал… Это просто что-то нереальное было… Это говорило о ТЕБЕ… как о мужчине… Говорило о твоем отношении ко МНЕ… как к женщине… Когда ты это предложил – я себя чувствовала… я никогда не ощущала себя так… женщиной… королевой… любимой… Со мной хотят танцевать… Не прижимать там в караоке… ТАНЦЕВАТЬ… Ты бы знал… я когда подругам рассказала… это была не зависть даже… Для них это было что-то нереальное… кино… «Красотка»… Ты бы знал – с какой радостью я ходила… Как на крыльях… ЭТО БЫЛО ТВОЁ ОТНОШЕНИЕ…

Петров: – Но это в самом деле так… Я хотел учиться этому с тобой… Танцевать с тобой…

Анна: – Да, конечно… Налей мне вина. (Он наливает, внимательно смотрит на неё.) А потом ты сказал… Когда-нибудь твоя дочка… твоя Есения… И где ты имя такое выбрал?!. Всё время удивляюсь совпадению – ты назвал дочку так, как хотела бы я назвать свою… Так вот, твоя Есения будет выходить замуж, и ты будешь с ней танцевать. Первый танец… Помнишь «Крестного отца»? Нет, наверное, более красивой сцены… И мне так хорошо всё это представлялось… красиво… А потом пришла простая мысль… А в качестве кого я там буду? Буду ли вообще? Это – ВАША С ЖЕНОЙ радость… Вы будете стоять с ней рядом. Радоваться, о чем-то говорить… Это ваш праздник, не мой… Я там, по сути, случайно. Так вышло. И вот эта мысль… маленькая черная мысль… но она выросла и заняла всё… Во что только она ни превращалась…

Долгая пауза.

Анна: – Тебе звонок, тебе смс… А у меня мысли… что пишешь… ведь иногда улыбаешься… Но молчу… Твои поездки домой… Как тебя встречают… Чем ты там занимаешься… о чем говоришь… Где… Господи… где спишь?! С ней?!. Дети… ведь ты должен о них заботиться… тратить время… И всё это ведь будет в ущерб моим…

Петров: – Зачем ты?

Анна: – Подожди… Я же понимаю – нужно было остановиться. Поговорить. А закрывалась… Страшно… А ведь так было… Я говорила… эта ревность… я бесилась… Стала ненавидеть эти танцы… ощущение было… они приближают тот день… когда ты будешь стоять с женой… а я?!.. И ещё… я поняла… ты никогда не будешь моим… ты, хоть частью… будешь всегда там… А я не хочу никому боли…

Петров (закрывает лицо): – Прости.

Анна: – И ведь это в самом деле длилось бы всю жизнь… И однажды я бы, наверное, не выдержала…

Петров: – Я понимаю, кажется… Но я бы сделал всё… Ну, пробовал бы сделать…

Анна: – Конечно… Настоящий мужчина. Отвечал бы за всё… Ну вот где мне найти такого?

Петров: – А ищешь?

Анна (неопределенно кивает): – Ищу… А что?.. Не то чтобы специально… Но в компаниях бываю. От знаков внимания не уклоняюсь… Всё не то… Знаешь, если в кафе подходит кто-то… и он в костюме… и речь у него правильная, не отказываюсь от кофе… Сижу, смотрю… может, он даже и симпатичен… и даже не женат… а не мой человек… во всём не мой…

Петров: – Никого нет?

Анна: – Я сказала же – нет… Ну а ты?.. Ты… и без женщины… не представляю.

Петров: – Ну и не представляй. Не хочу говорить. Ерунда всякая.

Анна: – Ну вот… всё это так росло и росло… Танго это возненавидела… Искала повод не ходить… А потом и ты перестал напоминать…

Петров: – Мне… было больно… получать твои отказы… Я ничего не знал… не понимал… Извини…

Анна: – Что ты?! Я не сержусь… это было так чудесно… танцевать с тобой… мы были единственной парой, кто пришел учиться вместе… Даже преподаватели нас выделяли… Но потом, дома… все эти мысли… невыносимо…

Петров: – Как же всё глупо…

Анна: – Ну… глупо не глупо… А вот так всё… А потом становилось всё хуже и хуже… Помню, мы были в «Восходе»… ходили по бутикам… ты всё хотел подарить мне к лету платье… искал… Как же мне всё это нравилось?! Мой мужчина ищет для меня… выбирает… Знаешь… до тебя подарков никто не делал… Цветы, рестораны… а вот так… повести… я хочу сделать тебе подарок… И ты всё ходил, выбирал, смотрел… что-то там сам с собой бормотал… Мне так всё это нравилось… Кажется, готова уже была что угодно от тебя принять… А в какой-то момент… я что-то примеряла… ты отошел, а продавщица говорит: «У вашего мужа хороший вкус…» И не муж ты мне, но нас так видят… И я – счастлива… А ты подходишь, и её слова – «вашей супруге – очень хорошо». А ты отвечаешь: она мне не супруга, к сожалению… Но твоё сожаление… это я понимала, о ЧЕМ ты сожалеешь. А она-то – нет. И какая-то там секунда, какой-то её взгляд… а всё прочитано… Столько было пренебрежения…

Петров (закрывает глаза ладонями): – Черт те что…

Анна: – И уже ничего мне не надо… Только уйти хочется… Раскритиковала платье, которое мне нравилось… заодно свои ноги… Накричала на тебя… Всю ночь плакала…

Петров: – Ты сумасшедшая… как же так… кто-то что-то подумал… или тебе показалось… Ты видела её первый и, может, последний раз…

Анна: – Дело не в первом или последнем. Но… знаешь… она… словно увидела что-то… что нас ждет… не знаю… меня ждет… То, что она видела… все видели десятки раз… Может, и любимая женщина… и хочешь ты что-то делать для меня… многое… всё… но я – просто любовница…

Петров: – Я никогда не думал о тебе как о любовнице… Ты же знаешь…

Анна: – Да… не думал. Но называется это именно так… Тебе нравится говорить «любимая женщина»… а той продавщице в бутике больше нравилось думать «любовница»… Ну, а потом… ещё одна ситуация…

Петров: – Ты о тех смс? Что я дал прочесть?.. Я как-то думал… раз просишь – покажу… наверное, потом задашь какие-то вопросы… Я – отвечу… И как бы оно там ни было, ты поймешь… А ты…

Анна: – Да я понимаю… Ты доверял мне. А я распсиховалась… Да?

Петров: – Да, именно так… И ты закрылась… И я ничего не мог сделать…

Анна: – Ну, извини… Я ведь понимало, что значит такой твой жест… Это доверие… Близкие люди… Но я увидела и поняла другое…

Петров: – И что же?! Что ты могла понять из той переписки? Просто слова… может, желание поддержать… когда-то близкие люди… Там ведь уже не было любви…

Анна: – Да… в твоих словах… этой твоей Насте… Настя ведь её зовут?.. не было… А в её проскальзывала боль… А ты в то время уже несколько месяцев был со мной… и два года как уехал из Москвы…

Петров: – Я был с тобой, когда отвечал ей… это главное…

Анна: – Сперва… жена… стала тебе безразлична. Потом в твоей жизни появилась Настя… Твоя тайная любовь… Пять лет?! С ума сойти – пять лет?! Сколько у вас всего было… Потом…

Петров: – Потом я уехал… сюда…

Анна: – Да… уехал… И через два года она стала тебе никем.

Петров: – Ну… я, наверное… не «Авось»? Да и жизнь… не опера, всё же… Наверное, я просто не умею любить издалека.

Анна: – Зачем же тогда ей писал?

Петров: – Ну… ей это было важно… Знать… Это многое для неё значило… И потом… я не умею любить издалека… но я могу очень долго помнить…

Анна: – Так себе утешение… Так вот тогда… сбежала… ты уехал… Неделю не писала тебе, не отвечала на звонки, смс…

Петров: – Знаешь… я в ту неделю… не жил…

Анна: – Да, догадываюсь… Но если думаешь, что я в ту неделю была счастлива – ошибаешься.

Петров: – Что делала?

Анна: – Что?! Плакала… молилась…

Петров: – В смысле?

Анна: – Плакала за жену твою, за Настю… За оставленных тобой, брошенных, безразличных тебе, любящих тебя женщин… Молилась. Просила у них прощения… За то, что с тобой… что ты со мной, а не с ними… А ещё плакала за себя…

Петров: – А за себя почему?

Анна: – …Потому что поняла… однажды… не знаю уж как это будет – уедешь куда снова, ещё что-то… но я тоже… стану тебе безразлична… Ну… так ты устроен… Будешь писать мне утешительные смс… желать спокойной ночи… доброго утра… а сам уже будешь любить другую женщину…

Петров (качает головой): – Ты сумасшедшая…

Анна: – Я нормальная!!! Я настолько нормальная… что через неделю поняла… Ты – такой как есть. Любишь. Здесь и сейчас. Искренне. Всю меня! Всё во мне! Так никто любить не будет… В твоей любви можно утонуть… Только нужно смириться с мыслью… однажды она кончится… И будет невыносимо.

Петров (после долгой паузы): – Я собирался развестись…

Анна: – А какая разница? Жену ещё скорее бросишь, чем любовницу…

Петров: – Тебя бы не бросил… Только ты… Ты же знаешь…

Анна: – Сколько раз ты это говорил?! Извини… Ну извини… Ну пожалуйста (берет его за руку, смотрит в глаза). Я знаю… Когда ты так говоришь… как же я тебе верю… Каждому слову… А потом… что-то происходит… Ты летишь домой… и мысли… мысли…

Они некоторое время молчат. Каждый в своих мыслях Звучит какая-то очень красивая плавная мелодия.

Петров: – Дорогая… давай потанцуем?

Анна (удивленно): – Здесь? Ты с ума сошел?!

Петров: – Здесь… конечно здесь…

Анна: – Что подумают?

Петров: – Не знаю… Может, они догадаются… что мы не виделись год?!

Он встает, протягивает руку. Встает и Анна. Они медленно двигаются. Смотрят в глаза друг другу. Да, они давно не виделись. И было много боли. И непонятно, как они вообще жили… Но сейчас – они счастливы. Он подносит её пальцы к своему лицу. Прижимается к ладони щекой. Нежно целует. Как красиво они танцуют, и может, именно то, что оба в пальто, придает какое-то особое очарование этому танцу. Осенний поцелуй.

Камера убегает. Они всё дальше и дальше. Мгновение – и вот мы видим их уже из салона автомобиля. Глазами… Ольги… Они движутся и движутся, а она смотрит и смотрит.

Голос водителя: – Мы тут надолго?!

Ольга (отворачивается с каменным лицом): – Поехали.

Она не выдерживает, опускает лицо в ладони.

А мы снова с нашей парой.

Анна (едва заметно тянется к нему. Он то ли не понимает, то ли не замечает её движения): – Поцелуй меня? Ты не хочешь меня поцеловать?

Петров: – Хочу… Очень… Что ты спрашиваешь?

Они целуются. Страстно. Жадно. Как целуются люди первый раз – не чувствуя друг друга, не зная другого. Просто счастье нового ощущения.

Петров: – Сумасшествие… как же долго я тебя не видел…

Анна: – Сумасшествие – как долго ты меня не увидишь…

Петров: – Я подожду… Ты когда улетаешь? Я увижу тебя завтра?

Анна: – Нет, дорогой… завтра я улечу… Может, ты теперь поверишь, что я захотела тебя увидеть?

Петров: – Да, конечно… Ты ненормальная… во сколько самолет? Я провожу хотя бы?

Анна: – Нет, не надо… Не хочу никаких проводов… Даже родителей и брата не будет… Самолет в двенадцать… И через четыре часа я в Питере…

Петров: – Напиши, когда сядешь… и когда приземлишься… Я буду волноваться…

Анна: – Добавь ещё, что будешь скучать?

Петров: – Да… Буду скучать… Буду ждать твоих смс… звонков… твоего возвращения… Как и всё это время ждал… КАК ЖЕ Я ТЕБЯ ЖДАЛ…

Анна (тихо улыбается, берет через стол его руку, касается губами пальцев): – Спасибо… Спасибо, дорогой, что терпишь меня… ждешь… понимаешь… прощаешь… Мой ты дорогой… Ну вот как без тебя?

Петров: – Как проведешь первый день? Тебя встретят? Твой новый заказчик? Я уже ревную (смеется).

Анна: – Нет. Он в Испании. Вернется только в понедельник или во вторник… Нет, никто не встретит… Красную дорожку не подадут, цветов к ногам не бросят… А день?! Поеду в гостиницу…

Петров: – Да… «Старая Вена»…

Анна: – Да… «Старая Вена»… Раскидаю вещи, душ… Поваляюсь немного… Часов в семь пойду гулять. Где-нибудь там же, недалеко… Гороховая… Невский… Сенатская… Дойду до Исаакия… Постою… подумаю…

Петров: – Помолишься (улыбается)… О чём на этот раз?

Анна: – Так… обо всём… обо всех… о тебе тоже… о себе… Попрошу, чтобы город меня принял… Чтобы всё получилось…

Петров: – Даже не переживай… Всё получится… Волноваться – можешь, переживать – не надо… Ты – умница, всё умеешь… Ты талантлива… Я буду думать о тебе… За твой первый день (поднимает бокал, чокаются).

Анна: – Вечером пойду в этот ресторан… как он?.. На канале? Пушкину посвящен?

Петров: – Да… он на канале… или на набережной Мойки… «Литературное кафе».

Анна: – Сяду там… возьму вино… Или, может, даже водки?! Смотря по погоде… все эти закуски… буженину… миноги… Буду смотреть в окно… опять вспоминать… как мы ездили… как ты вдруг спросил… выйду ли я за тебя замуж… Услышала… сердце остановилось…

Петров: – Да… помню… ты встала, подошла… поцеловала меня… сказала «да»… И всё ведь наврала… Уже тогда ведь знала, что… нет…

Анна: – Я тебе всё объяснила… Ты бы хотел, чтобы я сказала «нет» (продолжает после долгой паузы)… А ещё буду слушать этого старичка… помнишь? Ходит между столиками рассказывает… дуэль… Черная речка…

Петров: – Конечно, помню. Сколько раз там был – всегда его видел… НЕ увидишь… я недавно летал в Питер… он умер…

Анна (опускает голову, она не ожидала): – Значит, без него… Всё равно пойду… Потом… вернусь в отель… бухнусь на кровать… и буду рыдать… рыдать и рыдать…

Петров: – Ты о чём ?! Что с тобой?

Анна: – Слушай… я тебе удивляюсь… ты – умный, взрослый… опытный мужчина… Много видел… Знаешь меня наизусть… всё чувствуешь… всегда знала – от тебя ничего не утаить… А сейчас… ты что, вообще, что ли, НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ?!

Петров (долго молчит): – Кто знает? Может, понимаю… Смотря что скажешь…

Анна (тяжело вздыхает, ей надо набраться мужества): – Я не… на два месяца… уезжаю… У меня контракт… на два года… с возможностью продления… И уж как-нибудь – я сумею там остаться… Собственно… я уезжаю навсегда…

Долгая пауза в разговоре. Не смотрят друг на друга.

Анна: – Ну вот так вот… Что молчишь?.. Скажи что-нибудь… Ну не молчи.

Петров: – Да что сказать… Что-то как-то вроде и много всего в голове крутится… а всё ускользает… Вот подумал, что у нас в Питере, у конторы… большой филиал… И как-то там всё не без проблем… Могу попроситься перевестись…

Анна: – О, нет!!! Только не это!.. Куда мне оттуда бежать дальше?! Какой там самый большой город?!

Петров: – В мире? Мехико…

Анна: – Вот мне и в Мехико будет тесно и страшно, если буду знать, что ты там.

Петров: – Страшно?!

Анна: – Да! Страшно! Страшно каждый день идти… и бояться встретить тебя… как суметь пройти мимо?.. просто поздоровавшись?.. Не оглядываясь… не думая – куда ты пошел? Кто тебя там ждет?.. Страшно что-то услышать о тебе в разговоре… ведь начну же выспрашивать… Страшно войти в театр… в ресторан… всегда смотрю – есть ты в зале? Нет? Пару раз видела – уходила… И хорошо – был в мужской компании… А если с женщиной? Ведь увижу – умру просто…

Петров: – Так странно… Ты боишься встретить… А я всё это время думал – у нас большой, но всё же маленький город… однажды я её увижу… и как бы это ни было… с кем бы ни была… буду радоваться… подойду…

Анна: – Ну вот видишь… А я – совсем не так… Засыпаю, просыпаюсь… думаю о тебе… Прошу кого-то… чтобы помог забыть тебя… чтобы ушла эта любовь… отпустила… чтобы снова дышала… радовалась хоть чему-то… Прошу, чтобы ты освободился… Чтобы был счастлив… без меня… снова любил… не думая обо мне… не сравнивая… Невозможно!.. Сплошная боль… И она не притупляется… просто привыкла к ней… Ну вот как быть?!

Петров: – Тогда… зачем ты появилась?

Анна: – Ну… я не могла не появиться… Хотела ещё раз тебя увидеть… вспомнить, руки твои ощутить… губы почувствовать… Ты вот говоришь… ты ждал… надеялся встретить… Но сам ведь не искал?! А вот если бы тебе пришлось уезжать?! Насовсем?! Ты бы не захотел меня увидеть?.. И знала ведь, что этот вечер кончится… сколько бы его ни было… два часа… три… вся ночь… а всё равно кончится… И снова боль… свежая… как одиннадцать месяцев назад… Хочу уехать… ты ведь не можешь любить издалека? Ты ведь не будешь любить? У тебя… всё ведь пройдет?!

Петров (не слушая, обреченно, как последние слова в жизни): – Ты нужна мне… В этом городе ничего нет, кроме тебя.

Анна: – Да прекрати ты!!!.. рвать… ведь не могу же… И тут не могу… И уехать не могу… забудешь ведь… Ничего не останется… Как казнь… всё решено… и сделать нечего… заведенный распорядок… и движешься по нему…

Петров: – Я могу приезжать туда…

Анна: – В офис ваш? Конечно… Ко мне – не надо…

Петров: – Телефон… тот же будет?

Анна: – Да… Только ты не звони и не пиши… Ладно?

Петров: – Совсем? Даже на день рождения?

Анна: – Совсем… Очень тебя прошу… очень… Но… если однажды… ты не выполнишь мою просьбу… я буду очень рада… Но прошу – не пиши… В крайнем случае… если совсем будет трудно… позвони и сбрось… Я буду знать, что помнишь, что думаешь… что нужна… Я тоже наберу и сброшу… Обещаю… И ты всё поймешь…

Петров: – Что-то вдруг вспомнилось… (напевает) – На перроне-е-е-е… у вагона-а-а-а… осталось пя-а-а-а-ть мину-у-у-ут… Ужасно… Считать часы до твоего отлёта… Что потом?.. Считать дни с последней встречи?

Анна (вдруг резко встает, подходит к нему сидящему, сзади… обнимает, запускает пальцы в волосы, утыкается в них лицом): – … Не могу… не могу просто… Какие же у тебя волосы… жесткие… как ты чудесно пахнешь… дорогой мой… единственный…

Петров (не вставая, касается её рук): – … А у тебя руки… сильные… нежные… как я буду без них?!

Анна: – Как-нибудь… (ещё раз целует его, прижимает к себе. Отпускает.) – Я пойду… Мне ещё не пора, но я пойду… мой дорогой… Что-то хочешь спросить?

Петров: – Нет… хотя… нет, не хочу…

Анна: – Точно? Совсем ничего? Береги себя, дорогой… будь счастлив… Любить не будешь… Но… пожалуйста… не забывай…

Анна отходит от столика. Возвращается. Берет цветы. Утыкается в них лицом, будто они – это он. Смотрит на него. Шлет нежный воздушный поцелуй. Уходит.

Антон в задумчивости идет по темному городу. Ветер треплет его волосы, расстегнутое пальто. Он не замечает этого. Какие пустяки?! Голос Антона.

Антон: – Как там у Трифонова?!.. Для счастья нужно столько же несчастья… Да… Инь и Ян… Где нашел слова-то такие?!.. Чтобы радоваться встрече, нужно расставаться… чтобы оценить – потерять… чтобы чувствовать – познать пустоту… чтобы любить – быть одиноким… Так всегда… Всё кончается… И плохое… и хорошее… Одно перетекает в другое… И друг без друга – невозможны…

Холодное утро. Всё тот же ресторан. Петров так же сидит на улице. Нахохлившись, кутается в пальто. То ли пьяный, то ли с похмелья. Мутные красные глаза. Тяжелый взгляд. Дрожит. Перед ним бокал с коньяком. К нему подходит Ольга.

Ольга: – Красавец… Выпил бы кофе?

Петров: – А что?.. имею право.

Ольга присаживается напротив. У неё тоже уставшее грустное лицо.

Ольга: – У тебя телефон отключен… Я волновалась.

Петров: – Ну… наверное, аккомулятор сел… (смотрит на телефон)… М-да… сел.

Ольга: – В честь чего это всё? Петров: – Настроение такое.

Ольга: – Что-то на работе?

Петров: – Нет.

Ольга: – Дома?

Петров только качает головой. Закуривает. Разговор не клеится. Ольга кусает губы, но сдерживается. Ещё сдерживается.

Петров: – Тебе налить?

Ольга: – С ума сошел?

Петров: – Как знаешь… А я ещё глотну… (наливает в бокал, видно, как дрожит рука. Отпивает глоток. Даже не морщится) Как погуляли?

Ольга: – Спасибо. Хорошо… Хотя не буду врать – тебя не хватало.

Петров: – Ну, уверен… без внимания мужчин ты не осталась.

Ольга: – О, да! Не осталась. Один всё рвался провожать… Говорит – уже три часа ночи…

Петров: – Что сказать? Джентльмен… А вы ничего так погуляли…

Ольга: – Интересно… а если бы я согласилась?

Петров: – А ты не согласилась?

Ольга: – А если бы он остался?

Петров: – А он не остался? А я думал – джентльмен… А ты? Что ты? Ты – свободная женщина… Рано или поздно рядом с тобой будет другой мужчина… Ну это же так?

Ольга: – Я не хочу других мужчин.

Петров только кивает обреченно головой. Снова делает глоток. Озирается. Взгляд его долго скользит по небу.

Ольга: – Что смотришь?

Петров: – Да вот… вроде и пасмурно… а погода, думаю, лётная… да?

Ольга: – Она улетает?

Петров долго смотрит на неё. Взгляд его и без того тяжелый, становится мрачнее.

Ольга: – Я вас видела.

Петров: – Следишь, что ли?

Ольга молниеносным движением подхватывает со стола бокал с коньяком и швыряет в него. Петров только успевает чуть опустить голову, чтобы тот попал не в лицо. Осколки. Коньяк стекает по волосам, лицу, по лацканам пальто. Петров только глубоко вздыхает. Стряхивает с себя неуверенными движениями.

Балкон. Какой-то очень высокий этаж. На балконе Анна. Одета в темное пальто. Темная косынка плотно охватывает волосы, но одна прядь всё же выбилась и развевается на ветру… Темные очки, несмотря на пасмурную погоду. Анна очень элегантна… Курит… Смотрит на огромный город, раскинувшийся под ней, утопающий в тумане, бескрайний… красивый… Голос Анны за кадром:

– Петров… Дорогой мой Петров… Мой любимый, мой единственный… Никогда вслух тебе этих слов не говорила… Знаю, как ты ждал, как хотел услышать… а я молчала… Но если сложить вместе, сколько раз я мысленно так обращалась к тебе, из каждого из них получилась бы «Война и мир»… Любимый… Любимый, радость моя, счастье моё, боль моя… всё оставила с тобою… Всё вокруг меня – ты…

…Я встаю с постели наступаю на оленью шкуру, которую подарил ты… Я копаюсь на полке с бельем, думаю, что одеть, а ведь там уже, кажется, и нет ничего, что не подарил бы ты… Суржик… ходит за мной по пятам, виляет хвостом, ждет свой творог с кефиром, а я вспоминаю, как ты стоял на пороге и вынимал его из-под пальто. Такую маленькую, пушистую мочалку. Цветом в твои волосы… Даже имя ему дал ты… Всё вокруг меня – ты… твоя забота, твоя нежность, следы твоего присутствия в моей жизни… Твоя любовь…

…Иногда думаю… как ты прошел через те дни, когда звонил мне, а я не брала трубку, когда писал, а я не отвечала… Откуда во мне нашлось столько… не знаю… силы или жестокости…

…Родной мой… прости меня!!! ПРОСТИ!!!.. Но по-другому было невозможно… Прости… Я молилась за тебя в те дни… в пьяном угаре… слушая, как звонит телефон… удаляя твои смс, даже не читая их… ползала на коленях по кухне и всё просила и просила… Я знаю там… наверху… кто бы он ни был… он услышал… И если он когда-то отвернулся от меня, то значит в ТЕ дни… положил свои ладони тебе на плечи, упокоил… утешил… Когда-нибудь он даст тебе силы на новую любовь – я знаю, сколько её, нерастраченной, осталось в твоем сердце…

…Мой любимый Петров… Мой праздник… Скажу тебе одну вещь… никогда… ни до тебя… ни после… ни с кем… не чувствовала себя… любимой женщиной… Ты дал мне это чувство… И я была счастлива. Просто знай это. Я была счастлива с тобой…

…Если бы мы могли быть вместе… если бы только мы могли быть вместе… не было бы в твоей жизни женщины, которая любила бы тебя, как я, ждала бы тебя, как я… умирала бы за тобой каждую минуту, когда ты не рядом…

Но, Петров, дорогой мой… ни ты, ни я… кто-то другой распорядился иначе… Из нас двоих ты был честнее… ты думал о нас в будущем… и ты мог его сделать… А я… я обманула тебя. Меня нельзя любить, Петров. Ко мне нельзя привязываться… Обо мне нельзя думать в будущем…

Продолжает отряхиваться.

Петров: – Вроде интеллигентная ты девушка?! А?!.. Ладно… Можешь думать что хочешь… Я не заставлял тебя за мною следить.

Ольга: – Я не следила… просто ехала мимо… Кто она?

Петров: – Зачем тебе? Её больше нет.

Ольга: – Что значит зачем?! Ты должен был провести этот вечер со мной, а сам в последнюю минуту…

Петров: – Должен был?!

Ольга: – Ну, хорошо. Хотел…

Петров: – Собирался… Это правда. Собирался провести его с тобой. И ночь… А потом – ещё многие дни… Так получилось.

Ольга: – А говоришь, зачем мне?

Петров: – Ольга… тебя это правда не касается.

Ольга: – Касается… оно ведь не потому касается, что ты так думаешь… А потому, что… КАСАЕТСЯ… Так всё же… кто она?

Петров только неопределенно качает головой.

Анна входит в комнату. Какая-то аккуратность той, чистота, идеальный порядок вызывают странное ощущение – квартира уже НЕЖИЛАЯ… Анна идет по комнатам. Не торопясь. Просто идет ещё раз взглянуть… В одной из них – на полу в самом деле шкура оленя… Тут же стоит небольшой чемодан на колесиках… Она присаживается на кровать. Ещё раз окидывает комнату взглядом. Шкура… Ладонь скользит по покрывалу кровати – больше уже этих ощущений не будет в её жизни. Она откидывается на спину, закрывает глаза руками. И снова её голос:

– …Помнишь… мы были в «парке бабочек»?.. так всё красиво… лианы, традесканции, орхидеи… столик… шампанское… огромные бабочки летают, так их много… как ты всё красиво придумал, Петров…

…Я запомнила несколько названий на латыни… там были таблички… Графиум Агамемнон… Папиллио Политес… Папиллио Нериус… Геликония Гортензи… слова-то какие? правда красиво?

…А вот ещё на латыни… Канкро маммарум… или вот… Карцинома ин тубарум утеринарум… Как тебе, Петров? Нравится? Нет?!.. А знаешь, почему?!..

…А потому… что это… НИ ХЕРА! НЕ НАЗВАНИЯ БАБОЧЕК!!!

Это… по-русски!!!.. Ты готов услышать?! Ты же всё хотел?!

…Так слушай!!!

…ЭТО!!! РАК!!! МОЛОЧНОЙ!!! ЖЕЛЕЗЫ!!!.. РАК!!! МАТОЧНЫХ!!! ТРУБ!!!

И ВСЁ ЭТО У МЕНЯ ЕСТЬ!!!!!

Петров: – Так… очень старая знакомая…

Ольга: – Я правильно поняла? Это ОНА?!

Петров: – Не хочу об этом говорить.

Ольга (роняет голову на руки): – Я так и думала… Знала… не хотела верить… Но всегда этого боялась… Она появится… и ты побежишь к ней… Как же ты мог?

Петров: – Ольга… что ты хочешь?

Ольга: – Правду.

Петров: – А по-моему… ты хочешь уничтожить всё, что есть… Правду… какая правда?!.. Правда в том, что её больше нет и не будет…

Ольга: – И это единственное, что тебе сейчас важно.

Петров ничего не говорит.

Ольга: – А что ж ты… что ж ты не позвонишь ей?! Не бросишься в аэропорт? Не скажешь, чтобы не уезжала?!

Что же сидишь-то… если так любишь?!

Петров: – Ну так… телефон сел… Шучу… Она не возьмет трубку, да и я не хочу… Всё когда-то заканчивается.

Ольга: – Что?! Такая гордая?! Или всё ей, или ничего?.. А вот я всегда брала… Я – не гордая.

Петров: – Ты – да.

Ольга: – Это к тому, что я не гордая?!.. Почему, я гордая… просто я люблю тебя… какая уж тут гордость… Цепляюсь непонятно за что…

Петров едва заметно горько улыбается.

Такси едет по городу. Анна сидит на заднем сиденье. Безучастно смотрит в окно.

– КАК мне было сказать тебе это, дорогой мой?!.. Не могла представить себе и мысли – обнимаешь… как прокаженную… Есть такое выражение… инкуберабельные больные…

… Я умираю, Петров… давно, медленно, а теперь всё быстрее… Однажды, давно… лет семь назад… когда только узнала… решила для себя… не будет химии, не будет операций… Или спасет меня Бог… или проживу, сколько проживу…

…Когда в сентябре ты появился в моей жизни, когда занял в ней всё… всё время, все мысли… когда просыпалась с твоими смс, ждала их в течение всего дня, засыпала с твоим «доброй ночи, любимая», когда в моей квартире не успевали вянуть цветы, когда учила с тобой танго, когда ты оставался на ночь… и я всем телом, кожей, ладонями ощущала твоё тело, просыпалась убедиться, что это не сон, что ты рядом… тогда клялась и говорила себе… если Бог поможет… если остановит эту дрянь, избавит меня от неё… ведь с кем-то же случается такое… Я БУДУ С ЭТИМ МУЖЧИНОЙ ВСЕГДА!!!.. всю оставшуюся жизнь… буду его тайной женой… буду растить его детей… и буду этим счастлива, и не попрошу ничего иного!

… А ещё я говорила себе… Бог не может дать одному человеку всего… Но ведь я не просила всего… Знаешь… мне бы хватило… просто жить… где-то рядом с тобой… знать, что любишь, думаешь обо мне… иногда видеть… быть с тобой… Но мне и этого не было дано…

Ольга закуривает.

Петров: – Ты же не куришь?!

Та только отмахивается рукой.

Ольга: – А скажи… что же она ушла?! Ты же её так любил?!

Петров: – Я ничего не мог дать ей.

Ольга: – Ей многого хотелось?! Она что, не знала, что ты женат?

Петров: – Почему? Знала.

Ольга: – А что же тогда?

Петров: – Ну… очень хотела быть вместе.

Ольга: – А ты?

Петров: – Наверное… и я…

Ольга: – Что же ты не развелся?

Петров: – Может, правильно сделал? Говорят, каждая следующая жена – хуже предыдущей.

Ольга: – А если серьезно?!

Петров: – Ну как тебе сказать?!.. наверное, в жизни есть какие-то аксиомы… навсегда… они не требуют доказательств, только веры… их нельзя нарушать… Иначе попадешь… в какую-то совсем другую реальность… как в какое-нибудь Зазеркалье…

Ольга: – Всё равно не поняла?.. Жизнь у человека одна, ничего дороже собственной жизни нет… Не надо причинять никому специально боль… но… приносить в жертву себя?!

Петров: – Вот послушай… Лет пять назад, ещё на той работе, в Москве… Я оказался с руководителем в одном месте. Приехали на встречу. Но раньше – удивительно, но Москва была пустой. Зашли в кафе – пьем кофе. Ни о чём разговор – у меня вопросов нет, мне всё ясно. У него, видимо, тоже – все его поручения исполняются, всё происходит… Вот просто пустой разговор… И вдруг он мне говорит – я по поводу твоего романа… А у меня в самом деле были в то время очень серьезные отношения… уже около года, наверное… закончились, когда я уехал сюда… Я говорю – а что? Слухи идут?.. Да слухи, говорит, идут. Дело не в этом… Бесконечно далек от мысли осуждать тебя, и мне даже всё равно, чем это кончится… испортишь ты девушке жизнь или нет… В конце концов жизнь так устроена… у мужчины… всегда несколько женщин… Хотя бы потому, что мы стареем не так быстро, как они… Не успеваешь опомниться – ты ещё полон сил, а она… мягко говоря – увяла… И однажды вы начинаете спать в разных спальнях… Это жизнь… Но вот что я тебе скажу, и запомни: жена должна быть одна… Одна должна быть семья… Это – табу… перешагнешь… разрушишь… ничего в твоей жизни не останется… Вообще ничего… Если перешагнешь через это… перешагнешь через что угодно…

Ольга: – Ну… что сказать… умный у тебя руководитель… И что?

Петров: – Ничего… Ты спросила, почему я не развелся…

Ольга – А-а-а-а… Я поняла… С женой ты не спишь, но и не разводишься… это семья… это табу…

Петров: – Я после того разговора… вообще… после всего… часто думал… Знаешь… А это не табу даже… не долг… не любовь…

Такси продолжает двигаться по городу. Стоит в пробке. Дергается. Снова замирает. Анне нет до этого дела. … Мой дорогой… ты, наверное… да наверняка замечал, что последнее время… я уклонялась… от близости с тобой… моим великолепным любовником, самым чутким, самым чувственным мужчиной, самым открытым, самым нежным… Петров… мне трудно тебе это говорить… а тогда и вовсе не смогла бы… но секс… стал причинять мне физическую боль… прикосновения к груди… твоё вхождение в меня… как я хотела тебя… и не могла быть с тобой… Трудно это всё говорить…

…Помнишь нашу последнюю встречу… после моего возвращения из Москвы?.. ты всё пытал меня… что я там делала… к кому ездила… Дорогой мой… да я просто была на очередном обследовании… и мне сказали… операция… срочно… если – нет, они не давали мне и года… Я отказалась, дорогой… Какой бы я была после?!.. я даже представить себе не могу!?.. от одной мысли тошно… а ты взгляни в интернете на фотографии… не-до-жен-щи-на…

…И всё, что я тогда по возвращении хотела… единственное… это провести вечер с тобой… может быть… даже ночь… тихо и нежно проститься с тобой…

…Так хотелось ещё раз увидеть твои глаза… прочитать в них любовь… ощутить твоё внимание… почувствовать себя любимой женщиной… желанной… отдаться твоим рукам…

Но ты не дал мне этого вечера…

Петров: – …Это больше.

Ольга: – Что же?

Петров: – Не знаю… воздух… Воздух… Ты его не замечаешь… но всё в твоей жизни есть, только пока есть он… Вот ты говоришь… я не сплю с ней… не говорю о любви… я уже даже не знаю – при каких обстоятельствах я бы сказал ей это… я не вижусь с ней месяцами… но она есть в моей жизни… и вся моя жизнь есть – пока в ней есть она… Она, правда, – воздух… Без неё невозможно ничего… Я работаю, играю в бильярд, сплю, влюбляюсь, читаю, чего-то хочу, о чем-то думаю… только пока есть она… Я же говорю – воздух… его можно не замечать… но без него невозможно ничего…

Долгая пауза в разговоре.

Ольга: – Как же ты живешь, Петров?!

Петров: – В смысле?

Ольга: – Спишь с одной… любишь другую… жить не можешь без третьей… И одного человека тебе уже никогда не хватит… Будешь врать… придумывать… мучиться… Как же ты живешь?

Петров: – Ну… вот как-то… Зато живу…

Ольга какое-то время сидит молча. Достает из сумочки платок. Вытирает уголки глаз.

Ольга: – Извини за бокал? Надеюсь, не очень больно?

Петров: – Ничего. Как-нибудь.

Ольга: – Я, наверное, пойду?.. Ничего не скажешь?

Петров только пожимает плечами.

Ольга: – Скажи… её правда больше нет?

Петров: – Я же сказал: улетела.

Ольга: – Как я понимаю… и тебя у меня тоже нет больше?

Петров молчит.

Ольга (задумчиво): – Надо же… всего только двенадцать часов прошло… А сколько всего изменилось…

Петров: – Да… всего двенадцать часов… Я мог проснуться с тобой сегодня…

Ольга: – Мог… но проснулся другой.

Петров: – Поздравляю. Надеюсь, было хорошо.

Ольга: – Можно подумать… ты ревнуешь? Или тебе есть хоть какое-то дело?

Петров тянется к коньяку. Делает ещё глоток.

Петров: – Ну… как бы там ни было… а узнать это не очень приятно.

Ольга: – А мне, думаешь, приятно?

Петров: – Так это ты из нас двоих очень любишь правду… Я от неё давно воздерживаюсь.

Ольга: – Я не такую хотела правду.

Петров: – Видишь… все хотят правду… Но почему-то только ту, что им нравится, которую хочется услышать.

Ольга: – Ну… мне она не нравится, но зато твоя… девушка… была бы рада услышать нашу беседу… а жена – так и вовсе счастлива… Для всех у тебя нашлись теплые слова…

Петров: – Ты просто не вовремя пришла.

Ольга: – Ты прогоняешь меня?

Петров: – Нет. Что ты?

Ольга: – Скажи… я ничего не могу сделать… чтобы… ты остался со мной?

Петров: – Что? Что, например? Ты столько услышала.

Ольга: – Не знаю… На самом деле… я всё это слушаю… а жду одного… ты что-нибудь скажешь… и всё изменится… будет как раньше… Меня отпустит.

Петров: – Ты проснулась с другим мужчиной… А я весь вечер провел с другой женщиной…

Ольга: – Если тебе будет легче… я проснулась одна… и заснула одна… Я не спала… ждала от тебя что-нибудь…

Петров: – Ну… на самом деле мне не легче.

Ольга: – Всё равно?

Петров: – Что ты тянешь из меня? А? Зачем?

Ольга: – Хочу услышать… что-нибудь, чтобы остаться… Ты не попытаешься меня удержать?

Петров: – Я никого не удерживаю… Не удерживал.

Ольга: – Я – не все.

Мы видим изящную руку в перчатке. Берет со стойки паспорт и посадочный талон. Это Анна. Она отходит от стойки регистрации. Багаж сдала, и ничего, кроме маленькой сумочки, у неё нет. Оглядывает зал… Идёт на посадку… У самого прохода ещё раз останавливается, оборачивается. Ищет… Нет… Никого нет в этом зале, кто ей нужен.

…Дорогой… у меня всё меньше и меньше сил… я ухожу… Хоспис… Суржика я пристроила… Ты извини, что я не отдала его тебе. Надеюсь, и ЭТО ты поймешь. Там ему будет хорошо. Новые его хозяева просто помешаны на ирландских терьерах… Жаль, я не увижу… как он будет шуршать листьями с нашей дочкой… ронять её… тыкаться в неё носом…

Господи!! ЧТО ЖЕ ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

Ольга встает. Как бы тяжело ей ни было, но она понимает – ждать уже нечего. Никаких надежд.

Петров: – Ольга…

Ольга: – Прощай.

Петров: – Не пропадай, ладно… Я позвоню как-нибудь.

Ольга: – Ой, нет… Не обещай… А то я буду ждать… А ведь напрасно, да?!.. Береги себя, любимый… И не пей столько. Ольга разворачивается, уходит. Петров смотрит ей вслед. За двенадцать часов жизнь его полностью изменилась. Он успел встретить, потерять и отказаться. Он переводит взгляд на небо.

Петров: – Ну… вот и всё…

Салон самолета. Анна у окна. Она не сняла ни косынку, ни пальто, ни очки, ни перчатки… Красивая, но закрытая женщина. Вся в себе. Смотрит в окно. И только по короткому движению кисти догадываемся – утирает слезу.

– А вчера я прощалась с нашим городом… Целый день я гуляла, впитывала его воздух… ещё раз смотрела на его улицы… дома и деревья… Было тихо, спокойно и пусто… Вещи уложены. Все, какие нужно, бумаги написаны… Подруг я повидала ещё на той неделе. Ничего, конечно, им не сказала… Родители и брат будут знать, где я… Я давным-давно с ними всё обсудила… Когда всё кончится, он позвонит тебе…

…Но главное был ты…

Я не могла уехать, не повидав тебя… Просто НЕ-МОГ-ЛА!!!.. Ты же мой праздник! Ты же моё счастье! Ты же мой любимый! Мой единственный!!!

…Я знаю… ну… может, догадываюсь, как больно тебе будет сегодня… завтра… НО Я НИЧЕГО НЕ МОГЛА ПОДЕЛАТЬ!!!.. Ты – мой родной… мой любимый…

Ну вот и всё, мой дорогой… Наберись сил… смелости и терпения… прости меня… я люблю тебя… Я очень-очень люблю тебя… Ты – мой воздух…

Мы слышим голос Антона: «Ну, вот и всё».

Он откладывает ручку. Закрывает последний, третий блокнот. Обводит взглядом стол – пепельницу, полную окурков, чашку недопитого кофе. Тут же бокал из-под коньяка, нарезанный лимон. Блокноты… Его взгляд скользит по кафе. По окнам, задерживается на улице.

Антон: – Ну вот и всё… И что теперь…

Мы видим его лицо, уставшее, с красными глазами. Ещё что-то подсказывает нам, что он прилично выпил. Может, что в движениях? ОН листает блокноты, не задерживаясь ни на одной странице. А перед нами вспыхивают кадры ранее увиденных картин. Кладбище. Ольга с Петровым. Её отец. Анна, улыбающаяся Петрову. Их танец. Петров в аэропорту. Снова с Анной. Целует Ольгу… и ещё что-то… и ещё!!! Антон допивает коньяк. Встает. Выходит в туалет.

Облокотясь на раковину, он долго смотрит в собственное отражение. То его лицо. То фрагменты его романа. Какие-то фразы его друга из реальной жизни, какие-то слова Петрова… Его лицо искажается. Слезы. Стон. Он прикрывает лицо руками. Всхлипывания. Включает кран.

Антон (сквозь плач): – И что? И кому это?.. Ты просил… я сделал… Как мог… Прости меня, если не получилось…

– Друг мой дорогой… может, это не совсем твоя… ваша история… но я думал о вас… простите меня…

– Дорогая моя… здесь не будет посвящения тебе… но если бы тебя не было… ничего бы я не написал… правда… я всё ещё люблю тебя… правда… и буду любить ещё очень долго… как же ты далеко…

– Деда… я не знаю, что у меня получилось… и, может, я правда как-то не так тебе сказал… Но… на самом деле… я не мог не написать этого…

Антон опускает голову. Плещет в лицо водой. Что-то шепчет. Кажется, «простите»…

Полутемная комната. Только настольная лампа да экран компьютера. Антон что-то печатает. Нам плохо видно, но, похоже, это почта. Мэйлы. Хлопает входная дверь. Что-то там такое происходит в коридоре, и в комнату входит его дочка. На вид лет тринадцать. Такая… как все тинэйджеры. Бухается на диван.

Дочка: – Привет, папсик.

Антон: – Привет, любимый ребенок. Как позанималась?

Он продолжает печатать.

Дочка: – Да чёт устала… Слушай, пап… нам сказали, что сделали диски с наших занятий в Болгарии. Мы же купим?

Антон: – Ну, конечно. Купим два. Один дедушке передадим. Сколько нужно?

Дочка: – Денег?.. Полторы тысячи… Много?

Антон, оборачиваясь: – Ну, для диска, конечно, немало. Но там же ты… твои занятия… Как же мы не купим?

Дочка радостно подскакивает с дивана к нему, обнимает, висит на нем, заглядывая через плечо.

Дочка: – Спасибо, папуля. А когда дашь?

Антон: – Ну вот сейчас допечатаю и дам…

Какое-то время дочка висит на нем, поглядывая на компьютер.

Дочка: – А что ты печатаешь?

Антон: – Письма.

Дочка отходит, снова садится на диван. Из чистого любопытства спрашивает:

– Что за письма? Кому?

Антон: – Дяде Сергею в Москву… ещё там… знакомым… хочу им отправить свой роман… пусть почитают.

Дочка: – Здорово. А мне дашь почитать?

Антон: – Тебе… рановато. Всё-таки там про взрослых людей и написано взрослым человеком. Устраивает?

Дочка: – Раньше ты мне всё давал прочитать.

Антон: – Странно было бы… раньше я писал для тебя вообще-то.

Дочка: – А подружкам моим?

Антон: – Слушай, ну им столько же, сколько и тебе?!

Дочка: – Почему? А София? А Настя? Они в одиннадцатом классе уже.

Антон удивленно оборачивается.

Антон: – Подожди, а откуда они знают?

Дочка: – Мама мне в Болгарию писала. Что ты целыми днями пишешь роман, всё забросил… Я им рассказала.

Антон: – Зачем?

Дочка: – Пап… вообще-то в школе все знают, что ты у меня писатель.

Антон: – Ну, я думал, это знают в твоем классе. Я писал. Ты приносила. Вы что-то там даже читали…

Дочка: – Да нет, все знают в школе… А в пятом классе даже обязательно читают твои сказки… Про стул и про дорогу… Как там?

Антон: – «Дорога оттуда».

Дочка: – Да, точно. И Роза Михайловна очень расстроена, что ты только один раз выступил перед нашим классом, а перед другими отказываешься… И всё время спрашивает, что ты пишешь сейчас.

Антон: – И что ты говоришь? Я давно уже ничего не писал.

Дочка: – Ну, зато теперь я говорю, что ты пишешь роман…

Уже позже. Дочка в постели. Наушники. Айфон в руках. Что-то там пишет. Антон стучит в дверь. Заходит, присаживается на кровать. Кладет на тумбочку деньги.

Антон: – Совсем забыл, а ты мне не напомнила… Спокойной ночи, любимый ребенок. И заканчивай болтать, ладно?

Дочка: – Спасибо, папочка. Уже сейчас. Соне напишу.

Антон некоторое время сидит задумавшись.

Антон: – А скажи… неужели в самом деле девчонкам твоим нравились сказки? А?

Дочка снимает наушники.

Дочка: – Очень. Правда… Я помню, кто-то даже сказал, что сказка «про стул» похожа на Маленького Принца.

Антон: – Ну, вот ещё…

Дочка: – А про что твой роман?

Антон: – Про мужчину и женщину… очень любили друг друга… хотели быть вместе…

Дочка: – А почему не были?

Антон: – Ну… как-то не угадали… со временем и с местом… Знаешь выражение – «место и время»? Нужно быть в нужное время в нужном месте… А они не попали… А он ещё и рано родился.

Дочка: – Это как?

Антон: – Долго объяснять. Спи.

Дочка: – Подожди. Ну мне же интересно… А чем всё кончилось?

Антон: – Ну… кончилось на том… что они где-то живут… далеко друг от друга… пишут друг другу смс… но всё реже и реже…

Дочка: – Снова грустно… Как все твои сказки.

Антон: – Ну, извини.

Дочка: – Кому ты отправил?

Антон: – Я же говорю – друзьям.

Дочка: – А маме? Маме дашь почитать?

Антон: – Маме некогда Гавальду прочитать… А ты говоришь…

Дочка: – А твой прочтет. Я слышала, как она Ире с Володей говорила… они приезжали… что ты пишешь роман. И что она очень волнуется за него и переживает.

Антон удивлен.

– М-м-м-м…

Дочка: – Правда, папочка. И, по-моему, она очень ждет, когда ты ей дашь прочесть. Она знает, что ты дописал… а ей не показываешь…

Антон: – Я не думаю, что ей понравится…

Дочка: – Ну, она же ждет… И я буду ждать.

Антон: – Пока ты подрастешь, напишут много всего более интересного.

Дочка: – Нет, я первым делом прочитаю его… как только разрешишь…

Антон растроган. Не выдерживает. Обнимает её.

Антон: – Спокойной ночи, любимый ребенок. Ты – самая лучшая девочка на свете.

Дочка: – А ты – самый лучший папочка.

Антон заходит на кухню. В руках сшитые листы. Толстая пачка. Алена курит, листает какой-то журнал. Пьет кофе. Антон кладет перед ней роман.

Антон: – Я подумал… может, тебе будет интересно… Это мой роман… Я закончил… Не знаю, что получилось… но, вот…

Алёна: – Я знаю… (она листает страницы) Надо же… Я думала не дождусь… Так и придется от кого-то узнать, что там и как…

Антон: – Ну… мне казалось… тебе это не очень интересно… Так… блажь… супруга… чем бы ни тешился… Прочитаешь?

Алёна: – Да… сразу же… Скажу на работе, что занята… Всё брошу, запрусь и буду читать…

Антон: – И скажешь, что думаешь?

Алёна: – Не знаю… не обещаю… Но прочитаю до конца… Такой толстый?! Когда ж ты успел?

Антон: – Как-то легко писалось…

Алёна: – Я прочитаю.

Антон на кладбище. Та же могила. Только теперь холодно, ветрено и сумрачно… Осень… Разогнулась и стала рядом с ним фигура адвоката.

Адвокат: – Ей бы понравился твой роман.

Антон (кивает): – Странно… Я должен бы радоваться… А тебе?

Адвокат: – Знаешь… читал… Ничего же этого не было… А как всё похоже… Всё от начала и до конца… Анна… Ольга… Я думал, ты можешь писать только сказки… Откуда ты всё это знаешь?

Антон: – Ну… немало всё же пожил… Разное было…

Адвокат медленно поворачивается к другу. В его глазах искреннее удивление.

Адвокат: – Вот не думал…

Антон только пожимает плечами.

Антон: – Я тоже о тебе не думал… Ты скажи лучше… как у тебя дома? Ты не…

Адвокат: – Не развелся, не развелся.

Антон: – И как будешь дальше?

Адвокат: – Не знаю… Наверное… буду пробовать… что-то собрать заново? Да?.. Mortui vivos docent…

Антон: – Мертвые учат живых… Ты к чему это?

Адвокат: – Вспомнилось… Должен же быть в этом какой-то смысл?!.. Её нет… Может, надо ценить то, что есть? Ведь не развелась же она со мной?!.. Может, это… Как бы оставила мне шанс… нет?.. И та оставила… и эта?

Его голос срывается. В глазах слезы. Антон обнимает друга.

Адвокат: – Надо же… ты единственный, кому ничего не надо объяснять… всё понимаешь… Всё знаешь.

Антон кивает головой.

Уже позже они сидят в кафе. Стемнело. Да и в самом кафе, не слишком презентабельном, темновато. Адвокат ставит чашку кофе на стол.

Адвокат: – Да!!! Я же забыл самое главное… насчет твоего романа!

Антон: – Что?

Адвокат: – Мы там одно издательство обслуживаем… Дела их ведем. Крутое (вынимает из кошелька и протягивает Антону визитку).

Антон (берет, читает): – Ого!.. Ничего себе… знаю такое…

Адвокат: – Так вот… я им показал твой роман. Они готовы издать. Там на оборотной стороне телефон. Позвони. Скажешь, от меня.

Антон кладет карточку.

Антон: – Спасибо… Но извини… Мне надо с Аленой будет поговорить… Издавать книгу… тем более у них… Это будет очень дорого за свой счет… Не знаю, можем ли мы позволить себе…

Адвокат: – Ты не понял. Им очень понравился роман. Они будут издавать за СВОЙ счет. 10 000 экземпляров первый тираж. По-моему, неплохо, а? И говорят, наверняка будет ещё.

Антон явно растерялся. Качает головой. Крутит карточку. Поглядывает на друга… Мечта каждого писателя… выход его романа… совсем рядом.

Антон: – Они так обязаны вам?

Адвокат: – Нет… Они сказали, какой-то такой роман… давно ждет публика… И я с ними согласен, Антон… У тебя получилось.

Антон: – Спасибо, дружище.

Адвокат: – Тебе спасибо.

Антон идет по городу. Вечер. Его роман понравился другу. Это чудесно. Самый первый страх позади. Задело… Странно… Вокруг ничего не изменилось… У него получился роман… а люди кругом… будто ничего не случилось… всё так же живут своей жизнью… Он с удивлением осматривается вокруг…

Звонок на мобильный. Антон вытаскивает телефон. Смотрит на экран. Надпись – НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ.

Антон нажимает кнопку ответа, подносит трубку к уху.

Антон: – Да?

Женский голос: – Здравствуй, дорогой.

Антон растерян. Может, он и ждал. Но не сейчас. Не так быстро.

Антон: – Здравствуй.

Голос: – Я прочитала, Антон…

Антон: – Да? Что скажешь?

Голос: – Спасибо тебе дорогой… Спасибо, что помнишь…

Антон: – Аня…

Голос: – Если бы ты забыл… если бы ты забыл… я бы этого не перенесла…

Антон: – Что ты? Что ты, дорогая моя?

В разговоре пауза…

Антон: – Что у тебя там? Ночь? День?

Голос: – Ранее утро.

Антон: – Понятно… как ты?

Голос: – Всё хорошо… Ну, ладно…

Антон: – Аня!!! Подожди…

Голос: – Да?

Антон: – …Аня… я… я…

Голос: – Я знаю, дорогой… Я тебя тоже… очень…

Гудки… Антон смотрит на трубку. Вокруг. Снова на трубку… Убирает её… В его ушах последние слова: «Я тебя тоже…» Антон смотрит на небо… Как же ему больно…

Наверное, середина дня? Но не утро – точно… Антон в своей квартире. Похоже, только недавно встал. Выглядит более помятым, чем обычно. Мы слышим последнюю фразу, брошенную им в трубку мобильного телефона:

– Да, договорились… Через сорок минут.

Он заходит в ванную комнату. Включает воду. С видимым неудовольствием разглядывает собственное отражение.

Но вот он идет по улице. Совсем другое дело. Легкая походка. Легкая улыбка. Изящно, хоть и небрежно, как и положено творческому человеку, одет.

Он входит в ресторан. В углу, у окна – Екатерина. Машет ему рукой. Улыбается. Пока он подходит, берет откуда-то сбоку небольшой, но красивый скромный букет.

Екатерина: – Это сразу… ответ на все ваши вопросы. Антон: – Спасибо… так приятно… Значит, вам понравилось?

Он присаживается. Официант берет букет.

Официант: – Вы позволите? Я поставлю в воду… Он будет на барной стойке.

Антон: – Да, конечно. И-и-и-и…

Екатерина: – Я уже всё заказала… Сегодня я вас угощаю, хорошо?

Антон: – Если только несильно…

Они молчат.

Екатерина: – У вас получилось, Антон… Вроде, я и понимала… по нашим разговорам… получится… Но вот так…

Антон: – Да… по-моему, тоже получилось… Хотя как-то грустно мне…

Екатерина: – Просто… окончена большая работа… Так всегда… Вам рассказать, что мне понравилось больше всего?

Антон: – Знаете… не обижайтесь… нет… Это всё закончено… в прошлом… ничего править уже не буду… Устал я от него…

Екатерина: – Ну… хорошо… я понимаю… Но у меня ещё одна мысль есть, Антон.

Антон: – Какая?

Екатерина: – Вы же будете его издавать?

Антон: – Ну… да… даже вроде нашлось издательство…

Екатерина: – Отлично… Так у меня мысль… Я хочу опубликовать с вами интервью… Ещё до выхода романа… Ну… это не реклама… Но это нужно…

Антон: – Я когда-то давно давал интервью… Потом прочел – тошно стало. Белиберда полная… Глубокий взгляд… (Тихо смеется.)

Екатерина: – Послушайте… я и так о вас и о вашем романе много знаю… И так могла бы написать… а вам показать… Но всё же… несколько вопросов… Почти стандартных, но они всегда нужны для вступления… Антон? И… последний аргумент… мне это нужно! Я же журналист… я должна давать хорошие материалы… А тут, накануне выхода романа… Антон!

Антон: – Ну… не знаю… Давайте попробуем… Может, что-то получится? Я буду рад, если вам это поможет…

Екатерина: – Ну и поехали… Я всё когда составлю, вам покажу… Антон, как думаете… вы вернетесь ещё к этой теме? Мужчины и женщины?

Антон: – Не знаю… Сейчас я точно устал от неё… Но ведь ничего другого в этой жизни нет?

Екатерина: – Всё же… если бы вам предложили сформулировать основной месседж вашего романа? Каким бы он был?

Антон: – Опять вы это дурацкое слово… От русского языка скоро ничего не останется… месседж… гендерность… Не знаю… наверное, очень просто… мужчина может быть отцом… полководцем… сыном… художником… много ролей… Но мужчина он, только когда рядом с ним женщина…

Екатерина: – Скажите, насколько ваш роман биографичен?

Антон: – И вы рассчитываете, что я откровенно отвечу?!.. Что сказать… Это же не фэнтези, не фантастика… Что-то я видел сам, о чем-то слышал, догадывался… что-то придумал… Но вот именно такой истории не было… Не ищите ничего (смеется).

Екатерина: – В романе есть посвящение… Всем, кто решается в этой жизни любить, зная, чем это кончится… Что-то трагическое в этом?

Антон: – Да и роман-то, в общем, невеселый…

Екатерина: – Скажите… ваш герой… при всех его недостатках, в него можно влюбиться…

Антон: – Спасибо.

Екатерина: – Так скажите… его мысли… его взгляды на жизнь… Это мысли и взгляды автора?

Антон: – Кажется, я попал? Да? (имеется ввиду – попал в ловушку)

Екатерина: – Ага… И всё же?

Антон: – Не знаю… Не задумывался… Это, мне кажется, Достоевский мог одинаково искренне думать и чувствовать за разных людей… А что? Плохие взгляды?

Екатерина: – Мы о них попозже… Скажите, существует мнение, что писатели… вообще творческие люди… по-настоящему творческие… одиноки. ВЫ его разделяете?

Антон: – Снова какая-то подстава… У меня же есть семья… друзья… дети… знакомые… А вы спрашиваете?

Екатерина: – Антон… при ваших взглядах на жизнь… а взгляды вашего героя – это ваши взгляды… Ваши! Ваши! Вы же не Достоевский… Вы – одиноки?

Антон: – Я не буду ни спорить, ни согла…

Екатерина: – Антон… ты один?

Антон (растерянно): – Что?!

Екатерина долго молчит. Пристально смотрит ему в глаза.

Екатерина: – Антон… ты мне очень нравишься… Давно… И не притворяйся – ты прекрасно это знаешь… Дай мне руку… Ну, пожалуйста… Я же знаю – как тебе плохо… А я буду с тобой всегда, когда ты захочешь… Я не буду ничего просить, тем более требовать… Я просто хочу быть рядом с тобой… Просто знать… что нужна тебе…

Антон: – Ты с ума сошла…

Екатерина: – Нет.

Антон: – А дальше? Что дальше?

Екатерина: Дальше всё будет замечательно. Ты же знаешь.

Антон: – А потом?

Екатерина: – Какая разница? На самом деле, ты знаешь и что потом будет… Но разве сейчас это важно? Потом – бывает, только когда есть здесь и сейчас… Антон?

Антон сидит молча. Сцепленные пальцы. Взгляд в окно. Медленно поворачивается к ней.

Екатерина: – Ты дашь мне руку? Не так много мне нужно…

Антон чуть заметно отрицательно качает головой.

Екатерина бессильно опускает взгляд в пол.

Екатерина: – Это твой ответ.

Антон чуть заметно кивает.

Екатерина встает.

Екатерина: – Извини.

Она собирается уходить. Но вновь поворачивается к нему.

Екатерина: – Ты так пишешь… Как же ты живешь тогда?..

Антон: – Ну вот… что тебе сказать?

Екатерина: – Бедный ты, бедный…

Она разворачивается, уходит. Антон смотрит ей вслед. Вздыхает. Окидывает взглядом зал ресторана. На барной стойке букет цветов. Её признание.

Антон в том же ресторане. Совсем стемнело. Пустой его взгляд устремлен в окно. Перед ним бокал вина. Выныривая в реальную жизнь, он протягивает руку за сигаретами. Но закурить не успевает – по проходу к нему идет Алёна.

В её руках – папка. Его роман. А ещё цветы. Антон просто впился глазами в эту папку, в этот букет. Алёна останавливается у столика. Только теперь он смотрит ей в лицо. Взволнованное. Подергивающиеся ноздри. Взгляд, смотрящий куда угодно, только не на него. И руки. Оказывается, они дрожат. Оказывается, добела в суставах сжимают эти цветы. Алёна: – Любимое твое место. Так и знала, что застану тут.

Антон: – Алёна! (пытается встать).

Алёна: – Подожди… Сиди… Ты – сиди… а я пока постою… Подожди минутку… Сейчас… Надо кое-что тебе сказать.

Она по-прежнему не смотрит на него. И голос дрожит…

Алёна кладет папку на стол. То ли бережно, то ли неуверенно. Словно возвращает украденное. А может, с сожалением?

Алёна: – Я прочитала…

Антон: – Алёна…

Алёна: – Подожди. Дай сказать… Его ждет успех… А ты… ты меня поразил просто…

Антон: – Спасибо… только почему так?

Алёна: – И роман удивил… Давно ничего такого не читала…

Антон наконец встает.

Антон: – Спасибо тебе… Это мне, – показывает на цветы.

Алёна: – Это? Ах, да… Это, да… Это тебе… Я хочу быть первой, кто тебя поздравит.

Она протягивает ему цветы. Он берет их, но она не выпускает из рук, словно не она только что сказала, что это ему. Смотрит куда-то в сторону.

Алёна: – Я, наверное, должна извиниться…

Антон: – Не знаю за что… Всё хорошо…

Алёна: – За многое… не видела… не понимала, не верила… Не такой должна быть жена писателя… Даже смеялась… А ты… ты, оказывается, настоящий писатель… Настоящий… как я не поняла?.. И я горжусь тобой… что бы ты обо мне ни думал…

Антон (очень нежно): – Алёна…

Алёна (почти плачет): – Извини меня.

Но ей легче. Самое главное эта сильная женщина сказала. Теперь она отпускает цветы. Антон держит букет. Смотрит то на него, то на Алёну. Она не ставила его ни во что столько лет… и вот теперь…

Антон: – Спасибо, дорогая моя… Мне так приятно… И я рад, что тебе понравилось…

Но его взгляд цепляет букет на стойке бара. Вопросительный взгляд официанта. Антон чуть заметно качает головой. Они понимают друг друга.

Антон: – Тебе что-то заказать?

Алёна: – Да… что хочешь…

Антон: – Молодой человек!?.. такое же вино ещё раз…

Алёна провожает взглядом официанта. Долго смотрит ему вслед.

Алёна: – Скажи…

Антон: – Да?

Алёна: – Ты так написал всё это… Ведь так нельзя придумать?

Антон: – Ты о чём?

Алёна: – Этот твой роман… ведь там всё, как правда… Так можно написать только… только если пишешь… о себе?.. Всё время думала… это же всё правда?! Да?!

Скажи?!.. Это всё правда? Это было?

Антон: – Ну… что-то было… с друзьями… что-то видел… что-то придумал… Это важно?

Алёна: – Всё не то… не отвечаешь…

Антон: – В смысле?

Алёна: – А твоя… твоя правда?.. что там твоего… твоей жизни?

Антон долго смотрит в окно. О чём он думает? Но вот повернулся… их глаза встретились… взгляды спокойны… Сейчас… через несколько секунд… всё встанет на свои места… Откроется правда… и жизнь кончится… Время идет… Алёна вопрошающе поднимает брови. Антон ещё раз смотрит на цветы на стойке… Кому нужна правда?!

Он кладет ладонь на её пальцы. Она разжимает кулак. Чуть отвечает ему… Антон медленно поднимает её руку, подносит пальцы к губам… нежно касается их… одного за другим…

Антон: – Ты…

Алёна: – Что?.. Что я?

Антон: – Ты… мой воздух… Ты хотела правду?

Она не спускает с него глаз. Но напряжение от романа, от собственных мыслей, ожидания его ответа дают себя знать – её губы дрожат, а в глазах также дрожат слезы.

Алёна: – Я люблю тебя…

Антон: – Да, моя дорогая… а я тебя…

Алёна: – …Очень?

Антон кивает головой.

Антон: – Очень-очень…

КОНЕЦ

1

Имеется в виду роман Дж.К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки» – глава VI, рассказ про Хэмптон-Кортский лабиринт.

2

традиционные горячительные напитки на горнолыжных курортах (глинтвейн и т.п.).

Content

E. E.
Жил-был стул и другие истории о любви и людях

СУКА

МУЖЧИНА И ЕГО ЖЕНЩИНЫ

ЖИЛ-БЫЛ СТУЛ

ФИКУС НА НОВЫЙ ГОД

ЗАВТРА

БАБОЧКИ В ЖИВОТЕ

КАК Я СТАЛ ВЗРОСЛЫМ

НИКТО И НИКОГДА

ДРЯНЬ

МУЖЧИНА И ЕГО ЖЕНЩИНЫ

1